Генри Крейн, Александра Полстон

Санта–Барбара III. Книга 1

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

Жилище, которое не убирали целую вечность. Эта дама готова ждать всегда. Бутылка летит в отражение в зеркале. Лошади у кромки прибоя. Руки, пахнущие медом. Мейсон улыбается.

Мейсон Кэпвелл спал на диване в гостиной, даже не раздевшись. Плед сполз на пол, Мейсон в пьяном полузабытьи попытался найти его рукой и натянуть на себя. Но плед вновь выскользнул.

— Черт! — пробормотал Мейсон, переворачиваясь на бок.

Он вздрагивал, губы кривились в презрительной улыбке, на щеках время от времени появлялись слезы, и мужчина шептал.

— Мэри, Мэри… Будь проклят ты, если сотворил подобное! Будь проклят!

Его жилище было невероятно запущено. На столе, у дивана, на креслах — повсюду были пустые и недопитые бутылки. Казалось, здесь не убирали уже целую вечность. Вокруг валялась искомканная одежда, брошенные книги, порванные журналы.

Мейсон вздрагивал, не будучи в силах проснуться, бормотал и вновь забывался тяжелым сном.

— Пить! Пить! — прошептал он и, не открывая глаз, нащупал рукой полупустую бутылку у дивана.

Он медленно поднес ее ко рту и жадно сделал несколько глотков.

— Так будет лучше, — прошептал он и открыл глаза.

За окном были сумерки. Все предметы в комнате тонули в полумраке.

Мейсон тряхнул головой, как бы соображая, где он находится. Потом он вновь поднял бутылку и сделал несколько глотков. Виски двумя ручейками потекли по подбородку на измятую несвежую рубашку. Мейсон вновь тряхнул головой и протер глаза.

— Где я? Где я? — прошептал он и попытался подняться на ноги, но тут же тяжело опустился на диван.

Его нога зацепилась за пустую бутылку, и та с грохотом покатилась по полу, сбив еще несколько пустых бутылок.

— О черт, неужели это все я столько выпил?

Мейсон осмотрел свое жилище. Бутылки были повсюду.

Наконец, он нашел в себе силы подняться и, придерживаясь рукой за стены, другой рукой сжимая бутылку, прошел в ванную комнату и тупо посмотрел на свое отражение в зеркале.

— Ну, что смотришь на меня? Не узнаешь? А ведь это я — Мейсон Кэпвелл, преуспевающий адвокат, далеко не бездарный. Ты в это не веришь? Конечно, сейчас перед тобой алкоголик, а ведь раньше я был вполне нормальным человеком и мог быть очень счастливым, если бы…

И тут Мейсон закрыл глаза. Он вспомнил всю свою предыдущую жизнь, вспомнил трагедию, которая постигла его — и опять по щекам побежали слезы.

— Мэри… Ну почему все так? Ведь мы могли быть счастливы. Могли… Мэри, я в это верю. Я старался сделать все, прости меня, если можешь, прости.

Мейсон открыл глаза и повернул кран с холодной водой. Даже не снимая рубашки, он сунул голову под струю ледяной воды. Вода словно бы обжигала его, и Мейсону сделалось легче. Он немного прикрыл кран и стал прислушиваться, что же происходит с его организмом. Мужчину мутило, пол, казалось, качается у него под ногами.

И он вновь сунул голову под ледяную воду.

— Ну невозможно же так стоять все время? — пробормотал Мейсон, — нужно понемногу приходить в себя.

Он выпрямился.

— Я уже конченый человек, — пробормотал адвокат и взъерошил мокрые волосы.

Ванная комната плыла у него перед глазами, и Мейсон не понимал, почему так происходит: то ли это от выпитого виски, то ли это от слез. Его покачивало и, чтобы не упасть, мужчина ухватился за дверной косяк.

— Нужно побриться. Хотя… к чему это? Я никому не нужен и незачем заниматься бессмысленными делами.

В гостиной, даже не переодеваясь, Мейсон извлек из кармана пиджака бумажник и разложил перед собой все свои оставшиеся деньги.

— Н–да, не густо, но на выпивку хватит. А больше в этой жизни, мне ничего и не нужно. Скорее бы все кончилось.

Он сгреб банкноты в кулак, не глядя опустил их в карман. Несколько бумажек упало на пол, но Мейсон даже не стал за ними нагибаться.

Он вышел на крыльцо и вдохнул в себя свежий, принесенный ветром с океана, воздух.

— Какая гадость! — выругался мужчина, подходя к машине и тяжело опускаясь на сиденье.

Рука дрожала, и он долго не мог попасть ключом в замок зажигания. Наконец, это ему удалось, взревел мотор, машина дернулась и тут же заглохла. И только сейчас Мейсон догадался посмотреть на датчик топлива. Стрелка стояла на нуле.

— Только вчера я ее заправлял! — недоумевал он, — а может это было не вчера? Может это было месяц тому назад или еще больше? А может я не помню, где вчера ездил?

Даже не захлопывая дверцу машины, мужчина побрел по улице. Он не обращал внимания на прохожих и не отвечал на приветствия.

Наконец, добредя до «Ориент Экспресс» Мейсон толкнул дверь и вновь почувствовал себя немного легче, ведь в зале явственно ощущался запах спиртного и табачного дыма.

— Вот здесь мне дадут выпить, и мне станет лучше.

Он добрался до стойки бара, уселся на высокое вертящееся кресло и уронил голову на руки.

— Мистер Кэпвелл, добрый вечер, — к нему подошел бармен.

— А, уже вечер, — пробормотал Мейсон, не поднимая головы.

— Вы пришли с кем‑нибудь встретиться? — поинтересовался бармен.

— Ну конечно же встретиться, — кривая улыбка исказила ровную линию губ Мейсона. — Я пришел встретиться вот с этой дамой, — и он указал рукой на граненый штоф виски за спиной у бармена.

Тот сперва не понял и испуганно оглянулся.

— Правильно, правильно, вот с этой дамой. Ну что, Джери, смотришь, неси ее сюда всю.

— Может все‑таки этого будет многовато? — осторожно заметил Джери.

— Нет, мне уже многовато не будет, мне может только не хватить.

Бармен растерянно осмотрелся по сторонам.

«Вот если бы здесь была Иден, — подумал он, — может она бы смогла остановить брата».

Но Иден в этот момент не было, и Джери пришлось принести большую бутылку виски. Он попытался сам налить напиток в бокал, но Мейсон удержал его.

— Я сам лучше знаю, сколько и когда мне пить.

Он обхватил бутылку рукой и, разливая напиток по стойке, наполнил бокал. Потом поднял его, посмотрел на просвет и опрокинул в себя.

— Вот сейчас мне станет чуть легче, — пробормотал Мейсон.

У него в глазах немного посветлело, мир уже не казался таким безрадостным и мрачным.

— Может, вы поужинаете, мистер Кэпвелл? — Джери вытер со стойки разлитое виски.

— Это и есть мой ужин, — Мейсон указал рукой на бутылку виски.

— Но вчера, мистер Кэпвелл, вы уверяли меня, что это ваш завтрак.

— Вчера это был завтрак, сегодня ужин, а если я доживу до завтра, то это будет обед, — Мейсон вновь плеснул себе виски и одним залпом выпил.

Потом он посмотрел на свои руки: пальцы не дрожали.

— Я в полном порядке, не беспокойся, Джери, сегодня никаких эксцессов не будет, я настроен вполне дружелюбно и миролюбиво. Единственное, что сможет вывести меня из себя, это если ты перестанешь подавать мне виски, как сделал в прошлый раз. Ведь я это помню, я это не забыл, — и Мейсон погрозил пальцем Джери.

Джери немного виновато улыбнулся:

— Мистер Кэпвелл, так распорядилась Иден.

— Ах, да, моя сестра очень беспокоится о состоянии моего здоровья. Лучше бы она побеспокоилась о себе, ведь у нее проблем не меньше, чем у меня.

Мейсон сгреб бутылку в охапку, сполз с вертящегося табурета и направился за угловой столик. Он не обращал внимания на присутствующих, не отвечал на приветствия, он был всецело погружен в свои мысли, и по его лицу можно было догадаться, что эти мысли мрачные и безрадостные.

Мейсон Кэпвелл сидел и разговаривал сам с собой. Его ничуть не заботило то, что постояльцы ресторана бросают на него то сочувственные, то презрительные взгляды. Но подойти к Мейсону и начать с ним разговор никто не решался. Ведь уже несколько раз за последние дни Мейсон устраивал здесь скандалы. И если бы он не был братом Иден, то его бы уже давно перестали пускать в «Ориент Экспресс».

Мейсон даже не отреагировал, когда в ресторан зашла Иден. Джери тут же заспешил к ней и зашептал на ухо:

— Ваш брат снова здесь.

— Я все поняла, — кивнула Иден, — сейчас я займусь им.

Джери сочувственно посмотрел вслед Иден, спешащей к столику Мейсона.

— И за что только ей такое наказание? — пробормотал бармен.

Иден решительно села напротив Мейсона и попыталась заговорить с ним.

— Мейсон, какого черта ты тут делаешь?

Но Мейсон смотрел поверх ее головы и никак не реагировал на вопрос. Тогда Иден взяла бутылку и поставила на пол. Только тогда Мейсон поднял голову.

— А, это ты, сестра, добрый день.

— Мейсон, сейчас уже вечер.

— Я только что проснулся, так что доброе утро, Иден. Ты хочешь знать почему я здесь? А почему я должен, собственно, находиться в другом месте? У нас свободная страна, я пока еще свободный человек и могу выбирать, где мне пить, — Мейсон заглянул в пустой бокал и недовольно скривился. — Я заплатил за виски, так что давай его назад.

— Мейсон, тебе уже пора остановиться, пора покончить со всем этим. Скоро дойдет до того, что я запрещу тебе появляться здесь.

Мейсон криво улыбнулся.

— Думаешь, мне трудно пойти в другое заведение? Но я пью здесь, у тебя, чтобы деньги не уходили из семьи, ведь этому все время учил и учит нас отец. А я достойный сын СиСи Кэпвелла — и Мейсон гнусно хихикнул.

— Мейсон, ты не говорил бы так громко, нас слышат другие люди.

— А что, думаешь в Санта–Барбаре никто не знает, кто такой наш отец? Никто не знает, кто ты и кто я? По–моему, здесь только и говорят, что про наше семейство и все пытаются решать за нас наши проблемы.

— Мейсон, не говори глупости, ведь завтра ты пожалеешь о сказанном.

— Завтра, Иден, я вновь буду пьян и ни о чем жалеть мне не придется.

— Мейсон, тебе нужно подумать о своей жизни.

— А тебе, Иден, не нужно?

— Мейсон, но я хочу тебе сказать совсем о другом. О чем же? Лучше налей.

— Нет, Мейсон, я тебе не налью.

— Ну что ж, тогда я сейчас поднимусь, хотя мне этого не хочется делать, и возьму еще бутылку. Пусть прибывают деньги, пусть, — попытался подняться Мейсон, но Иден вскочила и толкнула его назад на стул. Мейсон откинулся, ударившись головой о стенку.

— Иден, так ты меня можешь убить и от этого возникнет еще целая куча проблем, которые, я думаю, тебе ни к чему.

— Прости, я не хотела сделать тебе больно.

— Мне? Мне больно сделать уже невозможно, я не боюсь никакой боли, никакой, пойми. Ты можешь разрезать меня на части, можешь четвертовать, сжечь, мне уже не будет больно. Моя душа уже умерла.

— Мейсон, одумайся, что ты говоришь?

— Иден, я знаю, что говорю. Единственное, что меня еще удерживает и не дает сойти с ума — это виски. Виски — вот то, ради чего я живу, ради чего стоит жить. И еще воспоминания… Знаешь о чем я все время думаю?

— Мейсон, не надо об этом, я тебя прекрасно понимаю.

— Нет, сестра, ты не можешь меня понять, ведь ты женщина, а я мужчина. Это разные вещи, абсолютно разные.

— Мейсон, не говори так, я стараюсь тебя понять, я стараюсь помочь тебе.

— Помочь? Ты действительно хочешь мне помочь? — Мейсон подался вперед и пристально посмотрел в глаза Иден.

Та вместо ответа кивнула, и ее белокурые волосы рассыпались по плечам.

— Ну что ж, если ты мне хочешь помочь, то тогда налей, — и он подвинул Иден свой пустой стакан.

Та посмотрела на брата, подняла бутылку и плеснула немного на дно.

— Ну что ж, спасибо и на этом, ты поступаешь как любимая сестра, ничего не жалеешь для своего непутевого брата.

— Мейсон, не говори так, я прошу тебя, ты делаешь мне больно.

— Тебе больно я не хочу делать. Но почему ты, СиСи, вы все вмешивались в мою жизнь? Вмешивались и искорежили ее, изломали? Это все из‑за СиСи, Иден, понимаешь? Из‑за него. Ведь я так любил Мэри и она любила меня… — язык Мейсона время от времени заплетался, а глаза сделались влажными и по щеке покатилась слеза. — Нет, Иден, это не пьяные слезы, — перехватив взгляд сестры произнес Мейсон. — Знаешь, Иден, однажды ночью я вышел на крыльцо, я уже не помню когда это было, не помню, я был, скорее всего, пьян, и я увидел над отелем эту чертову рекламу. Она горела, понимаешь, она светилась — та реклама, которая убила Мэри. А СиСи и ты не захотели ее даже снять и убрать. Вы совсем не заботитесь обо мне, не заботитесь о моем спокойствии. Вы, в общем‑то, бессердечные люди.

— Мейсон, не надо так говорить, я тебя прошу, я готова сделать для тебя все, что угодно.

— Ну что ж, тогда делай, — и Мейсон вновь подвинул стакан.

— Нет, больше я тебе не налью, не налью ни одной капли. И больше тебе здесь никто не нальет, ни одной капли, я всем запрещу строго–настрого. И даже скажу, чтобы тебя сюда не пускали, потому что ты позоришь нашу семью.

— Иден, ты что, действительно так думаешь? Ты действительно уверена, что нашу семью можно опозорить? Иден, ты наивна.

— Мейсон, я знаю, о чем ты хочешь сказать, но сейчас не время говорить об этом, сейчас надо думать о твоей жизни, надо спасать тебя.

— Не надо меня спасать, меня спасет вот это, — и Мейсон постучал пальцами по своему бокалу, — только вот это — и больше ничто.

— Мейсон, тебе надо вернуться к жизни, тебе надо начать работать.

— Не бойся, Иден, я не стану просить денег ни у тебя, ни у СиСи. Мне не нужны ваши деньги и если они мне будут нужны — я их заработаю. Но мне даже деньги сейчас не нужны, мне надо только виски.

— Мейсон, мне кажется, что ты сходишь с ума.

— Я? Наоборот, я рассуждаю очень здраво и виски — это самый дешевый и красивый способ уйти из жизни.

— О чем ты говоришь, брат? Что ты задумал? — вскрикнула Иден.

— А что, ты хочешь, чтобы и на меня упала какая‑нибудь буква из вашей чертовой рекламы?

— Мейсон, замолчи, я этого не выдержу, замолчи, я хочу тебе помочь.

— Сестра, лучше если ты поможешь сама себе. Лучше разберись в своих отношениях с Крузом. Если ты сможешь разобраться с Сантаной — да мало ли с кем наша семья должна разбираться — мы, по–моему, всем должны, всем, кто живет в Санта–Барбаре.

— Мейсон, я тебя люблю, — вдруг глядя прямо в глаза пьяному мужчине произнесла Иден.

— Любишь меня? Разве меня можно любить?

— Да, Мейсон, ведь ты мой брат, ведь мы вместе выросли, ведь у нас есть общая жизнь.

— Ты ошибаешься, Иден. у нас была жизнь, вернее, жизнь была у меня, а теперь ничего нет, поверь, ничего, кроме вот этого и ничего уже не будет. Я не хочу, чтобы у меня что‑то было. Никто и ничто не сможет вернуть Мэри, а ведь она была единственной женщиной, которую я любил — единственной. И я отомщу за нее, если смогу, поверь, Иден, отомщу.

— Кому ты собираешься мстить? К чему это? Ты сейчас должен думать о том, чтобы спасти свою жизнь, а не о том, чтобы испортить жизнь еще кому‑нибудь.

— Но если мне испортили жизнь! Я не хочу этого так оставлять, я поквитаюсь за то горе, которое принесли мне, я поквитаюсь за жизнь Мэри.

— Мейсон, подумай о ней, вспомни, неужели ты думаешь, что она поддержала бы вот эти твои мысли? Неужели ты думаешь, что она помогла бы тебе? И она стала бы кому‑нибудь мстить? Ведь Мэри была совсем не такая.

— Ты хочешь сказать, Иден, что знаешь, какой была Мэри? — Мейсон произнес это немного мечтательно и рукавом пиджака утер слезу. — Вы все были против нашего брака!

— Мейсон, не говори обо всех, я любила Мэри.

— Возможно, ты и любила, но не помогла нам. Не помогла, понимаешь?

— Мейсон, я делала все, что было в моих силах, а сейчас я хочу помочь тебе, ведь ты мне брат, ведь ты мне очень близкий и дорогой человек, и я хочу тебе помочь.

— Ну что ж, — Мейсон как бы смирился, — помогай, вот я сижу перед тобой, положа на стол руки. Помогай, помогай, Иден, что ты мне можешь предложить?

Иден подвинулась к Мейсону и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты стал работать.

— Работать? И какую же ты работу мне предлагаешь? Оправдать в суде СиСи Кэпвелла или еще кого‑нибудь? Еще какого‑нибудь мерзавца?

— Нет, Мейсон, я тебе хочу предложить настоящее дело.

— Настоящее дело? Разве дела бывают настоящими? По–моему, в Санта–Барбаре мне вообще делать уже нечего.

— Нет, Мейсон, ты не прав, тебя уже несколько дней разыскивает Ричард Гордон. Он разыскивает тебя каждый день, но не может тебя застать, а ты не снимаешь трубку.

— Ричард Гордон? — Мейсон потер ладонями виски, — а кто это?

— Мейсон, ты что, не помнишь Ричарда Гордона? Ведь это же твой старый приятель, ведь вы с ним вместе выиграли то крупное дело, о котором писали в газетах.

— А, Дик, ты говоришь о нем? Он не может до меня дозвониться? Если бы я ему был нужен по–настоящему, то он приехал бы ко мне, приехал, и мы бы сели с ним и выпили как старые друзья. Знаешь, вот Ричарду я смог бы рассказать обо всем, и он бы меня, в отличие от всех в этой чертовой Санта–Барбаре, понял бы меня и помог.

— Мейсон, он звонил тебе много раз, а потом позвонил мне, и я пообещала, что ты с ним встретишься.

— Послушай, Иден, зачем ты мне врешь? — Мейсон погрозил сестре указательным пальцем, — ты меня обманываешь и это полностью в стиле нашей семьи. Ты сама нашла Дика и сказала, что мне плохо, что я спиваюсь. Может, ты сказала, что твой брат сошел с ума?

— Нет, я ничего ему не творила о твоем состоянии, ничего.

— А о Мэри он знает?

— Да, это я ему рассказала.

— Черт! — Мейсон с грохотом ударил кулаком по столу, — зачем ты меня так унижаешь?

— Но я хотела сделать как лучше…

— А вы все хотите сделать как лучше, но получается ужасно. Ты понимаешь, Иден, что получается страшно, получается катастрофа, когда кто‑нибудь из нашей семьи пытается друг другу помочь. И вообще, я никого не просил мне помогать, никого не просил меня жалеть, а вы все начинаете меня жалеть.

— Нет, Мейсон, я хочу тебе помочь и хочу сделать это искренне.

— Ну и что сказал Дик?

— Я же тебе говорю, он хочет с тобой встретиться, у него какое‑то очень серьезное и большое дело. По телефону он не стал рассказывать, он сам тебе сообщит обо всем.

— А что, Дик здесь, в Санта–Барбаре?

— Нет, Мейсон, он завтра будет здесь, завтра утром.

— А, завтра утром… Ну что ж, у меня еще есть время. Налей, — он подвинул стакан к Иден.

— Нет, ты должен быть трезвым, я обещала это Ричарду, понимаешь? Я сказала…

— Что, ты сказала ему, значит, что я пью?

— Нет, Мейсон, я сказала, что у тебя несчастье, и он это понял.

— А у него, как всегда, все прекрасно. Он занимается большими делами, преуспевает… Ну конечно, ему повезло, у него чудесная жена, замечательные дети. А ведь у меня, Иден, тоже мог быть ребенок, тоже мог быть сын. Ты понимаешь это, Иден? Хотя, разве можешь ты понять и разве все вы можете понять меня, ведь это из‑за СиСи я так страдаю.

— Мейсон, пойдем, я помогу тебе добраться до дома, — Иден положила руку на плечо брата.

— Не надо, спасибо, я доберусь сам. Мне не нужны провожатые, я еще вполне могу добраться до дома сам, без посторонней помощи, я еще не инвалид.

Мейсон тяжело поднялся, покачнулся, но тут же встряхнул головой и его взгляд стал более осмысленным. Он подошел к стойке, пальцем подозвал Джери.

— Мне еще бутылку виски с собой.

Он положил деньги на стойку, взял бутылку и неспеша, не оглядываясь, не отвечая ни на приветствия, ни на замечания, покинул «Ориент Экспресс».

Иден осталась сидеть за столиком. Джери посмотрел на нее, потом вышел из‑за стойки и сел напротив.

— Извините, мисс Кэпвелл, я не сделал ничего лишнего?

— Нет, Джери, все нормально. По–моему, завтра он отрезвеет.

— Я бы тоже хотел в это верить, но знаете, стоя вот за этой стойкой я видел очень многих людей, которые вот так… А ведь они были куда крепче Мейсона.

— Джери, не надо, я думаю, все будет хорошо.

— Мне бы тоже хотелось верить.

Джери вернулся за стойку и принялся протирать и без того сверкающие бокалы.

Мейсон пешком добрался до своего дома, когда было уже за полночь. Он зажег свет и застыл посреди гостиной. Руки сами отвинтили пробку на бутылке. Мейсон сделал глоток.

— Вот так‑то оно будет лучше. Ах, да, завтра у меня встреча. Какая к черту встреча, я никого не хочу видеть! Правда, с Ричардом я бы встретился. Ну ладно, ведь это будет завтра, — и он посмотрел на себя в зеркало.

Перед ним стоял какой‑то совершенно иной человек с бутылкой в руках.

— Это ты Мейсон Кэпвелл? — обратился он к своему отражению, потом размахнулся и швырнул бутылку в зеркало.

Посыпались осколки.

— Вот так‑то будет лучше, теперь ты на меня не будешь смотреть с таким презрением и ненавистью. Я еще не умер! Слышите, не умер! Я жив, это ты умер! — Мейсон указал рукой на разбитое зеркало, — ты мертвец, а я жив.

Он отбросил ногой осколок зеркала, сорвал с плеч пиджак и стащил с себя через голову рубашку.

— К черту! К черту все! Я должен прийти в себя, я должен начать новую жизнь и доказать всем, что я не мертвец, что я еще жив. Ведь они все считают меня пропащим, считают, что меня уже нет, что я, Мейсон Кэпвелл, больше не существую и ни на что стоящее в этой жизни не годен. Но это не так! Не так, не правда ли Мейсон? — спросил он сам у себя и тут же выкрикнул, — Нет! Все вранье! Все ложь, я жив!

Он со злостью смахнул со стола бутылки. Послышался звон разбитого стекла.

— Я жив! Я всем докажу, на что способен!

Мейсон вбежал в ванную и до отказа открутил краны. Вода с шумом и грохотом хлынула на его тело. А он стоял в брюках, запрокинув голову, и улыбался. Он улыбался только одному ему известным мыслям, а губы шептали: только ради тебя, Мэри, я докажу всем, что жив.

После душа он тщательно побрился и причесался. Лишь только после этого он принялся за наведение порядка в своем доме.

— Боже, неужели это все я выпил? — приговаривал Мейсон, запихивая пустые и разбитые бутылки в огромные мешки для мусора.

Когда за окнами забрезжил рассвет, дом Мейсона Кепвелла уже сиял чистотой. Еще несколько штрихов — и последние следы запустения исчезли. Мейсон подошел к большим напольным часам и вставил ключ. Пружина сухо захрустела, и мужчина качнул маятник.

— Вот так будет лучше, — сказал Мейсон, закрывая футляр часов.

Мужчина отошел на середину гостиной и осмотрелся.

— Что‑то, все‑таки, не в порядке, — проговорил он и тут же понял: не хватало портрета Мэри.

Мейсон, забеспокоившись, принялся рыться в письменном столе. Наконец, он нашел то, что искал: с цветного фотоснимка на него смотрела улыбающаяся Мэри. Он поднес портрет к губам и нежно поцеловал.

— Ты будешь всегда со мной, Мэри, — бормотал Мейсон, ставя портрет на каминную полку.

Он вновь принял душ и раздевшись, улегся на чистые простыни. Мейсон мгновенно уснул и странное дело, сон его был легким и радостным. Он видел себя и Мэри, слышал ее счастливый смех, слышал ее голос.

— Мейсон, я тебя люблю, я хочу, чтобы ты был счастлив. Я не хочу быть причиной твоих несчастий.

— Что ты, дорогая, — пытался возразить ей мужчина, — ты единственное, что у меня есть в жизни.

— Единственное, что у тебя было, — поправила его Мэри.

Потом они с Мэри внезапно очутились на берегу океана. Они скакали на лошадях вдоль самой кромки прибоя, и пена иногда касалась копыт лошадей. Брызги летели им на лица, и они вновь были счастливы, они вновь были вместе.

— Догоняй! — кричала Мэри, сжимая ногами бока белого жеребца.

И Мейсон, как ни старался, не мог настигнуть свою возлюбленную. Та медленно отдалялась от него.

— Подожди! Подожди! — кричал Мейсон, — я должен тебя догнать.

— Догоняй! — слышалось издалека.

— Я должен тебе сказать, что люблю тебя, Мэри! Но та, не оборачиваясь, скакала вперед.

— Я люблю только тебя одну и ты смысл моей жизни! — задыхаясь от встречного ветра кричал Мейсон.

Ветер относил его слова, и мужчина понимал, что женщина его не слышит, а ему так хотелось докричаться до ее сердца.

Мэри свернула за скалу, и Мейсон потерял ее из виду. Он скакал сломя голову, но когда его конь завернул за нависавшую над водой скалу, Мэри нигде не было. Следы обрывались у самой линии прибоя.

— Мэри! Мэри! — закричал Мейсон, привстав в стременах, но только гулкое эхо, отраженное скалами, ответило ему.

Он соскочил с коня и опрометью бросился к зарослям. Ветви хлестали его по лицу, царапали, ноги путались в траве. Мейсон цеплялся за корни деревьев и наконец, обессилев, упал. В бессильном изнеможении Мейсон закрыл глаза.

И вдруг он ощутил на своем лице теплые ладони. Прикосновения были нежными, и Мейсон по запаху понял, что это руки его возлюбленной, они пахли медом.

«Странно, — подумал мужчина, — почему ее руки пахнут медом?»

А пальцы перебирали ему волосы, гладили по щекам, и вот уже Мейсон слышал ее дыхание, глубокое и ровное.

— Я с тобой, Мейсон, я буду помогать тебе во всем, я всегда буду рядом, только не открывай сейчас глаза.

Ладонь легла ему на лоб.

— Только не открывай глаза, Мейсон, самое главное, ничего не бойся в этой жизни. Я всегда буду рядом с тобой, пусть ты и не будешь меня видеть. Я буду твоим ангелом–хранителем.

— Хорошо, Мэри, — шептал Мейсон, пытаясь коснуться ее рукой.

Но пальцы проваливались в пустоту, не находя опоры.

— Я здесь, — шептала Мэри.

И Мейсон тянул свою руку в другую сторону, но и там не было его возлюбленной.

— Где ты? — прошептал Мейсон.

— Я везде, — ответила ему Мэри, — я рядом с тобой, я в самом тебе, в твоей памяти, в твоей душе, в твоем сердце.

И тут Мейсон попытался поймать ее ладони, прижав их к своему лицу. И как ни странно, это ему удалось.

— Мэри, но ведь ты же тут, я ощущаю твои руки, — прошептал Мейсон и понял, что проснулся.

Его ладони были теплыми и влажными от слез.

Косые лучи солнца сквозь жалюзи пробивались в спальню. В раскрытое окно врывался утренний ветер.

Мейсон поднялся и поднял жалюзи. Его тут же окатило прохладным влажным воздухом, и он губами ощутил его солоноватый привкус. Но потом он догадался, что это его собственные слезы

Он стоял, прикрыв глаза, подставляя свое лицо жарким лучам солнца, пока слезы не высохли на его щеках. Силы возвращались к нему, он начинал верить в самого себя, понял, что способен еще бороться и побеждать.

Мейсон направился к телефону и решительно набрал номер Иден.

— Алло! — послышался сонный голос сестры. — Извини, если я тебя разбудил, это Мейсон.

— Да, я узнала тебя, с тобой все в порядке, Мейсон? Я уже начинала беспокоиться.

— Да, со мной все в полном порядке. Извини, если я вчера наговорил тебе гадостей. Знай, я люблю тебя, Иден, и если тебе будет нужна моя помощь, можешь на меня рассчитывать всегда, при любых обстоятельствах

— Мейсон, с тобой в самом деле все в порядке? — раздался в трубке удивленный голос Иден.

— Не бойся, я не пьян, я абсолютно трезв, трезв как никогда.

— Я рада за тебя, Мейсон, — прозвучал голос Иден, надеюсь, ты помнишь наш вчерашний разговор?

— Да, помню и я встречусь с Ричардом Гордоном Иден, когда он будет в городе?

— Не волнуйся, я сама его встречу, и мы приедем к тебе. После обеда тебя устроит?

— Да, я буду дома, — твердо произнес Мейсон

— Мейсон, может быть прислать кого‑нибудь, чтобы убрали твой дом?

— Спасибо, Иден, я занимался этим всю ночь и сей час у меня стерильная чистота, чисто так, как будто в больничной палате.

— Мейсон, я в это с трудом верю, ведь ты…

— Не надо, Иден, напоминать мне об этом. Все в прошлом, я постараюсь забыть свое скверное поведение, я даже готов извиниться перед теми, кого обидел или оскорбил. До встречи, Иден, — Мейсон положил трубку и улыбнулся.

Он вновь огляделся. Ему страшно не понравилось разбитое зеркало.

«И зачем я только это сделал? Зачем разбил зеркало? А, я так хотел поквитаться со своим прошлым» — тут же вспомнил мужчина и вновь улыбнулся

ГЛАВА 2

Дело требует застраховать жизнь. Волшебные способности Мейсона. Два ключа, нацепленные на одно колечко. Для чего пишут аварийные инструкции в самолетах? Облака выглядят мягкими только из окна.

Во второй половине дня у дома Мейсона остановился автомобиль Иден. Из него вышла сестра Мейсона и высокий мужчина в строгом темном костюме. На его лице поблескивали очки в тонкой золотой оправе. Мейсон сразу же узнал в нем своего старого друга Ричарда Гордона.

Иден и Ричард Гордон поднялись на крыльцо, Мейсон заспешил им навстречу.

Иден с удивлением оглядела дом Мейсона.

Действительно, у тебя очень чисто и уютно.

Потом она взглянула на каминную полку и увидела портрет Мэри. Взор Иден сразу же стал грустным.

Ричард, отложив в сторону шикарный кейс, крепко пожал руку Мейсона, обнял его и дружески прижал к себе.

— Я очень рад нашей встрече, Мейсон, ведь мы не виделись с тобой уже целую вечность.

— Да, времени прошло, Ричард, очень много.

— Мейсон, а ты не хочешь называть меня Диком как в прежние времена?

— Почему, я с удовольствием буду тебя так называть, но ведь сейчас ты уже совсем не тот Дик Гордон, сейчас ты преуспевающий адвокат, о твоих делах пишут в газетах, твои фотографии украшают страницы журналов. Но если ты хочешь, я с удовольствием буду называть тебя Диком, так мне будет даже легче.

— Спасибо, Мейсон, — Ричард Гордон уселся за низкий столик, — поправил очки и раскрыл свой кейс. — Ты знаешь, почему я обратился именно к тебе?

Мейсон пожал плечами.

А Иден, пока мужчины сидели за столиком, расхаживала по дому, удивляясь чистоте и порядку, который царит в нем.

— Дик, у тебя шикарный кейс, наверное, он несгораемый? — придирчиво оглядывая кодовые замки произнес Мейсон.

— Да, он несгораемый, потому что дело, которым мы с тобой будем заниматься, требует особой осторожности.

— Дик, а ты уверен, что я соглашусь, ведь я еще не сказал «да».

— Когда ты прочтешь это, я думаю, согласишься, — и он подал Мейсону тонкую пластиковую папку с документами.

Мейсон принялся быстро перелистывать страницу за страницей, а Ричард Гордон следил за выражением лица Мейсона. Он видел, как оно становится все более и более напряженным, как в глазах Мейсона загорается азарт.

— Да, Дик, дело что надо, — произнес Мейсон, не отрываясь от бумаг.

— Вот поэтому я и обратился к тебе. Мне нужен человек, которому я доверяю всецело. Это не все документы, Мейсон, часть хранится в моем сейфе, а это только основные записи по делу. Факты, фотографии — все в сейфе.

— Я согласен, Дик, ведь я давно мечтал о подобной работе.

— А я знал, Мейсон, что ты согласишься, я знал, что ты не останешься равнодушным, ведь задействованы такие деньги и фигурируют такие фамилии…

— Я понимаю, понимаю, — перелистывая страницы прошептал Мейсон.

Иден с удивлением смотрела на своего брата. Она давно уже не видела Мейсона таким собранным и решительным. Она поняла, что в душе Мейсона вновь вспыхнул огонь бойца, и сейчас он вновь будет бороться, он мобилизует все для того, чтобы выиграть это дело.

— Теперь, Дик, я понимаю, почему ты возишь бумаги в таком кейсе.

— Это еще что, Мейсон, ведь мне угрожают.

— Угрожают? — лицо Мейсона сделалось напряженным и злорадная улыбка искривила ровную линию его рта.

— Да–да, Мейсон, меня пытаются запутать.

— А купить тебя пытались? — поинтересовался Мейсон.

— Да, пытались. Правда, странным способом, я тебе об этом еще расскажу попозже, не при твоей сестре. И не потому, что я ей не доверяю, а потому, что это действительно странный способ и странные методы. А я, как ты знаешь, добропорядочный семьянин и рассказывать обо всей этой мерзости мне не хочется.

Иден отвернулась к окну и сделала вид, что ей совершенно безразличен разговор мужчин.

— Когда мы должны лететь, Дик?

— Чем скорее, тем лучше, ведь у нас еще куча дел. Мейсон, — уже переходя на шепот произнес Ричард Гордон, — у меня такое предчувствие, что я не смогу закончить это дело.

— Ты что, Дик, о чем ты говоришь?

— Я это точно знаю, я чувствую. Понимаешь, иногда бывает, что что‑то чувствуешь абсолютно точно и потому я тебе, Мейсон, признаюсь: я даже застраховал свою жизнь.

— Ты что, Дик, сошел с ума?

— Нет, Мейсон, я просто поступил осмотрительно. Советую и тебе сделать то же самое, если ты собираешься работать вместе со мной.

— Мне это. Дик, ни к чему. Ведь у меня нет наследника, мне некому оставлять, да и нечего, — Мейсон осмотрелся вокруг. — Но дело, конечно, интересное, думаю, оно будет очень скандальным и интересным.

— Об этом не беспокойся, вокруг меня уже толпами увиваются журналисты, пытаясь выудить хоть какую‑то информацию.

— А ты, как всегда, молчишь? — Мейсон лукаво улыбнулся.

— Ты же знаешь мои методы работы: пока дело не выиграно, о нем лучше молчать. Уверенно я не могу сказать, что дело верное на все сто, — глядя в потолок сказал Гордон, — пятьдесят на пятьдесят, примерно — вот так.

— А что тебя беспокоит? — Мейсон пристально взглянул на Ричарда.

— Моя клиентка может врать. Она — сущее исчадие, но привлекательна до безумия.

— Я понимаю, Дик, ты устоял.

— Да, Мейсон, я устоял и хочу, чтобы ты устоял тоже.

— Я постараюсь, Ричард.

Ричард Гордон аккуратно собрал бумаги, сложил их в кейс, защелкнул его и закодировал замки.

— Ты бы его еще наручниками к запястьям приковал, — пошутил Мейсон.

— Может быть и придется это сделать. Думаю, за этот кейс дорого бы дали заинтересованные люди.

— Уверен, что ты прав, — голосом знатока произнес

Ричард поднялся и прошелся по гостиной, оглядываясь по сторонам. Портрет Мэри остановил его. Он подошел, прикоснулся пальцами к тонкой золотой рамке.

— Мейсон… — он обернулся и направился к своему приятелю.

— Слушаю тебя, Дик.

— Прими мои сочувствия, я искренне признаюсь, что очень переживал за тебя.

— Спасибо, Дик, спасибо, — коротко бросил Мейсон и тоже поднялся.

— Мы могли бы сейчас выпить, — сказал Мейсон, глядя в пол, — но знаешь, Дик, со вчерашнего дня я не держу в своем доме алкоголь.

— А это и ни к чему, я не пью. У меня что‑то с сердцем, — пояснил Ричард Гордон, прикладывая ладонь к груди.

— Извините, господа, — обратилась Иден к своему брату и Гордону, — у меня еще куча дел. Мне сейчас надо в «Ориент Экспресс», у меня назначена важная встреча, так что не обессудьте, я вас покину.

— О чем ты говоришь, Иден, — Мейсон подошел к сестре и нежно обнял ее за плечи, — спасибо тебе за все, спасибо, — прошептал он ей на ухо.

— Я рада за тебя, Мейсон, — ответила Иден и поцеловала брата в щеку. — До свидания, Ричард, — она подала руку, и Ричард Гордон галантно поцеловал ее. — Если вам будет нужна машина, я могу прислать, — сказала Иден.

— Да нет, спасибо, мы доберемся сами, — Мейсон улыбнулся.

В аэропорту как всегда царила суета и суматоха. Звучали голоса дикторов, на разных языках сообщая названия и время вылета, сновали пассажиры. Тут и там мелькали огромные чемоданы с яркими, запоминающимися как поцелуи, этикетками, рассекая толпу прохаживались полицейские. Слышались слова прощания, слова встреч. Вокруг громко разговаривали, смеялись, хохотали, веселились. Высокий негр в яркой шелковой рубахе играл на банджо. Второй танцевал, показывая белоснежные зубы.

Вся эта суета, спешка, шум, захватили Мейсона, закружили, и он забыл о Санта–Барбаре, о своей прошлой жизни. Он уже весь был устремлен в будущее, он был захвачен предстоящим делом.

А Ричард Гордон испуганно оглядывался по сторонам

— Ты что. Дик, кого‑то ждешь? Кого‑то хочешь встретить?

Нет, наоборот, я бы никого не хотел встречать и никого не хотел видеть.

— Ты что, чего‑то опасаешься? Думаешь, за тобой следят?

— Не знаю, Мейсон, не знаю, — прошептал на ухо Ричард Гордон, — у меня такое предчувствие, что кто‑то идет за нами следом, что кто‑то крадется по пятам.

— Брось, Дик, это у тебя просто разыгралось воображение. Если бы что‑то подобное произошло, то я обязательно бы почувствовал.

— Не знаю, Мейсон, но у меня не очень хорошее предчувствие, что‑то скребет на сердце, знаешь, так бывает. Это похоже на то, как в детстве — напроказничаешь и чувствуешь, что это кому‑то еще известно, кроме тебя самого.

— Брось ты, Дик, успокойся, давай выпьем кофе.

Ричард Гордон согласился. Они подошли к стойке и заказали кофе. Но Ричард все равно продолжал оглядываться, и Мейсон заметил, как подрагивают его пальцы с аккуратно обработанными ногтями.

— Дик, кончай волноваться, я тоже начинаю нервничать, — попросил Мейсон.

За его спиной стояла мулатка с маленьким ребенком на руках. Малыш что‑то лепетал, целовал женщину в щеку, размахивал руками, гладил ее по волосам, потом обиженно вскрикивал и начинал плакать. Женщина прижимала его к себе, шептала на ухо, улыбалась, чмокала и пыталась утешить.

Мейсон подмигнул малышу и тот сразу же успокоился и заулыбался. Мексиканка ответила благодарной улыбкой.

— Вы, наверное, волшебник? — с легким акцентом произнесла она.

— Нет, я просто люблю детей, и они мне отвечают тем же.

— Знаете, мистер, он у меня такой непослушный, такой капризный, все ему не так, все ему чего‑то хочется. Я пытаюсь узнать, а он мне не может объяснить. Понимаете, ему уже полтора года, а он еще очень плохо разговаривает.

Малыш потянулся руками к Мейсону. Мейсон вытащил из кармана маленькую сверкающую зажигалку, щелкнул пружиной и малыш громко расхохотался.

— Вы действительно волшебник, у вас так хорошо получается.

Но закончить разговор Мейсону и мулатке не дал Ричард Гордон.

Он взял своего приятеля под руку.

— Пойдем, Мейсон, пойдем, мне как‑то не по себе.

— Ричард, перестань, все в порядке, не волнуйся. Мулатка немного грустно посмотрела вслед Мейсону.

Ей был приятен этот привлекательный мужчина с очень грустным лицом. Но когда он улыбался, его лицо преображалось: оно становилось открытым и радостным. А вот его спутник показался мулатке занудливым и строгим, как пастор.

«Ходить в такую жару в черном костюме, — подумала мулатка, — может себе позволить только очень мрачный человек».

Дик Гордон, отойдя в сторону, положил свой кейс на перила ограждения и нервно забарабанил по крышке пальцами.

— Чего ты нервничаешь? — вновь спросил Мейсон.

— Меня не покидает чувство, что за нами кто‑то следит.

Мейсон огляделся. Но ничего подозрительного не заметил, хотя он буквально ощупал взглядом всех, к го находился от них недалеко. Единственный, кто показался ему немного подозрительным, был мужчина, который сидел с газетой на кожаном диване, бросая поверх нее недовольные придирчивые взгляды. Но тут же к нему подбежал мальчишка, и они принялись весело о чем‑то спорить. Мужчина отложил газету и буквально на глазах преобразился.

— Все это ерунда, — уверенно произнес Мейсон. — Если так боишься, отдай кейс мне.

Дик Гордон опасливо посмотрел на Мейсона.

— Нет, я оставлю его при себе, так мне будет спокойнее.

— Как знаешь, только я что‑то не вижу, чтобы ты был спокоен.

Дик Гордон наконец‑то улыбнулся.

Увидев эту улыбку Мейсон решился спросить:

— Ты что, Дик, не доверяешь мне?

Вместо ответа мистер Гордон запустил руку в карман пиджака и извлек два ключа, нацепленных на одно колечко.

— Видишь эти ключи? — спросил Ричард Гордон.

— Я еще не ослеп.

— Ты знаешь, от чего они? — шепотом спросил Ричард.

— Думаю, от твоего сейфа.

— Вот именно. Только не от того, что стоит у меня в конторе и не от того, что находится у меня дома. Это ключи от банковского сейфа. Я поместил туда все бумаги по этому делу. Там лежит еще несколько важных документов.

Мейсон с уважением посмотрел на маленькие ключи, поблескивающие в пальцах своего приятеля.

Тот дрожащими пальцами судорожно снял один из ключей с кольца.

— Вот, — протянул он его Мейсону, — держи.

— Ты говоришь так, Дик, будто собрался тут умереть. Тогда отдай мне оба ключа.

— Нет, Мейсон, я еще собираюсь пожить, но я хочу быть уверенным в завтрашнем дне. Мне будет спокойнее, если один из ключей будет находиться у тебя.

Мейсон открыл свой бумажник и спрятал ключ. Объявили рейс на Нью–Йорк. Формальности не заняли много времени, ведь вещей у них почти не было.

— Почему мы летим вторым классом? — поинтересовался Мейсон, входя в салон, — ведь я думаю, расходы за счет клиента?

— К сожалению, других билетов не было. Ричард Гордон устроился возле иллюминатора, а

Мейсон занял место рядом с ним. Через четверть часа «боинг» разбежался по взлетной полосе и взмыл в безоблачное небо.

Гордон немного успокоился, отстегнул ремень. Он раскрыл свой кейс и принялся просматривать бумаги. Очки поблескивали на его лице. Он изредка давал какой‑нибудь документ Мейсону, тот пробегал его глазами и авторучкой делал небольшие пометки на полях.

— Дик, почему с этим делом обратились именно к тебе?

Стюардесса предлагала напитки. Мейсон приветливо улыбнулся молодой девушке и отказался от выпивки. А вот Ричард Гордон взял бокал с красным вином и принялся пить мелкими глотками.

— А как же твое сердце? — улыбнулся Мейсон.

— От этого ему хуже не будет.

— Но и лучше тоже не станет, — заметил Мейсон.

— Когда прилетим в Нью–Йорк, я тебе обещаю, что больше к спиртному не прикоснусь. Просто я немного волнуюсь и хочу унять свой испуг.

— Ты что, боишься летать в самолетах?

— Мейсон, у меня такое чувство, что я какую‑то большую часть своей жизни провел то в самолетах, то в зале суда.

— Я тебя понимаю, — Мейсон улыбнулся, — ведь твои клиенты живут в разных концах штатов.

— Да, мне часто приходится с ними встречаться и не всегда они приезжают ко мне зачастую мне приходится навещать их, чтобы утрясти кое–какие проблемы.

— Дик, — Мейсон придвинулся к своему напарнику, — как у тебя дела?

— Что ты имеешь в виду?

— Конечно же не службу, на службе у тебя все прекрасно.

— Да, насчет работы я не жалуюсь.

— Я имею в виду, как у тебя дела дома?

— Дома? Вроде бы все прекрасно. В последнее время меня беспокоят только дети. С женой все прекрасно, Саманта меня понимает с полуслова.

— Завидую тебе, — бросил Мейсон. — А что у тебя с детьми, какие‑то проблемы?

— Да нет, и проблем, в общем, особых нет, но знаешь как с ними… Вечно им что‑то не так, вечно у них какие‑то нелады. Они даже ссорятся между собой, выясняют свои политические взгляды, взгляды на жизнь… Младший похож на Саманту, он вспыльчивый и нетерпеливый, а старший — спокойный. Вот они и ссорятся. То одному что‑то не понравится, то другому. На прошлой неделе они принялись спорить о политике и так сцепились, Мейсон, что втянули и меня, и Саманту. Мы даже с женой перессорились из‑за них. А потом они совершенно спокойно помирились и уехали на уикенд, а мы с Самантой остались дома злые друг на друга, злые на них.

— Но вы же помирились?

— Конечно помирились. Саманта ужасно обрадуется, увидев тебя, Мейсон.

— Думаешь, обрадуется? Мне уже кажется, что меня все встречают без радости, а с каким‑то сожалением и жалостью.

— Да, она знает обо всем, что у тебя случилось, я ей рассказывал.

— Может быть, не стоило, Дик?

— Да нет, Мейсон, лучше, когда женщина все знает, тогда нет никаких недомолвок, недосказанности, когда все ясно и расставлено на местах.

— Что ж, тебе виднее, ты Саманту знаешь лучше.

Ровно гудели двигатели самолета, стюардессы разносили напитки, журналы, предлагали газеты. Мейсон и Ричард вели неторопливую беседу.

Мейсон, чтобы хоть как‑то вывести своего приятеля из напряжения, заговорил о прошлом.

— Дик, ты помнишь Джулию Уэйнрайт, адвоката?

— Джулию Уэйнрайт? — Дик наморщил лоб, его очки блеснули. — Да, помню, это такая въедливая дамочка.

— Да–да, въедливая, она выиграла у меня очень важное дело.

— Ну что ж, Мейсон, бывают в жизни неудачи, и к ним надо относиться спокойно.

— Да я уже забыл об этом деле, но тогда мне было крайне обидно.

— Мейсон, ты все такой же, хочешь всегда быть победителем.

— Что поделаешь, таким я уродился, таким меня сделали родители.

— Да, я помню, ты всегда хотел быть первым и в бейсболе, и в учебе, и с девчонками ты всегда хотел быть первым.

— И знаешь, Дик, как ни странно, тогда у меня это получалось.

— Я думаю, у тебя это будет получаться и сейчас, ведь обогнать меня не так уж сложно.

— Я не собираюсь с тобой соревноваться, Дик, о чем ты говоришь, я просто так, к слову, — улыбнулся Мейсон и посмотрел в иллюминатор.

Небо было безоблачным, а голубоватый горизонт казался выгнутым, как поверхность толстого увеличительного стекла. Голубели извилистые русла рек, дороги казались уверенными штрихами, проведенными мелом.

На экране телевизора, размещенного в салоне, шел фильм. Многие пассажиры внимательно следили за происходящим на экране. Кое‑кто дремал, прикрыв глаза. Двое молодых влюбленных, которых еще в аэропорту заметил Мейсон, продолжали целоваться, ни на кого не обращая внимания.

«Счастливые ребята, — подумал Мейсон, — у них все просто и ясно, у них впереди еще целая жизнь».

Девушка оглянулась через плечо парня, встретилась взглядом с Мейсоном и приветливо улыбнулась как доброму старому знакомому.

Мейсон смутился, но ответил ей такой же приветливой улыбкой и помахал рукой.

Ричард Гордон, прикрыв глаза, казалось уснул. А Мейсон Кэпвелл, от нечего делать принялся разглядывать журнал. Но безвкусные иллюстрации его мало занимали, он попробовал читать, но никак не мог сосредоточиться на этом занятии. Руки его приятеля покоились на массивном кейсе так, словно даже во сне Дик опасался, что кто‑нибудь может выхватить его драгоценную ношу.

Мейсон решил подшутить над ним и принялся осторожно вытаскивать кейс из‑под рук. Дик, даже не проснувшись, моментально вцепился в него и никак не хотел давать. Мейсон решил не будить его и оставил свои попытки. Он принялся изучать табличку, объясняющую как следует поступать в случае аварии.

«Зачем они это только пишут? — недоумевал Мейсон, — ведь подобный текст никогда и никому еще не пригодился. Потому что, если что и случится, эти слова, даже если ты их и выучишь наизусть, моментально вылетят из головы. Начнется паника и никто даже не станет вспоминать в глупых предостережениях, а падение на землю будет непродолжительным. Единственное, что можно будет успеть вспомнить, так это свое имя и может быть, еще успеешь до половины прошептать молитву. А потом твоя душа вознесется сюда на небо, где только что пролетал самолет».

Мейсон скосил взгляд и посмотрел на своего приятеля. Тот, казалось, даже во сне боится. Губы его подрагивали. Мейсон видел его отчетливый профиль на голубом фоне иллюминатора.

«Интересно, о чем он сейчас думает? Наверное, даже во сне он готовит свою речь, наверное, даже во сне он видит лица присяжных, строгое лицо судьи и хитрое лицо прокурора. Интересно, сколько же речей за свою жизнь произнес Ричард? И странно, его речи многим спасли жизнь, многих избавили от скамьи подсудимых, многих спасли от тюрьмы. Да, Ричард счастливый человек. У него никогда не случалось никаких потрясений. Единственное, чему он огорчается — ссоры детей. Везет же человеку! А ведь в колледже никто и не думал, что все сложится так, никто даже и не мог представить, что Ричард Гордон, смешной очкарик с короткой стрижкой ежиком, неуклюжий на бейсбольной площадке, сможет стать таким блестящим адвокатом — известным, уверенным в себе, преуспевающим. Никто даже не мог подумать, что у него будет такая вот хватка, что он сможет крутить такие вот известные дела. Ведь не так давно я видел журнал, где была огромная статья, посвященная делу, которое выиграл Ричард Гордон. Там даже было интервью с ним. А может, вот так и надо жить, как Ричард Гордон — спокойно, уверенно, неторопливо, без лишней суеты? Уверенно делать свое дело и с каждым новым делом подниматься все выше и выше, становиться все более и более преуспевающим и известным. Боже, но наверное, жить вот так очень скучно. Работа, работа, редкие уикенды с семьей, разговоры с детьми… Хотя, кто его знает, мне ведь не довелось испытать ничего подобного, может в этом и есть настоящее счастье, счастье для мужчины».

И у Мейсона появилась еще одна мысль — мысль не новая.

«Чем выше поднимешься, тем страшнее и стремительнее будет падение» — подумал он и глянул в иллюминатор.

Под ними ровной пеленой проплывали белые облака. Они полностью скрывали землю, а сверху было безоблачное, как глянцевая бумага, небо.

Вдруг глаза Ричарда Гордона открылись. Он испуганно оглянулся, но увидев Мейсона, немного успокоился, хотя его пальцы инстинктивно сжали ребра кейса.

— Что с тобой, Дик?

— Ничего, все нормально, я хочу воды.

Мейсон выглянул и подозвал стюардессу. Та с услужливой улыбкой подошла и замерла.

— Мой приятель хочет воды.

— Сейчас, — кивнула стюардесса и через мгновение уже подавала на маленьком подносе стакан с водой.

Ричард жадно пил большими глотками, и Мейсон опять заволновался.

«Он действительно очень напуган, может быть, он мне чего‑то не договаривает, что‑то скрывает?»

Но Мейсон понимал, что если Ричард захочет, то расскажет сам, а выспрашивать не стоит.

Наконец, Гордон откинулся на сиденье и вновь прикрыл глаза. Его ухоженные пальцы пробегаясь, барабанили по крышке кейса.

— Здесь ужасно жарко, — произнес Дик и посмотрел на Мейсона.

— Да нет, нормально, по–моему, кондиционер работает, все в порядке.

А на экране шел ковбойский фильм. Мчались лошади, скакали с гиканьем и криком индейцы, свистели стрелы. Люди умирали, но их смерть не казалась страшной, она была слишком красивой для того, чтобы испугать.

И Мейсон, немного посмотрев на экран, брезгливо поморщился.

«Странные люди, эти режиссеры, они снимают фильмы о смерти, но видели ли они ее когда‑нибудь по–настоящему? Видели ли они ее когда‑нибудь близко, вот так как я? Наверное, ни один из этих режиссеров никогда не держал на руках труп своей возлюбленной. Если бы такое случилось, то они никогда не снимали бы подобную ерунду. А может быть, так и надо? Может не стоит думать о смерти, пока ты жив? Ведь смерть — это всегда то, что случается только с другим, но никогда не случается с самим собой, а если и случится, то ты уже не можешь об этом думать, ничего не воспринимаешь. Господи, о чем я думаю? К чему эти рассуждения? Наверное, каждый человек бессознательно боится за свою жизнь, хотя, когда летишь на самолете, риск погибнуть не так уж и велик, куда опаснее переходить улицу. Ведь можно даже захлебнуться в ванной, если прихватит сердце».

И Мейсон, сам того не желая, начал прислушиваться к биению собственного сердца, словно бы пытаясь уловить в нем какой‑то сбой. Но сердце работало ровно, и Мейсон удивился.

«Как оно может сокращаться помимо моей воли? Почему я не думаю, как дышу?»

— Тебе не жарко? — обратился к нему Ричард Гордон.

— Нет, — качнул он головой и посмотрел на своего приятеля.

И действительно, у того по лицу катились крупные капли пота, и Дик время от времени промокал их носовым платком.

— Что с тобой? Может у тебя болит сердце? — участливо спросил Мейсон.

— Мне просто не по себе. Сам не знаю почему, но страшно волнуюсь.

— Да брось ты, Дик, к чему волнение? Посмотри вокруг, даже маленькие дети, и те улыбаются.

— Нет, Мейсон, ведь они не понимают, где находятся, они даже не думают о том, что под нами пять миль пустоты.

— Не пустоты, а воздуха, — поправил Мейсон.

— Но за него нельзя схватиться, когда падаешь.

— Дик, посмотри, какие под нами облака, они такие мягкие, как подушка. И если бы я не боялся отстать от самолета, то вышел бы и побегал по ним.

И в это время огромный «боинг» вздрогнул. Его тряхнуло, как легкую щепку.

— Что это, Мейсон? — вскрикнул Ричард Гордон, хватаясь ладонью за грудь.

— Ничего, бывает, воздушная яма, — утешил своего приятеля Мейсон.

— Реактивный самолет не может попасть ни в какую воздушную яму, к тому же на такой скорости, — как школьник, отрывисто произнес Ричард Гордон, прижимая правую руку к груди, а левой судорожно сжимая ручку кейса.

— Успокойся, успокойся, — прошептал Мейсон, — все в порядке, Дик.

Самолет вновь тряхнуло, послышались вскрики и вздохи.

А на экране телевизора продолжали скакать ковбои с беспечными криками. Из‑под копыт лошадей вздымалась пепельная пыль. Вдруг одна лошадь как бы наткнулась на невидимую преграду и упала. Всадник рухнул на землю и замер без движения: на его белой рубахе расцвело темное пятно крови. А бледные губы продолжали судорожно хватать воздух.

Возбуждение понемногу улеглось, самолет пошел ровно, двигатели гудели уверенно. Только стюардесса с бледным лицом пробежала по центральному проходу и скрылась за дверью кабины пилотов.

Мейсон глянул в иллюминатор и белые облака уже не показались ему такими мягкими и привлекательными, как еще несколько мгновений тому назад. В салоне стало тихо, слышались лишь хлопки выстрелов из динамика телевизора.

Вдруг громко и очень жалобно заплакал маленький ребенок. Вспыхнуло и тут же погасло табло.

— Все спокойно, все в порядке, Дик, — положив ладонь на колено приятеля произнес Мейсон, но уверенности в его голосе не было, он почувствовал, как холодный пот тонкой пронзительной струйкой пробежал вдоль позвоночника.

ГЛАВА 3

Негр, похожий на большое шоколадное пирожное. Ричард Гордон констатирует факт и шепчет молитву. Мэри приходит к Мейсону. Светловолосый мальчик напоминает Мейсону детство. Время умеет останавливаться.

Двигатели «боинга» работали ровно, пассажиры понемногу успокаивались.

— Что это было? — услышал Мейсон разговор парня и девушки, которые сидели прямо перед ними.

— А черт его знает, Кэт, я в самолетах не разбираюсь, я бы тебе смог рассказать что‑нибудь про автомобиль, но в самолетах я не силен.

— Понятно, да ты вообще, Чарли, ни в чем, как мне кажется, не разбираешься.

— Почему? Я разбираюсь в музыке, хочешь перечислю тебе десятку самых популярных ансамблей?

— А, я ее знаю и без тебя.

Мейсон увидел, как Кэт положила голову на плечо парня, а он начал гладить ее кудрявые светлые волосы.

Понемногу успокоился и Мейсон.

А вот его друг нервничал, он то и дело снимал очки, протирал их и вновь надевал на нос. Его взгляд сделался суетливым, и Мейсон заметил как дрожат руки Ричарда.

— Не надо так волноваться, ведь мы летим нормально и вроде бы, ничего не происходит.

Но сам Мейсон почувствовал страх. Он ощутил, как его ладони сделались влажными и как на голове зашевелились волосы.

— Черт, не может быть! Все обойдется, — попытался сам себе внушить Мейсон.

Но ему это не удалось. Он увидел стюардессу, которая шла с ярко–красным подносом, заставленным напитками по проходу. Она пыталась улыбаться, но ее лицо было бледным, а движения неуверенными. Она все время оглядывалась по сторонам, кивала пассажирам.

— Спокойно, все хорошо, — шептала девушка, но ее губы то и дело вздрагивали, видимо для нее подобная передряга была впервые.

«Да и для меня подобные встряски новость».

Огромное, сверкающее тело «боинга» вновь вздрогнуло, и Мейсон почувствовал, что один из двигателей остановился. Самолет немного завалился на бок, а стюардесса едва удержала в руках поднос. Но одна из чашечек упала, и на красном ковре сразу же образовалось темное пятно цвета запекшейся крови.

— Извините, — неизвестно к кому обратилась девушка и быстро заспешила назад.

Через несколько мгновений она вновь появилась в двери.

— Пристегните, пожалуйста, ремни безопасности. Пожалуйста, я вас очень прошу, мистер, пристегните! — торопилась девушка, скороговоркой говоря фразу за фразой.

Но и без ее уговоров все принялись поправлять, одергивать, застегивать ремни. У многих руки нервно дрожали, пальцы не слушались, и они не могли выполнить эту несложную операцию. Стюардесса бросалась от одного пассажира к другому, то вновь возвращалась, помогая застегнуть ремень.

— Помогите мне! Помогите мне! Сюда! Срочно ко мне, — заревел толстый негр в яркой шелковой рубахе. — Ко мне! Ведь я с ребенком и не могу справиться с этим ремнем!

На его губах появилась белая пена и он побледнел, а глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Он прижимал к себе правой рукой девочку, которая безудержно плакала.

Мейсон криво усмехнулся, увидев негра. У него в мозгу пронеслась мысль, от которой ему сделалось весело.

«А этот мужчина похож на шоколадное пирожное, присыпанное сахарной пудрой».

Но его рука механически потянулась к ремню.

— Все в порядке, все нормально.

Ричард Гордон рядом суетливо перебирал ремень. Он то застегивал его, то расстегивал.

— Мейсон, что это было? Ты можешь мне объяснить?

— Не знаю, Дик, но постарайся сохранить спокойствие, я думаю, все обойдется, такое иногда бывает.

— Нет, Мейсон, не обойдется, это ужасно.

В салоне появились еще две молоденькие стюардессы. Их лица были бледны, а от этого губы казались яркими, а накрашенные глаза чересчур темными.

— Не волнуйтесь! Не волнуйтесь! — пытались уговаривать пассажиров девушки.

Но паника уже началась. Люди шептали, кричали и звали на помощь. И девушки буквально сбивались с ног, спеша от одного пассажира к другому.

— Пить! Пить! Сердце! — воскликнул седовласый мужчина в массивных очках на бледном лице, — пить…

Стюардесса опрометью бросилась к своей комнатке и расплескивая воду, заспешила к пассажиру.

— Вот вода, мистер, пейте.

Тот трясущимися руками схватил стакан, поднес его к губам, но попутно расплескал его до половины. Он весь дрожал, зуб не попадал на зуб, и вода проливалась на подбородок, с подбородка стекала на белую накрахмаленную рубаху, оставляя темные пятна. Мужчина явно задыхался. Он уронил стакан, и его, и без того бледное лицо исказила гримаса боли.

— Сердце! Сердце! — он приложил одну руку к груди, а второй принялся судорожно развязывать галстук, расстегивать пуговицы рубашки.

— Сейчас, сейчас, мистер, я принесу вам таблетку.

— Да, да, таблетку, — говорил мужчина.

А огромный боинг вздрагивал, падал, его трясло, как щепку на сильном течении.

Мейсон глянул в иллюминатор. Облака, которые раньше плыли где‑то внизу, сейчас проплывали прямо перед самым стеклом.

— Боже, мы снижаемся, мы падаем, — прошептал Мейсон, закрывая глаза и до хруста в суставах, сжимая подлокотники кресла.

— Мама! Мамочка! Мы падаем! — кричала маленькая девочка, пытаясь вырваться из рук матери.

А та, схваченная ремнем, не могла ее удержать. Девочка выскочила в проход и побежала в хвост самолета.

— Куда ты? — остановила ее стюардесса и подхватила на руки.

Девочка принялась колотить по плечам стюардессы маленькими кулачками и громко истошно кричать:

— Падаем! Падаем! Нет!

— Успокойся, все будет хорошо, — стюардесса поднесла девочку к матери и усадила на колени.

Женщина обхватила свою дочь руками и крепко прижала к себе.

— Сиди со мной, ничего не бойся, маленькая, ничего не бойся, — шептала женщина, но по ее лицу бежали крупные слезы, которые были более красноречивы, чем ее уговоры.

— Что происходит? Объясните кто‑нибудь, что происходит? — вскочил со своего места немолодой мужчина в ярко–синем костюме. — Кто‑нибудь мне скажет? — он обращался то к одному пассажиру, то к другому, но все отворачивались. — Проклятый самолет, да объяснит же кто‑нибудь, что с ним происходит? Что с нами? Что с нами?

Пассажир навалился на своего соседа, схватил его за лацканы пиджака и принялся трясти.

— Ты можешь сказать, что с нами происходит?

— Отвяжись! Сядь! — закричал его сосед. Мужчина вдруг успокоился и рухнул на свое сиденье.

— Мистер, пристегните ремень! — подбежала к нему стюардесса.

— Да пошла ты… — закричал мужчина, но тут же принялся пристегивать ремень.

А на экране телевизора, как это ни странно, продолжался ковбойский фильм. Скакали лошади, вздымая клубы серой пыли. Навстречу им мчались индейцы, вооруженные луками и копьями. Слышались выстрелы, свистели стрелы.

Но никто не смотрел на экран телевизора. Одна из стюардесс, испугавшись, что начнется паника, встала в проходе и принялась громко кричать:

— Господа, успокойтесь, ситуация находится под контролем! Экипаж делает все возможное!

Но тут один из пассажиров вскочил со своего места и побежал по проходу. Стюардесса бросилась за ним.

— Куда вы! Остановитесь!

Но тот оттолкнул девушку от себя, та упала на колени толстого негра, ее и без того короткая юбка взбилась кверху.

— Пустите меня! — кричал пассажир, колотя кулаками в дверь кабины пилотов, — я хочу знать, что происходит, откройте! Пустите. Это мое право, я хочу знать, что нас всех ждет!

Он продолжал колотить кулаками по пластику двери и медленно споли на пол. К нему подбежали две стюардессы и пытались оттащить назад в салон. А тот вырывался, посылая проклятья и продолжал кричать:

— Пустите меня! Я хочу знать, что нас всех ждет!

— Успокойтесь! — кричала стюардесса и ее тон совсем не соответствовал смыслу слов.

— Я же говорила, ситуация находится под контролем!

— Мейсон, мы сейчас погибнем, — как‑то спокойно и буднично произнес Ричард Гордон.

Мейсон, даже сам того не ожидая, согласно кивнул головой, но тут же спохватился.

— Еще ничего не ясно, Дик, рано паниковать.

— А я и не паникую, — пожал плечами адвокат, — я просто констатирую факт.

Ричард посмотрел в иллюминатор. Гам, под самым крылом самолета проносились облака. В редких размывах вспыхивала желтизной выжженная солнцем земля. Самолет то зарывался в облака, то вновь отрывался от них. Двигатели натужно ревели и самолет мелко дрожал. Казалось, вот–вот, и он развалится на бесчисленное количество обломков.

Мейсон как завороженный смотрел в иллюминатор на дальний конец крыла: тот мелко вибрировал.

Если бы кто‑нибудь в эти минуты смог заглянуть в кабину пилота, он бы видел, что экипаж пытается сделать все, что в его силах. Но стрелки приборов судорожно скакали, не в силах хотя бы на одно мгновение остановиться. Самолет то терял, то вновь набирал высоту. Двигатели работали со сбоями, радист вызывал землю, его голос срывался на крик.

— Борт двадцать шестой! Борт двадцать шестой! — кричал радист в микрофон. — Мы вызываем землю! Двигатели работают со сбоями! Требуем полосу, будем совершать аварийную посадку! Говорит борт номер двадцать шесть! Номер двадцать шесть!

И вдруг на весь салон прозвучал спокойный и уверенный голос.

— Говорит командир корабля. Просьба всем успокоиться и оставаться на своих местах. Мы возвращаемся в аэропорт. Возможно, будем совершать аварийную посадку.

Ричард Гордон вдруг стал совершенно спокоен. Он откинулся на спинку кресла, руки положил на кейс. Мейсон видел его профиль на фоне иллюминатора. Губы Ричарда шептали молитву, и Мейсону казалось, что он слышит эти беззвучно произносимые слова.

Самолет завалился на бок, все так же продолжая дрожать, и в стекло ударило ослепительно яркое солнце. Казалось, оно находится прямо за иллюминатором.

Мейсон подумал:

«Вот сейчас можно до этого раскаленного диска дотронуться рукой. Неужели я погибну? — глядя в ослепительный диск подумал Мейсон, — неужели все кончится так вот банально? Но может быть, это лучше, чем смерть от виски? Но тогда при чем здесь все эти люди? Причем здесь вот этот мальчишка с короткой стрижкой?»

Мейсон видел, как мальчик ногтями рвал обшивку кресла.

«Ведь он ни в чем не виноват, ведь он еще не успел согрешить, ведь он не хочет умирать. Господи, за что же все вот этим людям? Мне — это понятно, для меня — это может быть, самый лучший выход, а они, они за что страдают?»

И здесь Мейсон услышал истошный плач маленькой девочки.

— Мама! Мама! Я не хочу умирать! Мамочка! Мамочка, спаси меня, помоги, я не хочу умирать!

Мейсон хотел броситься к ребенку, взять девочку на руки, погладить по волосам, успокоить. Он рванулся, но ремень безопасности удержал его на месте.

— Дьявол! — прошептал Мейсон и грязно выругался.

— Да помогите же мне, ради бога! Кто‑нибудь, помогите! Я прошу вас, люди, помогите!

Мейсон увидел мулатку с плачущим мальчиком на руках.

— Помогите! Помогите!

К мулатке подбежала стюардесса.

— Что случилось?

— Помогите мне пристегнуть ремень на моем ребенке.

— Как на ребенке?

Самолет качнуло, и стюардесса еле устояла на ногах, уцепившись за спинку кресла. Мулатка попыталась удержать ребенка, но тот выскользнул у нее из рук и упал на пол. Женщина, уже не обращая ни на что внимания, схватила ребенка и крепко прижала к себе.

— Помогите мне застегнуть ремни! — причитала она, уже ни к кому не обращаясь. — Робби, мой мальчик, ты не ударился? — говорила женщина, заглядывая в заплаканные глаза малыша.

Стюардесса пыталась усадить ребенка на кресло рядом с матерью, но та то отдавала ей своего ребенка, то прижимала к себе. Ремень, сколько его ни укорачивала стюардесса, все равно болтался на мальчике.

— Все будет в порядке, — пыталась успокоить мулатку стюардесса.

Но та не верила ее словам, ведь стюардесса сама была до смерти перепугана.

— Крепче держите ребенка, — уговаривала стюардесса женщину, — прижмите его к себе и не отпускайте!

— Но я не могу удержать его, он вырывается! — мулатка уже рыдала.

— Вы обязательно его удержите, — говорила стюардесса, — прижмите к себе крепче!

И мулатка, словно бы поверив стюардессе, затихла, крепко сжав своего ребенка.

— Робби, — причитала она, — ты не пугайся, все будет хорошо, мы обязательно прилетим домой.

Ребенок тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в грудь матери.

Мейсон увидел искаженное ужасом лицо мальчика, сидевшего на три ряда впереди него. Глаза подростка молили о помощи, они звали к себе. Рядом с подростком было пустое место.

Мейсон как можно более спокойно улыбнулся ему. Тот улыбнулся в ответ. Но от этой улыбки он сделался еще более беспомощным. У Мейсона все похолодело внутри. Он уже избегал смотреть на людей. И только теперь он понял, насколько сильно желание жить и как беспомощны люди перед лицом смерти.

«Какого черта я поперся за этим Ричардом? — внезапно выругался Мейсон. — Я бы мог сидеть в Санта–Барбаре и ничто бы не угрожало моей жизни».

Но тут же Мейсон спохватился и посмотрел на своего приятеля. Тот сидел абсолютно бледный и беззвучно шевелил губами. А по щекам мистера Гордона текли слезы.

"Но ведь он тоже переживает, он тоже боится смерти, но никого не донимает своими просьбами и страхом, — подумал Мейсон. — Еще бы немного, и я бы сорвался, бросился бы в проход и принялся бы колотить кулаками в кабину пилотов, как будто это может что‑нибудь решить. Ведь они и так делают все, что в их силах. А может, они уже отчаялись? — промелькнула некстати мрачная мысль, — может там вообще никого нет? Это как бог, мы все надеемся, что он существует, что после смерти мы попадем в другую жизнь, а там, за закрытой дверью, никого нет".

Из динамиков вновь раздался немного надтреснутый, но абсолютно спокойный голос командира корабля:

— Мы приближаемся к аэропорту, просьба сохраняв спокойствие, просьба ко всем пристегнуть ремни и не паниковать.

Стюардесса двигались по проходу, раздавая советы. Один из пассажиров начал требовать кислородную маску, и это тут же взорвало салон. Пассажиры один за другим принялись вырывать из панелей прозрачные пластиковые кислородные часки.

Мейсон вцепился в подлокотники кресла, как будто оно не было соединено с самолетом и тоже не совершало это безудержное падение. За иллюминатором мелькали обрывки облаков, конденсат тек по стеклу.

И вдруг, внезапно, Мейсон увидел землю. Ему показалось, что она стремительно приближается к нему. К горлу подкатила тошнота, и Мейсон едва сдержал порыв рвоты. Темная земля в иллюминаторе показалась ему разверстой могилой.

Двигатели натужно заревели, самолет задрожал еще сильнее и медленно стал набирать высоту. Земля, словно бы нехотя, отдалялась. Но круг царило уже полное смятение и что‑то словно бы оборвалось в душе Мейсона. Ему не хотелось туда, вверх, теперь уже земля манила и притягивала его. Он понимал, что этот подъем — всего лишь временное спасение, всего лишь отсрочка исполнения приговора. Ведь где‑то уже там, вверху, этот притвор вынесен.

"А может быть нет, — мелькнула спасительная мысль, — может я должен сделать что‑то такое, что изменит судьбу? Ведь всегда бывает так, иногда свернешь не на ту улицу, опоздаешь к отходу поезда и разминешься со своей смертью. Может и сейчас можно придумать что‑нибудь такое".

Мысль Мейсона лихорадочно работала, перебирая вариант за вариантом.

А самолет то немного снижался, то вновь тяжело набирал высоту. Казалось, что "боинг" находится на какой‑то невидимой чаше весов, которая то возносится, то стремительно опускается, словно невидимая рука кладет ил другую чашу гири и милейшее, даже самое незначительное прикосновение, приводит эти чаши в движение.

— Господи, сколько же это будет продолжаться? — словно читая мысли Мейсона, отозвался Ричард Гордон. — Когда же весы остановятся и все кончится?

И тут среди всею этого сумасшествия. Мейсон увидел парня и девушку, сидевших перед ними. Те не могли оторваться друг от друга, они безудержно целовались.

"Безумцы, они хотят умереть счастливыми, — подумал Мейсон. — Но ведь в последний момент они не выдержат и отпустят друг друга, ведь я же не смог уйти вслед за Мэри, как ни любил ее. Или, может быть, это она не пустила меня вслед за собой?"

И тут парень, оторвавшись на мгновение от девушки, закричал:

— Держись за меня сильнее, Кэт! Держись!

Та, словно бы в этом был какой‑то смысл, крепко обняла парня и прижалась к нему.

— Спаси меня, Чарли, — шептала она. — Спаси.

— Только не бойся. Кэт, самое главное, не бойся, — уговаривал ее парень, — ведь я с тобой — и ничего не случится.

— Ты сам не веришь в это, — причитала девушка.

— Я не буду тебя обманывать, мы спасемся. Вот увидишь, все будет хорошо, — как заклинание принялся выкрикивать парень.

И вдруг, девушка, подняв к нему свое лицо, улыбнулась и спросила:

— А что мы сегодня будем делать вечером?

Этот вопрос заставил Мейсона содрогнуться. Он даже не мог себе представить, что такое можно сейчас спросить перед лицом надвигающейся смерти.

Девушка ждала ответа, и внезапно из ее глаз брызнули слезы, она содрогнулась в громком плаче. И парень едва удерживал ее, так забилась она в его руках.

— Перестань, сейчас же перестань! — упрашивал ее парень.

— Ты не веришь, что мы спасемся! — выкрикивала девушка, — мы погибнем и даже ты не сможешь ничего сделать!

Девушка оттолкнула своего возлюбленного и прикусила губу. Она даже не заметила, как из уголка рта потекла алая кровь.

— Сколько же здесь будет крови! — подумал Мейсон. — Мы все превратимся в кровавое месиво и никто уже не сможет разобраться, где чье тело».

И тут он почувствовал, как на его ладонь легла рука Ричарда и крепко сжала его пальцы.

Мейсон резко повернулся, вскрикнув от боли. Ричард, закатив глаза, выгнулся и застонал.

— Дик, что с тобой? — Мейсон принялся развязывать ему галстук, расстегивать пуговицы рубашки.

— Держись! Держись, Дик! — шептал он.

Но вдруг хватка Ричарда Гордона ослабла, он обмяк и запрокинул голову. На его губах появилась какая‑то странная умиротворенная улыбка.

Мейсон, еще не поняв, что произошло, принялся трясти своего друга.

— Дик! Дик! Очнись!

— Все… — прошептали губы Ричарда и его голова бессильно опустилась на грудь.

Мейсон еще раз встряхнул Ричарда и тут же разжал свои пальцы. Очки в тонкой золотой оправе медленно сползли с лица и ударившись о кейс, упали на пол. Мейсон, как завороженный, смотрел на поблескивающие стекла. Самолет мелко вибрировал и очки медленно ползли но наклонному полу, подпрыгивая при каждом содрогании фюзеляжа.

— Он мертв, — прошептал Мейсон и огляделся.

Но не к кому сейчас было обратиться, некому было сказать, что человек умер.

Мейсон схватил за руку пробегавшую мимо стюардессу.

— Чем могу помочь? — как будто ни в чем не бывало, заученным тоном спросила она.

— Нет, все в порядке, — вздохнул Мейсон и отпустил руку девушки.

Та тут же взглянула в глаза Ричарду и все поняла. Она взвизгнула от страха и побежала но проходу.

Динамик над головой Мейсона вновь ожил. Зазвучал голос командира корабля, но теперь он раздавался словно откуда‑то издалека:

— Мы приближаемся к аэропорту. Просьба ко всем обезопасить себя. Сдайте стюардессам острые, колющие, бьющиеся предметы, очки, авторучки, туфли со шпильками.

Стюардессы словно бы опомнились, заслышав голос своего командира и лихорадочно принялись исполнять приказания.

А люди срывали с себя очки. Просоли в подставленные пакеты авторучки. Вслед за ними падали бутылки, фотоаппараты, бинокли. Женщины сбрасывали туфли и они тоже оказывались и пакетах.

Стюардессы быстро относили собранное в одно из боковых отделений багажного отсека и вновь возвращались в солон.

Земля уже были совсем близко, оно тонула к себе самолет, как огромный магнит притягивает к себе иголку. Самолет стал заваливаться на бок и земля медленно поплыла за иллюминатором. Мейсону казалось, что это самолет остается на месте, а мир вокруг него пришел в движение. За стеклом вспыхнул ослепительный диск солнца, и Мейсон инстинктивно зажмурился. Но солнце даже сквозь закрытые веки слепило его, а он никак не мог заставить себя отвернуться.

"Никогда не думал, что смерть будет такой ослепительно–яркой, — пронеслось в голове у Мейсона. Мне всегда казалось, что она приходит из темноты. Я не хочу умирать".

И тут что‑то прохладное и мягкое коснулось его глаз. Мейсон даже задохнулся от радости, настолько желанным было то прикосновение.

— Мэри, я иду к тебе, мы вновь будем вместе. Мы сейчас встретимся, еще несколько мгновений, и мы навсегда будем вместе.

Мейсон попытался открыть глаза, но ему это не удалось. Прохладные пальцы плотно прижимали его веки. И здесь он услышал голос Мэри. Он перекрывал крики, плач, стенания, шум мотора, возгласы, хотя звучал очень тихо, по вкрадчиво.

— Мейсон, забудь о страхе, ты должен жить, в тебя прошу. Мы будем вместе, но не сейчас.

— Я погибну? — спросил Мейсон.

— Не спрашивай.

— Что я должен делать?

— Ты должен жить и спасти многих.

— Но что я должен делать?

— Открой глаза.

И Мейсон почувствовал, как ладони, скользнув по его лицу, исчезли.

Он вновь увидел слепивший диск солнца и зажмурился. Самолет накренился и за стеклом возник холодный глянец безоблачного неба.

Из динамика раздался голос командира:

— Самолет заходит на посадку. Пригнитесь и обхватите голову руками.

Салон словно бы опустел. Людей не стало видно из‑за спинок кресел.

Мейсон уже тоже приготовился пригнуться, как вдруг краем глаза увидел в трех рядах впереди от себя коротко стриженный затылок мальчика. Подросток, словно бы почувствовав его взгляд, обернулся. И Мейсон инстинктивно потянулся руками к своему ремню, расстегнул его и встал. Кейс Ричарда Гордона с грохотом упал на пол.

Мейсон подхватил его и цепляясь за спинки кресел, направился к мальчику и сел рядом с ним.

— Все будет хорошо, ничего не бойся, — произнес Мейсон.

Мальчик, благодарный незнакомому мужчине за то, что тот занял свободное место рядом с ним я итог ужасный момент, слегка улыбнулся.

— Как тебя зовут? — спросил Мейсон.

— Ник Адамс.

— А меня Мейсон Кепвелл. Будем друзьями.

Мейсон пристегнул свой ремень, обнял мальчика и крепко прижал к себе.

Мейсон взглянул в иллюминатор. Земля стремительно неслась за а стеклом, смазанная бешеной скоростью самолета.

"Где же аэродром? Наверное, мы до него не долетели, мы скоро упадем".

И Мейсон сам удивился тому, как спокойно он об этом подумал. Он еще раз повторил себе.

"Мы разобьемся".

Но эта мысль уже нисколько не волновала его, не холодила душу. Ему сделалось спокойно и легко, так, словно бы все в его жизни уже решилось,

А мальчик мелко вздрагивал в его руках.

— Спокойнее, Ник, — проговорил Мейсон. — ты будешь жить, обязательно будешь жить, это говорю тебе я, Мейсон Кэпвелл. Запомни эти мои слова.

И вдруг Мейсон услышал смех. Удивленный, он поднял голову, и прямо над собой он увидел экран телевизора. Там, в салоне, прямо на столе отплясывал пьяный ковбой с пышногрудой девицей, а все собравшиеся вокруг стола радостно хлопали в ладоши, подбадривая танцующих. Музыка все убыстрялась, движения танцоров становились дергаными. И Мейсон подумал.

"Интересно, а когда самолет разобьется, этот кошмар кончится или телевизор будет продолжать работать?"

— Я абсолютно спокоен, — сам себе сказал Мейсон и приложил ладонь к сердцу, оно стучало ровно и уверенно, как будто бы Мейсон не сидел в самолете, терпящем катастрофу, а сидел на берегу реки, прислонившись спиной к стволу шершавого дерева.

Вновь из динамиков зазвучал голос командира корабля:

— Всем приготовиться! Приготовиться! — это был уже иступленный вопль обреченного на смерть человека. — Всем приготовиться!

"К чему? — подумал Мейсон. — Неужели к смерти можно приготовиться? Но ведь я уже приготовился и сейчас как ни странно, ничего не боюсь. Я спокойно жду того момента, когда самолет врежется в землю, вспыхнет и развалится на куски".

Мейсон медленно отодвинул рукав пиджака и посмотрел на циферблат. Секундная стрелка медленно перебрасывалась от одного деления к другому.

«Боже, как медленно идет время! Пока она пройдет половину циферблата, я могу вспомнить свою жизнь».

Он прикрыл глаза. И тут же перед ним как в калейдоскопе начали меняться картинки. Дом в Санта–Барбаре, испуганное лицо матери, когда он, Мейсон, разбил вазу. И тут он словно бы увидел себя со стороны. Он был словно таким же, как подросток, которого он сейчас сжимал в руках: такие же коротко стриженные волосы. Потом Мейсон увидел книгу, которую так и не успел дочитать. Она лежала на подушке в спальне и ветер, врывающийся из распахнутого окна, листал ее страницы. Мейсон у даже показалось, что он различает слова еще не прочитанного текста.

"Сколько же может длиться падение? — Мейсон вновь посмотрел на циферблат, но стрелка еще даже не прошла и четверти оборота. — Как медленно идет время, как будто бы все остановилось вокруг и замерло. Интересно, когда ты мертв, время идет или стоит на месте? Скоро ты узнаешь об этом. Мейсон".

Мейсон смежил веки.

— Мэри, — обратился он в пустоту, — теперь я знаю, почему твои руки пахли медом, когда ты приходила ко мне. Мед, воск, восковые свечи — это смерть, это ее запах. Мел, воск, — вновь повторил он, — пчела…

И тут ему почудилось гудение пчелы.

Откуда пчела может взяться в этом самолете? Как она сюда попала? Она же сейчас может кого‑нибудь ужалить и это будет очень больно, — некстати подумал Мейсон, но тут же сообразил, что это не гул пчелы, а рев двигателей несущегося к земле самолета.

Мейсон вновь посмотрел на циферблат: стрелка сдвинулась за это время всего на три деления.

Эти часы подарила мне Мэри, — вспомнил Мейсон. — Может, я погибну, а эти часы будут продолжать идти. А может они разобьются и стрелки замрут, показав точное время катастрофы, которое совпадет с моментом моей смерти.

— Мейсон, не думай о смерти, думай о жизни, — вновь донесся до него из небытия тихий голос Мэри.

— Хорошо, в свои последние мгновения я буду думать о тебе.

— Не думай, — запретила Мэри, — думай о Нике Адамсе, который сейчас плачет у тебя на груди. Обо мне ты еще успеешь подумать, у тебя будет много времени.

Мейсон положил свою ладонь на голову мальчика и взъерошил его короткие волосы.

— Держись, Ник, держись, скоро все кончится, — шептал Мейсон.

А мальчик вздрагивал, и Мейсон чувствовал, как становится влажной его рубашка от слез.

— Папа! Папа! — услышал он дрожащий голос Ника.

— Я с тобой, — сказал Мейсон и крепче прижал к себе ребенка.

Верхушки деревьев уже проносились под самым брюхом боинга, и Мейсону чудилось, что он слышит треск ломаемых стволов. Деревья внезапно кончились и за иллюминатором сверкнуло ядовито–зеленое кукурузное поле. Самолет вздрогнул, задрав нос, и за спиной у Мейсона раздался оглушительный грохот. Пронзительный ветер ворвался в салон, сверкнуло яркое солнце. Куски обшивки, багаж, разваливались и разлетались в разные стороны. Боинг скользил по мягкой вспаханной земле, оставляя за собой искореженные листы обшивки, куски теплоизоляции, кресла, багаж, тела мертвых пассажиров. Самолет развалился надвое и хвостовая часть, несколько раз перевернувшись, задымилась. Оставшаяся часть фюзеляжа с салонами первого и второго класса продолжала еще скользить по земле, распадаясь на части.

Мейсон на какое‑то мгновение потерял сознание или может быть, ему показалось, что он ничего не видит. Грохот и скрежет прекратились и воцарилась гнетущая тишина.

Мейсон услышал как тикают его часы.

«До какого деления успела дойти секундная стрелка?» — подумал Мейсон и открыл глаза.

ГЛАВА 4

Яркое солнце на кукурузном поле. Ник Адамс приносит кейс и выводит Мейсона к людям. Мейсон считает шаги на дороге. Отражение на полированной поверхности кейса напоминает Мейсону зеркало в ванной. Поворот, к дому Марии Робертсон.

«Боже, неужели я ослеп?» — подумал Мейсон и прикоснулся кончиками пальцев к глазам.

Ник Адамс продолжал вздрагивать, прижавшись к его груди.

«Ребенок жив, — как‑то спокойно подумал Мейсон. — но почему так темно, может я ослеп?» И тут Мейсон почувствовал, что едкий дым забирается ему в горло. Он нервно закашлялся, поднес часы к самым глазам, но так и не увидел циферблата. Только серая густая пелена была перед ним. Мейсон вытянул руку вперед, но впереди была только пустота. Он принялся расстегивать свой спасательный ремень, потом ремень Ника Адамса. Он взял его за руку и двинулся, сам четко не представляя, куда идет. И вдруг, через несколько шагов, едкий дым рассеялся и Мейсон увидел ослепительный свет. Перед ним было ярко–зеленое сочное кукурузное поле, по которому были разбросаны обломки самолета. Они сверкали, как осколки стекла.

— Туда, к свету, скорее. Ник, скорее! — рванув за собой мальчика, заспешил Мейсон.

Фюзеляж самолета казался огромной грубой с рваными краями. Вокруг Мейсона вспыхивала, трещала, горела обшивка. Огонь был жуткий, оранжевого цвета, сыпались искры.

— Скорее! Скорее. Ник! — приказывал Мейсон. таща ребенка, который и не пытался сопротивляться. — Туда! Туда. Ник!

Мальчик застыл на краю: до земли было футов шесть.

— Прыгай!

— Боюсь, — вскрикнул ребенок.

— Прыгай, я тебе приказываю!

И тут же Мейсон понял, что страх силен, что мальчик стишком напуган. Он толкнул его в спину и выглянул. Ребенок на четвереньках отполз от самолета.

— Ник, убегай на поле, скорее! — приказал Мейсон, и мальчик, вскочив на ноги, опрометью, не оглядываясь, бросился от пылающего самолета.

И здесь Мейсон услышал за своей спиной стоны, тяжелые вздохи, крики, голоса, плач, вопли, проклятье, мольбу.

Он глотнул воздуха развернулся и бросился в горящий салон. Он действовал инстинктивно, абсолютно не думая о том, что делает: отстегивал ремни, вытаскивал из‑под обломков кресел людей, собирал их в группы, за руку тащил к свету, выталкивал на землю, приказывал и все безропотно слушались его.

Казалось, только он единственный из всех пассажиров находится в полном рассудке и только ему одному известно, как сейчас надо поступать.

— Сюда! Сюда! Спасите! — услышал он голос.

Это звала кучерявая мулатка, се лицо было окровавлено, она шарила руками вокруг себя, ощупывала сиденье.

— Робби! Ты где, малыш? Иди сюда, это я, твоя мама, иди сюда! Скорее! Скорее, я здесь! — выкрикивала женщина.

Мейсон нагнулся, расстегнул ремень безопасности, резко дернул ее за руку.

— За мной! Иди за мной!

— Нет, мой ребенок, Боб, он где‑то здесь, я должна его найти.

— За мной! — решительно крикнул Мейсон и толкнул женщину в спину, — туда, скорее туда!

А вокруг шипела краска, корежился металл, горел пластик. Мейсон увидел безжизненное изувеченное тело ребенка и еще раз толкнул женщину в спину.

— Скорее! Сейчас здесь все стрит, скорее!

По дороге он подхватил еще одну девочку в окровавленном платье, подпал ее на руки и потащил упирающуюся мулатку к спасительному свету.

— Скорее шевелитесь!

Мейсон выругался и этот его крик и брань, казалось, подстегнули людей. Они начали действовать более осмысленно и более четко выполнять его приказания. Мейсон выводил, выносил, вытаскивал людей.

— Розалина! Розалина, ты где? Пойдем со мной, пойдем же скорее! — седой мужчина пытался поднять безжизненное тело своей жены, но ремень безопасности крепко держал его.

— Ремень! Ремень отстегни! — приказал Мейсон, но мужчина смотрел на него безумным взглядом, явно не понимая, что и зачем надо сделать.

Мейсон оттолкнул его, быстро отстегнул ремень и, взвалив женщину на плечо, двинулся к выходу.

— Боже! Осторожнее! Осторожнее! Ведь ей может быть больно! Вы слышите, ей будет больно!

Мейсон не обращал внимания на крики мужчины. Он подтащил женщину и передал в руки людей.

— Там люди! Там люди! — услышал Мейсон у себя над ухом и обернулся.

Перед ним стояла и тряслась от ужаса молоденькая стюардесса.

— Там Линда и Сильвия. Линда и Сильвия! А я Одри. Одри, — говорила девушка.

— Хорошо, я понял, ступай к выходу.

— Нет, там люди, их надо… я боюсь! — кричала девушка, она ладонью зажимала разрезанную щеку.

— Уходи отсюда! — строго сказал Мейсон и девушка покорно поплелась, спотыкаясь об обломки кресел, переступая через трупы по широкому проходу, туда, где слышались голоса людей, где раздавался вой пожарных машин, где сверкали мигалки "скорой помощи".

— Отходите от самолета! Все от самолета! — услышал Мейсон голос, усиленный мегафоном, — сейчас самолет взорвется! Все уходите!

Мейсон криво улыбнулся, набрал полную грудь воздуха и вытянув перед собой руки, вступил в едкий удушливый дым, который наполнял салон. Через несколько шагов его руки на что‑то наткнулись.

«Это, наверное, человек», — подумал Мейсон.

— Вставай, приятель, — встряхнув за плечи, крикнул Мейсон.

Но, приблизив лицо, он увидел перед собой голову негра с оскалившимся ртом. Мужчина был мертв.

— Дьявол, — прошептал Мейсон и на ощупь двинулся вглубь салона, туда, где слышались крики.

— Ко мне! Ко мне, громко позвал он, — все идите ко мне! — и почувствовал, как несколько рук потянулись к нему, уцепились за его пиджак.

— Все сюда! Все сюда! — продолжал кричать Мейсон, — держитесь друг за друга а двигайтесь за мной. Только никто не должен останавливаться! Никто не должен останавливаться! — повторял Мейсон, выводя людей из салона.

Когда он приблизился к краю, и люди стали спрыгивать на землю, чья‑то уверенная рука рванула его, и Мейсон упал вниз, больно ударившись щекой о землю.

— Но там же люди! — воскликнул Мейсон, теряя сознание.

Пожарные пробовали сбить огонь. Они работали деловито и уверенно, но все их попытки Пыли тщетны. То там, то здесь вырывались яркие языки пламени, взлетали вверх снопы искр. Весь фюзеляж уже почернел от огня. Едкий дым тянулся по полю.

И вдруг раздался оглушительный треск и гигантский фюзеляж развалился на несколько частей, показывая свои обгоревшие внутренности.

Мейсон открыл глаза как раз в тот момент, когда облако огня охватило остатки самолета. Он тяжело поднялся и, не обращая ни на кого внимания, побрел по кукурузному полю.

Вокруг него сновали спасатели, люди плакали, сбившись в небольшие группки, ослепительно сверкали мигалки машин «скорой помощи». Над самой головой у Мейсона промчался полицейский вертолет.

А Мейсон брел, раздвигая перед собой стебли кукурузы. Двое пожарных едва удерживали в своих руках мулатку. Она брыкалась, кусалась, пыталась вырваться, исступленно кричала, глядя на охваченный огнем остов самолета.

— Там мой ребенок! Робби, пустите меня! Я хочу умереть! Я хочу быть с ним!

Один из пожарных хлестал женщину по лицу, пытаясь привести ее в чувство. Но та словно бы не чувствовала боли.

Мейсон отвернулся, не в силах смотреть на муки женщины.

— Мистер, с вами все в порядке? — к нему подошел один из спасателей.

Мейсон недоуменным взглядом посмотрел на него и махнул рукой.

— Пошел ты к черту!

Он прошел еще несколько шагов и чуть было не споткнулся о лежащих на земле парня и девушку, тех самых, которые сидели в самолете перед ним. Они лежали обнявшись и плакали.

И тут Мейсон вспомнил этот плач.

«Это ведь я их вывел, — равнодушно подумал Мейсон, — а они еще не хотели выходить из этого ада, я прямо‑таки тащил их к выходу».

И он вновь побрел, спотыкаясь о рыхлую землю.

«Интересно, который сейчас час?» — Мейсон посмотрел на руку, но часов не было.

На запястье чернел шрам с уже запекшейся кровью. Мейсон прикоснулся к ране губами и ощутил, как горит его кожа.

"А ведь эти часы подарила мне Мэри, я их так любил! А теперь мне придется жить без часов, ведь я не смогу заставить себя носить другие".

Мейсон поднялся на невысокий холм и оглянулся. По кукурузному полю тянулась страшная черная борозда и конце которой лежал пылающий остов самолета.

«Вот они, разверстая могила», — подумал Мейсон и опустился на землю.

Он сидел, запрокинув кверху голову, и смотрел на ослепительный диск солнца даже не прикрывая глаз.

И вдруг, возле самого уха, он услышал звон пчелы Он прикоснулся к своим волосам, аккуратно взял пчелу в щепотку и безучастно посмотрел на блестящие маленькие крылья. Пчела звенела, он вновь поднес ее к уху и послушал этот пронзительный звон.

"Она даже не ужалила меня" — подумал Мейсон и разжал пальцы.

Потом он поднес пальцы к носу и жадно втянул в себя воздух: пальцы пахли цветочной пыльцой

«Какой сладкий запах! — подумал Мейсон. — Это запах жизни»

И тут он услышал весь тот шум, который наполнял землю. Шелестели стебли кукурузы, шумел ветер, слышались голоса людей, крики, слышался шорох травы. Мейсон напрягся и отчетливо услышал, как гулко бьется у него я груди сердце. Это были тяжелые и оглушительные удары, как будто огромный молот опускался на наковальню.

"Я жив, — еще раз повторил Мейсон. — неужели все закончилось? Неужели весь этот кромешный ад позади?"

Мейсон попытался сосредоточиться. Он крепко прижал ладони к ушам и сильно зажмурился.

"Позади, позади, все кончилось, самое страшное осталось позади. Но остался ли я тем самым человеком, тем, который был прежде, тем, который садился в самолет? Или я остался там, в безоблачном небе, там, где я слышал голос Мэри и ощущал прикосновение ее прохладных пальцев?"

Мейсон заплакал. Слезы текли по его щекам, оставляя на пыльном лице борозды.

— Мейсон! Мейсон! — услышал он какой‑то странный голос и ощутил на своем плече прикосновение легкой руки.

— Это ты? — спросил он.

— Да, это я. Ник Адамс.

Мейсон оторвал ладони от лица и медленно повернулся. Над ним стоял мальчик и сжимал в правой руке огромный кейс.

— Мейсон. ты забыл свой чемодан, вот он. — Ник опустил кейс Гордона на рыхлую землю прямо рядом с Мейсоном.

— Ты запомнил мое имя, — изумился мужчина.

— Но ведь и ты знаешь, как меня зовут. — И тут Мейсон увидел, что по щекам Ника тоже текут слезы, а на губах блуждает уже не детская улыбка. — Я бежал за тобой, бежал, но тебя. Мейсон, нигде не было, а потом я остановился и увидел, что у меня в руках твой чемодан.

— Спасибо тебе. Ник.

Мейсон поднялся на колени и потянулся руками к мальчику.

Тот бросился ему на грудь и, не стесняясь слез, зарыдал.

— Спасибо тебе, приятель, это очень важный чемодан. Он для меня много значит.

— Моя мама очень расстроится и будет плакать, когда узнает, что произошло. Мейсон, ты ей ничего не говори, хорошо?

— Ладно, Ник. Я ничего не скажу. Только никуда не отходи, будь сейчас радом со мной.

— Хорошо, Мейсон.

Мальчик, уткнувшись в плечо Мейсона, уже навзрыд плакал.

— Успокойся, Ник, — буднично сказал Мейсон и взъерошил коротко стриженные волосы мальчика, — все позади. Мы с тобой живы, здоровы. Немного поцарапались, я потерял часы. Видишь, какое несчастье. Зато ты нашел мой чемодан — а это счастье. Значит, все хорошо, все нормально.

Мейсон поднялся с колен и осмотрелся. Мальчик все еще прижимался к нему и плакал.

— Успокойся, Ник, все позади, посмотри.

Мальчик заглянул и лицо Мейсону.

— Я боюсь, — прошептал он.

Мужчина взял подростка за плечи и повернул лицом к солнцу.

— Посмотри вверх. Видишь — солнце. Мир остался прежним. В нем живут твои друзья, твоя мать.

— У меня нет отца, — вдруг сказал Ник.

— А у меня нет матери, — сказал Мейсон, — она давно умерла. И у меня нет Мэри, она тоже умерла.

— Мэри — твоя сестра? — спросил Ник. Мейсон покачал головой.

— Это больше, чем сестра. Я ее очень любил. Я любил се больше всех, а се нет.

— Она что, сейчас погибла? — с испугом спросил Ник.

— Нет, это было раньше. Мне кажется, что это было вчера, но может быть, и год назад.

И вдруг Мейсон понял, что вся его прежняя жизнь кажется теперь ему далекой и нереальной. Хотя она вспоминалась во всех подробностях. Но это было точно так же, как он видел сейчас отсюда, с вершины холма, горящий остов самолета, суетящихся людей, слышал крики, голоса, даже разбирал некоторые фразы. Но все это происходило, словно бы на большом удалении от него, и совершенно не относилось к его теперешней жизни. Все как будто бы происходило за толстым стеклом, через которое он. Мейсон, уже не мог пробиться.

— Пойдем, — позвал его мальчик, — пойдем к людям, — и подал Мейсону руку, потащил его за собой, точно так же, как Мейсон выводил мальчика из горящего самолета.

Мейсон подхватил кейс и послушно побрел за своим проводником. Он тяжело брел по мягкой пыльной земле, спотыкался, раздвигал стебли кукурузы, слышал, как они хрустят под его ногами. На какое‑то время он потерял самолет и людей из виду. Ему казалось, что эти заросли никогда не кончатся. Мейсон уже понимал, где находится и поэтому, закрыв глаза, послушно следовал за Ником Адамсом.

А тот уверено вел его к людям, он вел его так, как поводырь ведет слепого.

— Где мы? — спрашивал Мейсон. не открывая глаз.

— Мы идем к людям, — отвечал ему Ник. — Они совсем близко.

— Зачем мы туда идем? — Мейсон остановился и вырвал свою руку из пальцев мальчика.

— Но ведь они нас ждут и ищут, они волнуются, идем.

Ник упрямо схватил руку Мейсона и потащил ею туда, где слышались голоса людей.

Мейсон открыл глаза, заросли кукурузы кончились. Они стояли как раз на самом краю борозды, проложенной падающим самолетом.

— Видишь людей? — спросил Мейсон. Ник кивнул.

— Да.

— Иди к ним, иди один, назови свое имя. Они передадут твоей матери, что ты жив.

— Идем со мной, — позвал мальчик.

Но Мейсон отрицательно качнул головой.

— Проста, Ник, но я должен остаться здесь.

— Но почему? — спросил мальчик.

— Мне там нечего делать, меня никто не ждет.

— Но ведь все подумают, что ты погиб.

— Ты же помнишь мое имя? — улыбнулся Мейсон, — и ты назовешь его. Иди, — он вновь подтолкнул Ника в спину.

И тот почувствовал себя ребенком рядом со взрослым. Он сделал несколько робких шагов и обернулся. Но Мейсон вновь махнул ему рукой.

— Иди, иди, не останавливайся, тебя там ждут.

Ник побежал по рыхлой земле, потом споткнулся, упал, поднялся и, обернувшись к Мейсону, крикнул:

— Я скажу им твое имя! Мейсон Кэпвелл, я не забыл его.

Мейсон кивнул, устало помахал рукой, раздвинул стебли кукурузы и медленно побрел по полю. Он шел и слышал, как гаснут голоса, вой сирен, как все растворяется в шуме природы. Он шел, пока не уперся в откос широкой насыпи шоссе. Помогая себе руками, цепляясь за ветки кустарников, Мейсон взобрался на бетонную полосу и оглянулся.

Перед ним расстилалось огромное поле, на котором вдалеке тянулся шлейф черного дыма. Мимо Мейсона проносились машины, обдавая его горячим ветром, но он не обращал на них внимания. Он машинально достал из кармана сигарету, закурил. Тонкая струйка дыма поплыла в знойном воздухе дня.

"Какая сегодня жара!" — с безразличием подумал Мейсон и побрел но шоссе. Ему сигналили, но он, не оглядываясь, махал машинам рукой, чтобы те ехали дальше. Он чуть не налетел на стальной столб–указатель и остановился под ним, высоко задрав голову.

На кобальтовом фоне белела надпись: «Аэропорт — 1 миля».

Мейсон свернул на развязке вправо и побрел к сверкающим зеркальным стеклом зданиям аэровокзала.

«Плохо, что я где‑то в самолете потерял свои солнцезащитные очки», — подумал Мейсон, щуря глаза от нестерпимо яркого солнечного света.

Дорога казалась ему бесконечной. Мейсон шел, считая шаги от одного шва бетонного покрытия до другого.

Десять шагов, еще десять, еще десять…

Сотня, еще сотня… еще одна…

Тысяча.

Он вскинул голову. До здания аэровокзала оставалось совсем немного, и он вспомнил, как они с Гордоном подъезжали сюда несколько часов тому назад.

А может, это было не несколько часов, ведь я не знаю, сколько сейчас времени. Может, это было месяц или неделя.

«Ричард Гордон мертв, — вспомнил Мейсон, — я видел это собственными глазами. Он умер раньше, чем самолет ударился о землю. А он ведь говорил, что у него недобрые предчувствия. И Ричард не ошибся, интуиция его опять не подвела. И вот его кейс. Хорошо, что не я сообщу Саманте о смерти Дика. Пусть она узнает это от кого‑нибудь постороннего. Мне будет слишком тяжело и больно смотреть в ее глаза. Ведь она, конечно же, подумает, почему умер Дик, а не я. И я никогда не смогу признаться ей в том, что Ричард умер раньше, чем самолет разбился. Л если я и скажу ей об этом, то она вряд ли поверит мне. К тому же. Дик накануне застраховал свою жизнь. Он сам сказал мне об этом. И если узнают, что он умер своей смертью, а не погиб, то могут быть проблемы с получением страховки. А это единственное средство к существованию, оставшееся у Саманты и ее детей».

Вдруг Мейсон остановился.

«Бумажник! — вспомнил он. — В бумажнике ключ от сейфа».

Он принялся хлопать себя по карманам и обнаружил бумажник в кармане брюк. Он раскрыл его и вытащил маленький сверкающий ключик. Ключ от сейфа в банке, где лежат документы.

"Но буду ли я заниматься этим делом без Ричарда? Ведь все осталось в прошлом. Все сгорело в этом проклятом самолете. Мог погибнуть и я, могли погибнуть вообще все. Этот ключ и кейс могли исчезнуть в огне. О чем это мы разговаривали с Ричардом? О чем? Я рассказывал ему о Джулии Уэйнрайт. О ком говорил он? Боже, что с моей памятью?» — Мейсон остановился, поставил на бетон кейс и сжал виски руками.

О ком говорил Дик? О ком? А! Он говорил о девушке, Марии Робертсон. Ведь мы вдвоем ухлестывали за ней… Давно… Боже, как давно это было. Что же он о ней говорил? Живет одна с ребенком в каком‑то городке, неподалеку отсюда. Он говорил это в машине, когда мы ехали к аэропорту. Говорил, что очень хочет ее увидеть, встретиться, поговорить. Ведь когда‑то он любил ее, и мне она нравилась. Она была первой девчонкой, которую я поцеловал. Нет. Все было не так. Это не я поцеловал се, а она поцеловала меня на заднем сиденье машины моего отца. Да, да, это она, Мария Робертсон, поцеловала меня. Отец вел машину, а мы были уверены, что он нас не видит. Мария наклонилась ко мне и робко поцеловала, она хотела поцеловать меня в щеку, а я повернулся и наши губы встретились. Что же тогда сказал отец? Он видел наши отражения в маленьком зеркальце. Он ничего не сказал, я помню. Отец промолчал и как‑то странно улыбнулся, глядя на нас. А мы покраснели и почувствовали себя провинившимися. А потом мы вспоминали это маленькое приключение и смеялись. И тогда она предложила поцеловаться вновь. Но вот тот следующий поцелуй я не запомнил. А первый нечаянный почему‑то помню отчетливо, как будто бы это произошло только что. Мария хотела стать балериной. Мечтала. А когда я говорил ей, что буду адвокатом, она смеялась. Работа адвоката казалась ей совершенно неинтересной. Любопытно, танцует ли она сейчас? Ведь я адвокатом стал, а она? Наверное, она вышла замуж, и они с мужем переехали в маленький городок. Черт, как он называется? Я не могу вспомнить. Но… постой, Мейсон, ведь она живет одна, значит, она не выходила замуж. Но Дик говорил, что у нее есть ребенок, значит она вышла? Неудачно или муж умер? Я не могу вспомнить нашего разговора».

Мейсон подхватил кейс и сделал несколько неуверенных шагов. Только сейчас он почувствовал страшную усталость во всем теле. Его качало из стороны в сторону, голова кружилась. Боясь упасть, он отошел к ограждению и присел на них.

— Нужно закурить, закурить, — твердил Мейсон, но почему‑то никак не мог найти пачку сигарет.

Наконец, он нащупал сигарету, вывалившуюся из пачки в кармане, и закурил. Но от этого стало только хуже. Кровь бешено стучала в висках. Казалось, голова сейчас разлетится на куски как огненный шар. Солнце сверкало в полированной поверхности кейса, и Мейсон увидел я ней свое отражение.

«Неужели это я?» — пронеслась в голове странная мысль.

И мужчина бесцветным голосом спросил у своего отражения:

— Это ты, Мейсон Кэпвелл? Или Мейсон Кэпвелл это я? Когда‑то со мной уже такое было, — и Мейсон вспомнил, как запустил бутылкой с виски в большое зеркало в своей квартире.

— Но ведь это было в другой жизни и, наверное, произошло не со мной. Вернее, сейчас я уже совсем не тот, каким был тогда.

— Я не тот, каким был тогда повторило искривленное отражение Мейсона.

— Что? — переспросил удивленный мужчина и внезапно понял, что сходит с ума.

Он схватил в пригоршню песок и принялся тереть сверкающую поверхность кейса. Песок и пыль скользили по отражению, и Мейсон прошептал:

— Вот так песок мог сыпаться на мое лицо, если бы я погиб. Но ведь он и так сыплется по моему лиц, — и Мейсон грязными пыльными руками прикоснулся к своему разгоряченному лицу.

— Нет, я не должен сойти с ума! — прокричал мужчина, поднимаясь с колен, — я должен жить. Ведь Мери сказала, что я не должен умирать. Мери! — Мейсон, запрокинув голову, посмотрел в выцветшее голубое небо, — где ты, Мери? Ведь ты была там со мной, и это ты спасла меня, только ты. И я благодарен тебе за твою любовь. Прости меня, если сможешь, и Мейсон вновь посмотрел на горячую землю пол йогами.

Потом он нагнулся, подхватил кейс и направился к автомобильной стоянке. Его походка становилась все тверже и увереннее. Он уже не считал шаги, а смотрел прямо перед собой.

А в сущности, ничего и не произошло, — подумал Мейсон. — Просто на несколько мгновений постоял на краю собственной могилы и почувствовал, каким холодом оттуда веет.

От этой мысли Мейсону сразу сделалось холодно, и он зябко поежился.

Мейсон вышел к автомобильной стоянке. Он шел среди машин, нагретых жарким солнцем, слышал голоса людей, говоривших между собой о страшной авиакатастрофе.

— Там все погибли, — уверял истеричным тоном один мужчина, — я там был, там полно трупов, к городу поехала целая вереница машин. Я видел трупы стариков, женщин, детей.

Кто‑то испуганно вскрикнул, а кто‑то усомнился.

— Но ведь говорят, там не все погибли, кто‑то и уцелел.

— Не знаю, — говорил мужчина, — самолет развалился надвое, а потом взорвался и сгорел. Вряд ли удалось кому‑то выбраться.

— А из‑за чего произошла авария? — спросил кто‑то из любопытных.

— Говорят, отказали двигатели, и самолет не дотянул до посадочной полосы.

— Но ведь он должен был лететь в Нью–Йорк.

— Да, но им пришлось сюда вернуться.

— Они вернулись сюда, чтобы умереть, — сказал кто‑то.

Мейсон посмотрел на него поверх головы и встретился взглядом с молодым длинноволосым парнем.

— Нет, чтобы жить! — крикнул Мейсон.

— А вам‑то откуда знать? — заметил парень, — ведь вас там не было.

— Да, там был не я, — пробормотал себе под нос Мейсон, идя по стоянке.

Он даже не сообразил, почему пришел сюда. Прямо перед ним стоял его автомобиль, на котором Мейсон вместе с Гордоном приехали в аэропорт.

— Я тут, а Гордона нет, — горько проговорил Мейсон.

«Он сидел рядом со мной и все время повторял, чтобы я не гнал так быстро, ведь времени у нас было предостаточно. А я, что же говорил я ему? Я вспоминал Мэри, но говорил ему о Джулии Уэйнрайт, а он говорил о жене, а потом вспомнил о Марии Робертсон. Почему он ее вспомнил? А разве я могу ответить, почему я думал о Мэри? Он хотел ее увидеть, но не сказал, зачем? Наверное, он ее любил».

Мейсон усмехнулся.

«Мне обязательно нужно увидеть Марию Робертсон и сказать, что ее любил Ричард Гордон. Интересно, вспоминает ли она о Дике? Вспоминает ли она обо мне? Помнит ли она тот поцелуй на заднем сиденье автомобиля? А где же я найду ее? Ведь Ричард не сказал, где именно она живет? А маленьких городков много. Постой–постой…» — Мейсон прикоснулся к раскаленному капоту своего автомобиля.

Но металл даже не обжег ему пальцы.

«Он показал мне поворот и сказал, что там живет Мария Робертсон. А еще… Он сказал, что она учит детей танцевать. Точно, она же мечтала стать балериной. И Дик, когда говорил об этом, как‑то странно по–детски улыбался, как будто у них с Марией была какая‑то тайна, о которой никто не знает. Как будто между ними существовал какой‑то договор или они что‑то обещали друг другу. Может, они обещали, поклялись друг другу встретиться через столько‑то лет. Найти друг друга и посмотреть в глаза. Я никогда не забуду эту улыбку Ричарда, — вздохнул Мейсон. и то, каким голосом он говорил о Марии».

Мейсон сел за руль, а кейс Ричарда Гордона положил рядом с собой.

— Значит, до поворота, — пробормотал себе под нос Мейсон и запустил двигатель.

ГЛАВА 5

Мысли спутываются в клубок, в котором отсутствуют начало и конец. Стрелка спидометра начала зашкаливать… Сладкий, приторный, страшный запах. Видения, которые приходят сами. Белый столб с кобальтовым указателем,

Мейсон Кэпвелл отъехал от аэропорта, и ему показалось, что он отдаляется от какого‑то важного отрезка своей жизни.

— Скорее! Скорее! — и как можно дальше! — шептал он сам себе, а его нога вдавливала педаль газа в пол.

Автомобиль быстро набирал скорость, а Мейсон смотрел на разделительную полосу и мчался прямо по ней. Полоса стремительно скользила под колеса его автомобиля, и Мейсону казалось, что он стоит на месте, ни на дюйм не отдаляясь от аэропорта.

«Боже, почему этот чертов автомобиль едет так медленно! А может он не едет, он застыл а пространстве? Вмерз в этот горячий и раскаленный воздух, как вмерзает рыба в лед?»

Но нет, пейзажи за окном стремительно сменялись, кукурузные поля, деревья, мосты, все проносилось рядом. Но Мейсону все равно казалось, что он застыл на месте.

"Надо закурить и опомниться. Может, сигарета мне придаст уверенности и поможет сосредоточиться, поможет мыслить логично и ясно. Ведь сейчас у меня все переплелось в раскаленном мозгу. Одни мысль налетает на другую, цепляется за нее и все запутывается в какой‑то ужасный клубок, где отсутствует начало и конец".

Мейсон инстинктивно потянулся к карману, нащупал пачку сигарет и долго выбирал пальцами сигарету, пытаясь в кармане извлечь ее из смятой пачки.

Наконец, сигарета была зажжена. Мейсон глубоко затянулся, продолжая пристально всматриваться в белую разделительную полосу автострады. Потом он взглянул вперед. Над дорогой голубоватым маревом плавился раскаленный воздух.

— Скорее! Скорее! — прошептал Мейсон. выдыхая горячий и горький сигаретный дым.

Какая она мерзкая, и никакой от нее помощи, только мысли запутываются еще больше. Может, мне остановиться? Посидеть, попытаться прийти в себя? Но нет, это не поможет, я же сидел на поле, думал, вспоминал, анализировал, но из этого ничего не вышло, я не пришел ни к какому ясному и понятному ответу. И сейчас мне известно только одно — мой друг Гордон мертв, а я, Мейсон Кэпвелл, жив. И еще мне известно, что погибло очень много людей, очень много. Я за один день сегодня увидел столько окровавленных тел, оторванных рук, ног, искаженных гримасой смерти и гримасой ужаса лиц, что уже, наверное, за всю свою оставшуюся жизнь никогда более не увижу столь кошмарной и жуткой картины.

Но нога Мейсона продолжала давить педаль, а автомобиль мчался, ревя двигателями, прямо по середине дороги, прямо по разделительной белой полосе. Эта белая полоса, начертанная на бетоне, казалась Мейсону спасительной нитью, нитью, которой следует придерживаться.

«Может быть, она меня куда‑нибудь выведет, — думал он, — может быть, эта белая нить поможет мне выбраться из кошмара. Господи, да ведь она похожа на размотанный бинт».

Мейсон вновь вспомнил искореженные окровавленные тела, в глазах которых застыла смерть, оскаленные рты. Вспомнил толстого негра, который так и остался лежать, привязанный ремнем к сиденью.

«Зачем я об этом думаю? Зачем себя укоряю? Ведь я ничего не мог сделать, чтобы его спасти. Ведь этот мужчина был уже мертв. Л еще час назад, за час до этой страшной катастрофы, он весело и беззаботно смеялся, строил планы, наверное, собирался со своей дочерью поехать в отпуск. А может он летел к любовнице или по делам? А может быть, его девочка была больна? Интересно, а где же его девочки? Неужели, и она погибла?»

И Мейсон принялся копаться и своей памяти, пытаясь по маленьким крохам, по маленьким фрагментам восстановить весь этот пережитый ужас. Он скрупулезно, как будто бы рассматривал страшные фотографии, перебирал в памяти картины катастрофы.

«Нет, я нигде не видел эту девочку. Может, они спаслись? — Мейсон принялся вспоминать людей, которые сбились в группы, стоя на кукурузном поле рядом с горящим остовом авиалайнера. Нет, се не было и там, я обязательно узнал бы се, стоило ей попасться мне на глаза. А может быть, ее унесли на носилках в этих страшных черных пакетах? Может быть, се увезли на машине «скорой помощи», и врачи смогут вернуть ей жизнь? Но она навсегда запомнит пережитое, она навсегда останется сиротой, у нее не будет отца. А влюбленные? Хорошо, что эти парень и девушка спастись, но как они плакали, счастливцы…».

И Мейсон вновь вспомнил, как они сопротивлялись, когда он вытаскивал их из задымленного салона, вспомнил, как плавилась краска, вспомнил, как трещала изоляция на проводах и какой желтый, едкий и удушливый был дым.

«Но почему на мне только одна царапина? — и Мейсон посмотрел на запястье левой руки, где был темно–красный шрам. — Вот эта одна черточка, один штрих от всего кошмара, пережитого мной. Но этот штрих останется на моей руке навсегда, как жуткая метка, как напоминание о катастрофе, как напоминание о человеческих смертях и страдании».

Стрелка спидометра застыла на одном месте, дальше ей двигаться было уже некуда.

— Скорее! Скорее, моя машина, мчись, лети! Увози меня от всего ужаса как можно скорее и как можно дальше.

Мейсон даже не понимал, куда и зачем он мчится. Ужасные картины одна за другой надвигались на него, наваливались, вдавливали в сиденье, Мейсон вдруг ощутил, как его сердце вдруг судорожно забилось в груди, и ему показалось, что какая‑то холодная крепкая рука сильно сжала его.

«Боже, неужели я умру вот так, за рулем автомобиля? Сердце остановится, и автомобиль сорвется в кювет, ударится, разлетится на части, взорвется бензобак, и сгорит»? Нет, этого не может быть. Если Богу было угодно, то он убил бы меня еще там, еще в небе, убил бы, как Ричарда Гордона. Но если я остался в живых, если я спас людей, то невозможно, чтобы я вот так вот погиб, погиб совершенно дурацкой смертью».

И вдруг сердце отпустило, оно вновь билось ровно и четко. И Мейсон слышал эти удары, он ощущал, как сердце стучит в грудной клетке.

Он опустил ветровое стекло и ветер ворвался в салон.

"Боже, мне, наверное, просто не хватало воздуха, я задыхался. А может, там, в салоне, я нахватался этой ужасной гари, этого смрада».

И здесь Мейсон вспомнил какой‑то странный запах, приторно сладкий и очень густой. Что же это пахло? Какой удивительный запах! Мейсон сжал губы и принялся вспоминать, что же могло так сладко и приторно пахнуть: изоляция, краска на металле, пламя, дым. Нет, нет, это был какой‑то совершенно иной запах. Запах, от которого содрогался весь организм. И тут до Мейсона дошло: ведь это был запах человеческой крови, еще теплой, живой крови, которая не успела загустеть!

И Мейсон затряс головой и вытер ладонь правой руки о брюки. Он сделал это совершенно инстинктивно, так, как будто бы его ладонь была перепачкана в эту липкую и густую кровь.

«Боже, этот запах, наверное, он будет преследовать меня весь остаток жизни, и я никогда не смогу от него избавиться. Это запах смерти, хотя кровь — это жизнь».

Мейсон отпустил педаль газа и машина стала плавно терять скорость. Наконец, она почти остановилась, и Мейсон, немного повернув руль, вывел се на такую же горячую, как и вся дорога, обочину. Он приоткрыл дверь и стал жадно вдыхать раскаленный полуденный воздух. Его ноздри трепетали, он вдыхал запахи знойного лета, запахи разогретого асфальта, бензина, запахи скошенной травы, запахи зеленых листьев и запах далекой грозы.

Мейсон видел, как из‑за горизонта медленно движется темно–синяя низкая туча. И даже эта туча, которая несла желанную прохладу и желанный дождь, показалась Мейсону ужасной. Она напомнила ему черный шлейф от горящего самолета, напомнила дым, который стлался по горизонту, и ему показалось, что он слышит нервные и испуганные крики пожарного:

— Всем оставаться на местах! Никто никуда не уходит, мы сейчас всех перепишем. Мальчик! Мальчик! Ты куда?

Пожарный громко кричал, хватал за плечо ребенка, который судорожно вырывался из его рук, указывая пальцем на пламя, охватившее остов самолета.

— Там моя мама! Мама! Мама! Я хочу к ней! Спасите се!

— Стой здесь, мальчик, как тебя зовут? Как твоя фамилия?

— Там и отец! Отец там! Я остался совсем один, они там, их надо привести сюда!

— Стой здесь! — уговаривал ребенка пожарный.

Мейсон прикрыл глаза и понял, что голоса, которые он слышит, не покинули его, а звучат в его душе, звучат в его сердце, больно раня.

«Это бесконечный кошмар, я его никогда не смогу забыть и не смогу избавиться от этих видений».

И тут же он услышал исступленный крик женщины, которая каталась по земле, хватала руками сухую пыль, растирала ее и сыпала себе на голову.

— Мама! Мамочка! — кричала женщина.

Два санитара пытались ее поднять. Наконец, они смогли справиться с женщиной, и одни из санитаров зажал ладонью ей рот.

А та больно укусила его за палец и санитар грязно выругался:

— Да замолчи ты! Замолчи! Не у одной тебя погибли, ты не одна такая здесь, замолчи!

И женщина вдруг обмякла в их руках и осунулась на землю, вновь распласталась на изломанных стеблях ярко–зеленой кукурузы.

Мейсон вспомнил эту картину, вспомнил задранный подол юбки, и ему опять стало не по себе. Вновь катастрофично не хватало воздуха, а сердце опять сжала чья‑то чужая сильная рука.

«Господи, неужели со мной это случится? Неужели я умру прямо здесь, на обочине, сидя в своей машине? Я не умер там, не умер во всем этом кошмаре и аду, а умру спокойно на дороге. Но хорошо, что я не сгорю, как сгорели те».

И Мейсон вспомнил обгорелые трупы, остекленевшие глаза и вновь вспомнил кровь.

Он откинулся на сиденье, а его пальцы, помимо воли, принялись судорожно рвать обшивку кресла.

«Что‑то подобное в моих руках уже было. Ах, да…».

С фотографической памятью возникло видение: Мейсон идет с горящего самолета, а в его руках большая обгоревшая кукла. Маленькая девочка подбегает к нему, теребит за пиджак и просит:

— Это моя кукла, моя, ее зовут Марта.

И Мейсон опускается на колени, целует девочку во влажные глаза и отдает ей куклу. А девочка прижимает ее к своему хрупкому маленькому тельцу, как будто эта кукла является настоящим сокровищем, единственным, ради чего стоит жить и единственным, что стоило спасать в этом кромешном аду.

Из забытья Мейсона вывел какой‑то странный звук, похожий на неровное гудение. Мейсон открыл глаза и выглянул наружу. Прямо над ним летел тяжелый военный вертолет, а его тень ползла по ярко–зеленому полю.

«Я это тоже видел, — отметил про себя Мейсон, — это было там, на пожаре, когда я стоял на холме вместе с этим трогательным Ником Адамсом. А над пожарищем, над остатками самолета кружили вертолеты, и их тени были страшными, темными, они буквально волочились по земле, пугая и наводя ужас. Тогда мне еще показалось, что высокие стебли кукурузы пригибаются и хрустят от этих теней».

Сразу же перед глазами возникла картина.

Два пожарника в форменных робах, посверкивающих на солнце, волокут женщину. А та упирается, рвется, кусает их за руки и истошно вопит.

— Там мой мальчик! Мальчик! Там Бобби! Бобби!

— Нет, туда нельзя, сейчас взорвется! — говорит один из пожарников, пытаясь прикрыть женщине рот рукой.

А та с искаженным от ужаса лицом продолжает причитать, но потом срывается на безумный вой.

— Мальчик! Мальчик! Мальчик!

Казалось, эхо разносит этот голос над полем, над руинами, над дымом, над обломками, над лежащими и сидящими на земле людьми. Этот жуткий крик вырывался из всего гула, рева, восклицаний. Казалось, что он прочерчен жирным фломастером сверху по неровным и путаным штрихам графита, настолько этот крик был запоминающимся и врезался в душу

И тут за спиной пожарников, волочащих женщину, раздался ужасный грохот. И когда грохот стих, а языки пламени взметнулись к небу, Мейсон уже услышал не крик, а какой‑то истошный вой: это женщина, глядя на оранжевое пламя, стенала и проклинала свою судьбу.

И Мейсон тогда, на поле, понял, что он ничем не сможет помочь этой женщине и еще многим, кто лежал на взрыхленной земле.

И он опять вспомнил, как шел по полю. Каждая деталь, каждая песчинка, камешек, изломанный стебель травинки запечатлелись в его памяти с фотографа ческой точностью.

Вот детский башмачок, вот обрывок платья, вот чья‑то раскрытая сумочка. А на земле, рядом с ней, лежат губная помада и связка ключей.

«Наверное, человек возвращался домой, мечтал о том, что поднимется в лифте, откроет дверь, войдет в свою квартиру или в свой дом… Жена бросится ему на шею. Нет, это была дамская сумочка, — тут же вспомнил Мейсон, — значит, на шею бросится муж. А может, он просто тихо подойдет, обнимет жену за плечи, уткнется в ее волосы и тихо поцелует, прошептав: «Я рад, что ты приехала, дорогая». Из столовой прибегут дети, начнут теребить мать за руки, спрашивать, как прошел полет, интересно ли было в самолете, что она видела…

Нет, эта женщина уже ничего и никому не сможет рассказать, ее нет».

И Мейсон вспомнил, как ветер задрал темную пленку и на черной изрытой земле осталась лежать бледная женская рука с обручальным кольцом на безымянном пальце.

Вслушиваясь в этот протяжный вой женщины, Мейсон вспомнил еще одну деталь.

Он вспомнил, что у него на руках был маленький ребенок. Он даже не понял, мальчик это был или девочка. Тот безмятежно спал, изредка лениво пошевеливаясь в пеленке и чмокая сочными губами.

— Сейчас, сейчас, я найду твою маму, — шептал ребенку Мейсон, не будучи уверенным в том, что мать этого малыша жива.

Рядом с ним остановился чернокожий офицер полиции.

— Мистер, вы что, тоже там были? — поинтересовался офицер, кивая головой на горящие останки самолета.

— Нет–нет, я там не был, — немного помедлив ответил Мейсон и улыбнулся виноватой улыбкой.

— А–а, это ребенок ваш?

— Нет, это не мой ребенок, я его подобрал, нашел.

— Знаете, мистер, вот там женщина, она ищет своего ребенка, — и офицер указал на женщину, которая сидела рядом с огромным чемоданом с яркими этикетками и закрыв лицо ладонями, истерично рыдала.

— Спасибо, офицер, — сказал Мейсон, развернулся и направился в сторону женщины.

Он остановился в нескольких шагах от нее и позвал:

— Миссис! Миссис!

Но женщина не отвечала на его обращение, она мерно покачивалась, вздрагивала, не отрывая ладони от лица.

Мейсон присел рядом с ней на корточки, придерживая одной рукой шевелящегося ребенка, а другой оторвал одну из ладоней женщины от лица.

— Миссис, я принес вашего ребенка, — радостно сказал Мейсон и заулыбался.

Женщина как будто бы ожила. Она вскочила на ноги, вырвала из рук Мейсона сверток, который вдруг резко зашевелился, положила на землю и принялась разворачивать насквозь промокшую пеленку.

«Ну вот, единственный счастливый человек, — подумал Мейсон, — ей‑то уж наверняка повезло».

Женщина подняла ребенка над собой, по ее щекам покатились крупные слезы.

— Малыш! Малыш!

Но тут же ее голос осекся, как будто нить перерезала острая бритва.

— Нет! Нет! Нет! — закричала она и бросила ребенка на руки Мейсону.

Тот едва успел поймать бьющееся и плачущее тельце.

— Это не мой ребенок! Не мой! Верните мне моего сына! Моего сына! Это девочка, а у меня был сын.

И только сейчас Мейсон рассмотрел ребенка. Действительно, это была девочка. Ее золотистые кудрявые волосы шевелились от порывов жаркого ветра. Ее ярко–голубые глазенки смотрели прямо в лицо Мейсону.

— Как это не ваш ребенок? — изумился Мейсон, вставая с колен, — ведь я принес его оттуда, — и он кивнул в сторону пылающего самолета.

— Нет! Нет! Я же вам говорю, мужчина, это не мой ребенок!

Женщина вскочила на ноги, схватила Мейсона за локоть и принялась трясти и громко кричать.

— Мой ребенок там! Там! Верните его! Принесите! Иди! Иди! Я тебя прошу, я тебе все отдам, принеси мне моего сына! Ведь он у меня единственный, больше никого нет, только мальчик, только мой малыш.

Мейсон, прижимая к себе совершенно голую девочку, двинулся по полю. Он отдал девочку в руки первому попавшемуся санитару.

«Неужели все это было со мной? Неужели я все это пережил и остался невредим?» — уже в который раз подумал Мейсон и сам не понимая зачем, нажал на сигнал автомобиля.

Ему казалось, что он не слышит никаких звуков, потому что у него в ушах звучали голоса полицейских, пожарных, санитаров, плач и мольба, проклятья. Все это было более отчетливым и ясным, чем та безмятежно спокойная природа и та жизнь, которая сейчас была вокруг.

— Надо покончить с этим наваждением! — сам себе приказал Мейсон и тряхнул головой.

Волосы рассыпались ПО лицу, он сгреб их и откинул вверх.

— Надо ехать.

Он захлопнул дверцу автомобиля, несколько мгновений раздумывал, потом повернул ключ зажигания и завел двигатель. Автомобиль взревел, сорвался с обочины и вновь помчался прямо по белой разделительной полосе.

«Эта нить спасения меня куда‑нибудь выведет», — подумал Мейсон, все сильнее и сильнее вжимая педаль газа в пол.

Его правая рука непроизвольно потянулась к приемнику. Он нажал клавишу и покрутил ручку настройки. Реклама, спектакль, музыка.

«Очень хорошая песня, — почему‑то подумал Мейсон, слушая нехитрую песенку о любви. — Но песни слушать мне не хочется, они нагоняют тоску», — и он повернул ручку.

«Передаем последние новости, — бесстрастно, каким‑то бесцветным голосом говорила женщина. — Более полутора часов тому назад потерпел катастрофу «боинг», летевший в Нью–Йорк. Погибло более восьмидесяти человек. Столько же доставлено в больницу. Жизни семнадцати человек угрожает смерть. Врачи делают все возможное. В «боинге» летело триста двадцать человек. Судьба остальных выясняется. Причины катастрофы пока неясны, о них мы сообщим в наших следующих выпусках. Будьте с нами», — весело произнесла диктор в конце и зазвучала бодрая музыка.

— Дьявол! — выкрикнул Мейсон и ударил кулаком но баранке, — столько людей погибло, а она сообщает об этом так спокойно, как будто бы это обычная статистика, сколько автомобилей проехало за определенное время вот по этому перекрестку. Но ведь я все это видел, ведь я там был! Странно, а ведь я мог оказаться в списках мертвых, среди тех, о ком сказали, что они погибли.

И тут до Мейсона по–настоящему дошло, что он жив, цел и невредим. Правая нога вжала педаль газа до отказа, стрелка спидометра резко ушла вправо и замерла: дальше ей двигаться было уже некуда.

Мейсон опустил ветровое стекло, высунул голову и закричал:

— Я жив! Жив! Жив!

Воздух, казалось, готов был разорвать его орущий рот, но Мейсон, глядя на белую разделительную линию, летящую под колесами, продолжал орать:

— Я жив! Жив! Я не погиб! Я не умер! Я не сгорел! Я жив!

И ему показалось, что уже ничто не сможет его вывести из этого уверенного чувства личного бессмертия, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не погибнет, ведь он пережил такой кошмар.

— Теперь я не умру никогда! Никогда! Никогда! — орал Мейсон, глядя на бетонную полосу дороги.

Безудержный ветер трепал его волосы, Мейсон щурил глаза. Но сейчас он был уверен на все сто процентов, что с ним ничего не может произойти, что он не выскочит на обочину, автомобиль не улетит в кювет, не взорвется, не сгорит, что он будет жить вечно.

От этой уверенности Мейсон принялся безудержно хохотать и сигналить. Потом он отпустил руль, как бы проверяя то чувство, которое появилось в его душе. Автомобиль все так же ровно, на максимальной скорости мчался по центру автострады.

Вдруг впереди, в знойном мареве замаячил белый столб с кобальтовым указателем.

«Мне туда и надо, — вдруг осенила Мейсона полузабытая мысль. — Мне надо в маленький городок, туда, где живет Мария Робертсон».

— Мария, Мария, — несколько раз прошептал Мейсон, — Святая Мария, Санта Мария. Мне нужно именно к ней, к Святой Марии.

Он затормозил, и автомобиль, послушный его рукам, свернул с автострады вправо. Здесь дорога была немного уже, и Мейсон сбавил скорость.

А за окнами были все такие же похожие пейзажи: бесконечные кукурузные поля, высокие ветвистые деревья, редкие, белеющие в голубоватом мареве строения.

«Странно, почему на этой дороге нет ни одного автомобиля? Ведь я проехал уже миль пятьдесят, не встретив ни одной машины».

И тут до Мейсона дошло, что он просто не обращал на них внимания, что они просто для него не существовали.

«Странно, как же я ни в кого не врезался, — подумал он, — ведь я мчался по разделительной линии и, наверное, мне сигналили, крутили пальцами у виска, думая, что я безумец. А на самом деле, не безумец ли я? — задал себе вопрос Мейсон. — Только безумец может мчаться по центру автострады, не боясь во что‑нибудь удариться и разбиться насмерть и только безумец может верить в свое бессмертие».

Мейсон почувствовал, что вновь в его душе появился страх, и пот двумя холодными струйками побежал вдоль позвоночника.

«Какой же я грязный! — вдруг совершенно буднично подумал Мейсон. — Я весь пропах гарью, дымом, пожарищем, я весь пропах этим тошнотворным запахом человеческой крови. Я весь в поту, в земле, в пыли. Мне обязательно, прежде чем я встречусь с Марией, надо принять душ и переодеться. Не могу же я прийти к ней вот такой грязный и неопрятный? Что она обо мне может подумать?»

И это его мгновенно успокоило, ведь появилось какое‑то реальное нормальное дело.

Он остановился у первого попавшегося ему магазина на окраине городка, выскочил из машины, вошел в прохладное помещение.

— Мне нужен костюм и рубашка, — сказал он моложавому служащему.

Тот приветливо заулыбался.

— Я понимаю, мистер, что вам нужен легкий дорожный костюм? — служащий пристально с ног до головы осмотрел Мейсона и брезгливо отвернулся.

И Мейсон только сейчас увидел свое отражение в большом зеркале.

«Боже, на кого я похож!»

Он, даже не споря и не обсуждая, принял свертки из рук служащего, быстро рассчитался и, покинул магазин.

«А теперь мне надо обязательно принять душ. Вода должна смыть с меня всю эту грязь и усталость. Это единственное. И еще — самое главное — надо запретить себе пить. Да, но ведь я поклялся Мэри, пообещал, что со мной будет все в порядке, и она меня спасла. Пить я не буду», — подумал Мейсон и понял, что своего обещания он не нарушит.

— А теперь отель, — произнес Мейсон, оглядываясь по сторонам на указатели.

Он увидел небольшое трехэтажное здание и остановился у его крыльца. Держа свертки в руках, он поднялся и вошел в холл.

Портье изумленно посмотрел на него.

— Мне нужен номер.

— Вы надолго, мистер?

— Не знаю, — Мейсон пожал плечами, вытащил из кармана бумажник.

— Нет–нет, вы можете рассчитаться потом, — остановил его услужливый портье, — ваш номер — семнадцать, — он обернулся, снял ключ и подал его Мейсону.

И тут вновь с Мейсоном произошло что‑то ужасное. Когда он вошел на второй этаж, его сердце похолодело. Он стоял в конце длинного темного коридора.

«Это как салон самолета».

Царила гнетущая тишина, Мейсон слышал биение своего сердца и свои тяжелые, шаркающие, как у очень старого человека, шаги. Он остановился перед белой дверью, вставил в замочную скважину ключ, повернул его и вошел в номер.

«Здесь все так спокойно, как будто бы нет никаких трагедий».

Он буквально сорвал с себя грязную, пропитанную потом и дымом одежду, и вошел в душ. Мейсон повернул ручки крана, но из раструба душа на него брызнула пронзительно–ледяная вода. Мейсон зябко поежился, но тут же радостно вздохнул и расправил плечи.

«Может и хорошо, что нет горячей воды, наверное, я смогу прийти в чувство».

Через четверть часа он стоял перед большим зеркалом. Странно, но он совершенно не ощущал холода. Он пристально рассматривал свое тело. На нем было только две раны — глубокий шрам на левом запястье и такой же глубокий темный шрам под левой грудью.

Мейсон улыбнулся и ногтем большого пальца провел по шраму на груди.

«Странно, но я не ощущаю боли. И на что это похоже? — Мейсон расправил руки в сторону. — Да, это похоже на рану от копья. Наверное, я о себе слишком возомнил. Ведь он вознесся в облака, а я рухнул вниз. Но все равно, наши раны удивительно похожи» — и Мейсон сжал рану на своей груди.

Выступило несколько капель крови. Мейсон провел по ней пальцем и слизнул. Сейчас он уже не чувствовал тошнотворно–сладкого запаха крови. Он быстро переоделся, причесался и покинул отель.

ГЛАВА 6

Улыбка, против которой нельзя устоять. Кейс для очень важных дел. Проблемы Марии Робертсон. Трогательные девчонки на белых пуантах. Нелегкая задача Мейсона. Что нужно, чтобы вернуться, но не через двадцать лет.

Мейсону повезло. Он недолго колесил по узким улочкам городка. После расспросов ему объяснили, где живет Мария Робертсон.

Мейсон затормозил у невысокого одноэтажного дома в густой зелени сада. По узкой тропинке он подошел к невысокому крыльцу, несколько мгновений улыбаясь постоял на крыльце — и только потом его рука легла на звонок.

Дверь распахнулась, и Мейсон отступил в сторону. Женщина с еще влажным бельем, перекинутым через руку, с недоумением смотрела на пустое крыльцо.

— Чертовы мальчишки, — улыбнувшись сказала она и уже собиралась отступить назад в дом, как вдруг Мейсон сделал шаг и оказался лицом к лицу с Марией Робертсон.

Глаза женщины быстро заморгали, рот искривился, но потом на нем появилась радостная улыбка.

— Мейсон Кэпвелл? — воскликнула женщина. — Я не верю своим глазам, ты жив?

«Странно, почему она сказала так» — молнией пронеслась в голове Мейсона мысль.

— Ты в моем доме после стольких лет?

— Да, Мария, это я. И я даже сам не знаю, что я здесь делаю, просто мне очень надо тебя увидеть.

— Входи, входи, — женщина немного виновато улыбнулась, — извини, у меня не убрано.

Она провела Мейсона Кэпвелла в гостиную, усадила на диван, а сама еще несколько мгновений суетливо оглядывалась по сторонам, не зная куда же сбросить влажное белье.

— Мейсон… Мейсон Кэпвелл… А ведь я тебя очень часто вспоминала и даже… — Мария улыбнулась, — иногда я тебя видела во сне.

— А я тебя вспомнил только сегодня, вспомнил, и приехал.

— Что же произошло из ряда вон выходящее, чтобы ты, Мейсон Кэпвелл, вспомнил обо мне? — женщина опустилась в кресло напротив Мейсона, забросила ногу за ногу.

— Мария, я даже боюсь обо всем говорить, что со мной произошло. Я не уверен, что ты меня правильно поймешь, поверишь всему тому, что я смог бы рассказать.

— Мейсон, да ты совсем не изменился, ты такой, каким был раньше, тогда, в колледже. Только волосы у тебя чуть длиннее, да и взгляд какой‑то усталый. А вот губы… — произнесла Мария и запнулась.

Мейсон слегка улыбнулся.

— Ну что же, договаривай.

Мария улыбнулась еще шире. Да, губы у Мейсона были теми же, такие же мягкие, и та же улыбка блуждала на них. Улыбка, против которой нельзя было устоять.

И Мейсон понял, что хотела сказать Мария. Она тоже помнила тот первый поцелуй на заднем сиденье машины отца Мейсона.

— Так что случилось? Что привело тебя ко мне? — спросила Мария.

Мейсон задумался.

— Я же тебе уже говорил, я и сам не знаю, почему здесь. Я просто почувствовал, что не могу не приехать.

— Хорошо, ты расскажешь обо всем после. Может, хочешь выпить? — Мария поднялась со своего места и заспешила к бару.

— Нет, — резко остановил ее Мейсон.

— В чем дело? — изумилась женщина.

— Я не пью.

— Не очень‑то на тебя похоже.

— Я и сам себе удивляюсь в последнее время, — голос Мейсона немного дрогнул, и Мария Робертсон поняла, что лучше его сейчас не расспрашивать, ведь он и в самом деле бы какой‑то странный.

Женщина посмотрела на своего нежданного гостя. Тот все так же улыбался ей, но ничего не говорил.

— Может, мы тогда пообедаем? — предложила Мария.

Мейсон кивнул и потер рука об руку.

— Я страшно проголодался и, если ты меня накормишь, я не откажусь от обеда.

На столе появились кушанья, но Мейсон ел абсолютно механически, совершенно не задумываясь о том, вкусно приготовлены блюда или же нет.

Он и в самом деле ощутил резкий приступ голода. Ему казалось, что не сможет остановиться, съест все, что будет поставлено на стол.

Мария с удивлением следила за Мейсоном.

Она стояла, прижавшись спиной к стене, скрестив на груди руки.

— А ты что не ешь? — спросил Мейсон, внезапно опомнившись.

— Для меня приятнее смотреть на то как ты ешь, — ответила женщина.

— Мария, неужели это такое приятное зрелище?

— Кому как, мне например, смотреть на то, как мужчина обедает — очень приятно, — Мария пожала плечами и улыбнулась. — Мейсон ведь я давно этого уже не вижу, — глаза женщины сделались грустными.

— А что такое? — поинтересовался Мейсон.

— У меня нет мужа, поэтому я не могу видеть, как он обедает. Хотя мне всегда приносило большое удовольствие зрелище обеда. Мне нравится смотреть на то, как мужчина ест. Муж оставил нас, когда сыну было четыре года.

Мейсон как‑то немного испуганно огляделся.

— А где сейчас твой сын? Он, наверное, уже большой парень?

— Да, ему двенадцать с половиной, а сейчас он в школе.

— Ах, в школе, — Мейсон отложил вилку, — он, наверное, хорошо учится?

— Учится он не очень, ему не нравится ходить в школу, он больше любит читать книжки и сидеть за этим чертовым компьютером.

— Смышленый, наверное, парень, — и Мейсон вспомнил мальчика, которого он вытащил из пылающего самолета.

Он вспомнил Ника Адамса и почему‑то сын Марии, которого он никогда не видел, и Ник Адамс стали одним и тем же лицом.

И Мейсон представил Ника в этом доме, представил его с книгой у экрана компьютера — и ему сразу же стало немного легче.

— Ты надолго сюда, Мейсон? — спросила женщина.

— Что? Ты спрашиваешь, надолго ли я сюда?

— Да, я спрашиваю, надолго ли ты и по каким делам?

Мейсон пожал плечами и принялся быстро соображать, зачем он здесь и по каким делам оказался в маленьком городке.

— Я не знаю, Мария, — растерянно произнес он.

— Такого не может быть, — ответила женщина.

— Но я абсолютно честно говорю, дел у меня сейчас никаких нет и как я здесь оказался — для меня самого загадка.

Мария немного скептично улыбнулась.

— С таким кейсом, как у тебя, Мейсон, ездят только по очень важным делам.

— Так тебя смущает мой кейс? Если ты хочешь знать, то он вообще не мой.

— А чей?

— Сейчас он принадлежит мне, — немного туманно ответил Мейсон.

А Мария не стала вдаваться в подробности, ее немного насторожила путаная манера Мейсона изъясняться. Она каким‑то шестым чувством, присущим только женщинам, поняла, что с Мейсоном случилось что‑то неладное и если сейчас начать его расспрашивать, то он, возможно, просто уедет отсюда, так ничего и не объяснив, исчезнет так же внезапно, как и появился.

Ей самой до сих пор не верилось, что ее школьный приятель Мейсон сидит сейчас у нее дома, обедает. Вдруг Мария сорвалась со своего места.

— Что с тобой? — спросил Мейсон, испытующе глянув на женщину.

— Погоди, я выключу радио, уже битых два часа передают об этой ужасной авиакатастрофе.

— О чем? — попытался уточнить Мейсон.

— Об авиакатастрофе. Здесь, недалеко, миль шестьдесят от моего дома, в аэропорту разбился огромный "боинг".

— Да? Что, разбился?

— Да, говорят, погибло очень много людей, говорят, катастрофа была ужасной, то ли восемьдесят, то ли сто пассажиров погибло. И еще передают интервью с людьми, которые работают на спасении, говорят, что многие просто проявили чудеса смелости и героизма.

— А, да, наверное, такое бывает, — Мейсон опустил голову и посмотрел на остаток своего бифштекса. — Не стоит об этом думать, Мария, это слишком печально.

— Это слишком страшно, Мейсон, представляешь, ведь в этом самолете летели женщины, старики, дети — и погибли… Представляешь?

— Нет, я не могу себе этого представить, я никогда не бывал в авиакатастрофах, моя жизнь полна совершенно иных событий. Правда, в моей жизни были взлеты, падения, катастрофы, но видишь, я жив и сижу перед тобой.

И тут Мейсон ощутил, как саднит рана под левой грудью. Он прижал ее ладонью.

— Что, сердце? — участливо спросила Мария.

— Да, что‑то немного побаливает, уже целый день сегодня покалывает, с самого утра.

— Бывает, это просто погода, наверное, меняется давление и будет гроза. Такая туча ползла с запада, а я, представляешь, хотела белье развесить в саду, но потом передумала.

И Мейсон вспомнил, что Мария встретила его с бельем на руках.

— А знаешь, Мария, если лететь на самолете, то самая черная туча сверху кажется белой и такой мягкой и теплой…

— Да, наверное. Хотя, о чем ты, Мейсон?

— Я говорю о тучах, об облаках.

— Мейсон, ты выглядишь очень усталым.

— Да, я знаю, у меня возникли очень серьезные проблемы.

— О, господи, а у кого этих проблем нет? — Мария вновь облокотилась спиной о стену. — У меня проблемы каждый день, с утра до вечера — работа, ребенок, дом, все на мне.

— Ты танцуешь, Мария? — вдруг спросил Мейсон, вспомнив о том, что когда‑то Мария мечтала стать балериной.

— Да брось ты, Мейсон, какие могут быть танцы? Ты посмотри на меня, разве я похожа на балерину? Я всего лишь учу других танцевать — мальчиков, девочек. Они такие трогательные и смешные, особенно девчонки в этих белых пуантах.

— Наверное, ты довольна своей работой, она приносит тебе радость и удовлетворение?

— Да, ты знаешь, иногда мне бывает очень хорошо и даже не хочется уходить из класса.

— Тебя, наверное, очень любят дети.

— Не знаю, — Мария улыбнулась и пожала плечами. — Я могу сказать, что я их люблю, вот только в жизни мне не очень везет.

Мейсон вспомнил, что Мария живет одна без мужа.

— А что у вас случилось? Почему вы расстались? — Мейсон посмотрел в глаза Марии.

— Не знаю, это трудно объяснить, вроде бы все было хорошо, вроде бы мы были счастливой семьей, но потом… знаешь, ведь люди устают друг от друга, и только через несколько лет семейной жизни выясняется, что они совершенно не созданы один для другого, что у каждого свои мысли, свои желания — и все это невозможно соединить.

— Но ведь вы же были счастливы?

— Наверное, были, — Мария опустила голову. — А ты, Мейсон, ты счастлив?

— Нет, — коротко и отчетливо произнес Мейсон, — но я мог бы быть счастливым.

— Понимаю, — Мария убрала грязные тарелки в раковину и поставила на стол никелированный кофейник.

— Если не хочешь, можешь не рассказывать.

— Я даже сам себе, Мария, запретил это вспоминать.

— Тогда и не надо, — успокоила его женщина, — не хочешь — не говори, можешь просто посидеть, помолчать.

— А можно, я закурю?

— Конечно, Мейсон, я и сама покурю с тобой.

Мужчина и женщина сидели, курили и смотрели друг на друга.

Лучи света пробивались сквозь жалюзи большого окна и крошились в цветном стекле пепельницы.

Мейсон выпустил в потолок ровное кольцо дыма и проводил его взглядом.

Мария улыбнулась и тоже попыталась выпустить дым кольцом, но ничего из этого не получилось, женщина только закашлялась и засмеялась.

— Я так и не научилась по–настоящему курить, хотя вы с Диком меня учили.

Мейсон, услышав имя Дика, промолчал. Мария почувствовала, что сказала что‑то не то. Она перестала смеяться.

— Что‑то случилось, Мейсон?

— Нет, я просто задумался, хотя, да, случилось. Ведь я приехал к тебе после стольких лет, разве это не событие? — Мейсон попытался улыбнуться, но его улыбка получилась какой‑то вымученной и испуганной.

— Конечно, событие, — воодушевилась Мария, — у меня вообще в доме редко бывают гости, разве что зайдет кто‑нибудь из школьных преподавателей. А так, только дни рождения, праздники, а они случаются не так уж часто.

— Да, радостных дней в жизни намного меньше, чем печальных, — спокойно заметил Мейсон, сбрасывая пепел в глубокую пепельницу.

Сигарета Марии соскользнула с края стеклянной пепельницы на стол, и женщина вскрикнула. Она подхватила окурок и быстро раздавила его о дно.

— Ты так боишься пожара? — спросил Мейсон.

— Да, это прямо‑таки какое‑то сумасшествие, я лишь только выхожу из дому, сразу же начинаю думать, выключила ли плиту, погасила ли окурок. Я не могу подолгу находиться вдали от дома, мне всегда кажется, что тут что‑нибудь загорится… Правда, смешно? — спросила Мария, заглядывая в глаза Мейсону.

— Нет, совсем не смешно, — ответил мужчина, затягиваясь сигаретой.

Огонек почти касался его пальцев, и Мария испуганно смотрела на руку Мейсона.

— Ты сейчас обожжешь пальцы! — предупредила его Мария.

— Что? — Мейсон посмотрел на свою руку, — ах, да, в самом деле, сигарета кончилась, а я забыл ее погасить.

— Ты мне что‑то хотел рассказать, но потом я сбила тебя своими расспросами.

Мейсон стал серьезным.

— Мария, Дик Гордон хотел к тебе приехать.

— Ты что‑то от меня утаиваешь, Мейсон, и боишься говорить, — вновь вернулась к начатому разговору Мария.

— Да, мне это очень тяжело сказать.

— Почему тяжело? Случилось несчастье? Трагедия?

— Да, Мария. Знаешь, почему я приехал к тебе?

— Интересно, что же ты скажешь, — Мария настороженно улыбнулась.

— К тебе должен был приехать Дик.

— Дик? — Мария изумленно вскинула брови.

— Да, Ричард Гордон собирался навестить тебя, но я сделал это за него.

— С ним что‑то случилось? — предчувствуя недоброе, женщина опустилась на стул.

— Да, случилось… Его больше нет.

— Он что, погиб? — как бы угадала женщина.

— Да, он летел в этом чертовом самолете.

— Так он разбился…

— Нет. Он не разбился, он умер от сердечного приступа.

— А ты откуда знаешь, Мейсон?

— Мы были с ним вместе, вдвоем. Мы летели по делам. Дик приехал ко мне и вытащил меня из Санта–Барбары, вытащил из того кошмара, в котором я пребывал. Мы сели в самолет — и вот, в самолете, случилась эта трагедия.

— Самолет разбился.

— Да, он разбился, но Дик, к счастью, этого не видел, потому что это очень тяжело вынести.

— Я понимаю, — на глазах Марии заблестели слезы.

— Сейчас уже не стоит плакать, это ни к чему. Дика мы уже не вернем. Единственное, что мы можем сделать, так это помнить о нем. У меня остался его кейс, который тебя так удивил. А у Дика остались жена и сын.

— Я слышала, что Дик стал преуспевающим адвокатом, я читала о нем в газетах, видела его портрет. Это он выиграл то нашумевшее дело с фальшивыми деньгами.

— Да, Мария, и не только то дело. Он выиграл очень много процессов, он был одним из самых талантливых адвокатов, которых я когда‑либо знал.

— Господи, какое несчастье!

— Да, он уже никогда не приедет к тебе, никогда не обнимет меня и не предложит работать вместе с ним… Я ужасно устал, Мария, — как бы опомнившись, произнес Мейсон, и страшная усталость навалилась на него тяжелой ношей.

Женщина участливо поднялась со своего стула, положила руки на плечи мужчины.

— Мейсон, может ты приляжешь у меня, останешься, немного отдохнешь?

— Нет, я не могу, я должен попасть в Сан–Франциско, ведь там Саманта и сын Дика. Я должен с ними встретиться и обо всем рассказать им.

— Нелегкая у тебя задача.

— Я думаю, кто‑то уже скажет, так что я не буду первым.

— Да, я сочувствую Саманте, сочувствую ребенку, хотя никогда их не видела.

— Саманта славная женщина, она сильная, — и Мейсон поднялся из‑за стола.

— Ты куда сейчас? Мейсон пожал плечами.

— Вначале поеду в отель, потом полечу в Сан–Франциско.

— Что? Полетишь? Может я ослышалась?

— Нет, я полечу на самолете.

— На самолете? Но ведь ты только что пережил такой ужас, такой кошмар!

— Знаешь, меня теперь уже ничто не испугает и мне стало совершенно все равно.

— Мейсон, одумайся, зачем тебе все это? Может, проще сесть на поезд или поехать на автомобиле? Так будет надежнее и спокойнее.

— Нет, Мария, ты ничего не понимаешь.

— Что ж, — женщина пожала плечами, приподнялась на цыпочках и поцеловала Мейсона в губы.

Но это был совсем другой поцелуй. Он был трогательный и нежный. Скорее, так могла поцеловать мать своего ребенка.

Мейсон, подумав об этом, немного горестно улыбнулся.

— Так куда ты сейчас? — вновь спросила Мария.

— Поеду в отель.

— В отель? А почему ты не хочешь остановиться и переночевать у меня?

— Нет, я хочу побыть в одиночестве.

Мейсон неспеша надел пиджак и вышел на крыльцо. Мария не решалась больше подойти к нему. Она следовала в двух шагах сзади.

— Я еще к тебе вернусь, — бросил через плечо Мейсон и спустился по ступенькам.

Мария так и осталась стоять, прислонясь плечом к деревянной колонне. Она смотрела, как Мейсон открывает машину, как машет рукой, как отъезжает.

Ей хотелось остановить его, задержать, утешить, пожалеть, но Мария не могла выдавить из себя ни одного слова. Слезы наворачивались на ее глаза и медленно катились по щекам.

Вдруг машина резко остановилась, и Мейсон, открыв дверцу, выглянул.

— Мария!

— Что? — женщина бросилась по выложенной бетоном дорожке к улице.

— Я оставил у тебя кейс Ричарда Гордона.

— Я сейчас его принесу, — Мария уже бросилась было назад к дому.

— Стой, не нужно, пусть он остается у тебя, я за ним обязательно вернусь.

Женщина застыла, как вкопанная.

— Ты не шутишь, Мейсон? Ты еще появишься?

— Я никогда не шучу.

— Но когда это будет? Снова через двадцать лет?

— Нет, я думаю скоро, намного раньше, — Мейсон улыбнулся, захлопнул дверь и, уже опустив стекло, крикнул:

— У меня будет повод вернуться к тебе.

Но Мария уже не услышала этих слов. Их заглушил шум заводимого двигателя.

ГЛАВА 7

Интересы агентов ФБР. Мейсон соблюдает юридические формальности. Мейсона называют супермужчиной. Поцелуй через стекло. Десять минут, которые длиннее вечности. Почему смерть пахнет медом?

Неизвестно, сколько бы еще спал Мейсон, разметавшись на широкой кровати в своем номере, если бы в дверь не постучали.

Сперва мужчина даже не понял, что его разбудило. Он лежал и смотрел на белый потолок, где вертелись лопасти огромного вентилятора.

«Где я? Что со мной?» — подумал Мейсон.

Но тут стук повторился.

«Ах, да, я в отеле».

Мейсон пробормотал что‑то непонятное, но стук вновь повторился.

— Какого черта! — крикнул мужчина, подымаясь с кровати. — Я никого не жду. Кто там? — спросил он, заворачиваясь в простыню.

Но из‑за дверей ему никто не ответил, лишь трижды постучали.

— Сейчас открою, — проворчал Мейсон, механически глянул на руку, но только тут вспомнил, что часы потерял во время катастрофы, а на руке увидел уже запекшийся шрам. — Сейчас открою!

Кутаясь в простыни, он подошел к двери, распахнул ее и тут же зажмурился от яркого света. На пороге стояли двое мужчин.

Мейсон остановился, не приглашая их пройти, и вопросительно посмотрел на их непроницаемые лица в темных очках.

— Я агент Томпсон, а это мой помощник Смит. Мы из ФБР, — и мужчина ловко показал удостоверение и так же ловко спрятал его в карман.

— Здравствуйте, — вдруг сказал Мейсон.

Ни документ, ни слова пришедших не произвели на него ровно никакого впечатления. Видимо, пришедшие сталкивались с таким впервые.

— Вы разрешите нам пройти? — агент Томпсон сделал неуверенный шаг.

Мейсон пожал плечами и нехотя уступил ему дорогу. Мужчины прошли в номер и осмотрелись. Мейсон сел на кровать и устало посмотрел на них.

— Что вам от меня нужно?

— Остановившись в отеле, вы зарегистрировались под именем Мейсон Кэпвелл и указали, что живете в Санта–Барбаре. Это ваше настоящее имя?

— Да, — кивнул Мейсон, — меня зовут Мейсон Кэпвелл, какие‑нибудь проблемы?

— Вы летели рейсом тысяча сто тридцать один на Нью–Йорк, тем самым, который потерпел аварию?

— Да, — вновь кивнул Мейсон, — я летел этим рейсом.

Сотрудники ФБР переглянулись.

— Так значит, это вы Мейсон Кэпвелл и вы летели этим рейсом? — как бы не веря в слова Мейсона, произнес агент Томпсон.

— Но я же вам уже объяснил, может объясните мне, почему вы оказались в моем номере и расспрашиваете так, словно я совершил какое‑то преступление?

— Нет, вы не совершали никакого преступления, — извиняющимся тоном произнес агент Томпсон.

— Тогда в чем же дело?

— Согласитесь, мистер Кэпвелл, но вы вели себя немного странно.

И в чем же это выразилось?

— После катастрофы вы даже не обращались к врачам, вы даже не назвали спасателям своего имени. За вас это сделал некий мальчик.

— Ник Адамс, — уточнил Мейсон.

— Да–да, вроде бы Адамс, Ник Адамс, — заглядывая в записную книжку, сказал агент Томпсон.

— Который сейчас час? — вновь взглянув на шрам на руке, спросил Мейсон, — и вообще, какой сегодня день?

— Сейчас десять утра, четверг, уточнил агент Томпсон.

— Понятно, — немного растерянно проговорил Мейсон и тряхнул головой, — теперь мне все понятно, я знаю сколько проспал.

— Может, вы объясните нам, мистер Кэпвелл, почему так поспешно скрылись с места катастрофы?

— Почему, я не скрывался, я уехал, — пожал плечами Мейсон.

— Но ваше исчезновение иначе, как бегством, назвать трудно.

— Можете называть, как хотите, но там в моем присутствии уже больше не было надобности. Я сделал все, что мог, и пусть врачи занимаются покалеченными, ранеными, я же в полном порядке, — Мейсон вытянул перед собой руки, как бы демонстрируя, что он абсолютно спокоен.

И Мейсон и сотрудники ФБР некоторое время молчали.

Агент Томпсон никак не мог понять, с чего же ему следует начать, чем он может пронять этого абсолютно спокойного, внешне непроницаемого для чужих влияний человека.

«Может, у него не все в порядке с головой?» — подумал агент Томпсон и немного склонив голову на бок, заглянул в глаза Мейсону.

Тот выдержал взгляд абсолютно спокойно.

Первым отвести глаза в сторону пришлось агенту ФБР.

«Черт, по–моему, он абсолютно нормален» — подумал агент Томпсон.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил второй сотрудник ФБР.

— Абсолютно, — ответил Мейсон, пожимая плечами, — во всяком случае, не хуже, чем вы себя, — он слегка улыбнулся.

— Но ведь вы, мистер Кэпвелл, даже не удосужились сообщить в Санта–Барбару, что с вами все в порядке.

— А кому я должен был отчитываться? — Мейсон поднялся с кровати, — я же живу один и искать меня никто не бросится.

— Но ведь у вас же есть родственники?

— Мы иногда не видимся целыми неделями и не думаю, что их очень интересует моя судьба.

— Как ни странно, мистер Кэпвелл, но интересует.

— И кто же обо мне спрашивал?

— Ваша сестра.

— А, Иден, — догадался Мейсон.

— Да, именно она.

— Агент Томпсон, она всегда проявляет излишнюю заботу о моей персоне. И предоставьте уж мне самому решать, что сообщать о себе, а что умалчивать.

— Но ведь это все‑таки особый случай, — возразил агент ФБР, — все‑таки подвергалась опасности ваша жизнь.

— И это тоже предоставьте решать мне. Больше никаких вопросов, претензий у вас ко мне нет? — Мейсон уже всем своим видом показывал, что хочет остаться один.

Но сотрудники ФБР не спешили уходить. Им хотелось все выяснить до конца, понять причину того, почему человек, переживший авиакатастрофу, так странно себя ведет: не сообщает родственникам, не едет домой, а снимает номер в первом попавшемся отеле на полдороге от аэропорта до Санта–Барбары.

— Ну, и…? — наконец спросил Мейсон. Томпсон немного виновато пожал плечами.

— Извините, мистер Кэпвелл, что мы вам надоедаем, но согласитесь, ситуация неординарная.

— В общем‑то, да, — вяло согласился с ним Мейсон.

Сотрудник ФБР пристально посмотрел на своего собеседника, потом, не отводя взгляда в сторону, запустил руку во внутренний карман пиджака и извлек на свет сложенный вчетверо лист бумаги.

Он одной рукой, словно фокусник, встряхнул ее и та развернулась: с ксерокопии прямо на Мейсона смотрел Ричард Гордон. Те же очки в тонкой золотой оправе были на его лице. Дик улыбался, и Мейсону казалось, что он улыбается сейчас именно ему, а не неизвестному фотографу.

— Вы знаете этого человека, мистер Кэпвелл? — спросил агент Томпсон.

Мейсон кивнул.

— Конечно знаю, это мой друг.

— Вы летели вместе?

— Да.

И как бы не веря Мейсону, агент Томпсон спросил:

— Как его имя?

— Ричард Гордон, адвокат, — абсолютно спокойно ответил Мейсон. — А почему вы спрашиваете меня об этом? Я думаю, вам и так известно его имя и вы знаете, что он погиб в авиакатастрофе.

— Его тело не нашли.

— Вы хотели сказать, агент Томпсон, не смогли опознать?

— Да, можно сказать и так. Но мы надеялись, что, возможно, Ричард Гордон опоздал на самолет, в последний момент передумал лететь. Это была последняя надежда, которой, как я понимаю, теперь уже нет.

— Да, надежды никакой, я был с ним до последней минуты. Я собственными глазами видел его смерть.

Сотрудники ФБР переглянулись, словно бы решая, кому продолжать разговор. Наконец, инициативу на себя взял агент Томпсон.

— Мистер Кэпвелл, вы не пройдете с нами в ближайший полицейский участок, для того, чтобы дать интересующие нас показания.

— Вообще‑то, я собирался отдыхать, — сказал Мейсон.

— Конечно, мы понимаем, мистер Кэпвелл, что вам тяжело, вы потеряли друга, сами едва остались в живых, но все‑таки… Вы сами юрист и должны понять, что формальности должны быть соблюдены.

— Да, господа, только прошу вас, подождите меня несколько минут, я оденусь.

Сотрудники ФБР вышли за дверь.

Мейсон неспеша собрался, долго смотрел на свое отражение в зеркале.

Он заметил, что после аварии вдруг больше внимания стал уделять своему внешнему виду. Его раздражала каждая складка на костюме и щетина на щеках.

— Но, все‑таки, меня ждут, — пробормотал Мейсон, — черт с ним, пойду в таком виде.

Он набрал полные ладони холодной воды, плеснул себе на лицо и почувствовал себя немного лучше.

— Ну вот, кажется, я проснулся, наконец, — пробормотал Мейсон, выходя из номера.

Сотрудники ФБР поджидали его на крыльце.

— Куда направляемся, господа? — спросил Мейсон.

— Сперва к машине.

На улице агент Томпсон, казалось, чувствовал себя увереннее, а Мейсон, наоборот, утратил свою уверенность. Он теперь готов был подчиняться сотруднику ФБР.

Но дойти до автомобиля ни сотрудникам ФБР, ни Мейсону не дало появление белокурой тридцатилетней блондинки.

Она вклинилась между агентом Томпсоном и мистером Кэпвеллом, отрезав последнего от сотрудников ФБР.

— Мистер Кэпвелл, — затараторила она, — я вас давно ищу.

Она назвалась представителем авиакомпании и сообщила о том, что ищет Мейсона для того, чтобы помочь ему вернуться домой, или же, если он не передумал, отправиться в Нью–Йорк.

— Если хотите, — говорила блондинка, — то поезд на Нью–Йорк отправляется через час, — она даже вынула из сумочки билет на поезд в вагоне первого класса.

Мейсон отрицательно качнул головой.

— Нет.

— Вы хотите вернуться домой? — спросила блондинка, испытующе глядя в глаза Мейсона.

Вообще‑то, она ждала, что мужчина накинется на нее с претензиями и ей придется выслушивать упреки и может даже пережить скандал.

Но Мейсон спокойно сказал:

— Я хочу полететь в Нью–Йорк.

— Полететь? — изумилась женщина, ее голос дрогнул, — я не ослышалась?

— Нет, вы правильно поняли, я хочу полететь в Нью–Йорк первым классом.

Женщина потрясла головой, как бы все еще не веря услышанному.

— Мистер Кэпвелл, я совсем недавно говорила по телефону с вашей сестрой. Она очень расстроена и напугана всем случившимся.

— Но ведь страшное уже миновало? — улыбнулся Мейсон, — и моей жизни, по–моему, ничего не угрожает.

— Да–да, мистер Кэпвелл, но ваша сестра говорила мне, что не решилась бы вообще после таких событий летать на самолете всю жизнь, а вы вот так просто согласны лететь в Нью–Йорк на самолете…

— Не просто, — заметил Мейсон, — а первым классом. Мне не так уж часто приходится летать первым классом.

— Конечно! — женщина обрадовалась такому повороту событий, — все будет сделано, ведь это всего лишь маленькая часть того, что мы вам должны за пережитое.

— Вы лично мне ничего не должны, — Мейсон скрестил руки на груди.

А представительница кампании посмотрела на сотрудников ФБР, словно хотела у них спросить, в рассудке ли этот человек, не сошел ли он с ума, все ли у него в порядке.

Но агент Томпсон лишь пожал плечами и улыбнулся, сам показывая свое недоумение.

Но Мейсон поспешил успокоить женщину:

— Не волнуйтесь, ведь авиакатастрофы случаются не так уж часто и, наверное, вам не так уж часто придется сталкиваться с подобными сумасшедшими, как я.

— Вы отчаянный человек, — с уважением в голосе произнесла женщина, — вы просто супермужчина.

— Спасибо, я знаю об этом.

— Но я не знала, что такое возможно, — вновь похвалила Мейсона представитель авиакомпании.

Ее похвала была настолько искренней, что Мейсон заулыбался. Он повернулся к агенту Томпсону и довольно развязно спросил:

— Когда мы закончим?

— Я думаю, через полчаса, не позже.

— Ну что ж, тогда я буду ждать вас в отеле, бросил Мейсон представителю авиакомпании. Закажите, пожалуйста, билет на первый рейс и обязательно первым классом.

— Я не забыла! — воскликнула женщина, — один билет на Нью–Йорк, ближайший рейс, первый класс, и она, привстав на цыпочки, помахала Мейсону рукой.

Казалось, что еще совсем немного, и она не выдержит и бросится за Кэпвеллом вдогонку, повиснет у него на шее и расцелует. А тот, понимая ее состояние, обернулся и подмигнул:

— Я скоро вернусь.

Женщина просияла.

— Я обязательно вручу вам билет лично, мистер Кэпвелл, можете не беспокоиться.

— Да, я знаю, — вновь бросил Мейсон, садясь в машину.

Оказавшись в аэропорту, Мейсон вновь почувствовал себя странно. Страха не было абсолютно, но мужчину больше всего удивило то, что здесь ничего не напоминало о недавно случившейся катастрофе. Лица служащих были приветливы и улыбчивы, пассажиры беззаботно ожидали своих рейсов, пили кофе, курили, переговаривались, листали журналы, словно бы полет на самолете это совсем безопасное дело.

Но Мейсон знал всему этому цену.

Он хорошо себе представлял, что каждый из тех, кому предстоит лететь, все‑таки боится того, что самолет может потерпеть катастрофу. Но каждый, ясное дело, гнал от себя прочь эти навязчивые мысли, прятал их за улыбку, за беззаботные разговоры.

«Неужели я единственный, — подумал Мейсон, — кто по–настоящему не боится предстоящего полета?»

Мейсон взглянул в огромное, во всю стену, окно аэровокзала. За ним стояла блондинка — представитель авиакомпании. Она никак не решалась оставить Мейсона без присмотра, или же ее удерживало здесь что‑то другое.

Заметив, что Мейсон смотрит на нее, она тут же принялась махать ему рукой и улыбаться.

Мейсона это немного позабавило, и он даже махнул ей рукой в ответ.

Женщина обрадовалась и послала ему воздушный поцелуй.

А Мейсон развел руками, показывая, что ничего не получится, между ними стекло.

Женщина, поняв его намек, рассмеялась, рассмеялся и Мейсон.

В самолете все было буднично и спокойно, Мейсон лишь только зашел в салон, сразу же остановился возле кабины пилотов. Та была слегка приоткрыта, из‑за нее слышались спокойные голоса авиаторов.

Вспыхивали и гасли цифры на датчиках, стрелки скользили вдоль шкал, пилоты переговаривались, готовясь к предстоящему полету.

Мейсон смотрел на их крепкие спины, на коротко стриженые затылки, следил за их уверенными движениями. Казалось, никакой лишней суеты, никакого напряжения, все просто и буднично. Однако какая‑то скованность угадывалась в действиях пилотов.

Мимо Мейсона один за другим проходили пассажиры, и внезапно на его плечо легла чья‑то легкая рука.

Мейсон обернулся: рядом с ним стояла стюардесса и приветливо улыбалась.

— Извините, сэр, я могу посмотреть ваш посадочный талон?

— Пожалуйста, — Мейсон предъявил ей документ и слегка улыбнулся.

Он подумал, что девушка его приняла за какого‑нибудь террориста, который высматривает, как бы лучше во время полета пробраться к кабине.

— Какие‑нибудь проблемы? — спросил Мейсон.

— Нет, все в порядке, но не могли бы вы занять свое место, сэр?

— Хорошо, — Мейсон последовал за стюардессой.

Та успокоилась лишь тогда, когда Мейсон уселся в кресло и стал смотреть в иллюминатор на поблескивающее крыло боинга.

— И не забудьте перед стартом пристегнуть ремень, — на прощанье сказала девушка.

— Да, этого я теперь никогда не забуду, — не очень‑то вразумительно произнес Мейсон, обращаясь больше к самому себе, чем к стюардессе.

Та, удовлетворенная тем, что ошиблась в своих подозрениях, отошла и принялась усаживать женщину с ребенком.

Мейсон несколько глуповато улыбался, оглядывая салон. Ведь все места в самолете были заняты, пустовало лишь одно, рядом с ним.

«Интересно, кто же здесь окажется, — подумал Мейсон, — или это место Дика Гордона?»

Но тут же Мейсон услышал шум.

Он посмотрел в конец салона и увидел черноволосого молодого человека, пытающегося что‑то объяснить стюардессе. Он явно только что бежал и никак не мог отдышаться. Поэтому и фразы получались короткие, рубленые и мало понятные.

Наконец, стюардесса кивнула и указала рукой в сторону Мейсона.

— Так он там? — громко переспросил мужчина у стюардессы.

— Да, — в ответ кивнула та, и черноволосый мужчина заспешил по проходу.

Он буквально плюхнулся на сиденье рядом с Мейсоном и глубоко вздохнул, тяжело переводя дыхание.

— Чуть не опоздал, — выдохнул он. Мейсон пожал плечами.

— Да, чуть не опоздал, — вновь проговорил молодой мужчина, но тут же спохватился. — Питер Равински, — назвался он, протягивая руку.

— Мейсон Кэпвелл, — пожал Мейсон потную ладонь мистера Равински.

— Очень приятно, — ответил тот.

— Вы психиатр? — спросил Мейсон.

— Да, — ничуть не смутившись, ответил мистер Равински, — конечно же, я психиатр. Работал в Миннесоте, написал книгу, а теперь занимаюсь изучением поведения людей после того, как они пережили авиакатастрофу.

— Так я ваш подопечный? — улыбнулся Мейсон.

— Можно сказать, что да, в какой‑то мере, в общем‑то, я не стану скрывать, что не случайно оказался рядом с вами на этом месте, — и мистер Равински похлопал рукой по обтянутому материей подлокотнику кресла.

— Давно вы этим занимаетесь?

— Я уже три года работаю на авиакомпанию, которой принадлежал разбитый «боинг».

— Работы хватает? — немного холодно осведомился Мейсон.

— В общем‑то, да, скучать не приходится, мне только не нравятся эти постоянные разъезды.

— Перелеты, — уточнил Мейсон.

— Ну да, перелеты. Я, если признаться честно, терпеть не могу самолетов, лучше бы ездил поездами. Но, — мистер Равински развел руками, — я работаю в авиакомпании и это меня обязывает пользоваться ее услугами.

— Ну что ж, могу посочувствовать, — Мейсон улыбнулся, — и могу вам посоветовать…

— Что? — немного оживился попутчик.

— Если не любите самолеты, то перейдите на работу в железнодорожную кампанию.

— В железнодорожную кампанию? — усмехнулся мистер Равински, — но там не так часто случаются катастрофы, и люди не так боятся ездить поездом.

— Ну что ж, мистер Равински, каждый сам себе выбирает специальность.

— А я вам и не жалуюсь. И кстати, мистер Кэпвелл, застегните ремень безопасности, я в какой‑то мере отвечаю за вас.

— Ах, да, мне уже второй раз напоминают об этом, — улыбнулся Мейсон Кэпвелл. — Я не забуду, но самолет пока еще стоит на месте и в этом нет необходимости. Но чтобы вас успокоить, мистер Равински, я выполню вашу просьбу.

— Спасибо.

Мейсон застегнул ремень безопасности и стал смотреть в иллюминатор, словно потерял всякий интерес к психиатру, сидевшему рядом.

Заревели двигатели, и самолет медленно покатил по рулевой дорожке к началу взлетной полосы.

Мейсон следил за белой линией разметки, скользившей прямо под крылом.

Самолет развернулся и замер в ожидании разрешения взлета.

Наконец, двигатели взревели во всю мощь, и самолет, резко набирая скорость, рванулся вперед по широкой бетонной полосе. Мелькали сигнальные фонари, смазывался близлежащий пейзаж за окном, и Мейсон краем глаза увидел, как вцепился в подлокотники кресла Питер Равински. Белая прерывистая линия сделалась сплошной и тряска внезапно кончилась — самолет взмыл в небо.

Мейсон, улыбаясь, смотрел на слепящее солнце.

Психиатр протянул было руку, чтобы опустить светофильтр, но Мейсон остановил его.

— Извините, мистер Равински, но мне кажется, что солнце вам абсолютно не мешает.

— Но оно мешает вам, мистер Кэпвелл!

— Нет, я привык на него смотреть, — и Мейсон, словно бы демонстрируя свою невосприимчивость, широко раскрыл глаза и уставился в слепящий диск солнца.

— Это давно у вас? — поинтересовался психиатр.

— Ну, такая невосприимчивость к свету.

— Не знаю, — ответил Мейсон, — а разве это важно?

— Да нет, я просто так спросил.

— Вы, мистер Равински, хотите поставить мне диагноз? Интересно, какой же?

— Нет, мистер Кэпвелл, никакого диагноза я вам ставить не хочу. Ведь если с вами все в порядке, то и страховка, выплаченная авиакомпанией, будет меньше. А вот если бы вы сошли с ума, то нашей авиакомпании пришлось бы выложить очень крупную сумму. Так что я не буду очень противиться, если вы начнете меня уверять, что с вами все в порядке.

— А со мной действительно все в порядке? — спросил Мейсон.

Питер Равински не понял, задан ли этот вопрос в шутку или всерьез. Он пожал плечами.

— По–моему, с вами все в порядке, у вас обычное постстрессовое состояние.

— Ну, тогда я спокоен, — улыбнулся Мейсон, — и за себя, и за вашу авиакомпанию.

— А можно поинтересоваться, — не унимался мистер Равински, — почему вы летите в Нью–Йорк, а не вернулись к себе домой в Санта–Барбару? Ведь после такого стресса вполне нормальным было бы желание замкнуться в себе, уединиться.

— А вы, мистер Равински, не очень удивитесь, если я на этот вопрос не буду отвечать?

— Нет, не удивлюсь, вы меня уже удивили куда больше.

— И чем же именно? — спросил Мейсон, все так же улыбаясь.

— Я думал, — рассмеялся психиатр, — что мне первый раз за всю работу в авиакомпании придется ехать поездом или на автомобиле вместе с вами.

— Но как видите, мы летим самолетом.

— Да, вижу, — поглаживая ремень безопасности, произнес психиатр.

— Кстати, мистер Равински, ремень уже можно отстегнуть, мы набрали высоту, — и Мейсон показал рукой на погасшее табло.

— Нет, я чувствую себя спокойнее, когда ремень застегнут.

— Я вас понимаю, мистер Равински, но до катастрофы я тоже вел себя подобным образом. И что же теперь?

— Теперь мне все равно, застегнут на мне ремень или нет. К тому же, какая разница, вывалиться из расколовшегося самолета вместе с креслом или же без него?

— Ас чем связана ваша такая смелость? — кисло улыбнулся психиатр.

— В нашем самолете все были с пристегнутыми ремнями, но уцелели немногие.

— А вот если бы на них не были застегнуты ремни, то не уцелел бы никто, — резонно заметил мистер Равински, поглаживая блестящую застежку.

— Сомневаюсь, на мне ремень не был застегнут, я это хорошо помню.

— А на вашем друге? — осторожно спросил психиатр.

Мейсон даже не повернулся к нему, а продолжал смотреть в лучащийся солнечным светом иллюминатор.

— Ричард Гордон был такой же осмотрительный, как и вы, он даже не расстегивал ремня, когда погасло табло, но это его не спасло.

Психиатр с подозрением смотрел на Мейсона. Ему казалось, что тот издевается над ним, но лицо Мейсона было абсолютно серьезным и непроницаемым, лишь изредка немного презрительная улыбка искривляла его губы. Но это презрение не адресовывалось кому‑нибудь конкретно, это было презрение ко всему миру и в первую очередь, адресованное самому себе.

— Вы странный человек, мистер Кэпвелл, — заметил психиатр.

— Я был немного странным всегда, разве это предосудительно?

— Нет–нет, я не хотел вас обидеть.

— А я и не обиделся, — Мейсон пожал плечами. — Кстати, мистер Равински, вы не скажете мне, погибли ли пилоты самолета в той катастрофе?

— Погибли все до единого, — спокойно сказал психиатр, так, словно это могло беспокоить Мейсона.

— Жаль, — пробормотал он, — они, наверное, испугались первыми и делали все, чтобы спасти нас.

— Без сомнения, — вздохнул психиатр, — как видите, отчасти это им удалось, самолет, все‑таки, не рухнул, а по касательной столкнулся с землей. Он не дотянул до аэропорта всего лишь три мили, потому спасатели и пожарные смогли подъехать так быстро.

— Мистер Равински, вы думаете, это быстро?

— Не прошло и десяти минут, — возразил психиатр.

— Эти десять минут растянулись на вечность и много чего решили.

— Я вас понимаю, мистер Кэпвелл, но поверьте, раньше успеть было невозможно.

— Я и не говорю, что это возможно, но помощь, которая опаздывает — это уже не помощь.

— Вы имеете в виду меня? — спросил психиатр, — но я же не мог оказаться на месте катастрофы.

— Могли, — спокойно отозвался Мейсон, — если бы летели на том самом самолете вместе со мной.

— Нет–нет, что вы, — тут же запротестовал психиатр, — я, конечно, ценю ваш героизм, мужество, ценю то, как вы преспокойно бросались в дым, вытаскивали оттуда людей и выводили их из горящего самолета. Честно признаться, я на такое не способен.

— Я тоже думал, что не способен на такое, — чуть слышно проговорил Мейсон, — но когда попадаешь в подобные передряги, забываешь обо всем, словно кто‑то ведет тебя, указывает, что делать.

— Вы, наверное, очень верующий человек?

— Отнюдь, — возразил ему Мейсон, — я даже забыл, когда последний раз был в церкви.

И тут Мейсон вспомнил, когда он последний раз был в церкви. Он ездил тогда забирать из монастыря Мэри. Он вспомнил тяжесть четок в своих руках и вспомнил тот специфический запах, который присущ только церкви…

Мейсон втянул носом воздух, ему казалось, что салон самолета тоже пропитался запахом меда.

«Мед, воск, — принялся вспоминать Мейсон, — восковые свечи…».

И он обратился к психиатру с такой странной, на первый взгляд, фразой.

— Ответьте мне, мистер Равински, почему смерть пахнет медом?

— Это что, тест на сообразительность? — не сразу понял его психиатр.

Но Мейсон повторил свой вопрос.

— Почему смерть пахнет медом?

— А вы в этом уверены, мистер Кэпвелл?

— Абсолютно, я знаю это точно, я в этом смог убедиться.

— Наверное, в детстве вас ужалила пчела, и вы чуть не умерли, — предположил психиатр.

— Абсолютно логично с вашей точки зрения, но абсолютно неверно с моей.

— Тогда, может быть, вы сами, мистер Кэпвелл, откроете ваш секрет? — и психиатр пристально посмотрел на Мейсона.

— Охотно открою, хотя секрета здесь, в общем‑то, никакого нет: воск пахнет медом, свечи пахнут воском, а смерть пахнет свечами.

— Логично, — изумился психиатр, — но это больше напоминает какую‑то поэтическую метафору.

— Нет, это напоминает жизнь, — вздохнул Мейсон, — смерть и в самом деле, к сожалению, пахнет медом. Может быть, поэтому и говорят, что смерть сладка?

— Может быть, другие и говорят, но сам я такого никогда не утверждал. Хотя если верить вам, мистер Кэпвелл, то вы абсолютно правы, правда, это меня немного настораживает.

— Меня это тоже насторожило, — признался Мейсон и взял стакан сока из рук стюардессы.

Та поинтересовалась у мистера Равински, что он будет пить.

— Воды, минеральной воды, — попросил психиатр.

ГЛАВА 8

Как много значит цвет в архитектуре. Марк Лоуренс всегда говорит правду. Одиночество иногда приносит успокоение. Мейсон размышляет об алкоголе. Судьба написана на кофейной гуще.

В аэропорту, лишь только Мейсон Кэпвелл и Питер Равински выбрались из здания аэровокзала, к ним сразу же подошел невысокий коренастый человек в очках и темном строгом костюме.

— Мистер Кэпвелл, — довольно официально обратился он к Мейсону.

Тот удивленно посмотрел на абсолютно незнакомого ему человека.

— Я Марк Лоуренс, помощник покойного Ричарда Гордона, — представился он.

— Ах, да, конечно, я слышал о вас, — произнес Мейсон.

— Я приехал встретить вас и отвезти к вдове мистера Гордона.

Ничего не подозревающий Питер Равински спокойно шел рядом с Мейсоном, время от времени поглядывая на невысокого коренастого человека, который абсолютно не обращал на психиатра никакого внимания.

Наконец, когда трое мужчин подошли к машине, мистер Лоуренс усадил Мейсона на переднее сиденье, сам сел за руль.

Психиатр хотел открыть заднюю дверь, но та оказалась заперта. Марк Лоуренс ехидно улыбнулся, глядя через стекло на растерявшегося психиатра и тронул машину с места.

— По–моему, вы не очень‑то любезно поступили, мистер Лоуренс, — заметил Мейсон.

— Но у меня к вам очень серьезный разговор, мы обязательно должны переговорить с глазу на глаз. Кто этот мужчина? — спросил мистер Лоуренс.

— Это психиатр, его авиакомпания приставила ко мне.

— Вы ему уже что‑нибудь рассказывали об авиакатастрофе, мистер Кэпвелл?

— Конечно, кое‑что я рассказал.

— Он расспрашивал у вас о подробностях гибели мистера Гордона?

— Нет.

— Очень хорошо, очень хорошо, — обрадовался мистер Лоуренс, но тут же спохватился, ведь эти слова не очень‑то соответствовали тональности их разговора.

Мистер Лоуренс вел машину уверенно, обгонял другие автомобили.

— Я вам сейчас, мистер Кэпвелл, объясню все по порядку.

— Я слушаю, — немного рассеянно ответил Мейсон, глядя через окно на проносившиеся мимо автомобили.

— Дело в том, мистер Кэпвелл, что Ричард Гордон словно бы предчувствовал свою смерть.

— Да, я знаю, Ричард говорил мне об этом, — заметил Мейсон, не глядя на своего собеседника.

— Так вот, мистер Гордон застраховал свою жизнь на очень большую сумму. Об этой страховке не знала даже его жена, знал только я.

— Что вы хотите от меня? — спросил Мейсон.

— Сейчас вы все узнаете, мистер Кэпвелл, — ведь так или иначе вам нужно добраться до дома Гордона и время для разговора у нас есть. Дело в том, что его вдова может сейчас получить две страховки. Об одной страховке позаботился сам покойный, а другую страховку должна предоставить авиакомпания. Мистер Кэпвелл, вы должны будете подтвердить, что видели труп мистера Гордона, ведь его так и не смогли опознать.

Мейсон задумался.

— Да, я видел его труп, но вам, мистер Лоуренс, я расскажу сейчас всю правду, а вы уже что хотите, то с ней и делайте.

Мистер Лоуренс насторожился. Он даже сбавил скорость и перестроился во второй ряд.

— Вы же, наверное, знаете, мистер Лоуренс, что у Гордона было больное сердце.

Тот кивнул.

— Конечно, мы были довольно близки, и он от меня ничего не скрывал.

— Так вот, Ричард Гордон умер во время полета, перед самой авиакатастрофой.

— Этого я и опасался, — пробормотал мистер Лоуренс. — Кто‑нибудь кроме вас знает об этом?

— Нет, — пожал плечами Мейсон, — в самолете уже начиналась паника и никому не было дела до того, что один пассажир умер.

Мистер Лоуренс с облегчением вздохнул.

— Но вы понимаете, мистер Кэпвелл, что об этом будет лучше всего промолчать, ведь все‑таки Ричард Гордон умер оттого, что в самолете начались неполадки.

— Не думаю, — покачал головой Мейсон, — он с тем же успехом мог умереть и в автомобиле.

— Но если эта информация станет достоянием гласности, то со страховкой возникнут большие проблемы, — предостерег Мейсона мистер Лоуренс.

— Я понимаю, — ответил тот.

— Ее, конечно, в конце концов, заплатят, но начнется юридическая казуистика, волокита, и сумма может быть значительно уменьшена.

— Я не хотел бы говорить неправды, — сказал Мейсон.

— Но представьте, мистер Кэпвелл, состояние его вдовы, ей нужно на что‑то жить, у нее на руках ребенок.

— Я понимаю, — пробормотал Мейсон, но мистер Лоуренс не уловил в его голосе нотки согласия, поэтому он продолжал настаивать.

— Я вам скажу, мистер Кэпвелл, что вы должны делать и потом уже сами решайте, что подскажет вам совесть: говорите правду или же то, что нужно. Вы должны рассказать, что видели тело мистера Гордона, вы должны вспомнить, было ли оно обуглено, испытывал ли перед смертью мистер Гордон боль, страдал ли он. К тому же, это небезразлично и для вас, ведь сумма компенсации зависит и от ваших страданий, — мистер Лоуренс криво улыбнулся.

Мейсону сделался страшно неприятен этот низкорослый человек, голова которого лишь слегка возвышалась над спинкой сиденья.

— И еще, мистер Кэпвелл, будет хорошо, если вы вспомните какие‑нибудь душещипательные подробности, которые приукрасят ваш рассказ и придадут ему правдивость. Ведь нетрудно будет вспомнить о страданиях детей, женщин, стариков… — мистер Лоуренс осекся, встретившись взглядом с Мейсоном.

Тот молча и выжидательно смотрел на него. Марк Лоуренс втянул голову в плечи, как будто опасался, что ему сейчас ударят по затылку.

— Я вижу, вы колеблетесь, — наконец‑то проговорил Марк Лоуренс.

Мейсон смерил его презрительным взглядом.

— Я всего лишь рассуждаю, — заметил мистер Кэпвелл.

— Ну что ж, последнее слово за вами.

Больше мужчины не разговаривали, пока машина не остановилась у дома Ричарда Гордона.

Мейсон с интересом посмотрел на двухэтажный просторный особняк. Здесь многое изменилось со времени его последнего визита.

«Как все‑таки много значит цвет, — подумал Мейсон, — дом тот же, те же архитектурные формы — и лишь изменился цвет. Но кажется, что это уже совсем другое здание…

Точно так же, как Ричард Гордон. Он сразу мне показался другим человеком: какая‑то холодная расчетливость была в нем.

Быть может, и Саманта покажется мне теперь другой?»

Мужчины вышли из машины и медленно направились к дому. Мистер Лоуренс явно не спешил входить вовнутрь. Он схватил Мейсона за локоть и удержал.

— Мистер Кэпвелл, — зашептал он.

— Я слушаю вас.

— Есть еще несколько моментов, которые стоит обговорить еще до того, как мы встретимся с миссис Гордон.

— Вы уверены, что нам есть о чем говорить?

— Да, уверен, иначе бы не заводил этот разговор. Думаете я не понимаю, мистер Кэпвелл, что противен вам? Но работа есть работа, к тому же я в большом долгу перед покойным.

— Я тоже, — заметил Мейсон.

— У мистера Гордона с собой были очень важные документы. Может, вы знаете что‑нибудь о них?

— Нет, мне ничего неизвестно. Я помню, у Ричарда в руках был кейс, и он, похоже, очень дорожил им, но ни словом не обмолвился об его содержимом.

— Жаль, жаль, — покачал головой мистер Лоуренс.

— Да, вспомнил, — сказал Мейсон, — в последний раз этот кейс я видел на коленях у Ричарда, он сжимал его ручку уже коченеющими пальцами.

— Но вы же, мистер Кэпвелл, собирались с ним вместе вести одно дело.

— Мне мистер Гордон ничего не успел сказать об этом, он не ввел меня в курс дела, обещал познакомить с бумагами после того, как мы прилетим в Нью–Йорк.

— Понятно, это в стиле покойного, — пробормотал мистер Лоуренс, и Мейсон уже собрался было идти к дому, как тот вновь задержал его. — Подождите еще немного…

— И это не все? — с явной неприязнью отозвался Мейсон.

— Еще несколько мелочей, о которых стоит поговорить.

— Я слушаю, — уже устало ответил Мейсон.

И мистер Лоуренс стал объяснять ему, торопясь сказать как можно больше.

— Я просмотрел бумаги Ричарда Гордона сразу, как только узнал о его гибели. И вот что выяснилось: он оформил расходы на полет как будто бы летел первым классом, а на самом деле билеты были второго. Я, конечно, не хочу сказать, что он обманул меня на пару сотен долларов, но при выплате компенсации это может быть учтено. К тому же, он обманул не только меня, но и свою жену, ведь он ни словом не обмолвился ей о том, что застраховал свою жизнь.

— Я все понял, — кивнул Мейсон.

— Так что же вы будете делать, расскажете правду или же… — мистер Лоуренс замолчал, пристально глядя в глаза Мейсону.

Тот пожал плечами и отвернулся.

— Никогда ничего нельзя сказать заранее, там посмотрим, — и он зашагал к дому.

Мистер Лоуренс поспешил за ним. На один большой шаг Мейсона приходилось два семенящих коротких шага Марка Лоуренса. Но все‑таки к двери дома он подбежал первым, как бы боясь, что Мейсон опередит его и все расскажет миссис Гордон.

Мейсон положил руку на звонок, но несколько мгновений не решался прикоснуться к кнопке. Наконец, он резко нажал указательным пальцем.

Дверь тут же немного приоткрылась, и Мейсон увидел лицо Саманты.

«Боже, — тут же пронеслась мысль, — как она постарела!»

Под глазами женщины были темные круги и, казалось, она вот–вот расплачется. Она смотрела на Мейсона непонимающим взглядом.

Марк Лоуренс открыл массивную дверь пошире и вошел.

И тут Саманта узнала Мейсона. Она коротко вскрикнула и буквально рухнула ему на руки. Мейсон прижал женщину к себе и принялся нежно гладить се по волосам и спине.

— Успокойся, успокойся, Саманта, я тебя прошу, не надо плакать, не надо убиваться.

Но его слова не могли остановить рыданий женщины. Она вздрагивала в его руках и казалось, если бы Мейсон не поддерживал ее, она рухнула бы на пол без чувств.

Марк Лоуренс стоял в нескольких шагах от Мейсона и с укоризной смотрел на него.

Мейсон встретился с ним взглядом и тут же отвернулся.

Наконец, Саманта немного успокоилась.

— Мейсон, ты последний, кто видел Дика, наверное, он что‑то хотел передать, может быть, что‑то сказал? Расскажи, я тебя прошу, расскажи.

— Успокойся, Саманта, он очень любил тебя.

— Но почему? Почему все так? — женщина как‑то сразу обмякла и буквально сползла на пол.

Мейсон опустился рядом с ней на колени, все так же прижимая ее к своей груди.

— Дик был замечательным человеком, Саманта, замечательным, и очень любил тебя и сына.

— Боже, что я потеряла, у меня сейчас ничего нет, Мейсон, ничего, ты понимаешь? Я тоже любила Ричарда, он был для меня всем, — и женщина зарыдала.

А Мейсон продолжал гладить ее по растрепавшимся волосам, по спине.

— Да успокойся ты, Саманта, успокойся.

Но Мейсон понимал — что он ни скажет, какие ни подберет слова, они уже не подействуют на женщину.

— Мейсон, — вдруг сквозь рыдания проговорила женщина, — расскажи, как он погиб, я хочу все знать, до мельчайших подробностей, до мельчайших. Я хочу, чтобы ты передал мне каждое его слово, каждый вздох.

— Саманта, не надо, я думаю, тебе не стоит все это знать и не надо, чтобы я все это рассказывал.

— Нет, я хочу знать, Мейсон, хочу, — и женщина вцепилась руками в плечо мужчины, — говори, не молчи, я тебя прошу, не молчи.

В холл вышла горничная, держа за руку подростка, который тоже плакал.

— Уходите все! Уходите! Уведи его, уведи! — закричала Саманта, едва увидела сына и горничную.

Женщина попыталась оттащить мальчика, но он вырвался из ее рук, подбежал к матери, обнял ее за плечи.

— Мамочка, мамочка, не плачь, я тебя прошу, не плачь!

— Ричард! Ричард! Его больше с нами не будет, ты понимаешь, малыш, что нашего папы не будет? Мы с тобой остались одни, совсем одни. Мейсон, ты не можешь себе представить, как тяжело быть одной вот в этом огромном доме. Здесь все напоминает Ричарда, каждая вещь. В его кабинете осталось все так, как было, даже пиджак висит на кресле, а на столе лежат очки. Я боюсь туда заходить, боюсь, что увижу что‑нибудь ужасное, какое‑нибудь страшное видение.

— Саманта, успокойся, Дика нет, мне тоже больно, я тоже потерял очень близкого человека.

— Нет, Мейсон, ты не можешь меня понять, ведь я была ему женой, мы были вместе очень долго, очень долго, Мейсон. А сейчас мне кажется, что все пролетело в одно мгновение — и сейчас я совершенно старая женщина, старая и измученная. Мне не хочется жить, Мейсон, ты понимаешь, мне не хочется жить!

— Саманта, ты должна жить, ведь у вас есть сын, ведь у вас есть ребенок, ты должна жить для него. Ричард осудил бы тебя за такие слова, ему бы это не понравилось.

— Ты думаешь, ему бы это не понравилось, Мейсон?

— Да, я уверен.

— Ну тогда я попытаюсь успокоиться.

Мейсон и сам не понимал, как он нашел слова, сказанные Саманте.

Женщина перестала плакать, она принялась носовым платком вытирать мокрое от слез лицо. Плечи ее все еще продолжали вздрагивать, она отводила взгляд в сторону. Но губы все равно не слушались ее и некрасиво кривились.

«Она ужасно постарела, ужасно, а ведь совсем недавно она выглядела такой молодой, такой молодой, такой беззаботной и счастливой. Надо же, как быстро человек меняется до неузнаваемости. Это уже не та Саманта, которую я знал, не та Саманта, которая была счастлива. Сейчас это несчастная женщина, и я должен сделать все, чтобы ей помочь, все».

Марк Лоуренс переминался с ноги на ногу, стоя у большой мраморной вазы. Его глаза быстро моргали за стеклами очков, а на лице то появлялась горестная гримаса, то вдруг пробегала немного злорадная улыбка.

— Саманта, мистер Кэпвелл мне все рассказал о смерти Ричарда, и я думаю, он прав.

— В чем он прав? — спросила женщина.

— Он прав в том, что тебе лучше об этом ничего не знать.

— Но так мне еще страшнее, так все еще ужаснее и кошмарнее.

— Нет, Саманта, так тебе будет легче, — твердо произнес Мейсон, положив руки на плечи женщины. — Он просил, чтобы я передал тебе, что он любит тебя и сына. Это были его последние слова, больше он ничего не успел сказать.

— Спасибо тебе, Мейсон, — и женщина вновь припала к его груди и заплакала, но это были уже не рыдания, это были тихие слезы.

И вдруг Саманта отстранилась от Мейсона и отошла на несколько шагов в сторону. Она подняла голову и посмотрела на Мейсона так, что у него вдоль позвоночника пробежал холодок. Он даже не понял, что же произошло, но потом догадался.

А Саманта прижала ладони к лицу и спокойно произнесла:

— Мейсон, но ведь ты жив, а Ричарда нет. Если он просил передать, что любит меня и сына, значит он знал, что погибнет, а ты останешься в живых.

— Знаешь, Саманта, — Мейсон подошел к женщине, хотел обнять ее, но она нервно вырвалась из его рук, — я не виноват, что остался жив, не виноват, это не моя заслуга и не моя вина, просто так получилось.

— Почему я осталась одна? — закричала Саманта и рухнула на диван.

Марк Лоуренс схватил стакан с водой и попытался напоить Саманту, а ребенок испуганно закричал и побежал звать горничную.

Мейсон присел на диван рядом с содрогающейся от рыданий Самантой. Он положил ей руку на голову и чувствовал, как женщина постепенно успокаивается, как затихают рыдания.

— Если, Саманта, думаешь, что мне легко, то ошибаешься.

— Извини меня, Мейсон, я не хотела, — тихо произнесла женщина.

— Мне, может быть, даже хуже, чем тебе, — задумчиво произнес Мейсон, — думаешь, я не хотел бы сейчас очутиться на месте Дика? Я даже завидую ему, ведь он умер счастливым, он умер, зная, что ты любишь его, что сын его любит.

Мейсон замолчал. Саманта совсем затихла под его рукой и Мейсон, даже испугавшись, наклонился над ней, чтобы услышать, дышит она или нет.

— Дик погиб, — произнесла Саманта.

— Да, погиб, — тут же поправился Мейсон, поймав себя на том, что ранее сказал «умер». — А меня некому любить, — задумчиво проговорил он, проводя рукой по шелковистым растрепанным волосам Саманты. — Я не просил Дика передать, что кого‑нибудь люблю только потому, Саманта, что некому было бы передать, если бы Дик спасся.

— Мейсон, — всхлипнула женщина.

— Я сделаю для тебя все, Саманта, все, что в моих силах.

Мистер Лоуренс с благодарностью посмотрел на Мейсона. И хотя отношение того к этому низкорослому мужчине абсолютно не изменилось, он согласно кивнул головой и уже повторил, на этот раз обращаясь уже к мистеру Лоуренсу.

— Да, я сделаю все, что могу.

Перед тем, как покинуть дом Ричарда Гордона, Мейсон подошел к его сыну, опустился перед ним на колени, обнял его и зашептал на ухо.

— Малыш, я хочу тебе сказать, что твой отец тебя очень любил, и он мечтал, что ты станешь настоящим человеком, что ты будешь достоин его. Пообещай мне.

— Да, да, я буду хорошим мальчиком, — сказал ребенок.

— Ну, вот и славно, — Мейсон пригладил его волосы, вытер кончиками пальцев слезы на глазах ребенка и направился к двери.

Марк Лоуренс заспешил за Мейсоном.

— Мистер Кэпвелл, я могу вас подвезти, куда вам надо?

— Мне никуда не надо.

— Как это? — изумился Марк Лоуренс, — вы прилетели в Нью–Йорк только для того, чтобы увидеться с вдовой?

— Не только для этого, — ответил Мейсон, развернулся и медленно зашагал по улице.

Марк Лоуренс еще несколько мгновений стоял возле своей машины, следя за тем, как медленно Мейсон отдаляется от него.

На углу Мейсон остановился. Он поднял руку и подозвал к себе Лоуренса. Тот заспешил к нему.

— Мистер Лоуренс, — абсолютно спокойно и буднично произнес Мейсон, — давайте решим все деловые вопросы. Я обещал Саманте, что сделаю все, что будет в моих силах.

— Конечно, — обрадовался мистер Лоуренс, — садитесь, мы поедем в контору, а потом в страховую кампанию, — мистер Лоуренс и сам не верил своей удаче, он‑то уже абсолютно отчаялся получить от Мейсона помощь и уже прикидывал в уме, как ему придется действовать на свой страх и риск.

Мейсон сидел, казалось, безучастный ко всему.

— Я скажу, мистер Лоуренс, все, что вы мне посоветуете, ведь я понял, вы желаете Саманте и ее сыну только добра.

— Да–да, вы правильно меня поняли.

И в этот момент отношение Мейсона к этому не очень‑то приятному человеку изменилось.

Он понял, почему с ним работал Ричард Гордон. Ведь в сущности, Лоуренс был очень толковым помощником, педантичным и честным. Именно честность в первый момент и отталкивала от него людей. Ведь не всегда принято говорить то, что думаешь, обычно все прикрываются лживыми фразами, а Марк Лоуренс сразу же говорил правду и по делу.

Это уже потом, в процессе ведения дел он начинал заниматься схоластикой и казуистикой, хитрил, искал обходные маневры, но не потому, что сам был нечестен, а потому, что нечестны были люди, окружавшие его и потому, что этого требовали интересы дела.

— Я теперь понял вас, мистер Лоуренс, — убежденно произнес Мейсон, — вас всегда интересует результат, правдивость и достоверность результата, поэтому ради нас, ради памяти Ричарда Гордона я готов солгать. Тем более, что уверен, я поступлю таким образом честно, а если бы я сказал правду, это была бы ложь по отношению к памяти Дика.

Марк Лоуренс с благодарностью посмотрел на Мейсона.

Тот первый подал ему руку и ощутил крепкое рукопожатие коротких пальцев помощника Ричарда Гордона.

Уже смеркалось, когда со всеми бумагами было покончено, у Мейсона лежал билет на обратный рейс. Он должен был вылетать утром.

И тут, внезапно оставшись перед крыльцом отеля, Мейсон растерялся: ему решительно нечего было делать. Идти сейчас к Саманте не было смысла, ведь что еще он мог сказать ей кроме того, что уже было сказано, что еще он мог услышать кроме того, что уже услышал.

И поэтому он бесцельно побрел по улице.

Сверкали огни рекламы, искрились неоном витрины, все вокруг желтым светом заливали фонари. Тротуар казался блестящим и натертым паркетом — столько миллионов ног полировали его каждый день.

Мейсон натыкался на прохожих, он был рад, что не может встретить ни одного знакомого в этом большом городе.

Он забрел в первый попавшийся бар и, подойдя к стойке, в нерешительности замер. Бармен выжидающе смотрел на него с дежурной улыбкой на лице.

— Вы что‑нибудь хотите заказать, сэр? — спросил он.

Мейсон коротко бросил:

— Кофе.

Он сидел на высоком табурете у стойки, обжигая себе пальцы горячей чашечкой кофе.

Ему доставляло какое‑то странное наслаждение чувствовать свою волю над собственными желаниями. Он смотрел на бутылки с виски, с вином, с шампанским, поблескивающие на зеркальной витрине бара, смотрел на то, как моложавый бармен разливает посетителям спиртное, внимательно следил за тем, как люди напиваются.

«Вот, — думал Мейсон, — зашел в бар абсолютно благопристойный человек, наверное, после службы, у него неприятности, и он решил отвлечься, пропустив пару рюмок. Но вот что интересно: выпив одну рюмку, человек не меняется, его лицо не становится более светлым. Наоборот, я же видел, как он постепенно уходил в себя».

И Мейсон понял, что ему совершенно не хочется пить, спиртное больше не волнует его.

Он даже с отвращением смотрел на то, как молодая девушка жадно пила коктейль в обнимку со своим приятелем. Ему даже хотелось подойти и вырвать стакан из рук девушки. Но Мейсон вспомнил самого себя.

«Нет, человек должен прийти к этому сам. Он должен пройти до самой черты и вернуться. Если он этого не сможет сделать, значит переступит черту, если сможет — спасется».

Вокруг Мейсона раздавались пьяные голоса, выкрики, пьяный смех.

«Почему все чувства у пьяного человека так уродливы? — думал Мейсон. — И вообще, приходилось ли мне когда‑нибудь в жизни видеть красивого пьяного человека?»

Мейсон сидел, раздумывая, и не мог вспомнить.

Он остановил свой взгляд на девушке с коктейлем В руках. Она уже выпила вторую или третью порцию, сделалась развязной. Блузка сползла с ее плеча, а она даже этого не замечала. Припухшие губы со смазанной помадой некрасиво кривились, глаза были пустыми и глупыми. Ее парень то и дело сползал с высокого стула. Он уже тоже порядочно набрался и все время норовил поцеловать свою девушку в щеку, но промахивался и громко смеялся. Девушка мерзко хихикала и как ей казалось, незаметно подтягивала юбку все выше и выше, пока, наконец, не показалась полоска белого белья.

И Мейсон подумал.

«Наверное, они сейчас уверены, что счастливы. Им хорошо, и все проблемы их решены. Они уверены, что красивы, раскованны и беззаботны. Но это только, если смотреть на мир их глазами.

А если со стороны, да к тому же трезвым взглядом…

Человек ведет себя так, потому что в обыкновенной жизни не всегда рядом попадется зеркало, и он не всегда может контролировать выражение своего лица. Вот со мной, к счастью, случилось так, что я словно бы смог отойти от самого себя на несколько шагов и посмотреть беспристрастным взглядом, взглядом стороннего наблюдателя. Но, правда, зеркало я разбил, — признался сам себе Мейсон, — зеркало, в котором увидел свое настоящее лицо. Но ведь в этом же зеркале отражалась и Мэри, значит, виновато не зеркало, а виноват я сам.

Ну что же, Мейсон, за все нужно платить. Страшно только то, что плата бывает временами несоизмерима с приобретением».

Мейсон приподнял чашку уже остывшего кофе и перевернул ее на блюдце вверх дном. Потом резко приподнял и принялся рассматривать застывшую причудливыми очертаниями кофейную гущу.

«Неужели по этому можно предсказать судьбу? усмехнулся Мейсон. — Вот я проведу по кофейной гуще, и она изменит свои очертания».

Мейсон почти уже было коснулся темной массы ложечкой, но не мог заставить себя сделать последнее движение.

«Но все‑таки, может в этом есть смысл? — задумался Мейсон. — Может быть, действительно наша судьба написана вот здесь, на дне блюдца? Что же здесь изображено»?

Мейсон, склонив голову, внимательно рассматривал расплывшуюся гущу.

«Но это бесполезно, — наконец решил Мейсон, — это то же самое, что рассматривать луну и думать, что изображено на ней. Каждый увидит свое. Все‑таки судьба написана внутри нас, и мы лишь желаем увидеть то, что нам выгодно и приятно. Мы хотим видеть себя трезвыми, хотя пьяны, хотим видеть справедливыми, хотя бесчестны».

И тут Мейсон вздрогнул. Он понял, что ему напоминает коричневая кофейная гуща: она напоминала ему взрыхленное кукурузное поле, пропаханное падающим самолетом.

Но это было не совсем то, чего‑то еще не хватало, и Мейсон боялся сам себе признаться, что не хватает здесь крови.

«Да, так спекается земля, замешанная на крови. Но если я вижу это сейчас, — задумался Мейсон, — то какой в этом смысл? Ведь трагедия уже произошла, а кофейная гуща должна предсказывать, а не констатировать. Ведь Дика нет, он сгорел, мертвым сгорел в огне. И сколько еще людей погибло там — женщин, детей… И каждый из них, наверное, до последнего мгновения верил в то, что спасется, каждый верил, что смерть обойдет его, что выберет кого‑то другого. И может быть, погибшие тоже гадали когда‑нибудь на кофейной гуще, а им предсказывалось счастливое будущее, любовь, долгая старость.

И никому из них не пришло в голову, что кофейная гуща напоминает замешанную на крови землю.

А может, и я обманул смерть, пересев от Дика? Ведь не зря я отстегнул ремень и пошел на этот призывный взгляд Ника Адамса. Мальчик спас меня, а я потом спас его. Это очень странно, когда двое погибающих могут спасти друг друга. Надо будет обязательно разыскать Ника и поблагодарить его за свое спасение. Конечно, он удивится, но потом, думаю, поймет. Ведь он тоже вышел целым из этого ада. Мы все, спасшиеся, прошли чистилище. Но ведь я еще не попал на небо, туда, где Мэри. А может быть, это была всего лишь отсрочка? Какой‑то знак? Предупреждение»?

Мейсон уже начинал путаться в мыслях. Ему стало казаться, что, глядя на пьяных, он пьянеет сам, хоть не выпил ни капли спиртного. И Мейсон подумал:

«Я настолько запутался, что если бы выпил сейчас хоть глоток виски, то мои мысли бы прояснились».

Его рука механически потянулась к внутреннему карману пиджака за деньгами. Он даже развернул портмоне, но тут на стойку бара с легким звоном вывалился маленький блестящий ключик от сейфа, отданный ему покойным Ричардом Гордоном. Этот тихий звук, еле слышный в гуле бара, поразил Мейсона больше, чем если бы раздался громовой раскат.

Бумажник выпал из рук Мейсона на колени, а он, даже не удосужившись его поднять, двумя пальцами взял ключ и стал его изучать. Анодированный металл сверкал — и это зрелище завораживало Мейсона. Казалось, так можно просидеть целую вечность, созерцая переливы цветных точек на маленьком металлическом предмете.

«Этот ключ очень похож на маленький крестик, — подумалось Мейсону, — такой, какой носят на груди. Он сперва холодит, а потом так же быстро согревается от человеческого тепла и потом уже сам греет. Интересно, какие тайны может открыть этот ключ? Что он мне может рассказать нового о Ричарде Гордоне? Какие секреты прятал адвокат за дверцей сейфа? Но ведь это так просто, Мейсон: встань, пойди, открой — и ты увидишь».

— Но это действительно слишком просто, — разочарованно пробормотал Мейсон.

Он аккуратно спрятал ключ в потайное отделение бумажника, тщательно закрыл его. А бармен, увидев, что мужчина держит в руках бумажник, подошел, чтобы спросить, не хочет ли тот чего‑нибудь выпить.

Мейсон улыбнулся, положил на стойку чаевые и вышел из бара.

Мейсон стоял на людной улице, мимо него проносились машины, слышались голоса, и мужчина с трудом понимал, как он здесь оказался, что привело его в этот квартал.

К нему подошел полицейский и тронул его за плечо. Мейсон повернулся к нему и, вскинув руку в приветствии, сказал:

— Все в порядке, офицер, все в порядке.

— Мне показалось, у вас какие‑то проблемы, — ответил тот.

— Нет, у меня нет никаких проблем.

— Вы счастливый человек, — заметил офицер, — развернулся и зашагал к автомобилю.

ГЛАВА 9

Все плачут, а у Мейсона нет слез. Толпа журналистов у калитки. Маленькие цветные капли на гладкой поверхности шоссе. Можно ли испытать судьбу второй раз. Альбом на память.

Мария Робертсон ничуть не удивилась, когда на пороге ее дома появился Мейсон.

— Я знала, что ты вернешься, я это предчувствовала.

— Я тоже знал, что вернусь к тебе и, может, надолго.

— Входи, — женщина пропустила Мейсона в дом. И только тут он увидел, как подрагивают ее губы. Мария бросилась к нему на грудь, обняла, прижалась к нему и зашептала.

— Мейсон, я все видела, я все знаю, я в курсе всех событий, ведь по телевизору так часто показывают в последние дни всю эту ужасную авиакатастрофу…

— О чем ты, Мария? — немного отстраняясь и пытаясь взглянуть в глаза женщины, прошептал Мейсон.

— Я знаю, о чем говорю. Я видела документальные кадры, там показывали тебя. Ты брел среди горящих обломков совершенно один, ни на кого не обращая внимания, а у тебя на руках был маленький ребенок, он плакал и размахивал ручками.

— Ребенок? У меня на руках? — Мейсон как бы сам не верил тому, что рассказывала Мария.

— Да–да, ребенок, а вокруг бегали люди, санитары, все кричали, экран время от времени заполнялся ужасным дымом, а потом показали этот страшный взрыв, когда пламя охватило весь самолет. Там было столько трупов, это что‑то ужасное! Мне показалось, что я вижу конец света. Мейсон, и ты был там, я тебя видела.

— Вполне возможно, — просто сказал Мейсон и погладил Марию по шелковистым волосам.

Женщина вздрогнула, и по ее щекам покатились крупные слезы.

— Почему все плачут, когда вспоминают об этой авиакатастрофе, а я не могу выдавить из себя ни одной слезы. Представляешь, Мария, мне хочется плакать, а у меня нет слез. Мне хочется кричать, но голос сразу же пропадает. Это было что‑то ужасное и мне хочется обо всем забыть, отречься от всего, что со мной случилось.

— Жаль, конечно, что не спасся Ричард.

Мейсон ничего не ответил, только крепче сжал кулаки.

— Я знаю, Мейсон, ты не виноват, знаю. Я уверена, что если бы ты хоть что‑то мог сделать, хоть чем‑то ему помочь, ты бы это сделал.

— Да, ты права, я ничем не мог помочь Дику, ведь все произошло еще до того.

— Что произошло?

— Тебе об этом не стоит знать, — Мейсон отстранился от женщины и сел на диван. — Кстати, Мария, я забыл у тебя спросить, как зовут твоего сына?

— Моего сына? — Мария улыбнулась, — его зовут Ричард или просто Дик.

— Ричард? — Мейсон обхватил голову руками, — Ричард, Ричард, — прошептал он.

— Да, я настояла, чтобы ему дали это имя.

— Понятно, — Мейсон кивнул и откинулся на спинку дивана, не открывая глаз.

Женщина видела, как подрагивают тонкие губы Мейсона, как желваки ходят у него на скулах, а его руки сжаты так сильно, что даже суставы побелели.

— Успокойся, Мейсон, все уже позади, — женщина подошла к мужчине и пригладила волосы.

От этого простого движения ему стало легче, желваки на скулах перестали ходить. А на лице появилась растерянная и виноватая улыбка.

— Значит, твоего сына зовут Дик?

— Да, — ответила женщина, села рядом с Мейсоном и обняла его за плечи, — я хочу, чтобы ты обо всем забыл, чтобы ты почувствовал себя хотя бы ненадолго дома, среди близких тебе людей.

От этих слов Мейсону показалось, что исчезло то огромное расстояние, разделявшее его и Марию, исчезли те годы, которые они прожили каждый сам по себе. Мейсону показалось, что он знает Марию уже тысячу лет, и она самый родной и близкий ему человек.

Действительно, женщина чувствовала и понимала, что сейчас происходит в душе Мейсона.

— Тебе было очень страшно? — спросила она, пытаясь заглянуть в глаза.

— Нет, Мария, мне вообще не было страшно.

— А где ты был?

— Когда? — Мейсон открыл глаза и посмотрел на Марию.

— Вот эти дни. Где ты был?

— Я навещал свое прошлое.

— Прошлое? Ты что, ездил в Санта–Барбару?

— Нет, я встречался с Самантой?

— С Самантой? А кто это Саманта?

— Саманта — это жена Ричарда.

— А–а, — Мария прикрыла лицо руками, чтобы Мейсон не видел ее слез.

До самого позднего вечера Мейсон и Ричард Робертсон сидели в гостиной.

Мария выглядывала из кухни и видела мужчину и мальчика, сидящих друг против друга. Она не слышала, о чем они разговаривали, но понимала, что сейчас между ними происходит что‑то очень важное. Она видела просветленное лицо Мейсона, видела его неторопливые движения, замечала, как крупная рука Мейсона сжимает ладони ее сына.

Мейсон что‑то говорил, мальчик, не отрываясь, смотрел ему в глаза, внимая каждому слову.

«Интересно, что же он ему рассказывает, — думала Мария, глядя на одухотворенное лицо сына. — Ведь они еще никогда не видели друг друга и сразу с первых слов между ними возникли такой контакт и такое взаимопонимание. Наверное, Мейсон обладает каким‑то удивительным знанием и умением: к нему хочется сразу же тянуться. Рядом с ним чувствуешь себя в полной безопасности. Я ни с кем и никогда не чувствовала себя так спокойно и уверенно, как рядом с Мейсоном. Может, это потому, что он пережил весь этот кошмар, вышел живым из кромешного ада и теперь в его поведении появилась какая‑то странная уверенность, которая чудесным образом влияет на всех, на меня, на моего ребенка. С ним легко, с ним можно ни о чем не разговаривать, а просто сидеть рядом, ощущая, как от него исходит какая‑то сила, как на душе становится спокойнее и появляется уверенность в собственных силах».

— Мейсон, я тебя так долго не видела, — глядя на профиль мужчины, прошептала Мария.

«Ты совсем не изменился. Ты напоминаешь мне того прежнего Мейсона, которого я знала, того, с которым мы катались на велосипеде. С нами еще был Ричард Гордон. Мы катались втроем, а еще мы вместе плавали на лодке. Странно, вроде бы мы тогда почти не знали друг друга, но между нами было что‑то такое, чему бы мы тогда не смогли найти слов. Может быть, это просто детская любовь, а может, что‑то другое: серьезное, сильное и настоящее. Может быть, это была дружба, о которой так много говорят, но которую так редко увидишь».

Мария прикрыла дверь в столовую и отзвуки голосов ее сына и Мейсона погасли. Мария оказалась в тишине.

«А ведь я люблю Мейсона, ведь мне с ним хорошо, так хорошо, как ни с кем другим. Хотя он очень странный и совершенно ни на кого не похожий. Он не похож даже на самого себя, на того Мейсона, которого я знала. Неужели и я так сильно изменилась?»

Мария подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение.

«Ну да, я уже совсем не та девочка, которую видел Мейсон. Странно, что он еще смог меня узнать… Но ведь узнала же его я, сразу же, с первого взгляда. Я ни на секунду не сомневалась, что передо мной именно Мейсон Кэпвелл. Хотя внешне он сильно изменился. Наверное, существует какое‑то духовное лицо человека, над которым не властны ни время, ни страдания. Мы по таким лицам узнаем близких людей».

Мария осторожно пригладила свои растрепанные волосы.

«Только бы он не уезжал, — подумала женщина, — пусть бы остался подольше. С его появлением мой дом наполнился какой‑то новой жизнью, а сама жизнь наполняется смыслом».

— Но, Мария, — проговорила она сама себе.

«У него свои заботы, свои проблемы, своя жизнь. Ты же не знаешь, что с ним происходило все эти годы. Ведь ты тоже многое пережила. И сможем ли мы понять друг друга, когда пройдет несколько дней, а говорить станет не о чем?»

Мария задумалась, опершись о подоконник.

За окном стояла ночь, город затих. «Странно, в Сан–Бернардино по ночам всегда так тихо».

Женщина отворила окно, и запахи ночи хлынули в комнату. Свежий ночной ветер принес запахи ночных цветов, аромат кипарисов.

Женщина, блаженно прикрыв глаза, вдохнула этот воздух.

Трещали цикады — и этот будничный звук наполнял душу спокойствием.

«Странно, — вновь подумала Мария, — тишина абсолютно не безмолвна. Вот такое спокойствие, заполненное тихими звуками, отголосками и называется тишиной. Ее можно слушать».

Она запрокинула голову и посмотрела в глубокое, черное, как бархат, небо.

Там горела одна–единственная, но очень яркая звезда. От нее невозможно было отвести взгляда, и женщина смотрела на ее холодный свет, буквально проникающий в душу.

— Господи, — прошептала Мария, — спасибо тебе за то, что прислал ко мне Мейсона. Спасибо за то, что ты спас его.

Женщина, молитвенно сложив перед собой руки, замолчала.

Она больше ни о чем не думала, она растворялась в природе — сама становясь частью этой бархатной ночи.

Наконец, двери гостиной приоткрылись и выглянул Мейсон.

— Мария, — негромко позвал он.

— Что? — женщина, стараясь ступать тихо, подошла к Мейсону.

— Дик заснул прямо на диване. Может, я перенесу его в спальню?

— Да он уже большой мальчик, его можно разбудить.

— Я бы не хотел этого делать, — произнес Мейсон, — посмотри, как сладко он спит.

Мария наклонилась к сыну и погладила его по голове. Дик заворочался, но глаз не открыл, на его лице была блаженная улыбка.

— Пусть спит здесь, — шепотом сказала Мария, — я сейчас принесу плед и укрою его.

Она неторопливо вышла в другую комнату и вернулась с теплым пледом в руках.

Женщина аккуратно накрыла сына, подвернула плед со всех сторон и посмотрела на Мейсона.

Тот растерянно развел руками.

— Я даже не понимаю, как это получилось. Мы сидели, говорили о всякой всячине. Потом он рассказывал мне о школе, о своих друзьях. Он у тебя хороший мальчик, очень добрый и отзывчивый.

— Я знаю это, — ответила Мария, — только он очень инертный и временами кажется странным. Иногда из‑за какого‑нибудь пустяка страшно переживает — и тогда отвлечь его внимание абсолютно ничем нельзя. Например, из‑за отметки.

Мейсон улыбнулся.

— Это нестрашно, Мария. Он уснул как‑то странно — сидел на диване и продолжал мне рассказывать. Внезапно его глаза закрылись, — Мейсон сам прикрыл глаза, — и он уснул. А я сидел и ждал, я подумал, что он так шутит, притворяется. Но потом понял, Дик уснул. Спокойно, на полуслове уснул. Как бы я, Мария, хотел так засыпать…

— В детстве мы все так засыпали, — улыбнулась женщина.

— Да, я бы хотел, чтобы вновь вернулось детство, хотя это невозможно, — Мейсон подошел к Марии.

— Да, Мейсон, к тому же у меня нет велосипеда, чтобы мы могли покататься вместе.

Утром Мария собирала посуду со стола, а Мейсон смотрел на Дика.

— Ты готов идти в школу?

— Да, я уже собрался, — ответил мальчик, просовывая руку под лямки своего пестрого рюкзачка.

— Если ты не против, я тебя провожу.

Мальчик подал ему свою маленькую ручонку Мейсон, сжав ее в своей руке, сразу же почувствовал в себе невероятную силу и уверенность.

— Мария, мы пошли, я немного прогуляюсь по Сан–Бернардино, а то я совсем забыл, когда в последний раз был в вашем городе.

— Конечно, Мейсон. Только, пожалуйста, не задерживайся, возвращайся к обеду. Я тебя буду ждать.

— Хорошо, — кивнул Мейсон.

И вместе с Ричардом вышел на крыльцо дома.

Едва они ступили за ворота, как к ним бросилась толпа журналистов. Потянулись микрофоны, защелкали вспышки фотоаппаратов.

— Скажите…

— Скажите, вы тот самый Мейсон Кэпвелл, который спас людей? Вы тот?

— Несколько вопросов… Несколько слов для нашей газеты…

— Пару слов для нашей радиокомпании…

— Скажите, пожалуйста, нашим телезрителям: вы действительно не испытывали страх? Как все происходило?

— Расскажите, вы человек, сделавший так много добра…

— Вы удивительный человек!

Журналисты обступили Мейсона и Дика. Мальчик изумленно оглядывался по сторонам, прижимаясь к мужчине.

А Мейсон вертел головой, явно не понимая, что происходит.

Откуда столько людей? Зачем они задают ему вопросы? Что они хотят от него услышать?

Вспоминать об авиакатастрофе он не хотел, он запретил себе думать об этом кошмаре.

Но журналисты назойливо продолжали приставать к нему с расспросами.

— Несколько вопросов, мистер Кэпвелл, что вы ощущали в последние секунды?

Мейсон тряхнул головой, как бы пытаясь отбросить навязчивые воспоминания.

И вдруг он увидел глаза. Это были глаза подростка. Он узнал мальчика, который протиснулся сквозь толпу журналистов и, улыбаясь, стоял перед Мейсоном.

— Это я, — негромко произнес мальчик.

— Ты? — Мейсон тяжело выдохнул и присел на корточки.

— Да, это я. Я попросил мать, чтобы она обязательно разыскала тебя. Мне нужно было встретиться с тобой.

— Привет, Ник. Как ты?

Мейсон погладил Ника по коротким волосам.

— Я чувствую себя хорошо. А как ты?

Дик ревниво посмотрел на мальчика, которого Мейсон гладил по голове.

— Познакомьтесь, — сказал Мейсон, — это Дик, а это — Ник Адамс.

Ребята взглянули друг на друга, подали руки и обменялись рукопожатием.

— Этой твой сын? — спросил Ник.

— Нет, это мой друг.

— А вот моя мама.

Ник Адамс оглянулся, ища глазами мать. Сквозь толпу журналистов пробралась женщина и обняла за плечи своего сына.

— Знаете, мистер Кэпвелл, он мне все эти дни не давал покоя, он говорил, что обязательно вас надо найти. И вот мы здесь. Я очень благодарна вам, но думаю, что никакими словами не смогу выразить всего того, что вы сделали для меня.

— Да, что вы, что вы? Успокойтесь, к чему благодарность? Ведь мы же люди, мы должны помогать друг другу, а не говорить спасибо.

— Но ведь вы, мистер Кэпвелл, спасли мне сына, единственное, что у меня есть в жизни.

К тротуару подъехал и остановился желтый школьный автобус. Дик сразу спохватился.

— Мейсон, я могу опоздать в школу. Меня ждут, — мальчик устремился к автобусу.

Мейсон подался было за ним, но вновь перед ним замелькали микрофоны, зазвучали вопросы.

— Дик!

— До встречи! — мальчик вскочил на подножку автобуса, махнул Мейсону рукой.

И Мейсон вновь повернулся к Нику.

— Я не мог спать, — признался Ник Адамс, — мне было страшно. Я сразу же испугался, лишь только ты отпустил меня от себя.

— Но теперь‑то ты уже не боишься, — улыбнулся Мейсон.

— Теперь тоже боюсь, но научился бороться со страхом. А сейчас, когда ты рядом, мне совершенно не страшно.

— Я так благодарна вам, — вновь начала мать Ника, — вы спасли моего сына.

— Я здесь ни при чем.

— Как же? Вы же вывели его из горящего самолета.

Журналисты подсовывали микрофоны то Нику, то его матери, то Мейсону. А они уже не обращали внимания на плотное кольцо людей, окружавших их. Они словно бы стояли одни, разговаривали спокойно и искренне.

— Я здесь абсолютно ни при чем, — повторил Мейсон, — это ты меня спас.

— Я? — Ник посмотрел с недоумением на мужчину.

— Конечно же, ты. И вообще, нас всех спасли пилоты. Это они сумели посадить самолет так, чтобы хоть кто‑то остался жив.

Мальчик задумчиво смотрел на Мейсона.

Журналисты поняли, что лучше, чем взрослый, о катастрофе расскажет ребенок. Это и смотреться будет куда более трогательно и выгодно. Микрофоны тут же переметнулись к лицу Ника Адамса.

— Как все происходило?

— Расскажи, что ты чувствовал в последние минуты?

— Я застрял между креслами… Самолет уже горел, а мистер Кэпвелл вытащил меня и вывел из самолета. А потом возвращался и вывел еще несколько людей. Он спас многих… А я испугался, я побежал по полю… А потом вновь увидел мистера Кэпвелла.

Ник с благодарностью смотрел на Мейсона.

— А почему ты хотел быть с ним? — последовал вопрос.

Ник Адамс повертел головой, пытаясь отыскать взглядом спрашивающего. Но на него смотрела дюжина пар любопытных глаз и мальчик ответил в пустоту.

— Потому что рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

— Многие люди вам благодарны за то, что вы их спасли… — микрофоны вновь потянулись к Мейсону.

— Я никого не спас, — отрицательно качнул головой Мейсон.

— Спас! Очень многих спас! — выкрикнул мальчик. — Я же видел это своими глазами, он вынес на руках маленького ребенка в обгоревших пеленках…

Все повернулись к Нику, а Мейсон попятился назад, повернулся и бросился бежать по улице.

Завернув за угол, он продолжал бежать, не обращая внимания на сигналящие ему машины, на пешеходов, шарахающихся от него в стороны.

Он бежал, сам не зная куда, пытаясь просто убежать от расспросов. Ему не хотелось никого видеть. Ведь напоминания о катастрофе были для него невыносимы. Он хотел забыть о них, а ему не давали.

Наконец, Мейсон остановился и осмотрелся. Он был на окраине городка.

Невдалеке пробегала автострада, по ней ровными потоками, не обгоняя друг друга, двигались машины. Легковые казались отсюда яркими цветными каплями, ползущими по ровной плоскости. Среди них возвышались серебристые рефрижераторы, яркие бензовозы.

Мейсон стоял и тяжело дышал.

«Почему они не дают мне забыть обо всем этом? — думал он. — Неужели им непонятно, что с этими воспоминаниями очень тяжело жить? Ведь я понимаю, что остался жить за чей‑то счет. Кто‑то погиб, а на его месте мог оказаться я. Мое спасение, быть может, ошибка, я должен был умереть… А, может, я бессмертен?».

Мейсон улыбнулся.

«Нет. Все люди смертны… Может, я уже умер и просто не догадался об этом раньше? Да, наверное, я мертв».

Мейсон приложил ладонь ко лбу, ожидая, что лоб будет холодным, как камень. Но рука ощутила жар.

— Это ничего не значит, — пробормотал он, — может быть, живо мое тело, а душа умерла? А может, мне броситься под машину и разом покончить со всем?

Он смотрел на автостраду.

«Но если я уже мертв, то умереть во второй раз? Разве я смогу? Это не спасет меня. Смерть — спасение? — недоумевал Мейсон. — Какие странные мысли приходят мне в голову… А если мне испытать судьбу еще раз, броситься под колеса машины? Нет, даже не бросившись, я не буду смотреть по сторонам, а закрою глаза и пойду по автостраде».

Мейсон представил себе, как он бредет по автостраде, глядя себе под ноги. Машины сигналят, тормозят, проносятся рядом с ним, из кабин доносится ругань.

А он идет навстречу смерти…

«Нет, это ничего не решит», — вздохнул Мейсон, развернулся и пошел по улице назад.

Он всматривался в лица прохожих и они казались ему в сумеречном свете мертвенно–бледными. Зажигались огни рекламы и это лишь усиливало впечатление.

Под витриной магазина сидел уличный музыкант, его лицо заливал синий свет неона, а сухие костлявые пальцы перебирали струны банджо.

Мейсон опустил руку в карман, вытащил купюру и бросил ее в футляр музыкального инструмента.

«Этот футляр с бархатной обивкой внутри очень напоминает мне гроб, — подумал Мейсон и улыбнулся своей мысли. — Правда, он немного мал для этого мертвеца–музыканта, но цвет у музыканта очень подходящий — синий, как и положено покойнику».

Музыкант с благодарностью закивал головой и улыбнулся, обнажив ровные зубы. Его слипшиеся волосы затряслись, а пальцы еще быстрее принялись перебирать струны банджо.

«Какой противный звук, — подумал Мейсон, — да и играть он совсем не умеет. Или, может, я стал бесчувственным? — подумал Мейсон и украдкой ущипнул себя за руку. — Если я мертвец, я не почувствую боли».

Но боль была ощутимой, и Мейсон принялся растирать ладонь запястья.

Он прошел еще полквартала, пока не уткнулся в открытую дверь бара.

«Я хочу пить», — подумал Мейсон и зашел вовнутрь.

В помещении было довольно шумно и многолюдно. Это было не очень дорогое заведение и поэтому здесь было много молодых людей.

Мейсон показался сам себе старым.

За спиной бармена мерцал экран телевизора, но на него мало кто обращал внимание, тем более, что звук был отключен. Зато из двух колонок рядом с телевизором вырывалась оглушительная музыка.

Мейсон подошел к стойке и заказал минеральной воды.

Бармена это не удивило, и он тут же выполнил заказ.

Мейсон стоял, отпивая солоноватую воду глоток за глотком, и разглядывал посетителей.

Лица были залиты светом разноцветных фонарей, и люди казались какими‑то ненастоящими, а улыбки и гримасы неестественными. Из всей этой массы натуральным и естественным казался лишь бармен, освещенный лампами дневного света.

Он быстро перебирал пальцами купюры, подсчитывая выручку.

Внезапно безмолвное лицо диктора сменили документальные кадры. Пылающий самолет, лежащий на кукурузном поле. Съемки явно велись с вертолета, Мейсон разглядел его тяжелую тень, — скользящую по зеленому полю.

— Звук! — раздался голос из зала. — Звук!

Бармен обернулся и, выключив музыку, добавил звук.

Послышались слова диктора: «Эти виды смерти и разрушения несколько дней назад потрясли всю нацию».

Голос диктора был бесстрастен.

А в это время по экрану плыли шлейфы дыма, бегали пожарники, мелькали санитары с носилками и сверху, с вертолета, все это казалось ненастоящим, игрушечным, словно бы взрослые люди играют в какую‑то странную игру.

Но потом кадры воздушной съемки сменились кадрами наземными. Теперь уже можно было рассмотреть лица людей, можно было видеть кровь и изувеченные обгоревшие тела.

«Это довольно обычная история, — бесстрастно вещал диктор, — такое случается несколько раз в год. Это был самый обыкновенный перелет. Миллионы американцев совершают такие полеты по нескольку раз в год. Но каждый раз люди содрогаются, узнав о подобной катастрофе. Отказала система управления, потом один из двигателей. Самолет был вынужден развернуться и возвращаться в пункт вылета. Он не дотянул до посадочной полосы всего несколько миль и рухнул на кукурузное поле. Что мы можем сделать для тех, кто погиб?»

В кадре возникло лицо тележурналиста.

«Что мы можем сделать для тех, кто остался жив? И что они могут сделать для себя сами»?

Его вопрос так и остался безответным. А на экране еще несколько минут шли документальные кадры.

Мейсон видел, как люди в баре постепенно теряют интерес к передаче, но когда на экране возникло крупным планом лицо плачущего ребенка с окровавленной щекой, шум голосов в зале мгновенно стих и все уставились на экран.

А там женщина, вырываясь из рук пожарных, пыталась броситься к пылающему самолету и беззвучно кричала. Но Мейсон знал, о чем кричала женщина, и у него в голове вновь зазвучал ее голос:

— Там мой сын, пустите меня! Пустите! Там Бобби!

Мейсон прикрыл глаза, а когда открыл их вновь, то увидел на экране себя. Он шел лицом на камеру, держа в руках маленького ребенка.

Мейсон смотрел на свое лицо и сам себе казался каким‑то иным. Это было так странно — идти самому себе навстречу, заглядывать самому себе в глаза.

И Мейсон не мог себе припомнить, чтобы его в этот момент, когда он шел с ребенком на руках, кто‑то снимал камерой.

«Это я? — сам себе задал вопрос Мейсон. — А кто же еще, конечно ты. Ведь все это с тобой было. Или же не было? — задумался мужчина. — Лучше бы не было».

Мейсон допил воду. Его удивляло, что никто не узнает его, сидящего тут за стойкой. Такой он никому не интересен, зато все глядят на него на экране и восхищаются его смелостью.

«Может, я там настоящий? подумал Мейсон. — А здесь всего лишь мое тело, моя оболочка? Может, моя душа осталась там, на кукурузном поле? Я обязательно должен найти женщину, которая потеряла своего сына. Ведь я видел его мертвым еще до взрыва, а она верит, что тот жив. Я должен успокоить ее, и я это смогу сделать».

Мейсон поднялся от стойки.

Бармен, глядя ему в глаза, приветливо улыбнулся. Мейсону на какое‑то мгновение подумалось, что бармен узнал его и понял, что он, Мейсон, и человек на экране одно и то же лицо. Но потом тут же сообразил, что ошибся.

— Заходите еще, сэр, — проговорил бармен.

Мейсон прошел сквозь толпу, которая уже успела забыть о том кошмаре, который несколько минут назад привлекал ее внимание.

Все вновь были заняты только собой и своими проблемами.

«Наверное, это и правильно, подумал Мейсон, — живые должны думать о живых, а помочь погибшим уже невозможно».

— Я должен отыскать эту женщину», — вновь проговорил себе Мейсон и вспомнил лицо мулатки, ее кудрявые волосы, ее безумный взгляд.

Он вспомнил ее руки, протянутые в сторону пожара, вспомнил ту душную, обжигающую волну, что прокатилась по полю после взрыва.

Он вспомнил, как шевелились, потрескивая, у него на голове волосы, вспомнил, как рубашка, пропитанная потом, прилипла к спине, вспомнил запах сгоревшей земли.

Мейсон не торопясь вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха и тихо побрел по тротуару к дому Марии Робертсон.

Он не спешил вернуться туда, ведь ему много о чем нужно было подумать, понять, кто он такой и понять, как же жить ему дальше.

Когда Мейсон вошел в дом, то он застал Дика за следующим занятием: мальчик сидел на полу в гостиной, обложившись свежими газетами, и ножницами вырезал заметки, статьи. Он приклеивал их в большой альбом для рисования.

Мейсон не сразу понял, чем конкретно занимается мальчик. Он присел возле него на корточки, а Дик, смутившись, тут же захлопнул альбом.

— Покажи, что ты делаешь, — попросил Мейсон.

Мальчик, не глядя мужчине в глаза, подал альбом.

Мейсон принялся его листать. Заголовок первой статьи гласил «Помощник прокурора Санта–Барбары Мейсон Кэпвелл — единственный, кто не потерял самообладания». Под заголовком размещался фотоснимок горящего самолета.

Мейсон недовольно поморщился и перелистал страницу.

«Неизвестный спасает ребенка» — гласило заглавие следующей статьи, внизу фотография. На фотографии на кукурузном поле стоял Мейсон, прижимающий к себе ребенка.

Мейсон листал страницу за страницей, не вчитываясь в заглавия, не читая текста. Но взгляд все равно выхватывал то его собственное имя, то его собственное лицо на фотографии.

— Дик, зачем ты это собираешь? — строго спросил Мейсон.

— Я хотел подарить этот альбом тебе.

— Мне? Зачем? изумился Мейсон. — Все равно я знаю и видел больше, чем здесь написано.

— Но ведь это память, — ответил мальчик.

— Память? — задумался Мейсон. — Ты думаешь, она мне нужна? Я хочу все забыть.

— Зачем? — не поверил Дик.

— Потому что это все очень страшно, — Мейсон положил Дику руку на плечо.

— Если не хочешь, я оставлю этот альбом себе.

— Да, давай поступим таким образом, — Мейсон поднялся, зачем‑то взял в руки газету, из которой была вырезана статья, засунул ее под мышку и удалился в свою комнату.

Не раздеваясь, он лег на кровать и закрыл лицо газетой.

Он чувствовал свежий запах типографской краски, запах бумаги, и в его мозгу промелькнула мысль, что словами, какими бы они ни были красноречивыми и талантливыми, невозможно передать горе.

Ведь оно не слова, а чувства, состояние души.

Мейсон рассказывает мулатке про свое горе. За чертой смерти, на другой стороне реки. Дискуссия о вере. Странная форма утешения. Тяжелый вздох и печальная улыбка.

Марта Синклер, мулатка, ребенок которой погиб во время авиакатастрофы, лежала в спальне. Шторы были опущены, на комоде горели свечи, а на стенах висели цветные портреты ее ребенка.

Она время от времени вскакивала, судорожно хватала губами воздух, простирала вверх руки и выкрикивала имя своего сына.

— Роберт, Бобби! Где ты, мой маленький?!

И вновь падала на измятые подушки, по ее щекам текли слезы, а тело сотрясалось от рыданий.

Муж тихо приоткрывал двери спальни, входил, смотрел на мерцающие огоньки свечей, на портрет ребенка, стоящий на комоде, опускался на постель рядом с вздрагивающей женой, брал ее за плечи, нежно гладил по волосам и шептал:

— Марта, Марта, очнись. Я прошу тебя. Поешь чего‑нибудь, пожалуйста. Марта, приди в себя.

— Нет, мне незачем жить. Все кончено. Я не хочу жить. Нет ребенка, нет моего маленького счастья. У меня ничего не осталось.

— Послушай, — более строгим голосом говорил мужчина. — Ты должна очнуться, ты должна избавиться от всего этого. Ведь ты еще молода, я молод, у нас еще будут дети.

— Нет, мне не нужны дети. Мне ничего в этой жизни не нужно. Все кончено, ты понимаешь, все кончено.

И она, закрыв ладонями лицо, вновь утыкалась в подушку и рыдала.

ГЛАВА 10

— Дорогая, может ты выпьешь кофе? Или воды? Выпей чего‑нибудь.

— Отстань, позволь мне умереть, позволь мне спокойно умереть. Там, на небе, я встречу нашего ребенка, там, на небе.

Женщина смотрела в потолок безумным взглядом. Мужчина сокрушенно кивал головой и тихо выходил из спальни.

Ни Марта Синклер, ни ее муж не услышали, как в дверь их квартиры позвонили.

Мейсон толкнул дверь, она оказалась незапертой, и он вошел, оглядываясь по сторонам.

В гостиной у маленького столика сидел Питер Равински. Увидев Мейсона, он неспешно поднялся, подал руку.

— Я знал, что ты придешь, Мейсон, — сказал Питер.

Мейсон все еще оглядывался. Он рассматривал небольшие религиозные картины, которыми были завешены почти все стены.

— Он художник? — поинтересовался Мейсон.

— Да, мистер Синклер занимается религиозной живописью давно и, как видишь, делает успехи.

Мейсон покивал головой и сел в то кресло, с которого встал Равински.

— Она в очень плохой форме, — сказал Питер, кивнув головой на дверь, ведущую в спальню, — возможно, ее придется поместить в больницу. У нее страшная депрессия. Она ни с кем не хочет разговаривать, на вопросы не отвечает. У нее исчезли все желания.

— Все? — Мейсон посмотрел на психиатра. Тот пожал плечами.

— Нет, одно желание у нее осталось.

— Я знаю, что она хочет.

— Откуда? — психиатр пристально взглянул на Мейсона.

— Я знаю, она хочет умереть, вознестись на небо, туда, где находится ее сын.

Психиатр с еще более нескрываемым изумлением посмотрел на непроницаемое лицо Мейсона.

— У нее не проходит чувство вины.

— Чувство вины… — прошептал Мейсон. — А у меня нет никакой вины и никакого стыда. А я тоже там был и прошел через весь этот ад.

— Чувство вины… — задумчиво проговорил психиатр, — его нет у многих людей, хоть и не бывали в авиакатастрофах.

Он горько усмехнулся. Мейсон вздохнул.

— Я прекрасно понимаю ее теперешнее состояние.

В гостиную вошел мистер Синклер. Он с удивлением посмотрел на человека, сидящего в кресле спиной к нему.

Психиатр поспешил назвать Мейсона.

— Познакомьтесь, мистер Кэпвелл — мистер Синклер.

— А я вас знаю, — сказал мистер Синклер, — вы Мейсон Кэпвелл. Я видел вас по телевизору, это вы помогли моей жене выбраться из горящего самолета.

Мейсон молча пожал протянутую ему руку.

— Скажите, мистер Синклер, это все ваши работы? — и Кэпвелл окинул взглядом гостиную.

— Да, это мои картины, — не без гордости заметил мистер Синклер, — я не очень‑то серьезно к этому отношусь.

— Не очень серьезно? — переспросил Мейсон. — Ведь это духовная живопись.

— Я неправильно выразился. Я не могу заниматься этим всерьез, ведь мой талант не так уж велик, — мистер Синклер развел руками. — Я рад, что вы пришли к нам, мистер Кэпвелл. Пойду, попробую уговорить жену подняться с постели. Она не встает уже несколько дней. Может, ваш приход приведет ее в чувство.

Мистер Синклер направился к дверям спальни.

— Не надо, — остановил его Мейсон, — я хотел бы поговорить с вашей женой с глазу на глаз, без свидетелей.

Мистер Синклер вопросительно посмотрел на психиатра, тот закивал головой. Мистер Синклер растерялся.

— Может один потерпевший поговорить с другим с глазу на глаз? — улыбнулся Мейсон.

— Конечно, конечно, — подтвердил психиатр, — это ваше право.

— А это не повредит моей жене? — все так же растерянно поинтересовался мистер Синклер.

— Думаю, что нет, — осторожно ответил психиатр. — Хуже, во всяком случае, не будет.

— Тогда проходите, — мистер Синклер хотел открыть дверь в спальню, но Мейсон удержал его.

Он подошел и легонько костяшками пальцев постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, подождал и снова постучал.

За дверью послышался какой‑то шорох.

— Входите, — едва различил он тихий голос. Мейсон осторожно приоткрыл дверь.

Марта Синклер, одетая, сидела на смятой постели, положив руки на колени. Она настороженно смотрела на входящих.

Психиатр и мистер Синклер вернулись в гостиную, а Мейсон аккуратно затворил за собой дверь. Он и Марта остались наедине.

Мистер Синклер не находил себе места, он нервно ходил по гостиной и, наконец, психиатру пришлось предложить хозяину дома присесть.

Мистер Синклер словно бы обрадовался, что кто‑то взялся решать за него.

Он тут же уселся в кресло и вопросительно посмотрел на Питера Равински.

— Ваша жена и мистер Кэпвелл — это два человека, которых я сумел разговорить после катастрофы, о которых я кое‑что уже знаю.

— Вы думаете, им поможет эта встреча? — насторожился мистер Синклер.

— Думаю, что да.

— Но он такой странный, этот Мейсон Кэпвелл, — проговорил мистер Синклер.

— А чем он показался вам странным?

— Я смотрел по телевизору выпуск новостей и там было короткое интервью с мистером Кэпвеллом.

— Да, я тоже смотрел его.

— И неужели, мистер Равински, оно не показалось вам странным?

— Ну, если принять во внимание то, что он пережил, то ничего странного не прозвучало.

— Как это не прозвучало? — мистер Синклер даже вскочил с кресла и заходил по гостиной. — Он сказал, что эта катастрофа вообще‑то и не такая страшная, что он во время катастрофы пережил лучшие мгновения своей жизни.

— Конечно, это немного странно, — согласился психиатр, — но ведь вас‑то там на самолете не было и поэтому вы не можете решать, что странно для человека, побывавшего там, а что нормально.

— В принципе, да, — согласился Синклер, — но я ожидал совсем другого поведения. Я, честно вам признаться, рад, что меня не было там вместе с женой и сыном.

Мейсон Кэпвелл несколько мгновений стоял посреди спальни, глядя на Марту, которая сидела перед ним, не поднимая головы.

Он взял стул, поставил его напротив женщины, опустился на него и также, как и она, опустил руки на колени.

Они так и сидели, слыша дыхание друг друга.

Наконец, Мейсон повернул голову, посмотрел на свечи, горящие на комоде, у фотографии улыбающегося ребенка.

Сладковатый аромат воска наполнял тесную спальню. И Мейсон вновь вспомнил, что смерть для него теперь ассоциируется с медом.

— Не так давно, — глядя на свои ботинки, начал Мейсон, — мне довелось потерять близкого человека, очень близкого. Этот человек был для меня дороже всех, за ее жизнь я готов был отдать все, что угодно, даже свою собственную. Мы жили вместе, у нас должен был родиться ребенок. Теперь ничего этого нет. Досадная трагическая случайность, и Мэри погибла.

Марта Синклер подняла голову и кивнула.

Мейсон пристально посмотрел ей в глаза. Он понял, женщина хочет услышать от него сейчас все подробности той трагической смерти. Мейсон понял, ей станет легче, если она поймет, что и он пережил что‑то подобное. И он принялся в подробностях рассказывать, как погибла Мэри.

— Я понимаю вас, мистер Кэпвелл, — наконец заговорила Марта, — на все божья воля.

— Да, я тоже так подумал, — согласился Мейсон, — это Бог убил мою Мэри.

Женщина вздрогнула.

— Почему вы так думаете?

— Не знаю, но ведь ее нет. Должен же был кто‑то ее убить. Значит, это сделал Бог, но, конечно же, чужими руками.

— Зачем? — недоумевая спросила женщина.

— Кто знает? — Мейсон пожал плечами, — Мэри была очень религиозным человеком, даже одно время жила в монастыре. Она была добра ко всем, не только к друзьям, но и к своим врагам. Она всем все прощала.

— Вы, конечно же, любили ее? — спросила женщина.

— Да, — немного помолчав, ответил Мейсон. — Раньше я думал, что ее убил Бог. Но после катастрофы понял — это не так.

Женщина едва выговаривала слова, останавливалась, а Мейсон терпеливо ждал, когда она вновь заговорит.

— Я тоже ходила в храм, — говорила она, — я молилась, чтобы моему Робби было хорошо там, на небесах. Я молилась, я разговаривала с Богом, я обращалась к нему.

Мейсон слегка улыбнулся.

— Вам не с Богом нужно было разговаривать, а с кем‑нибудь другим, например, со мной.

Женщина согласно кивнула…

А в это время в гостиной друг напротив друга в ожидании появления Мейсона Кэпвелла беседовали психиатр Питер Равински и хозяин дома — мистер Синклер.

— И еще у меня возникли проблемы с компенсацией, — жаловался мистер Синклер психиатру, — ведь я не являюсь гражданином Штатов. И тем более, когда я сидел в тюрьме, у меня были неприятности. Так что забот у меня сейчас очень много. Никогда не думал, что будет так сложно получить свои деньги.

— Я вас понимаю, — кивал психиатр, явно думая о чем‑то другом.

А Синклер все продолжал жаловаться на свою судьбу, как будто виноват во всех его неприятностях кто‑нибудь другой, а не он сам.

— И еще Марта, — продолжал мистер Синклер, — она абсолютно ни про что не хочет думать. Она даже не хочет встретиться с адвокатом, дать какие‑нибудь показания. А мне без этого очень тяжело. Ведь поймите, мистер Равински, пройдет месяц–другой, она обо всем забудет, боль понемногу уляжется. Но тогда уже будет поздно.

— Я понимаю вас, — как заведенный повторял Питер Равински, глядя в окно.

Но мужчине явно не нужно было, чтобы его слушали внимательно. Ему важно было выговориться. И он сетовал и сетовал на свою судьбу.

Дверь спальни приоткрылась, и мистер Синклер в изумлении смолк — в гостиную вошли мистер Кэпвелл и его жена.

— Куда ты? — спросил мистер Синклер, обращаясь к жене.

Он не мог поверить, что та оделась и поднялась с постели.

— Мы пойдем в храм, — вместо Марты ответил Мейсон и медленно двинулся к выходу.

А мистер Синклер снова вопросительно посмотрел на психиатра. Тот предостерегающе поднял руку и зашептал:

— Не вмешивайтесь, мистер Синклер. По–моему, все в порядке.

Хозяин дома обмяк, опустился в кресло, он с недовольством следил через окно за тем, как Мейсон подводит его жену к машине, усаживает на переднее сиденье.

Когда автомобиль отъехал, мистер Синклер тяжело вздохнул.

— Как это ему удалось? Я столько ее уговаривал.

— Не знаю, — пожал плечами психиатр, — наверное, горе объединяет людей сильнее, чем годы прожитой жизни.

Марта настороженно посматривала на Мейсона, ведущего машину. Она не просила его везти куда‑нибудь конкретно, Мейсон выбирал дорогу сам.

Он уже видел возвышающуюся над городом башню храма, понимая, что нужно ехать к католическому собору, ведь в доме висели католические иконы.

Марта с благодарностью посмотрела на Мейсона, когда они остановились невдалеке от собора. Мейсон распахнул перед ней дверцы машины. Женщина вздрогнула, коснувшись руками ремней безопасности.

Мейсон улыбнулся ей, та постаралась улыбнуться в ответ.

— Миссис Синклер, мне подождать вас здесь или зайдем вместе?

— Это вам решать, мистер Кэпвелл, ответила Марта, — я думаю, у вас тоже есть, что сказать Богу

— Да, — Мейсон кивнул и они вместе поднялись по ступеням к порталу.

В храме царила тишина, хотя людей было немало. Тускло горели свечи, сквозь высокие стекла пробивались солнечные лучи, окрашенные в разные цвета.

Мейсон поднял голову и взглянул на витражи. Это из‑за них все казалось таким призрачным и мерцающим.

Марта медленно двинулась по проходу к центральному алтарю. Она даже не оглядываясь, чувствовала, что Мейсон идет следом. У алтаря она опустилась на колени, зажгла свечу. Мейсон стоял рядом с ней и смотрел на мерцающие язычки пламени.

Над ними, озаренное светом свечей, возвышалось скульптурное распятие. Отсюда, снизу, и Мейсону, и Марте казалось, что Христос взмывает над ними, возносится…

— Он слышал меня, — прошептала Марта, молитвенно сложив руки, — я знаю это.

— Я понимаю вас, — прошептал Мейсон, — всегда чувствуешь, слышат тебя или нет, даже если ты говоришь в пустоту.

Марта вздрогнула.

— Бог — это не пустота, мистер Кэпвелл.

— Я знаю это, я сам разговаривал во время катастрофы.

— Вы говорили с Ним?

— Нет, я говорил с Мэри.

— Но для вас, наверное, это было одно и то же.

— Да, но вы же, миссис Синклер, пришли сюда поговорить с Богом, — улыбнулся Мейсон.

— Нет, я пришла поговорить. Вы верите в Бога? — спросила Марта.

— Многие люди предпочитают верить в Бога, чем ни во что не верить, — уклончиво ответил Мейсон.

И Марта не стала расспрашивать его дальше. Она смотрела в лицо распятого Христа и по ее щекам катились слезы. Она молитвенно сложила руки и беззвучно шептала молитву.

Мейсон медленно осматривался и только теперь понял, почему Марта Синклер избегает смотреть куда‑либо еще кроме как на распятие.

Невдалеке, освещенная светом, падающим от витража, сияла фреска. На ней была изображена Дева Мария с ребенком на руках.

— Мы верим в Бога только из‑за того, негромко говорил Мейсон, но все равно его тихий голос казался гулким и чересчур громким в этом огромном соборе, — что надеемся встретиться с дорогими нам людьми за чертой смерти, на другой стороне реки.

Марта, скосив взгляд, смотрела на Мейсона. Она перестала молиться, завороженная звучанием его голоса, она не могла понять, как может так спокойно рассуждать человек, совсем недавно стоявший на краю гибели. Ей показалось, что лицо Мейсона очень похоже на лицо Христа.

Она переводила взгляд с мужчины на скульптуру и обратно.

Такой же измученный грустный взгляд, такие же горестные складки у рта, такие же длинные волосы.

— Все дело в том, — продолжал Мейсон, — что никто не может быть достаточно хорош, чтобы жить вечно. Я имею в виду, конечно, людей. И мы должны знать, что умрем, что все должны умереть.

— Но разве это не причина?.. — спросила Марта и осеклась.

— Причина чего?

— Причина, чтобы любить, любить сильнее, потому что знаешь, что можешь потерять.

Мейсон задумался, но не надолго.

— Конечно, можно любить, — сказал он, — но смерть все равно страшна, хоть она и возвышает.

Марта, возможно, и не все поняла из сказанного Мейсоном, но посмотрела на мужчину с благодарностью.

Когда они вернулись из храма, Марта взбежала на высокое крыльцо, а Мейсон остановил ее будничным окриком:

— Марта!

Она вздрогнула, обернулась.

— Может, прокатимся? — предложил Мейсон.

Марта с удивлением посмотрела на мужчину. Тот стоял на тротуаре, засунув руки в карманы пиджака, ветер трепал его длинные волосы, а он весело улыбался. Теперь он не был похож на Христа, это был близкий друг, готовый помочь, развеселить, способный предложить просто так прокатиться по городу.

Марта замялась, она не знала, что ответить. Наконец, нашлась:

— Мне не разрешают врачи.

— К черту врачей, — сказал Мейсон. — Неужели этот Питер Равински знает лучше, что тебе нужно, чем я. Ведь его не было в самолете во время катастрофы.

Марта пожала плечами.

— Но я не уверена, что мне это поможет.

— Но то, что ты будешь лежать в постели, тебе точно не поможет. И еще будешь плакать. Вот сейчас ты не плачешь.

Марта изумилась. В самом деле, она на несколько минут забыла о смерти сына. Это было впервые за последние дни — она благодарно улыбнулась Мейсону.

— Но я не могу себя заставить сделать это.

— А ты просто спустись с крыльца, подойди и сядь в автомобиль.

— Я боюсь, — наконец‑то призналась Марта.

Она сама только сейчас сформулировала для себя, почему она не хотела жить. Она боится.

— Ты что, не читала газет? — широко улыбаясь, спросил Мейсон.

— А что там?

— Там же пишут, что все, кто находится рядом со мной — находятся в безопасности. С тобой ничего не случится.

Марта посмотрела на окно своей квартиры. Как раз сюда возле крыльца выходил эркер гостиной. Через стекло на нее с удивлением смотрел муж. Его взгляд словно бы звал ее в квартиру — и это повлияло на ее решение.

— Я не могу вот так, — сказала женщина скорее машинально, уже решившись поехать с Мейсоном.

Тот почувствовал ее решимость и добавил.

— Со мной ты будешь в полной безопасности. Давай спускайся.

Марта еще раз взглянула на окно и резко повернувшись, сбежала по ступенькам к машине. Она вскочила в нее и села рядом с Мейсоном. А он тут же завел двигатель, и машина рванула с места.

Мистер Синклер выбежал на крыльцо, вслед за ним выбежал Питер Равински.

— Куда он ее увозит? — вскричал мистер Синклер. — Почему он так летит? Они же разобьются.

Психиатр пожал плечами.

— Иногда после катастрофы у человека притупляется чувство опасности. Но все равно, мистер Синклер, это лучше, чем лежать в постели и ждать смерти. Может быть, ваша жена придет в себя. Я думаю, что этот стресс поможет ей преодолеть предыдущий.

— Я боюсь его, — проговорил мистер Синклер.

— Не знаю, что вам посоветовать, мистер Синклер.

А Мейсон и Марта мчались на автомобиле по улицам города.

— Не надо так пугаться, — уговаривал женщину Мейсон, — если хочешь, пристегни ремни.

— Я совсем забыла о них, — призналась Марта. Мейсон помог ей застегнуть пряжку.

— Не бойся — я классный водитель. С нами ничего не случится. Моя машина оснащена всеми системами безопасности.

Марта опасливо ежилась в кресле, она явно была чем‑то обеспокоена.

Мейсон уверенно вел машину, то и дело указывая попутчице на какие‑либо достопримечательности, хотя их в этом небольшом городке было, конечно же, негусто.

Марта согласно кивала головой, но испуг не покидал ее.

— Извините, мистер Кэпвелл, нельзя немного помедленнее ехать?

Мейсон улыбнулся, но скорость убавлять не стал. Ни один автомобиль еще не обогнал их за все время поездки.

— Мистер Кэпвелл, я понимаю, ваша машина оснащена всеми системами безопасности, вы — отличный водитель. Но все равно, согласитесь, ничто не может гарантировать нам полную безопасность.

— Полной безопасности не может гарантировать никто, даже сам Бог, — улыбнулся Мейсон.

Марту Синклер эти слова немного покоробили, но возражать она не стала. А Мейсон продолжал.

— Нигде и ни при каких обстоятельствах нельзя чувствовать себя в полной безопасности. Это я понял, пережив авиакатастрофу. Я понимаю, что опасность грозит мне даже в собственной постели. Может развалиться дом, может на голову упасть картина. И я ничем не могу обезопасить себя, предотвратить собственную гибель.

Марта с изумлением смотрела на мужчину. Ее и без того большие глаза расширились от страха. Вместо того, чтобы успокоить ее, подбодрить, он говорит о каких‑то страшных вещах, нагнетает и без того напряженную обстановку.

— Простите, я хотела бы выйти, — растерянно пробормотала она.

Но Мейсон пропустил ее слова мимо ушей.

— Но картину можно убрать со стены, если вы ее боитесь, мистер Кэпвелл.

— Можно подпилить у всех стульев ножки, можно, если вы боитесь захлебнуться в ванне, принимать только душ.

— Э нет, — усмехнулся Мейсон. — Вы меня не убедите. Ведь можно лежать в собственной постели и у вас остановится сердце, даже во сне и без всякой видимой на то причины. Все люди смертны и поэтому глупо бояться смерти. Она рано или поздно найдет вас.

— Мистер Кэпвелл, вы говорите ужасные вещи. Я бы, честно сказать, не хотела слышать их, тем более от вас. Вы же, как я понимаю, решили встретиться со мной, чтобы помочь мне, утешить, подбодрить…

— А это и есть утешение, — Мейсон отпустил одну руку от руля и посмотрел на Марту.

Марта поняла, что он сейчас абсолютно не следит за дорогой. Автомобиль стремительно приближался к медленно плетущемуся рефрижератору.

— Мистер Кэпвелл! — воскликнула Марта, хватаясь руками за руль и пытаясь вывернуть машину, чтобы обогнуть рефрижератор.

— Думаете, я его не вижу. Но я знаю абсолютно точно, что ничего с нами не случится. Если мы и погибнем, то не от этого, — Мейсон тихо рассмеялся.

Смех был странный, но Марта вдруг почувствовала успокоение, хотя минуту назад по ее спине пробежали мурашки и волосы на голове зашевелились. Она начинала поддаваться силе и уверенности этого человека.

— Я кажусь вам странным? — спросил Мейсон. Марта кивнула.

— Да, но совсем немного.

— Я сам себе временами кажусь странным. Но ведь мы с вами пережили такое, что мало кому доводится переживать. Большинство людей умирает довольно спокойно. Мы уже, миссис Синклер, побывали за той гранью, которая отделяет жизнь от смерти. Мы уже побывали с вами на другом берегу реки, мы прошли по холодному песку, увязая в нем по щиколотку.

— По какому песку? — с недоумением спросила Марта.

— По песку забвения.

— Теперь я понемногу начинаю понимать вас, — согласилась с предположением Мейсона Марта.

— Ну вот, а если понимаете, то скоро и согласитесь. Мы пережили такое, что нас с вами ничем нельзя удивить, ничем невозможно напугать.

— Но я же боюсь, — возразила Марта.

— У вас страх, наверное, другого рода, — ответил ей Мейсон, — вы боитесь не за свою жизнь.

— Как это не за свою? — удивилась женщина.

— Свою жизнь вы уже прожили до авиакатастрофы, а теперь живете чужой жизнью. Вы слишком много думали о смерти…

— Я не думала о смерти, — почему‑то сразу возмутилась Марта Синклер, — я вообще думала не об этом, я думала о…

Женщина запнулась.

— Я знаю, о чем вы думали. Вы не думали о своей смерти, — Мейсон сделал ударение на слове «своей».

Марта повернулась и пристально смотрела на собеседника, но Мейсон и не собирался пояснять свои слова. Он был уверен, женщина и так знает, о чем идет речь.

«Ну, конечно же, знает», — уговаривал он сам себя, — иначе бы она как‑то отреагировала».

— Вы считаете меня мертвой, уже ни на что не способной?! — выкрикнула женщина. — Мистер Кепвелл, сейчас же остановите машину. Я хочу выйти!

Мейсон пожал плечами.

— Как желаете, миссис Синклер, — он резко вывернул руль, и машина, вильнув перед носом у автобуса, уткнулась в тротуар.

Марта, не удержавшись, схватилась руками за переднюю панель.

Она повернулась к двери, но Мейсон опустил защелку.

— Выпустите меня! — кричала женщина.

— Я не думаю, что вы этого хотите, — мягко произнес Мейсон.

По лицу Марты Синклер текли слезы.

— Выпустите, прошу вас, выпустите, — твердила она.

Она дергала ручку, а Мейсон пытался ее уговорить.

— Вы должны остаться. Со мной вы действительно находитесь в безопасности. Я понимаю, чего вы боитесь. Вы боитесь моих разговоров о смерти. Конечно, не хочется считать себя мертвецом. Но посмотрите за окно.

Марта, повинуясь его словам, посмотрела на снующих по тротуару пешеходов.

— Видите, — говорил Мейсон, — они все ходят, улыбаются, делают покупки, но каждый из них думает о смерти, потому что у каждого из них над головой занесено острие ее меча. А мы с вами уже прошли через это и поэтому находимся в полной безопасности. Что может случиться с мертвецом? Страшнее того, что с нами произошло, уже никогда не случится.

Мейсон коснулся своей рукой ее ладони. Марта почувствовала, какие холодные у него руки и тут же выдернула свои пальцы.

— Я вас боюсь, — прошептала она, но попытки покинуть машину уже не предпринимала.

Мейсон улыбнулся, отпустил защелку. Но и после этого Марта не притронулась к ручке.

— Мистер Кэпвелл, вы можете считать так, как вам хочется, как вам удобнее. Но я не умерла, я не думала о собственной смерти.

— О чем же вы думали, миссис Синклер?

— Я думала о том, как спасти своего сына. Я думала о нем, только о нем.

И Марта Синклер поднесла к лицу ладони с растопыренными пальцами, словно бы хотела прикрыть лицо, но замерла, глядя на свои дрожащие руки.

Мейсон вспомнил, как впервые увидел Марту Синклер…

…Она сидела на коленях в задымленном проходе вот так же глядя на свои растопыренные пальцы. А вокруг клубился дым, горела изоляция, из глубины салонов доносились стоны раненых.

Стоя между креслами, он заметил ее мертвого ребенка, которого сама Марта не видела или не хотела видеть. Он видел его окровавленное и изуродованное тельце, неестественно заломленные ручки, запрокинутую головку — помочь ему уже ничем было нельзя…

«Может, Марта Синклер видела своего ребенка, — подумал Мейсон, — но ей легче думать, что он потерялся в дыму. Но как бы она ни думала, она приходит к одному выводу, что стала причиной смерти собственного сына. А с этим тяжело жить».

Марта Синклер, не выдержав пристального взгляда Мейсона, склонила голову. Она уже не вытирала слез, только вздрагивала, глядя на свои напряженно раскрытые ладони.

Наконец, женщина словно бы испугавшись этого напряжения, прижала руки к груди, сцепила пальцы. Мейсон даже услышал, как хрустнули суставы.

"Наверное, ей очень тяжело", — подумал он.

И опасаясь, что женщина снова расцепит пальцы и будет смотреть на свои напряженные ладони, схватил ее за руки.

Марта с удивлением и с благодарностью посмотрела на него. Она догадалась — этот мужчина все понял.

И Мейсон, словно в подтверждение ее мыслям, кивнул головой и улыбнулся.

Улыбка была горькой.

ГЛАВА 11

Разноцветная феерия под дребезжащие звуки рояля. Равински очень похож на одинокое дерево. Возвращение туда, где было хорошо. Что значит — наполнить человека чувством любви. Нелегкие проблемы психиатра.

Мария Робертсон давала урок хореографии в танцевальном классе школы.

Вокруг нее кружились девочки в легких кружевных пачках. Мария хлопала в ладоши, отбивая такты музыки, и давала команды.

Она радовалась тому, что девочки двигаются так слаженно и уверенно. Даже если бы она захотела, то не нашла бы ни малейшего изъяна в их сегодняшнем танце.

Но время от времени, скорее по привычке, она поправляла их:

— Выше головку.

— Тяните носок.

— Быстрее, быстрее.

— Слушайте музыку, — руководила Мария.

Довольные родители сидели вдоль стен на низких длинных скамейках и с умилением смотрели на танец своих детей.

Старое концертное пианино со смятыми деками наполняло огромный танцевальный зал резкими звуками. Но оттого, что это были именно танцы, а не прослушивание, поэтому дребезжащий звук инструмента казался здесь уместным.

Огромные зеркала на стенах отражали всю эту разноцветную феерию, сосредоточенные лица детей, взмахи их рук. Девочки, пробегая мимо зеркальной стены, бросали короткие взгляды на свои отражения.

Все были счастливы, довольны жизнью и самими собой.

Мария Робертсон, казалось, забыла обо всех проблемах.

Она остановилась у пианино и смотрела, как войлочные молоточки барабанят по струнам. Полированная стенка инструмента отражала распахнутое окно и залитый солнечным светом сад.

Мария смотрела на длинные пальцы концертмейстера, немолодого мужчины в темных очках. Тот не смотрел на клавиши, руки его привычно и уверенно летали над клавиатурой.

— Мистер Смит, — попросила его Мария, — прибавьте, пожалуйста, немного темпа.

Пальцы пианиста замелькали еще быстрее, а девочки, казалось, летали, оторвавшись от пола.

Дверь танцевального зала распахнулась, и на пороге возник психиатр Питер Равински. Но его никто не заметил. Мистер Равински стал осматриваться, словно выбирал, к кому бы обратиться.

Родители и сама Мария Робертсон приняли его за одного из отцов танцующих детей.

Пока Питер Равински осторожно пробирался вдоль стены к самому инструменту, Мария уже отошла в глубину зала.

Психиатр, пригнувшись к уху пианиста, почти прокричал ему:

— Где я могу найти миссис Робертсон?

Концертмейстер, не прерывая игры, неопределенно кивнул головой куда‑то за спину.

Питеру Равински пришлось продолжать поиски самому.

Он посмотрел в глубину зала и сразу же понял — Мария Робертсон — это та стройная приятная женщина в коротком спортивном платье, опирающаяся на поручень у зеркальной стены.

Он приветливо помахал ей рукой и улыбнулся.

Мария близоруко прищурилась и не очень уверенно помахала в ответ — она не могла припомнить, где видела этого мужчину.

Питер Равински попытался подозвать Марию к себе, но звуки музыки заглушили его голос. Тогда, сложив ладони рупором, он прокричал:

— Миссис Робертсон, мне нужно с вами поговорить!

— Что? — крикнула Мария с другого конца зала, но поняла, что объясниться им не позволит пианино.

Она громко три раза хлопнула в ладоши, и пианист снял руки с клавиш, а девочки еще по инерции продолжали танцевать.

А Питер Равински уже уверенно пересекал зал. Он остановился возле нее у зеркальной стены и, положив руку на поручень, представился:

— Я Питер Равински, врач–психиатр.

— Я слышала о вас, ответила Мария, — мистер Кэпвелл рассказывал мне о вас.

— Тем лучше, — психиатр осмотрелся по сторонам, — мы могли бы с вами поговорить в более спокойной обстановке?

— Подождите, я должна окончить урок. Ведь здесь столько родителей, детей. Мы готовим концерт, сейчас у меня нет времени на разговоры. Если вы согласитесь немного подождать? — Мария вопросительно посмотрела на него.

Мистер Равински пожал плечами.

— Что ж, я могу подождать.

— А еще лучше, — спохватилась Мария и заулыбалась, — если вы нам немного поможете.

— Помочь? Я? — психиатр явно растерялся.

— Ну, конечно, это не сложно. Если это вас не затруднит.

— Но я не умею танцевать, — развел руками Питер Равински, — я никогда не занимался хореографией.

— А вам и не нужно танцевать. Вы будете изображать, — Мария отошла от него несколько шагов и окинула его оценочным взглядом, — вы будете изображать дерево.

— Какое?

— Конечно же, зеленое и с листьями.

— Я? Дерево?

— Да, это не сложно. Я вам сейчас объясню, — и не дожидаясь согласия, Мария подозвала к себе девочек.

— Сейчас мы будем отрабатывать танец вокруг дерева. Вот это мистер Равински, он будет изображать одиноко стоящее дерево, а вы — ураган. Вы носитесь вокруг него, пытаетесь сорвать листья, обступаете со всех сторон, налетаете на него, как торнадо, и хотите вырвать с корнем.

— Не очень‑то веселая перспектива, — пробормотал психиатр.

Но Мария уже взяла его за руку и вывела в центр зала.

Мистер Равински, поднимите руки вверх.

— Но я смущаюсь, — растерялся психиатр.

— Ничего, это будет хорошая терапия для вас. Поднимайте руки.

Психиатр послушно поднял руки и растопырил пальцы.

— Отлично, вы похожи на дерево, — удовлетворенно произнесла Мария. — Девочки! Начали!

Она трижды хлопнула в ладоши, пианист ударил по клавишам, а девочки, взявшись за руки завертелись вокруг смущенного психиатра.

Он старался изображать из себя дерево, но это ему почти не удавалось.

— Выше руки! — почти приказала ему Мария.

Теперь Марии показалось, что девочки бегут не слишком быстро, она разомкнула их кольцо, схватила за руки и принялась увлекать по кругу.

Питер Равински смотрел, как мелькают вокруг него лица, сменяясь одно другим, у него начала кружиться голова. Ему казалось, что это не девочки носятся вокруг него, а действительно, летает ветер. Лица смазывались в одно, он слышал возбужденное дыхание детей, их смех, выкрики, радостные возгласы.

— А теперь обступаем, — скомандовала Мария, отпустила руки девочек и, вытянув вперед ладони, приблизилась к психиатру. То же самое сделали все танцующие.

Возле лица психиатра замелькали розовые ладошки с растопыренными пальчиками. Ему показалось, что их сотни. Он испуганно оглянулся, но лес ладоней обступал его со всех сторон.

— Сильнее, сильнее! Вы же торнадо! — выкрикивала Мария Робертсон, перекрывая музыку.

Девочки, прогнувшись, отступили и вновь волной подкатили к психиатру. Их пальцы извивались, трепетали возле его лица.

«Боже, я сейчас потеряю сознание от этого беспрерывного мелькания и кружения», — подумал Питер.

Он опустил руки и прикрыл ими лицо, а музыка продолжала греметь в его ушах. Он слышал распоряжение Марии Робертсон, слышал легкие шаги девочек, ощущал тепло их ладоней.

— Вы — ветер! Кружитесь, кружитесь!

И шум, и шуршание вокруг психиатра усилились.

— Вы же — дерево, — обратилась к нему Мария, — поднимите ветви!

Питер лихорадочно вздернул вверх руки и принялся ими махать из стороны в сторону, наклоняясь за руками и телом. Игра захватила его, он перестал стесняться, почувствовал себя раскованным, хотя и видел, как улыбаются девочки, глядя на его неуклюжие движения.

А Мария подбадривающе кивнула ему. И все началось снова.

Девочки кружились, ветер проносился по залу от их бега, а психиатр уже вполне сносно изображал из себя дерево.

Наконец, музыка стихла и раздались аплодисменты родителей. Захлопали и дети, а Питер Равински раскланялся на все четыре стороны.

— У вас неплохо получается, — подошла к нему Мария.

— Я старался, — ответил психиатр.

— Как жаль, что вы не сможете принять участие в нашем концерте.

— А почему бы и нет? — Питер задумался.

— Вы по возрасту не подходите. Роль дерева у нас должен изображать двенадцатилетний Эрик, но сегодня он, к сожалению, подвернул ногу. И вот вам пришлось его заменять.

— Жаль, я бы с удовольствием выступил.

Питеру Равински пришлось пережить еще один ураган, пока наконец Мария Робертсон не закончила урок хореографии.

Девочки отправились переодеваться, танцевальный зал понемногу опустел.

Мария набросила на плечи толстый свитер и завязала рукава на груди.

— Мы будем говорить здесь? — спросил психиатр.

— Нет, лучше выйдем во двор. Сюда могут войти и помешать разговору.

— Тогда ведите меня.

Мария Робертсон и Питер Равински проследовали в небольшой внутренний дворик школы. Здесь было очень тихо и солнечно.

Они уселись на ступеньки крыльца черного хода, и Мария посмотрела на психиатра.

— Вас, наверное, интересуют мои отношения с мистером Кэпвеллом? — улыбнулась она. — Иначе бы вы не пришли ко мне. Ведь я же, слава Богу, не попадала в авиакатастрофу.

— Конечно, — согласился психиатр. — Вы давно знаете мистера Кэпвелла?

— Знаю‑то я его давно, но мы очень долго не виделись и наша последняя встреча произошла совсем недавно.

— А почему он приехал именно к вам, миссис Робертсон? Ведь у него есть родственники. Кто‑то же беспокоился о его судьбе? А он почему‑то с места катастрофы отправился к вам.

— Не знаю, — пожала плечами Мария.

— А как он сам объясняет свое появление?

— Ничем не объяснял, просто появился в моем доме, как из небытия.

— Вы были удивлены.

— Конечно, но удивление прошло быстро, мистер Равински. Я вновь почувствовала себя его доброй знакомой, хотя мы не виделись очень много лет.

— Понятно, — кивнул психиатр, — он, наверное, попытался вернуться в прошлое, где был счастлив.

— Возможно, — задумалась Мария.

— Извините за нескромный вопрос, но вы были с ним когда‑то счастливы?

— Не знаю, если можно назвать детское увлечение счастьем, то да.

— Вас связывает только дружба?

Мария задумчиво посмотрела на раскачивающийся флагшток над крышей школы.

— Возможно, мне и хотелось бы, чтобы нас связывало что‑то большее, чем дружба, но…, — Мария не договорила.

— Хорошо, я понял вас, миссис Робертсон, — пришел на помощь психиатр.

— Неужели вы думаете, доктор, что он решил вернуться в детство? — забеспокоилась Мария.

— Бывает и такое. Но, по–моему, мистер Кэпвелл вполне отдает себе отчет, в каком времени живет. Он делится с вами своими мыслями? — задал свой очередной вопрос психиатр. — Вы знаете, о чем он думает?

— Да, он помногу и подолгу говорит со мной, с моим сыном. Но что у него на душе, я еще не могу понять. Разговоры эти какие‑то странные. У меня такое ощущение, что он уходит от главного ответа, — вздохнула Мария.

— А вы могли бы выразить его состояние каким‑то одним словом? Дать ему более точное определение. Попытайтесь сделать это, миссис Робертсон, это очень важно.

— А почему бы вам, мистер Равински, самому не спросить его об этом?

Мистер Равински улыбнулся.

— Я пытался несколько раз сделать это, но происходит что‑то странное.

— Что же? — удивилась женщина.

— В первый раз, когда мы с ним летели в самолете, мне казалось, все пойдет хорошо. Мистер Кэпвелл болтал со мной обо всякой чепухе, а я и не подгонял события, потому что рассчитывал на серьезный разговор в Нью–Йорке.

— И что же? Он ушел от разговора? — спросила Мария.

— Он ушел вообще. Представьте, сел в машину и уехал из аэропорта. А я, как дурак, остался стоять на тротуаре и не имел ни малейшего представления, где его найти.

— Это странно и не похоже на него, — задумалась Мария. — Мейсон обычно тактичен в обхождении с людьми.

— Я и не говорю, что нетактичен. По–моему, он просто забыл обо мне. Его захватили какие‑то проблемы, и ему не было никакого дела до того, что меня интересует.

— Но вы пытались заговорить с ним еще? Психиатр улыбнулся.

— Да, мы встретились в доме Марты Синклер. Эта женщина тоже пережившая авиакатастрофу и потерявшая там ребенка. Она не хотела жить, я пытался разговаривать с ней. Она не отвечала и просила лишь об одном, дать ей спокойно умереть. Но появился мистер Кэпвелл.

— И что же произошло?

— Произошло чудо, — просто ответил психиатр, — он поговорил немного с женщиной, которая несколько дней до этого не поднималась с постели, та встала, и они поехали в храм.

— Даже так? — удивилась Мария.

— И это не все. После этого они поехали кататься по городку, и Марта вернулась домой другим человеком. Я выбежал на крыльцо, чтобы поговорить с ним. Но он вновь сел в машину и уехал. Вы не знаете, миссис Робертсон, где я могу его сейчас найти?

Мария пожала плечами.

— Он звонил мне, говорил, что скоро приедет, но ничего конкретного не обещал. Это «вскоре» может быть и день, и два, а может, он и сейчас уже в моем доме.

— А чем он занимается у вас?

— Чаще он очень подолгу разговаривает с моим сыном.

— О чем? — спросил психиатр.

— О разном. О детских играх, мистер Кэпвелл рассказывает о себе, а мой ребенок внимательно его слушает.

— Как вы думаете, эти разговоры идут на пользу вашему ребенку? — поинтересовался психиатр.

— Да, конечно, — глаза Марии просияли, — мальчик стал совсем другим — более взрослым, более серьезным. Причем это произошло так быстро, что я даже удивилась. Я не ожидала подобного эффекта от обыкновенных разговоров, на первый взгляд, даже бессмысленных.

— Нет, скорее всего, в этих разговорах есть смысл. Мальчик почувствовал это. Ведь вообще‑то, психиатрия и сводится к разговорам.

— Не знаю, удобно ли об этом говорить, — сказала Мария Робертсон, — но у меня такое чувство, что мой сын потянулся к мистеру Кэпвеллу просто как к взрослому мужчине, как к отцу. Ведь мой муж оставил нас, когда мальчик был еще совсем маленьким.

— Это вполне может быть, — кивнул психиатр.

— А можно, мистер Равински, я задам вам несколько вопросов?

— Конечно, я для того сюда и пришел, чтобы поговорить.

— Вы не подскажете, кто она такая эта Марта Синклер? Мистер Кэпвелл говорил мне о ней, но как‑то сбивчиво. А у меня такое чувство, что судьба этой женщины небезразлична ему. Он словно бы чувствует себя обязанным перед ней, может быть даже в чем‑то виновным.

— Это очень сложно, вздохнул психиатр, вы представьте себе, что значит потерять ребенка в авиакатастрофе. Он погиб, а вы остались живы. Не каждая мать может пережить такое.

— С ней очень плохо? — участливо спросила Мария.

— Да, я даже думал поместить ее в психиатрическую клинику, настолько тяжелым было ее состояние. Но потом, я вам рассказывал, произошло чудо. Несколько фраз, сказанных мистером Кэпвеллом, подняли женщину с постели. У нее пропало желание умирать, хотя желание жить еще очень неустойчивое. Она стала другой, и теперь я больше беспокоюсь не за судьбу Марты Синклер, а за судьбу мистера Кэпвелла.

— Вы, доктор Равински, считаете, у мистера Кэпвелла не все в порядке с психикой?

— Да, у меня есть на этот счет серьезные опасения.

— И в чем же они заключаются? — испуганно спросила Мария Робертсон.

— Я понимаю, — сказал психиатр, — если я скажу вам сразу, то вы мне не поверите, но попробуйте проанализировать. Человек, который чуть было не погиб в авиакатастрофе, видел множество смертей, отказывается ехать поездом, а берет билет на самолет, как бы вновь пытаясь пережить предыдущую трагедию.

— Да, это конечно странно. Но может, он просто очень смелый человек и хочет сам себе доказать, что ничего не боится.

— Нет, миссис Робертсон, ведь никто же его к этому не принуждает.

— Так в чем же тогда дело?

— По–моему, мистер Кэпвелл считает, что он бессмертен.

— Бессмертен? — переспросила Мария, — разве такое бывает? Разве можно возомнить себя Богом?

— Нет, Богом — это слишком сильно сказано. Увериться в собственном бессмертии можно разными путями. В моей практике были подобные случаи. Солдаты, ветераны вьетнамской войны видели много смертей вокруг себя. А когда иной человек видит, что вокруг погибают, а он остается жив, он начинает верить в собственное бессмертие.

— Теперь я начинаю понимать, что происходит, — Мария наморщила лоб. — Он звонил мне и рассказывал про встречу с Мартой Синклер.

— Интересно, что он вам сказал?

— Он говорил несколько сбивчиво, но я смогла понять только то, что он помог этой женщине, что он как‑то повлиял на нее. Я помню одну его фразу. Мейсон сказал, что сумел наполнить ее чувством любви. Что это означает, доктор Равински? Может, мистер Кэпвелл влюбился в эту женщину?

— Нет, в обычном смысле этого слова, так сказать нельзя. Это не любовь между мужчиной и женщиной, это совсем другое.

— Что же? — спросила Мария, в ее голосе чувствовалось волнение.

— По–моему, мистер Кэпвелл хочет спасти ее.

— Но доктор, — возразила ему Мария, — мистеру Кэпвеллу самому нужно помочь, а помогать пассажирам, пережившим катастрофу — это ваша обязанность. Кто спасет самого Мейсона? Ведь, поверив в свое бессмертие, он будет подвергать свою жизнь опасности. Почему вы не заботитесь о нем?

Психиатр попытался возразить.

— Я хочу с ним поговорить, но он убегает, уходит от разговора.

— Значит, вы должны действовать по–другому, — настаивала Мария. — Вы должны разубедить его, вернуть к настоящей жизни. Ведь бегство в детство, вера в собственное бессмертие — не лучший выход из ситуации.

— Я хочу это сделать, но не знаю как. Поэтому я хотел бы заручиться и вашей помощью, поэтому я и приехал к вам, чтобы поговорить.

— А что могут дать эти разговоры, если я сама не понимаю, что происходит с Мейсоном? А вдруг ему захочется подвергнуть опасности мою жизнь? Жизнь моего сына? Не подумайте, мистер Равински, что я чего‑то боюсь, я просто стараюсь быть предусмотрительной и поэтому задаю вопросы вам.

— Не беспокойтесь, миссис Робертсон, я думаю, вашей жизни и жизни вашего ребенка ничего не угрожает.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно, — с некоторым колебанием произнес психиатр. — И вообще, понимаете, миссис Робертсон, человеческий мозг — очень сложный механизм. Он настолько сложен, что это даже невозможно представить. И процессы, которые в нем происходят, почти невозможно контролировать.

— Я понимаю, но ведь это ваша профессия, вас этому учили. Вы должны хоть что‑то в этом понимать.

— Я пытаюсь понять, миссис Робертсон, я пытаюсь во всем разобраться, найти причину всей этой беды. И только после того, как я разберусь в причинах, я смогу найти способ, как повлиять на процесс. Возможно, я смогу изменить мистера Кэпвелла, смогу перестроить его сознание, смогу вернуть его к прежней жизни.

— А вы уверены, что это возможно? — Мария печально посмотрела на доктора.

— На этот вопрос вам никто не сможет ответить стопроцентно. Но дело в том, что все равно я должен пытаться разобраться в том, что происходит в душе мистера Кэпвелла. В моей практике, миссис Робертсон, уже встречались подобные случаи.

— И вы смогли вернуть этих людей в нормальное состояние? Смогли? Только ответьте честно.

— Несколько раз подобное мне удавалось. Но это были считанные случаи. Зачастую вывести человека из подобного состояния невозможно.

— Что же тогда делать? — воскликнула Мария. — Я думаю, все в руках самого мистера Кэпвелла. Возможно, произойдет какое‑то событие, он испытает какой‑либо стресс, в его сознании возникнет какое‑то воспоминание — и тогда все вернется на прежние места, то есть психика как бы вновь содрогнется, и он вновь почувствует себя прежним Мейсоном Кэпвеллом. Он вспомнит все проблемы, которые волновали его до полета, вспомнит людей, с которыми он был связан.

— Вы что, думаете, что он обо всех забыл?

— Нет, это не совсем так. Он помнит своих родственников, помнит свой дом, он находится в полном сознании, но какие‑то участки его мозга отключились. Согласитесь, ведь вам тоже не хочется вспоминать какие‑то моменты из своей жизни.

— Да, но это вполне естественно, ведь моменты были неприятные.

— Вот так и у него. Он что‑то не хочет вспоминать, о чем‑то забыл. И еще у него произошло самое страшное самовнушение. Он уверил себя в том, что он бессмертен, и его жизни ничего не угрожает.

— Но как это произошло? — Мария вновь пристально посмотрела в глаза психиатру.

— Знаете, если бы я мог ответить на этот вопрос, я бы знал выход. Но, к сожалению, я могу только догадываться, предполагать, строить гипотезы. А это неблагодарное занятие. Единственное, в чем я уверен на все сто процентов — если Мейсон Кэпвелл сам не пожелает себе помочь или, если не произойдет что‑то неординарное, из ряда вон выходящее, то вряд ли мы сможем вернуть его в прежнее состояние.

— А что, доктор, что должно произойти? Может быть, можно сделать это и повлиять на его психику?

— Если бы я знал, что надо сделать. Но, к сожалению, это не известно никому. Может, это какая‑нибудь мелкая деталь, может быть, развязавшийся шнурок на ботинке, может быть, какое‑то слово, одно–единственное. И тогда сознание вздрогнет и все станет на прежние места, все вернется к изначальному положению. Но, черт подери, я не знаю этого слова, этой детали, этого события и поэтому мне очень тяжело, я буквально наощупь пробираюсь в потемках его сознания, пытаюсь нащупать тонкую спасительную нить, за которую можно будет дернуть и все восстановить.

— Если бы я знала, что нужно делать, — Мария отошла от перил и посмотрела в синее небо, — я бы обязательно сделала это, потому что я очень хочу вернуть Мейсона. Я очень хочу, чтобы он стал прежним, таким, каким он должен быть. Но, к сожалению…

Мария пожала плечами.

— Может быть, Марта Синклер поможет ему выбраться из этой страшной западни.

— Марта Синклер? — изумилась Мария.

— Да, он помог ей, а она поможет ему. Может, они вдвоем выберутся из этого тупика. Ведь им легче понять друг друга, ведь они пережили одно и то же, в одно и то же время. И Мейсон был свидетелем ее горя, а она видела Мейсона.

— Насколько я понимаю, Мейсон спас Марту Синклер. Он вытащил ее из горящего самолета. Знаете, доктор, я вам хочу сказать, что вот этот мальчик, его зовут Ник Адамс, тоже постоянно ищет Мейсона. И всем говорит, что только с ним он чувствует себя в полной безопасности. Может быть, мальчик поможет ему?

— Возможно, пути господни неисповедимы, — вдруг философски заметил психиатр и тоже посмотрел в синее небо. — Может быть Ник Адамс поможет, может быть Марта Синклер, а может быть, произойдет что‑то такое, что заставит мистера Кэпвелла изменить свой взгляд на жизнь.

Зазвенел звонок, из двери танцевального зала выглянул концертмейстер. Он помахал Марии Робертсон рукой.

— Извините, доктор Равински, мне пора. Дети ждут.

— Да–да, я понимаю. Миссис Робертсон, у меня к вам одна небольшая просьба.

— Слушаю вас, доктор, — вставая со ступенек крыльца, произнесла женщина.

— Вот вам мой телефон. Если у вас возникнут какие‑то вопросы, какие‑то проблемы, пожалуйста, позвоните мне. И не стесняйтесь, можете звонить в любое время. Ведь я, так сказать, лицо заинтересованное.

— Спасибо, доктор Равински, — Мария взяла визитку и заспешила к распахнутой двери танцевального зала, откуда уже неслись легкие и стремительные аккорды музыки.

— Еще, миссис Робертсон, — задержал женщину доктор Равински, — я в ближайшие дни попытаюсь собрать всех оставшихся в живых участников авиакатастрофы, и мне очень бы хотелось, чтобы был и мистер Кэпвелл. Если вы сможете, попытайтесь убедить его в том, что его присутствие необходимо. Ведь он очень многим помог, многих спас.

— Хорошо, доктор, хорошо. Я обязательно это сделаю.

— Тем более, что я вижу, люди чувствуют, что обязаны своими жизнями мистеру Кэпвеллу, и они просто захотят поблагодарить его, пожать ему руку. Возможно, в чем‑то признаться, о чем‑то рассказать. Эта встреча очень важна для многих, так что будьте любезны.

— Хорошо, доктор Равински, — уже переступая порог, ответила миссис Робертсон.

Психиатр еще немного постоял у двери, посмотрел на детей, кружащихся вокруг своей учительницы, и не спеша побрел к своей машине.

ГЛАВА 12

Невозможно облечь в слова чувства. Мария искренне пытается помочь. Странное видение Мейсона. Иногда снятся вещие сны. Свет из глубин памяти.

Мария Робертсон открыла дверь своего дома и сразу же поняла — Мейсон уже здесь.

Он сидел в гостиной за большим столом и что‑то записывал на бумагу.

Как только Мария переступила порог и Мейсон заметил ее, он аккуратно сложил бумагу вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака.

— Ты уже приехал? — спросила Мария.

— Нет, я еще еду, — улыбнулся Мейсон.

— Брось шутить, ты приехал надолго?

— Не знаю, — пожал плечами Мейсон, — как получится. Если я тебе в тягость, то могу уехать хоть сейчас.

— Нет, я говорила это абсолютно без задней мысли. Мне приятно, что ты приехал ко мне в гости. Но согласись, у нас какие‑то странные отношения сейчас.

— Чем они странные? — вскинул брови Мейсон, — я приехал к своей старой давней знакомой, с которой меня связывают общие воспоминания.

Мария ушла на кухню распаковывать покупки, а Мейсон вновь стал что‑то писать. На его коленях лежал металлический кейс. Но сколько Мария ни следила за Мейсоном, он так ни разу не поднял его крышку, словно бы ощущал спокойствие только от того, что держал его на коленях.

Наконец, Мария вернулась в гостиную, села напротив Мейсона за стол и пристально посмотрела ему в глаза.

Тот отложил в сторону ручку, прикрыл руками исписанный лист бумаги, потом нервно смял его и, не отводя взгляда от Марии, изорвал его на мелкие кусочки, явно неудовлетворенный написанным.

— Что ты пишешь? — спросила Мария.

— Это трудно объяснить. Если бы я сам знал… — Мейсон нахмурил брови, — чтобы тебе было более понятно, я скажу — я пытаюсь восстановить свои чувства. Я пытаюсь облечь их в слова. Но это чертовски трудно, мне никак не удается это сделать. Получаются какие‑то обрывки, вообще — ерунда. Наверное, ничего из этого не выйдет.

— А зачем ты это делаешь?

— Если бы я был художником, я бы попытался это нарисовать.

— А что конкретно ты бы нарисовал?

Мейсон опустил локти на стол и оперся на руки, прикрыл глаза.

— Знаешь, у меня какие‑то удивительные видения — какое‑то странное фосфорическое свечение и в этом свечении я вижу людей. Но это не обычные люди, они облачены в странные белые полупрозрачные одежды. Эти одежды постоянно развеваются, но их развевает не ветер, а какая‑то энергия, может быть, солнечная, она слепящая, яркая. И знаешь, Мария, самое удивительное, что когда я вижу это свечение, мне не хочется зажмуривать глаза, мне не хочется от него отворачиваться, хотя оно очень яркое и ослепительное. Оно притягивает меня, как магнит притягивает иголку, оно завораживает.

— Ты говоришь странные вещи, Мейсон.

— Но я ничего не могу поделать. Ты у меня спросила, я честно тебе отвечаю. Понимаешь, это какая‑то фантастическая воронка бездонная, бесконечная, и она затягивает меня, влечет в свою бесконечную глубину. Я пытаюсь вырваться, пытаюсь остановиться, пробую за что‑то зацепиться, но эти люди уходят туда, появляются из нее, смотрят на меня, зовут. Я пробую объяснить этим людям, рассказать, что у меня есть какие‑то дела, обязанности. Они исчезают, но потом появляются вновь и снова зовут меня, предлагают. Это странное видение, Мария, поверь мне. Это какой‑то слепящий свет, от которого невозможно оторваться. Похоже на то, когда в изнурительный зной видишь сверкающую струю воды и тебе хочется к ней припасть, и ты припадаешь к ней, но жажда не унимается, а становится еще сильнее и мучительнее. Я вижу эти сверкающие капли, падающие мне на ладонь, они обжигают пальцы, и я хочу припасть к этой воде, но она проходит сквозь мои ладони и растворяется.

— В чем растворяется? Мейсон, о чем ты говоришь?

— Она растворяется во всем и пропадает, а я остаюсь на месте и продолжаю умирать от жажды, хотя вода еще несколько мгновений тому назад была на моих ладонях.

— Я уже, по–моему, где‑то слышала такое, — призадумалась Мария, потом еле заметно улыбнулась.

— Ты что‑то вспомнила? — спросил Мейсон.

— Да, я вспомнила, как ты пытался уверить меня в детстве, что существует луч темноты.

— Луч темноты? — удивился Мейсон, — я этого не помню.

— Да, — Мария рассмеялась, — ты, в самом деле, пытался уверить меня, что однажды открыл окно, и в твою освещенную комнату ворвался луч темноты.

— Такого не бывает, — сказал Мейсон.

— Но ты сам говорил мне. Это так тогда поразило мое воображение, что я тебе поверила и помню про это до сих пор.

— Луч темноты, луч темноты, луч темноты, — несколько раз повторил Мейсон, — знаешь, Мария, все эти мои видения напоминают детскую игру.

— Детскую игру?

— Ну да. Помнишь, мы развлекались с зеркалом. Когда вы с Диком направляли солнечный луч мне прямо в лицо. Я даже помню ту боль, причиняемую мне светом. А сейчас это очень похоже на то детское чувство. Свет бьет мне в глаза, тот же ослепительный луч. Но мне совершенно не больно, я могу широко раскрыть глаза и смотреть на него. Понимаешь, мне не больно, я не чувствую боли.

— Это, действительно странно, — немного разочарованно произнесла Мария, — знаешь, сегодня я встречалась с доктором Равински.

— А–а, это психиатр?

— Да–да, он приходил ко мне в школу, приходил на урок.

— И что ж он тебе интересного сообщил?

— Ничего, мы поговорили с ним о жизни, о разном, поговорили о тебе, о Марте Синклер.

— Наверно, он сказал тебе, что я сумасшедший. Я угадал? — глядя на то, как дрогнули пальцы, произнес Мейсон.

— Нет, такого он не говорил, но пытался объяснить мне, что происходит с человеком после таких тяжелых катастроф.

— Знаешь, Мария, я мог бы рассказать тебе о том, что происходит с человеком во время катастрофы и после нее куда больше, чем мистер Равински. Ведь он ни разу за свою жизнь не попадал в подобные передряги. И говорит обо всем этом только понаслышке. Воспроизводит разговоры и воспоминания участников. А зачастую все эти разговоры полный вымысел, неправда.

— Ты что, Мейсон, хочешь сказать, что люди, пережившие подобное, способны врать?

— Нет, Мария, это не вранье, это что‑то другое. Люди, спасаясь, обманывают сами себя. И скорее всего, когда происходит катастрофа, человек не успевает ни о чем подумать, он повинуется только одному желанию выжить, выбраться, спастись. И тогда он забывает обо всем. Он не слышит, что рядом с ним кто‑то плачет и зовет на помощь. Он не видит ни крови, ни всего того кошмара, происходящего вокруг него, он просто, как животное, пытается убежать, выбраться. Поэтому я не верю всем этим рассказам, не верю.

— Так значит, и твоим рассказам не стоит верить, Мейсон?

— Моим можно верить, только они у меня очень несвязные. Понимаешь, со мной произошло что‑то совершенно удивительное. Я даже боюсь тебе об этом говорить. Я даже боюсь признаться самому себе, я не думал о своей жизни, я забыл о ней, я смотрел вокруг себя, пытаясь впитать в себя, запомнить все, даже мельчайшие детали. И сейчас мне кажется, когда я вспоминаю те события, что я рассматриваю фотографии, очень много фотографий. Я скрупулезно перебираю мельчайшие детали, мельчайшие подробности. Знаешь, Мария, я даже помню горящую газету на одном из сидений, я помню статью в этой газете. Тогда я ее не успел прочесть, а сейчас я могу воспроизвести ее строчка за строчкой. Я помню заклепки на креслах, помню царапины на одной из заклепок. И еще я помню крестик, который висел на тонкой красной ниточке на груди Марты Синклер. Я помню, как этот крестик раскачивался, показывая то одну свою сторону, то другую. Я помню блик на этом крестике. Женщина стояла на коленях в проходе, раскинув руки в стороны, она оглядывалась по сторонам, искала своего ребенка. А я был в одном шаге от нее, стоял во весь рост и видел се мальчика, он лежал впереди в глубине салона, через несколько рядов кресел. Марта Синклер не могла его видеть, а я видел и помню мельчайшие подробности, помню обугленный край простыни, помню, как огонь полз по этой простыне, подбираясь к плечу ребенка.

— Ребенок был мертв? — чуть слышно спросила Мария.

— Да.

— Это ужасно, Мейсон. Как же ты будешь жить со всеми этими видениями, со всем этим кошмаром.

— Это не видение, Мария, это реальность. Это отпечаталось в моем сознании и отпечаталось настолько глубоко и ясно, что ничто, никакие события, никакие мысли не смогут это стереть.

— Но ведь с этим невозможно жить.

— А ты думаешь, я живу? — подняв голову от стола, абсолютно серьезно спросил Мейсон.

— Но ведь ты говоришь, ешь, смотришь на меня, рассуждаешь, вспоминаешь — значит живешь.

— Это в твоем понимании, Мария, я живу рядом с тобой, но на самом деле, я живу там, в пламени той слепящей воронки. И мне кажется, что у меня не хватит сил удержаться на ее краю и меня затащит вовнутрь, унесет в эту бездонную слепящую глубину, и я растворюсь там, превращусь в какие‑то пятна, лучи сияния, в какие‑то золотые капли, которые будут падать на чьи‑то ладони и проходить сквозь них. Может быть, я превращусь в солнечный луч, я буду слепить людям глаза. Люди будут недовольно морщиться, щуриться, прикрывать глаза ладонью, но они не будут понимать, что это я прикасаюсь к ним. Может быть, я буду слепить глаза тебе, когда ты проснешься утром. Но ты тоже не поймешь, что это мое прикосновение, что это мой поцелуй.

Мария вздрогнула от этих слов и мурашки побежали по ее спине.

— Опомнись, Мейсон, что ты говоришь. Ведь ты жив, жив.

— Да, я знаю, что я жив. Но только я живу в каком‑то другом измерении, я живу где‑то там, — Мейсон запрокинул голову и посмотрел на лампочку.

Он даже не прищурил глаза, а смотрел абсолютно спокойно.

«Да он смотрит как слепой, — подумала Мария, — свет не причиняет ему никакого неудобства и никакой боли. Ему явно надо обратиться к врачу. Но разве может в этом помочь врач? Если бы я знала, чем могу помочь Мейсону, то я сделала бы все. Я пошла бы на самый отчаянный шаг. Но я не знаю и поэтому мне так тяжело».

— Ты еще долго будешь сидеть здесь?

Мейсон опустил голову и растерянно улыбнулся:

— Не знаю. Если ты не против и если тебе не мешает свет, то я еще посижу. Я хочу разобраться в том, что происходит в моей душе.

— Знаешь, я совсем забыла тебе сказать. Доктор Равински просил передать, что собирает всех участников авиакатастрофы.

— Как же он может собрать всех участников, ведь многие из них мертвы, — печально заметил Мейсон.

— Он собирает тех, кто остался в живых. И он очень хотел бы, чтобы ты обязательно присутствовал на этой встрече.

— Зачем? — Мейсон пожал плечами и провел ребром ладони по скатерти.

— Не знаю, но он считает, что это необходимо.

— Он считает? Ну что ж, пусть себе считает. У меня совершенно другие мысли на этот счет.

— Так ты не поедешь на встречу?

— Я еще не решил, возможно, поеду. А может быть, останусь здесь или пойду куда‑нибудь к реке и буду смотреть на то, как она медленно несет свои воды.

— Я не совсем тебя понимаю, какая связь между встречей и рекой.

— Знаешь, меня очень успокаивает текущая вода. Когда я смотрю на нее, мне становится легче. А еще мне нравится опустить ладони в воду и чувствовать, как она бежит сквозь пальцы.

Мария поднялась. В ее взгляде сквозило сострадание. А Мейсон улыбнулся ей как‑то совершенно по–детски.

— Ты извини меня, Мария, может быть, я наговорил тебе лишнего и только вывел тебя из равновесия. Извини, если можешь.

— Что ты, Мейсон, — она подошла к нему, положила руки на плечи.

Мейсон повернул голову к правой руке и поцеловал ее, потом — левую.

— Если тебе совсем станет невмоготу, приходи ко мне, — сказала Мария и, не оборачиваясь, покинула гостиную.

А Мейсон вытащил из пачки сигарету, долго вертел ее в пальцах, потом щелкнул зажигалкой и уставился на маленькое голубоватое пламя. Он смотрел на него долго, не мигая.

А потом спрятал сигарету в пачку — ему расхотелось курить.

Мейсон услышал у себя за спиной шлепки босых ног по полу и обернулся.

Перед ним стоял Дик. Мальчик явно был спросонья, волосы его взлохмачены, а глаза заспаны.

— Что случилось, Дик? — спросил Мейсон мальчика. Мальчик молчал.

— Почему ты не спишь?

— Мне приснился страшный сон, я увидел свет в гостиной, подумал, что здесь мама.

— Она только что ушла. Может, позвать.

— Нет, я хочу побыть с тобой. С тобой спокойнее, — признался Дик и сел рядом с Мейсоном на стул.

— Что тебе приснилось? Расскажи.

— Это трудно рассказать, — начал мальчик, — там мне казалось все очень отчетливым и ясным, а теперь я понимаю, что не могу рассказать.

— Но все же, — настаивал Мейсон, — что‑то ты можешь рассказать.

— Мне было страшно, я поэтому и проснулся. Мне было страшно во сне, хоть я понимал, что это сон.

— У тебя часто такое бывает? — спросил Мейсон.

— Нет, не очень. Иногда во время болезни, но теперь я здоров и у меня даже нет температуры.

Мейсон прикоснулся ладонью ко лбу мальчика и понял, что его собственная рука гораздо теплее лба мальчика.

— У тебя действительно нет температуры, — сказал Мейсон.

— Я понимал, что исчезаю, и это меня напугало. Я был — и вдруг меня не стало. Весь мир остался, а меня нет.

— Но ты же видел что‑то вокруг, ощущал?

— Я видел яркий свет. И этого света было так много, что мне не оставалось места. Он размывал меня, как вода размывает комок земли, я превращался в маленькие песчинки, которые разлетались в разные стороны, а вода закручивала, закручивала эти песчинки, и они расплывались, растворялись, и меня не стало. Был только этот слепящий свет — и больше ничего. Вообще, ничего, — уточнил мальчик, напряженно насупив брови.

Казалось, он так расстроен этим ночным видением, что вот–вот заплачет.

Мейсон положил руку на плечо мальчику.

— Слушай, Ричард, это совсем не страшно. И ты остался здесь. Ты вот сейчас сидишь рядом со мной. Чувствуешь мою руку, — Мейсон сжал рукой плечо мальчика.

— Да, чувствую.

— Тебе больно?

— Пока нет.

Мейсон сжал пальцы посильнее. Мальчик поморщился.

— Вот видишь, значит ты жив. Ты ощущаешь боль, тепло, холод.

— Мейсон, — вдруг попросил Ричард, — пойдем со мной в спальню, ты посидишь рядом со мной, подержишь мою руку, а я попытаюсь уснуть. Когда я буду чувствовать твою руку рядом, я перестану, я не буду растворяться в этих слепящих лучах. Я буду знать, что если что‑то случится, то ты сможешь вывести меня за руку.

— Хорошо, дорогой, — согласился Мейсон, поднялся, взял мальчика на руки и понес в спальню.

Он положил его на постель, заботливо укрыл одеялом, сам опустился рядом.

— Ну что, теперь постарайся уснуть, — пригладив взъерошенные волосы мальчика, сказал Мейсон.

— Мейсон, а почему к тебе приходит все время этот мальчишка?

— Какой? — Мейсон посмотрел на Дика.

— Ник Адамс, — ответил тот, не открывая глаз.

— А почему ты попросил меня посидеть возле тебя и подержать тебя за руку? — поглаживая ладонь Ричарда, спросил в свою очередь Мейсон.

И такой вопрос–ответ явно удовлетворил ребенка. Он больше не задавал вопросов, а только попросил:

— Расскажи мне, пожалуйста, что‑нибудь о снах, и я постараюсь уснуть.

Мейсон задумался и время от времени чувствовал, как рука Дика сжимает его пальцы, словно бы мальчик пытался удостовериться, что он еще тут, никуда не ушел, не отпустил его руку.

— О снах? — задумчиво повторил Мейсон.

— Да, и я постараюсь уснуть, так мне будет спокойнее.

— Сны бывают странные, — произнес Мейсон, — однажды мне приснился очень хороший сон.

— Какой? — еле слышно прошептал мальчик.

— Ты спи, не спрашивай меня. А я буду рассказывать, — Мейсон задумчиво посмотрел в темное окно и продолжил.

— Да, у меня однажды был очень странный сон. Я и Мэри были счастливы, но мы тогда еще не были друг с другом. И Мэри написала мне письмо, она была далеки от меня и хотела описать, каким она видит закат. Она сидела у окна и писала — и все время пыталась подобрать слова, чтобы описать цвета заката. Она писала розовый, потом зачеркивала, писала красный, вновь зачеркивала, пурпурный… Она так и не дописала мне это письмо, потому что не смогла подобрать нужных слов. Она потом говорила, что написала даже кровавый, но потом не решилась отослать это письмо. А мне этой ночью приснилось, что мы сидим с Мэри на берегу реки, а она из сумки достает яблоки. И они все разных цветов: от светло–розового до темно–вишневого. Каждый раз, когда она предлагает мне яблоко, я отказываюсь от него, сам не знаю, почему…

Мейсон почувствовал, что Дик больше не сжимает его пальцы. Рука мальчика вяло разжалась и тихо соскользнула на одеяло.

Мужчина поднялся, аккуратно, стараясь не разбудить Ричарда, поправил одеяло и погасил настольную лампу.

Но уходить не спешил, он понимал, что мальчик заснул еще недостаточно крепко и в любой момент может проснуться, испугаться.

Он стоял перед темным окном, вспоминая слова Марии о луче темноты.

Ведь в самом деле, если бывает луч света, то должен быть и луч темноты.

Интересно, а какую тень отбрасывает человек, если на него падает такой луч? И Мейсон обернулся, словно ожидая увидеть свою светлую в этой темной комнате тень.

«Это как негатив и позитив, — внезапно пришла такая мысль Мейсону, — это какой‑то обратный свет».

Он посмотрел на свое отражение в черном зеркальном стекле.

"Вот и я вижу сквозь стекло мир, вижу сад, небо. И в то же время вижу свое отражение. Но я ли это? Ведь там в окне, я огромного роста, выше деревьев, больше домов. Это всего лишь обман, настоящий я‑то здесь, а там мой двойник. Он даже мне самому кажется не настоящим, другим, чем я сам. Но ведь кто‑то другой может принять этот обман за правду".

Мейсон вышел из комнаты Ричарда, дом давно погрузился в тишину, лишь изредка скрипели ставни, а за распахнутым окном в конце коридора шумело листвой

Мейсон уселся на подоконник и закурил. Он встряхивал рукой с зажигалкой, то открывая, то закрывая ее крышку. Это нехитрое занятие успокаивало его, позволяло ни о чем не думать…

Щелк, щелк, щелк…

— Свет — темнота, свет — темнота, — повторял сам себе Мейсон.

Тлеющий огонек на конце сигареты приближался к пальцам.

— Этот огонек похож на бледно–розовое яблоко, — подумалось Мейсону.

И он смотрел на свои пальцы, освещенные этим слабым сиянием, словно бы приходящим из глубин его памяти.

ГЛАВА 13

Грустными воспоминаниями можно делиться. Пожилая женщина не летела этим самолетом. Стюардесса растерялась. Каждая капля крови, каждая минута страха имеют свою цену. Один на один с небом и ветром. Какие они, лучи света и тьмы?

Доктор Равински нервно расхаживал по холлу авиакомпании.

Один за другим появлялись пассажиры, потерпевшего крушение «боинга».

До этой встречи Равински внимательно изучал фотографии, старался запомнить имя каждого. И теперь, лишь завидев пришедшего, он бросался навстречу, протягивал руку, называл его по имени, участливо интересовался, как тот добрался.

Люди были немного скованны, чувствовалось, что они еще не пришли в себя после катастрофы.

Но некоторые уже улыбались и было такое впечатление, что они сумели вычеркнуть из своей памяти это страшное происшествие.

Но таких было немного.

Питер Равински проводил каждого в комнату, где наметил провести встречу. Это была довольно странная комната. Тут не было окон, лишь одни двери, не было и стола, лишь кругом стояли кресла. Светильники, направленные на потолок, заливали комнату мягким ровным светом. Абсолютно белые стены навевали спокойствие.

Доктор Равински насторожился, когда раздвинулись входные двери и появилась Марта Синклер со своим супругом.

Питер тут же подбежал к ним и поприветствовал.

— Я рад, что вы приехали, миссис Синклер, — удовлетворенно произнес мистер Равински, — честно говоря, и опасался, что вы передумаете в последний момент.

— Нет, я твердо решила приехать, — я же вам обещала, — пожала плечами женщина.

— Да, в самом деле, она держится молодцом, — сказал мистер Синклер, — мне даже не пришлось ее уговаривать.

Женщина недовольно взглянула на своего мужа, он казался ей здесь лишним, тот сразу же смолк и стушевался.

А доктор Равински принялся исправлять неловкость, возникшую после замечания мистера Синклера.

— Пройдемте в комнату, где будет проходить встреча. Уже многие приехали, так что не стоит заставлять людей ждать.

Он обнял Марту Синклер за плечи, та этому не воспротивилась. И они проследовали в комнату, где расположились прибывшие.

В дверях психиатр обернулся к мистеру Синклеру, тот остановился в растерянности — следовать ему за супругой или остаться здесь.

— Подождите нас в холле, — сказал психиатр.

— Хорошо, — облегченно вздохнул мистер Синклер.

По его лицу было видно, что ему совсем не хотелось присутствовать при этом разговоре, что ему было бы тягостно смотреть на этих людей и слушать их рассказы.

Марта несколько нерешительно отстранилась от психиатра.

— Дальше я пойду сама, хорошо? — она вопросительно взглянула на него.

— Конечно, я еще должен кое–кого встретить. Но я скоро приду, — и доктор вновь заспешил к входной двери, куда входила немолодая супружеская пара.

Наконец, все собрались. Они сидели, напряженно ожидая разговора, перебрасываясь ничего не значащими фразами.

Доктор Равински вышел на середину круга.

— Я собрал вас для того… — начал он свою речь.

Все смолкли и посмотрели на спокойное лицо психиатра.

— …чтобы вы попытались вспомнить все то, что произошло.

Ведь каждый из вас в отдельности не может охватить все событие целиком, каждый видел какие‑то детали, разрозненные фрагменты, каждый видел что‑то свое.

Но ваши впечатления и воспоминания наслаиваются одно на другое, они связаны друг с другом. И поэтому я хочу, что вы все целиком представили картину того, что произошло.

Мы должны попытаться вспомнить детали, подробности, факты, слова, попытаться вспомнить все и, возможно, тогда, представив картину целиком, вам всем станет легче.

Ведь всегда так бывает: во время больших потрясений, пожаров, землетрясений, катастроф все видят смерть и потом при встрече рассказывают друг другу, вспоминают подробности, и людям становится легче, потому что они перекладывают груз своих воспоминаний друг на друга, они делятся своим горем, и ноша каждого становится легче.

Доктор замолчал.

— Кто‑нибудь может начать?

Доктор Равински обвел взглядом собравшихся. Первой поднялась молодая женщина в полосатом свитере.

Она несколько мгновений помолчала, похрустывая пальцами.

— Знаете, мне тяжело говорить…

— Не бойтесь, здесь все свои, здесь ваши друзья, — успокоил женщину Питер Равински.

— Я потеряла свою сестру и двух племянников, — нервно заломав руки, сказал женщина, — они сидели впереди меня, их кресла были вырваны с корнем. Я могла дотянуться до них, — и женщина сделала резкое движение, се руки рванулись вперед.

Мужчины и женщины, сидевшие рядом с ней тут же потянулись к ней, пытаясь удержать ее.

— Может, ей лучше сесть? — спросил один из мужчин.

— Нет, пусть говорит дальше. Говорите, — доктор Равински подошел к женщине поближе.

— Я не могу, — тряхнув головой, прошептала женщина и опустилась в кресло.

— Мне нужно срочно вернуться в офис, — вскочил с места мужчина в темном строгом костюме. Его лицо было искажено гримасой боли.

Питер Равински сразу же догадался, что мужчина, конечно же, врет, просто он боится воспоминаний — они причиняют ему нестерпимую боль.

И он не осудил мужчину за это безобидное вранье.

— Вы, наверное, очень привязаны к своей работе и, наверное, вы тогда летели по делам?

— Я все‑таки скажу, — как бы пожалев мужчину в строгом темном костюме, сказала молодая женщина и вновь поднялась. — Мы тогда летели с сестрой и племянниками в отпуск. Мы решили встретиться как когда‑то в детстве, когда мы были девчонками. Но теперь мы обе уже были мамами.

По щекам молодой женщины текли слезы.

— А теперь, — женщина всхлипнула, — мы уже никогда не будем вместе, никогда–никогда.

Она прикрыла ладонями лицо и опустила голову.

— А что случилось, когда самолет ударился о землю? — задал свой вопрос Питер Равински.

— Я не знаю, я не помню, — прошептала женщина, отрывая ладони от лица, — был какой‑то невероятный шум, наверное, я закрыла глаза. А потом, когда я открыла глаза, вокруг был огонь, и едкий дым. Я подумала, что мы долго не проживем.

— А потом?

— А потом появился этот человек.

— Он здесь? — спросил психиатр.

Женщина принялась озираться вокруг.

— Нет, я не вижу его здесь.

— Это Мейсон Кэпвелл, — произнес психиатр, — к сожалению, он не смог приехать.

Мистер Равински развел руками.

— Да, тогда он не назвался. Но потом я видела его портрет в журналах и газетах. Он спас мне жизнь.

— Как он это сделал? — Питер Равински пристально смотрел на женщину.

— Знаете, там был такой дым, такое пламя. Я не знала, куда деться, куда идти и тут я услышала этот голос. Мне кажется, я никогда не забуду этот голос.

— Что же вы услышали?

— Он звал нас к себе. «Идите за мной, все ко мне!» — кричал мужчина.

— И что вы сделали?

Женщина приподнялась.

— Я взяла своих детей и сквозь дым направилась к нему. Вокруг были крики, стоны, проклятия, но его голос выделялся, он был такой простой, даже будничный, спокойный и уверенный.

— Так что же он сказал? — переспросил доктор.

— Он позвал нас всех, сказал: «Идите за мной, идите к свету»… А потом я видела, как он помог спуститься мальчику на землю, ведь фюзеляж самолета высоко зависал над полем. Я сама никогда не решилась бы прыгнуть. И вообще, если бы не этот мужчина, я пошла бы, если бы пошла, не в ту сторону. А так я взяла детей и, зажмурившись, прыгнула. Мы оказались на земле, мы оказались в безопасности. И честно говоря, сегодня я пришла сюда только ради того, что надеялась увидеть итого мужчину и поблагодарить его.

— И я пришел ради этого.

— И я.

— И мы пришли, чтобы сказать слова признательности.

— И я, — воскликнула пожилая женщина, — хотела бы увидеть этого мужчину, который меня спас. Я пришла сюда только ради него. Мне больно все это вспоминать. Но я должна поблагодарить этого бесстрашного человека.

Все заметно встрепенулись, когда услышали стук двери.

Прямо возле нее стояла пожилая женщина, опиравшаяся на тонкую палочку.

— Вы нас покидаете, миссис? — мистер Равински даже привстал со своего места.

— Я, собственно… Да, я ухожу, — замялась женщина.

— Почему?

— Знаете, я ведь не была на этом самолете.

— А что же вас привело сюда? — поинтересовался Питер Равински.

— На этом самолете летел мой сын, и я думала, что может быть кто‑то из присутствующих его видел и сможет мне рассказать о последних мгновениях его жизни, — по щекам женщины потекли слезы, голос подрагивал.

— Как звали вашего сына? — Питер Равински прошел через весь зал, взял женщину под руку.

Женщина назвала имя.

— Может быть, кто‑нибудь видел?

Присутствующие переглянулись, поднялся пожилой мужчина с седыми усами.

— Скажите, миссис, а где он сидел? Женщина назвала место.

— Двадцать один С? — уточнил мужчина.

— Да–да, — женщина подошла к сидящему. На ее лице появилась надежда.

— Это было прямо за моей спиной, — дрожащим голосом сказал мужчина. — У него были рыжие волосы?

Женщина утвердительно закивала головой.

— Да, да, каштановые.

— Он был высокий? — спросил мужчина.

— Да, шесть футов.

— Понимаете, миссис, в иллюминатор все время било ослепительное солнце, и мне могло показаться, что его волосы огненно–рыжие.

— Нет, они были такие… каштановые. Но могли показаться и рыжими. Ведь его в детстве даже дразнили рыжим.

Вскочил мужчина в джинсовой рубашке.

— Мне кажется, я видел вашего сына.

— И что? Как это все… было?

— Извините, миссис, я находился в другом конце самолета. Скорее всего, я запомнил его в аэропорту.

Пожилая женщина поняла, что мужчина с седыми усами просто не решается рассказать ей обо всем. Если бы она могла услышать и разобрать негромкий шепот женщины, которая обращалась к своему соседу, то тогда она узнала бы обо всем.

— Я знаю, что с ним произошло. Я видела место двадцать один С.

— И что? — мужчина придвинул свое ухо к женщине, и та зашептала: — Их заживо раздавило всех троих. Я рукой наткнулась на их раздавленные тела и испачкалась в кровь. Но об этом лучше не говорить, лучше не вспоминать, забыть, забыть…

Женщина откинулась на спинку кресла. Потом негромко продолжила:

— С того времени, как произошла катастрофа, я чувствую себя ужасно, я нахожусь в каком‑то постоянном напряжении.

— Но эта женщина приехала, чтобы хоть что‑то узнать о своем сыне.

— Нет, лучше ей этого не знать. Пусть думает, что все было не так ужасно.

— Знаете, доктор Равински, мне кажется, что это истязание надо прекратить, — воскликнула Марта Синклер.

— Почему? — доктор подошел к ней и опустился на корточки.

— Потому что это истязание. И от этого никому, ни одному из присутствующих легче не станет.

— Вы думаете, никому не станет легче. Но ведь многие не знают о последних мгновениях жизни близких.

— Доктор, у меня погиб сын.

— Но, миссис Синклер, вы‑то знаете, как он погиб.

Глаза женщины расширились от страха, а пальцы задрожали.

— Ведь ваш сын был у вас на руках, миссис Синклер. И вы были с ним до последнего мгновения.

Миссис Синклер тряхнула головой, как бы сбрасывая с себя кошмарное навязчивое видение и облегченно вздохнула, когда Питер Равински вновь обратился к пожилой женщине, опирающейся на тонкую тросточку.

— Когда вы в последний раз видели своего сына, миссис?

— Это было на его дне рождения, за месяц до этих страшных событий. Я никак не могу вспомнить, поцеловала я его на прощание тогда дома…

Женщина поднесла руку к губам.

— Конечно, я знаю, что поцеловала, но как ни пытаюсь, не могу этого вспомнить — и чувствую себя виноватой.

Она обернулась, отыскала Марту Синклер.

— Вы еще молоды, и у вас все впереди, — обратилась пожилая женщина к миссис Синклер.

Та посмотрела на нее, явно не понимая, что ей говорят.

— Я немолода.

— Сколько было вашему сыну?

Марта Синклер напряглась, как бы вспоминая своего ребенка.

— Почти два года.

— Я вам сочувствую, — пожилая женщина кончиком носового платка вытерла слезу.

— Боже мой, — воскликнул мужчина в строгом темном костюме, — это прямо какой‑то садизм. Почему мы должны бередить свои раны, выслушивать про беды других? У каждого предостаточно своих.

Он бросился к выходу, но, взявшись за ручку двери, остановился.

Наверное, его заставили вернуться взгляды других пассажиров этого злосчастного самолета.

Неожиданно со своего места поднялась молодая привлекательная девушка. Она пристально посмотрела на Марту Синклер.

— Вы меня помните? — тихо спросила она.

Марта отняла ладони от лица и посмотрела на девушку. Какое‑то враждебное выражение появилось в ее взгляде.

— Я стюардесса салона второго класса, — напомнила ей девушка.

Марта рассеянно кивнула.

— Я помню вас, — ее голос прозвучал холодно и отчужденно.

Доктор Равински взял Марту за руку, словно удерживая от необдуманного поступка.

— Я пришла сюда, — продолжала девушка, — лишь только для того, чтобы увидеть вас, миссис Синклер.

Марта вновь кивнула, но ничего не ответила.

— Я очень долго думала о вас, — продолжала стюардесса, — и о вашем ребенке.

При этих словах Марта вздрогнула.

— Миссис Синклер, вы помните, как я пыталась помочь вам с ремнями безопасности, когда вы не могли затянуть их на своем ребенке.

Марта Синклер наконец‑то, не выдержала. Она зло выдернула свою ладонь из рук психиатра и поднялась.

— Это вы пытались мне помочь? — возмутилась Марта.

Девушка растерялась.

— Да. Я же советовала вам, как лучше затянуть ремни.

Голос Марты Синклер сорвался на крик.

— Помочь мне? Разве вы могли мне помочь? Вы сказали мне, что все будет хорошо, вы сказали, прижимать ребенка к себе и я, как дура, послушалась вас. А ведь он погиб, если бы не вы, он бы жил.

Марта Синклер заплакала, но продолжала кричать сквозь слезы:

— Он бы жил, жил! Вы не помогли мне.

Девушка–стюардесса вконец растерялась, она не ожидала такой реакции от этой несчастной, убитой горем женщины:

— Но я пыталась помочь вам, — попробовала вставить стюардесса, она даже подняла руку, как бы защищаясь от взбесившейся Марты Синклер.

— Вы пытались мне помочь? Да вы погубили моего сына! Вы же знали, что я не смогу удержать его, вы погубили его!

— Я не знала… Я пыталась помочь…

Питер Равински вскочил со своего места, обнял за плечи Синклер, но та нервно сбросила его руку.

Тогда психиатр бросился к стюардессе и попытался успокоить ее.

Девушка расплакалась, психиатр прикрыл девушку собой, боясь, что уже не отдающая себе отчет Марта Синклер набросится на стюардессу, как дикая кошка.

А миссис Синклер стояла рядом со своим креслом, гордо вскинув голову и совсем не стеснялась своих слез. Наконец она тяжело перевела дыхание.

Теперь ее гнев перешел на Питера Равински.

Тот только что отвел стюардессу к дверям и вернулся в центр круга.

— Ведь вы, доктор Равински, хотели, чтоб все было хорошо? — выкрикнула Марта Синклер, — чтобы мы поговорили друг с другом о приятных вещах. А у меня погиб сын!

— Миссис Синклер, — спокойно ответил психиатр, — главное, никого не обвинять. Это не вернет вашего сына. Ну что с того, что вы наговорили этой милой девушке множество необоснованных обвинений — разве они вернули вашего сына к жизни?

Глаза Марты Синклер сверкали, она скрежетала зубами, но сдерживала себя, понимая свою неправоту.

— Хорошо, если меня здесь не хотят слушать, я ухожу, — она схватила свою сумочку и бросилась к двери.

— Марта! — кричал ей вдогонку психиатр, — Марта! Вернитесь!

Но женщина зло хлопнула дверью и в помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим рыданием стюардессы.

Доктор Равински подошел к ней:

— Успокойтесь, вы же должны понять ее состояние.

— Я только хотела посмотреть на нее. Я в самом деле чувствовала себя виноватой перед ней. Но я ничего не могла сделать. Ведь было столько пассажиров.

— Успокойтесь, вы ни в чем не виноваты, — доктор Равински усадил девушку в кресло.

Та, прикрыв лицо руками, все еще всхлипывала.

— Извините, господа. Я не хотел никаких эксцессов, я не думал никому причинять боль.

А в это время муж Марты, мистер Синклер, не терял времени даром. Он, набрав целую пригоршню монет, звонил своему адвокату.

— Я заставлю этих ублюдков заплатить мне настоящую цену, — кричал он.

— Но я делаю все, что могу, — оправдывался адвокат.

— Нет, это не достаточно, — настаивал отец погибшего ребенка. — Эти господа из авиакомпании считают, что могут от меня дешево откупиться.

— Но ведь и это немалые деньги, — резонно возражал ему юрист.

— Пусть они заткнут их себе в задницу! — не смущаясь тем, что его слышат люди, проходящие по холлу, кричал мистер Синклер, — я потерял сына и они должны мне за это заплатить. Моя жена сошла с ума…

— Этого вы мне раньше не говорили.

— Она скоро сойдет с ума, — уточнил мистер Синклер, — я знаю, что одна женщина, которая потеряла ребенка, получила два миллиона компенсации. Слышите, два миллиона! А не те жалкие крохи, что предлагают нам. Разве жизнь моего сына стоит дешевле? Вот если погиб ваш сын, сколько бы вы запросили?

— У меня нет детей, — ответил адвокат.

— Но вы работаете за процент от полученной суммы и должны понимать, сколько стоит жизнь ребенка…

Внезапно мистер Синклер обернулся, почувствовав на себе чей‑то злобный взгляд, и смолк.

За спиной стояла Марта и с ненавистью смотрела на мужа.

— Я вам перезвоню, — бросил мистер Синклер в трубку и повесил ее на рычаг, — ну что ты так на меня смотришь? Марта, ну что? Разве я сказал что‑то неправильное?

Марта, словно не замечая своего мужа, повернулась и медленно двинулась к выходу.

— Если они убили нашего ребенка, то должны нам заплатить, — мистер Синклер побежал за Мартой, — они должны заплатить! Или ты собираешься им все простить?!

Женщина шла и словно бы ничего не слышала.

— Они заплатят нам два миллиона. Марта, слышишь, ни меньше. Я только что разговаривал со своим адвокатом. Ты родишь мне другого ребенка.

Двери перед женщиной бесшумно распахнулись, она обернулась.

— Я все понимаю.

— Тогда почему ты так осуждающе смотришь на меня, Марта?

— Да, я поняла, что осталась одна.

— Подожди! — крикнул мистер Синклер.

Но Марта уже шла прочь от здания. Она сама не понимала, куда и зачем идет.

Ей было невыносимо больно оставаться в этом здании, где она не нашла понимания ни у товарищей по несчастью, ни у собственного мужа. Ей не смог помочь даже психиатр.

— Боже, — шептала женщина, — два миллиона за жизнь моего Робби. Он, наверное, сошел с ума, он сам не понимает, что творит. Разве можно жизнь человека выразить в деньгах? Они все забыли о трагедии, они думают только о деньгах, чтобы получить компенсацию.

«Но разве ты, Марта, не хочешь получить деньги», — подумала она и остановилась.

— Нет, — твердо сказала она, — я не смогу прикоснуться к ним.

Марта вскинула голову и пошла дальше.

«Но ведь это деньги, а Робби все равно не вернуть и авиакомпания в самом деле должна заплатить… Но если я соглашусь, значит, я оценю жизнь своего ребенка. Я словно бы примирюсь со своей потерей. Судьба откупится от меня за его смерть».

Марта медленно пошла по тротуару. Она не обращала внимания на прохожих, те сторонились, пропуская плачущую женщину. Некоторые сочувственно смотрели ей вслед, но никто не решился подойти к ней и спросить, что случилось, почему она плачет? Никому не хотелось взять на себя часть чужого горя, сделать его своим.

Женщина добрела до парка и села на скамейку.

Прямо перед ней расстилалась огромная детская площадка. Вертелись карусели. Дети один за другим съезжали с горки. Они испуганно вскрикивали, когда летели вниз и радостно смеялись, достигнув конца горки.

— Я осталась совсем одна, — повторила Марта, — у меня больше никого нет. Только я одна.

Она прикрыла глаза, но детский смех, радостные крики не давали ей думать, резали слух. Марта зажала уши ладонями и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Я осталась совсем одна, — повторяла женщина, словно бы эта мысль могла ее успокоить. — Но ведь подобные несчастья случились и с другими.

Женщина открыла глаза. Ее ослепил яркий солнечный свет.

— Когда же настанет вечер? — прошептала Марта, — когда же я успокоюсь?

В офисе мистера Лоуренса, помощника мистера Гордона, царило напряженное и нервное молчание. Мистер Лоуренс, не зная что сказать, перебирал бумаги на своем письменном столе.

А Мейсон Кэпвелл стоял, отвернувшись к окну, и едва удерживался от того, чтобы не закурить.

Напротив адвоката сидела вдова Ричарда Гордона — Саманта. Она нервно перебирала пальцами сложенный вчетверо листок бумаги, то разворачивала его и разглаживала края, то вновь складывала.

— Почему вы отвернулись, мистер Кэпвелл? — спросил мистер Лоуренс.

Мейсон пожал плечами.

— Мне не очень‑то приятно слушать все, что звучит в этом кабинете.

— А что, вы ожидали услышать что‑нибудь другое? Да, я абсолютно прав. Ведь каждая капля крови, каждая минута страха имеет свою цену.

— Вы считаете, мистер Лоуренс, — холодно проговорил Мейсон, — что жизнь людей, их страдания можно компенсировать деньгами?

— Конечно, — ответил адвокат, — ведь вы сам юрист и прекрасно должны это понимать.

— Но ведь компенсацию получат не те, кто страдал, а их родственники.

При этих словах Саманта вздрогнула. Она неприязненно посмотрела на Мейсона, но ничего не сказала.

— Э, нет, постойте, — мистер Лоуренс поднялся из‑за стола, — дело касается не только погибших. Во–первых, мистер Гордон летел по важному делу и в результате он потерял большой гонорар, ведь у нас с клиентом был подписан контракт.

Мистер Лоуренс говорил это, глядя в глаза Саманте, как будто обращался к ней, а не к Мейсону.

Но мистер Кэпвелл тут же вставил:

— Саманта, не слушай его. Он врет — никакого контракта не было.

— Как это не было? — воскликнул Лоуренс. Он принялся лихорадочно рыться в бумагах.

— Ах, да я забыл, — хлопнул мистер Лоуренс по бумагам, — контракта не было. Но это не меняет дело. Я не сообщил клиенту о гибели Ричарда Гордона и контракт составлен. Вот он.

Адвокат торжественно поднял лист бумаги.

— Я кажусь вам ужасным? Но это всего лишь юридические формальности, а не живые человеческие судьбы.

Саманта начала вздрагивать от плача.

— Успокойтесь, — попросил адвокат. — Фирма, с которой сотрудничал ваш муж, подписала определенные обязательства, принимая его на службу. И здесь, по–моему, если хорошенько покопаться, мы найдем все — и внезапную смерть и увечье, так что еще одна компенсация вам гарантирована.

— Он лжет, ничего получить по этому обязательству невозможно, — сказал Мейсон, глядя в окно.

— Подождите, подождите, — мистер Лоуренс поднялся из‑за стола, — Саманта, подожди, с одной стороны лгу я, с другой стороны лжет мистер Кэпвелл. Мы сейчас объяснимся.

И он, пробегая мимо Саманты, успел положить ей руку на плечо и участливо сжать пальцы.

— Но, мистер Кэпвелл, зачем все эти разговоры при несчастной женщине? Не лучше ли будет объясниться наедине?

— Я не вижу причин для того, чтобы нам объясняться отдельно от Саманты. Пусть все слышит, ведь вы, мистер Лоуренс, желаете ей только добра.

— Саманта, — обратился мистер Лоуренс к вдове Гордона, — не ты ли сама настаивала на том, что мы должны получить страховку и компенсацию по всем возможным каналам?

Женщина закрыла лицо руками и кивнула.

— Вот видите, мистер Кэпвелл. Это не моя инициатива. Я всего лишь выполняю свой профессиональный долг.

— Вы, мистер Лоуренс, выполняете его не слишком чистоплотно.

Адвокат внезапно взял Мейсона за плечи, повернул его к себе лицом и тихим вкрадчивым голосом прошептал:

— Ты же обещал сделать все, что будет в твоих силах для того, чтобы Саманта и ее сын были обеспечены. Не ты ли сам творил мне это в машине?

— Да, я это сказал и сделаю все возможное. Но я хочу, чтобы Саманта знала правду.

— Ты думаешь, ей это нужно? — все так же шепотом спросил мистер Лоуренс. — Ты думаешь, ей будет от этого легче? И вообще, разве ей важно, откуда возьмутся деньги? Какими путями они придут к ней? Единственное, что важно — это то, что ее мужа нет, и он никогда не даст своей семье ни цента.

Мистер Лоуренс вышел на середину кабинета.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Я думаю, можно договориться.

Он пристально посмотрел на Саманту.

— Надеюсь, ты будешь согласна, если мы предложим треть суммы мистеру Кэпвеллу, если он согласится участвовать в этом деле?

Саманта непонимающе посмотрела на мистера Лоуренса.

— Да, да, ты не ослышалась — треть суммы. Потому что, если он не даст нужных показаний, эта сумма станет в десять раз меньше.

Саманта вскрикнула, но тут же, прикрыв рот рукой, посмотрела на бесстрастного Мейсона Кэпвелла.

— Я заинтересован в большей сумме, — пожал плечами мистер Лоуренс, — ведь я тоже работаю от процента. И я хочу, точно так же, как вы здесь присутствующие, получить максимальные деньги. Может быть, я кажусь вам ужасным, тогда извините. Хотя, к черту, какие извинения, сейчас девяностые годы, Америка, никто ни за что не должен извиняться.

— По–моему, это не очень прилично, — заметил Мейсон.

— Это не моя прихоть, — возразил мистер Лоуренс, — это всего лишь закон. Каждая капля крови, каждая минута страха оплачивается, компенсируется и очень большим долларом. Моя обязанность — сделать так, чтобы этот доллар был побольше, повесомее для всех нас: для вас, мистер Кэпвелл, для тебя, Саманта, и для меня.

Адвокат похлопал себя по карману и улыбнулся. Мейсон, не отрывая взгляда, смотрел на улицу.

— Ведь вы долго падали с мистером Гордоном? — спросил адвокат, — и у вас было много страшных мгновений. Вот я и хочу, чтобы за каждое из них вам заплатили. Надеюсь, вы ничего не имеете против того, чтобы его вдова и сын получили приличную компенсацию.

— Я смотрю, — медленно проговорил Мейсон, — вы ждете от меня, чтобы я сказал, что мистер Гордон сам специально сделал вдовой свою жену и сиротою своего сына. Если нужно, я скажу и это, если тут в этом кабинете никого не интересует правда.

— Ну, не нужно так, мистер Кэпвелл, — начал адвокат.

— Нет, я еще скажу, что его разнесло на кусочки, что я весь был перепачкан его кровью.

Саманта с ужасом смотрела на Мейсона, она не понимала, что происходит.

Она ожидала, что этот разговор будет полон участия к ней, к ее судьбе, а тут Мейсон пытается добиться какой‑то правды.

Но ведь правда, страшная правда в том, что ее муж погиб, и она осталась одна без средств к существованию.

Так какая разница, что ему придется говорить? В конце концов, деньги получит и он, к тому же мистер Лоуренс предлагает ему треть от суммы, причитающейся Гордону.

И как он не понимает, что эти деньги пойдут не только ей, но и ее сыну, сыну Ричарда Гордона.

— Я вижу, мы сегодня не договоримся. Думаю, стоит встретиться завтра.

— Меня тут неправильно поняли, — сказал Мейсон, — я готов признать все, что угодно, лишь бы это пошло на пользу тебе, Саманта, и на пользу твоему сыну. Но я думаю, между собой мы можем поговорить откровенно без всяких юридических ухищрений.

— Я думаю дальше говорить нет смысла, — мистер Лоуренс поднялся из‑за стола, но его опередила Саманта.

Она подбежала к Мейсону и заглянула в глаза.

— Ты стыдишься меня, Мейсон, да? Ты стыдишься моего поведения?

Мейсон молча глядел на женщину.

— Мейсон, ты думаешь, это постыдно — требовать деньги за смерть своего мужа? Ты думаешь — это поступок недостойный меня? А как поступают тысячи других? Как бы поступил сам Ричард, если бы оказался на моем месте? Думаешь, он не требовал бы компенсации за мою смерть? Или если бы получилось наоборот, если бы ты, Мейсон, погиб, а он бы остался жив, думаешь, он бы не боролся за деньги для твоих родственников?

— Моим родственникам ничего не нужно от меня, — заметил Мейсон.

— Но подумай, — настаивала женщина, — если бы у тебя была жена, были дети, то Ричард бы сделал все возможное, он бы вытащил из авиакомпании столько, сколько можно было бы вытащить. Он не оставил бы их в беде.

— Да, я знал Ричарда, — вставил мистер Лоуренс, — он бы боролся до конца, он бы смог добиться даже большей суммы, чем я. Деньги сами идут нам в руки. Ты что, хочешь наказать Саманту?

— Нет, он не хочет наказать меня, покачала головой Саманта, — он хочет наказать Дика за то, что тот погиб.

— Хорошо, — согласился Мейсон, — я скажу все, что нужно, все, чего вы от меня ни потребуете. И если не хотите, я не буду вам говорить правду, ведь никто не желает ее знать, даже Саманта.

— Если я ее узнаю, думаешь, мне станет легче? Думаешь, я не буду думать, что продала жизнь своего мужа за эти деньги? Думаешь, мой сын не будет думать каждый день, на какие средства он живет?

Мейсон неожиданно для всех широко улыбнулся. Мистер Лоуренс и Саманта прямо‑таки оторопели от этой какой‑то безумной улыбки.

Ее безумство было не в злобе, не в презрении, а в ее добродушии. Мейсон словно бы извинялся перед ними, но потом эта улыбка так же внезапно исчезла с его лица, как и появилась.

Он, не сказав ни слова на прощание, резко рванул дверь и побежал по коридору.

Мистер Лоуренс и Саманта переглянулись.

— Что с ним? — спросила женщина.

— Я и сам не понимаю, что с ним происходит. Ведь он опытный юрист, а начинает во время подготовки дела рассуждать о морали, о нравственности. А это, Саманта, не юридические категории. За такие рассуждения никто ничего не заплатит. Ты согласна со мной?

В глазах женщины были слезы. Она молча кивнула головой в знак согласия.

А Мейсон бежал по коридору, не обращая внимания на служащих кампании, снующих из кабинета в кабинет.

Все расступались перед ним, уступая дорогу, бегущему мужчине. Его черный плащ развевался, напоминая крылья раненой птицы.

Мейсон подбежал к лифту и, в последний момент, успел всунуть руку в уже закрывающиеся дверцы. Лифт распахнулся, Мейсон влетел в пустую кабину и нажал кнопку верхнего этажа. Лифт стремительно возносил его, а Мейсон, привалившись спиной к стене, пытался перевести дыхание. Сердце бешено колотилось. Ему казалось, что в тесной кабине мало воздуха, что он задыхается.

Мейсон следил за указателем этажей.

Внезапно лифт замер и двери раздвинулись.

Мейсон вышел на технический этаж небоскреба.

Вокруг тянулись трубы, лениво вращали своими лопастями промышленные вентиляторы.

Мейсон взбежал по гулкой металлической лестнице на крышу здания.

Здесь он вздохнул с облегчением. Холодный ветер трепал его плащ, взъерошивал волосы. А он подставлял лицо этому живительному ветру, ловил его ртом и никак не мог насытиться. Его пересохшие губы двигались, словно бы шептали слова беззвучной молитвы.

Где‑то далеко внизу гудел город, сигналили машины, звенели трамваи, но Мейсон, казалось, уже отделился от этой суеты, от всего мирского.

Он остался один на один с небом и пронзительным ветром.

Мейсон подошел к высокому парапету, положил на него руки и запрыгнул на парапет. Вниз он не смотрел, а подставил лицо ветру, широко раскинув руки.

А ветер трепал его плащ, который лениво, как черное знамя, колыхался над городом.

Казалось, что один внезапный порыв ветра — и Мейсона, как легкую песчинку, сбросит с каменного парапета туда, вниз, где мчатся автомобили и идут ничего не подозревающие о творящемся у них над головами прохожие.

Но сам Мейсон был уверен, что даже если налетит ураганный ветер, то подхватит его, и Мейсон воспарит между домов и улетит туда, в голубизну, где так безудержно сияет слепящий диск золотого солнца.

— Да, я не боюсь, я ничего не боюсь, — прошептал сам себе Мейсон.

«Не боишься? Ты решишься искусить судьбу и прыгнешь вниз? И думаешь, ангелы подхватят тебя?».

Мейсон скосил взгляд.

«А меня не нужно подхватывать, я сам полечу, я бессмертен».

И Мейсон поднял ногу над пропастью, ему доставляло сладостное наслаждение стоять вот так — с одной ногой, занесенной над пустотой, а другой касаясь реальной жизни.

Мейсон громко рассмеялся, он смеялся все громче и громче, пока его смех не превратился в раскатистый хохот, а потом — в крик.

Мейсон кричал, и его голос, отражаясь эхом от высоких зданий, возвращался к нему, плыл над городом. Но никто не слышал его там внизу.

От этого крика Мейсону стало спокойнее, как будто бы вся его безудержная энергия вырвалась наружу. Страх не пришел, нет, но вернулось спокойствие, и Мейсон принялся танцевать на узком каменном парапете.

Он вскидывал руки, выбивал чечетку, а ветер подхватывал его плащ, бросал на лицо, но Мейсона нисколько не беспокоило то, что он не видит собственных ног, не видит края парапета.

Мейсон был абсолютно уверен в своей неуязвимости, он отплясывал на каменном парапете так, как сделал бы это посреди огромной пустой площади, где не на кого натолкнуться, где не за что зацепиться.

Он отплясывал, передвигаясь по периметру здания, перед ним менялся пейзаж, но он не занимал его, он смотрел в лицо солнцу, даже не щуря глаз.

Неизвестно, сколько бы продолжалась эта безумная пляска, если бы ветер не донес до Мейсона чуть слышный голос:

— Мейсон, зачем ты это делаешь?

Мужчина вздрогнул, опустил руки и обернулся. В люке, ведущем на крышу, стояла Саманта. Ее глаза были полны слез и мольбы.

Мейсон виновато потупил взгляд.

— Мейсон, зачем ты это делаешь?

— Я думал, я здесь один, — коротко ответил мужчина и спрыгнул с парапета.

— Я не понимаю тебя, — покачала головой Саманта.

— А ты и не сможешь понять меня. Меня смог бы понять только Ричард, если бы он остался жив.

Саманта посмотрела ему в глаза.

— Думаешь, и он бы стал отплясывать на парапете, зная, что ты погиб?

— Нет, он бы не мог этого делать, но ты не поймешь, почему.

Мейсон отстранил женщину и начал спускаться по лестнице, насвистывая веселую мелодию.

Саманта с удивлением смотрела ему вслед.

Он даже не остановился у двери лифта, а продолжал спускаться по лестнице черного хода.

А Саманта осталась стоять, ожидая прихода лифта, но прождав минут пять, она сообразила, что забыла нажать кнопку.

А Мейсон спускался все быстрее и быстрее. Он прислушивался к гулкому эху своих шагов в каменной шахте лестничного проема. Вначале он шел, потом бежал, хватаясь на повороте за стойки перил, он чувствовал себя подростком, который бежит по лестнице, догоняя ускользающего от него приятеля.

У него даже появилось желание сесть на перила и съехать, но он понимал, что это не прибавит ему скорости. Только в детстве кажется, что когда едешь по перилам, то это быстрее, чем бежать.

Он слышал, как на поворотах его плащ хлещет по стенам, как шершавая штукатурка цепляется за ткань плаща.

А он бежал и бежал, по бесконечной лестнице, в груди бешено колотилось сердце, но усталости Мейсон не чувствовал.

Ему казалось, что в его груди бьется чужое сердце и его не нужно жалеть.

Внезапно лестница кончилась, и Мейсон оказался на заднем дворе. После полутемной лестницы весь мир показался ему бесцветным, выбеленным солнцем. Существовали не предметы, а лишь их контуры, очертания, пятна, лишенные полутонов.

Мейсон остановился, оглянулся. Ему показалось, что он впервые видит этот мир, впервые видит солнце, дома, автомобили.

Будто он возник из ниоткуда.

Он сильно зажмурил глаза и сжал ладонями виски так сильно, что от боли в глазах заплясали ярко–красные пятна. А он сжимал еще сильнее, заболели ладони, он ощущал напряжение мышц, чувствовал как дрожат напряженные до предела плечи.

А когда он открыл глаза вновь, то увидел неподалеку от себя девочку. Она придерживала руками велосипед и с опаской поглядывала на Мейсона.

Мейсон не мог отвести взгляда от белого, как мел, лица девочки. Он всматривался в него, и оно постепенно наполнялось цветом.

И тут Мейсон вздрогнул — глаза у девочки были пронзительно–голубые, более голубые, чем небо над городом, более глубокие, чем бездонный колодец. И он увидел маленькие золотистые искорки, сверкающие на радужной оболочке.

Девочка робко улыбнулась и Мейсон ответил ей такой же детской улыбкой.

— Не беспокойся, со мной все в порядке.

— А я и не беспокоюсь, — сказала девочка и покатила свой велосипед прочь от Мейсона.

Он стоял в испачканном известкой плаще, смотрел уже не на девочку, а на ее тень, скользящую по мостовой. Тень была смешной и нелепой, но самой странной была тень от вертящихся спиц — там, где свет чередовался с тенью. И Мейсон подумал:

«Вот они, лучи тьмы и лучи света, соединенные в одном колесе. Они совершают свой бесконечный бег, замкнутый в едином круге — и никуда из него не могут вырваться, хоть и делают вид, что куда‑то стремятся и все в жизни меняют».

Блеснули, попав на солнце, обода велосипедных колес.

«Точно так сверкало обручальное кольцо на руке Марты Синклер. Это было тогда, когда она, сидя в проходе задымленного салона, распростерши руки искала погибшего сына. Она искала то, чего уже не было, чего уже невозможно было найти».

Мейсон медленно запрокинул голову и посмотрел на небо, но теперь оно не казалось ему пронзительно голубым. Небо было каким‑то бледным, выцветшим и даже запыленным, как старое забытое всеми зеркало.

Просигналил, выезжая из‑за угла, автомобиль, и Мейсон нехотя уступил ему дорогу.

Из автомобиля с заднего сиденья ему приветливо кивнула незнакомая женщина.

ГЛАВА 14

Уверенность в бессмертии. Признание. От кошмарных воспоминаний можно избавиться только вместе с жизнью. Модель самолета в картонной коробке. Телевизор ни в чем не виноват. Ночной разговор в автомобиле под шум дождя и блеск витрин.

За столом в гостиной дома Марии Робертсон царило гнетущее молчание.

Женщине уже было все известно о последней выходке Мейсона. Ей позвонил Питер Равински и они полчаса говорили о Мейсоне.

Доктор не сказал женщине ничего утешительного, он не видел никаких путей спасения Мейсона.

А из его слов выходило, что Мейсон становится все более и более неуравновешенным человеком, что уверенность в его бессмертии делается все более маниакальной.

Дик время от времени бросал на Мейсона короткие испытующие взгляды, ведь он слышал разговор матери и психиатра.

А Мейсон как ни в чем не бывало, ел, улыбался и делал вид, что совершенно не понимает, почему на него так пристально смотрят Мария и мальчик.

— Вы что‑то хотите мне сказать? — спросил он, закончив ужин. — Если хотите, я могу ответить на любые интересующие вас вопросы, но мне кажется, что вы не сможете меня понять. Дело в том, что я и сам не могу объяснить, почему я делаю то или это, почему я совершаю тот или иной поступок.

Чтобы как‑то разрядить обстановку, Мейсон повернулся к Дику и бодро спросил:

— Дик, а чем ты занимался в школе?

— А–а, все то же, — протянул мальчик. — Сегодня мы изучали Америку и Европу.

— Это, наверное, очень интересно?

— Да ничего интересного, как всегда. На прошлой неделе мы изучали Африку и Азию.

— Но тогда ты должен знать, где живут слоны.

— Слоны? — мальчик настороженно посмотрел на Мейсона.

— Ну, если вы изучали Африку, то я думаю, что тебе должно быть известно, что там живут африканские слоны. Они немного меньше по размеру, чем слоны, которые проживают в Индии.

— Конечно, известно, — мальчик поднялся из‑за стола.

Он понял, что сейчас его начнут расспрашивать о школе, о занятиях, об отметках. А ему очень не хотелось сейчас разговаривать на эту тему. Поэтому он пожелал всем «Спокойной ночи» и ретировался в свою комнату.

А Мейсон и Мария остались сидеть за неубранным столом.

Мария резко поднялась из‑за стола, стул чуть не упал, но Мейсон удержал его рукой.

— Я хочу поговорить с тобой, Мейсон. И поговорить очень серьезно.

— Пожалуйста, я тебя слушаю.

— Объясни мне, что происходит с тобой?

Мария расхаживала рядом со столом, и Мейсон слышал запах ее духов.

— Я слушаю тебя, Мария.

— Я хочу знать, что с тобой происходит. Ведь я не посторонний для тебя человек.

— Я уже это слышал.

Мейсон произносил слова абсолютно спокойно, даже равнодушно.

— Мейсон, я искренне хочу тебе помочь. Знаешь, меня очень насторожил этот разговор с Питером Равински.

— А зачем ты слушаешь всяких психиатров? Что они могут объяснить?

— Он рассказал мне очень много.

Мария остановилась за спиной у Мейсона.

— И если быть предельно честной, то я очень испугалась за твою жизнь. Вначале ты взобрался на крышу и отплясывал там, потом тебе захочется броситься под автомобиль, поезд, спрыгнуть с моста. Мейсон, к чему это? Зачем ты испытываешь судьбу, зачем ты подвергаешь свою жизнь риску?

— Я бы никогда не делал этого, если бы был уверен, что все может кончиться плохо. Наоборот, я знаю, моей жизни ничего не угрожает.

— Ты напрасно так думаешь, ты же живой человек. А всему угрожает смерть — и от этого никуда не денешься. Смерть подстерегает человека повсюду и не стоит лишний раз искушать судьбу, не стоит. Мейсон, ты должен понять и меня.

— Почему? — пожал плечами Мейсон.

— Но ведь ты живешь в моем доме.

— Ты меня упрекаешь этим, Мария?

— Нет, но согласись, это выглядит довольно странно, ты приехал ко мне и получается, что я за тебя в ответе. Психиатр звонит мне, расспрашивает, что я о тебе знаю, какой у тебя характер…

— Если тебе не нравится, Мария, я могу уехать. Хотя, честно говоря, мне бы этого не хотелось. Мне у тебя спокойно. Тем более, что я люблю разговаривать с твоим сыном.

Мария немного смягчилась, но все равно была полна раздражения.

— Я благодарна тебе за это. Но в нормальной жизни люди так не поступают, нужна какая‑то определенность. Почему ты позволяешь себе такие выходки, не считаясь ни со мной, ни с моим сыном. Он очень расстраивается, когда с тобой что‑то случается. Для него это настоящая драма. Мейсон, ты не должен забывать об этом — тебя окружают живые люди и, если ты считаешь, что твоей жизни ничего не угрожает, то так не считаю я, не считает Дик. Мы все боимся за тебя.

Мейсон тяжело вздохнул.

— Но как же вы не можете понять, что я отдаю себе отчет в своих поступках и ничего странного в этом нет. Ведь ты, Мария, спокойно переходишь улицу, хотя это тоже опасно. Я знаю, что для меня ничего страшного нет в том, чтобы отплясывать на парапете небоскреба.

— Мейсон, ты мне не безразличен. И потом хватит того, что погиб Дик. Вы два дорогих мне человека, вы часть моей жизни. И я не хочу, чтобы исчез и ты.

— Да, Мария, я согласен с тобой, но я не понимаю причины твоего беспокойства.

— Мейсон, но как можно не понимать? Ведь я когда‑то любила тебя, ты когда‑то любил меня, мы не виделись столько лет и неужели ты приехал сюда ко мне только для того, чтобы умереть, погибнуть здесь?

— Я не могу погибнуть, — спокойно произнес Мейсон.

Марии сделалось не по себе от этой холодной уверенности.

Мужчина и женщина замолчали, они пристально смотрели в глаза друг другу. Каждый ждал признания, но ни один не решался сказать первым слово.

Наконец, рука Марии медленно заскользила по столу навстречу руке Мейсона. Их пальцы соприкоснулись и на какое‑то мгновение они замерли, словно бы вновь ожидая, кто первым решится взять руку другого в свою ладонь. Они сделали это одновременно, их пальцы переплелись, освещенные ярким светом льющимся из абажура.

— Ты помнишь? — прошептала Мария.

— Да, помню, — ответил Мейсон, уже зная, о чем она спросит.

— Ты помнишь, как мы катались с тобой на велосипеде?

— Да, вдвоем, — прошептал Мейсон. — Я помню, как сверкали спицы в колесах.

Женщина смотрела поверх его головы, а Мейсон продолжал:

— Я помню, какой смешной была твоя тень, когда она скользила по бетонной дорожке. Все вокруг мелькало, а твоя тень неотступно была рядом со мной, она бежала у моих ног, потому что я бежал рядом с тобой, как собака бежит возле своего хозяина.

— Это было прекрасно, правда, Мейсон?

— Да, лучшего в жизни мне не приходилось испытывать. Я даже до сих пор помню шелест шин на шершавом бетоне.

Мария заулыбалась.

— А Дик, ты помнишь, что делал Дик?

Женщина улыбалась.

— Да, он стоял в конце аллеи и махал нам рукой. Его очки поблескивали.

— Тогда он завидовал мне, — сказал Мейсон.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мария.

— А он сам мне признался вечером.

— Я так берегла этот велосипед, Мейсон. Но потом он все‑таки куда‑то исчез. Я даже не знаю, куда и когда. Может, его выбросил муж.

Мейсон улыбнулся.

— Тебе тоже всегда жаль старых вещей? — спросил он.

— Да, я никогда не могу выбросить старую вещь сразу. Мне очень их жалко, я складываю их на чердаке, в шкафах. Ведь с каждой вещью связаны какие‑то воспоминания, а выбросив вещь, ты как бы лишаешься их, обедняешь свою жизнь.

И вдруг Мейсон сделался жестким.

— Я не могу жить только теми воспоминаниями, Мария.

Он резко выдернул свою руку из ее пальцев. Женщина вся сразу сжалась.

— Мейсон, я за тебя в ответе. Я не могу тебе так спокойно позволить убить себя.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь кончать жизнь самоубийством? Этот Питер Равински? Я просто хочу избавиться от кошмарных воспоминаний.

— Но не избавляться же от них вместе с жизнью, — возразила ему Мария.

— Мне кажется, — ответил Мейсон, — подобные воспоминания можно выбить еще чем‑то более сильным.

— Более сильное — это смерть, Мейсон. И ты не должен этого забывать. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла? — напрямую спросила Мария.

— Конечно, — согласился мужчина с таким предложением.

— Но тогда ты должен впустить меня в свою жизнь, в свою душу. Я должна понять, что там творится.

— Пожалуйста, моя душа не закрыта для тебя, — развел руками Мейсон.

— Но подумай, Мейсон, у всех, не только у меня, такое впечатление, что ты обвиняешь все остальное человечество, что они не были с тобой в пылающем самолете, в том, что они не могли помочь погибающим. Я бы хотела быть с тобой в этом самолете, тогда мы бы говорили на равных, так, как ты говоришь с Мартой Синклер.

— А я бы этого не хотел, — энергично затряс головой Мейсон Кэпвелл, — я не хотел бы, чтобы ты все это видела, чтобы ты пережила даже маленькую часть того, что выпало на мою долю и на долю погибших.

— Но в твоих словах нет никакого смысла. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла — и в то же время не пускаешь в свою душу, не даешь разобраться в том, что мучает тебя.

— А я и не хочу, чтобы во мне был какой‑то смысл, — зло бросил Мейсон. — Я говорю тебе правду, а уж как ты ее воспримешь — это твое дело. Если хочешь помочь — помоги.

— Но правда не есть истина, — возразила Мария.

— Я понимаю, — задумался Мейсон, — о чем ты говоришь. Ты намекаешь мне о боге, хочешь сказать, что во всем есть высший смысл, который объединяет мир. Но я выпал из этого мира, Мария. Я уже мертв.

Мейсон пристально взглянул на Марию.

— Или ты хочешь войти в жизнь мертвеца? — Мейсон невесело усмехнулся.

— Глупости все это, — Мария дрожащими руками теребила край скатерти. — Ты сам не понимаешь, что говоришь. Какая смерть, какой мертвец? Ты же жив, Мейсон. Самое страшное в том, что я не могу остановить тебя, если ты решил сам себя уничтожить. Ты не хочешь протянуть мне руку, чтобы я смогла удержать тебя на краю той страшной воронки, о которой ты говорил.

— С собой я справлюсь сам, — ответил Мейсон и прикрыл глаза.

Мария ждала, что он скажет еще что‑нибудь. Но Мейсон упрямо молчал.

— Что ж, Мейсон. Я хочу верить в то, что ты справишься с собой сам. Но извини, я не могу поверить в это до конца. Одно, что я могу тебе пообещать — это свою помощь. Знай, если ты только позовешь, я приду и помогу. Но если ты сам не захочешь этой помощи, то я, — Мария развела руками, — буду бессильна.

Мейсон ничего не ответил.

Мария встала и вышла из гостиной.

А он сидел за большим столом, все так же полуприкрыв глаза, и думал.

На следующий день Мейсон вел себя, как ни в чем не бывало, словно бы вечером не произошло между ним и Марией этого разговора. Словно бы они ни о чем не спорили и не пытались убедить друг друга в своей правоте.

В этот день Ричарду исполнялось двенадцать лет. Он убежал в школу, а мать пообещала ему, что к его возвращению все будет готово к празднику.

И Мария не обманула своего сына.

Полдня они с Мейсоном занимались покупками и приготовлениями к празднику. Они развесили в гостиной гирлянды флажков, съездили за праздничным тортом, купили свечи, напитки. Гостей должно было прийти довольно много — Ричард пригласил всех своих друзей и подружек.

А Мария пообещала устроить небольшое представление с танцами и песнями.

К вечеру собрались гости. Мария в новом шелковом платье, встречала гостей, представляла Мейсона. Тот приветливо всем улыбался.

Все в городке были наслышаны, что в доме Марии Робертсон появился интересный мужчина.

Женщины пытливо и придирчиво оглядывали Мейсона, как бы пытаясь найти изъян, чтобы потом посудачить о его недостатках.

Но Мейсон выглядел безукоризненно. С его лица не сходила добродушная улыбка, а глаза лучились весельем.

Дети, пришедшие на день рождения, как к магниту, тянулись к Мейсону. Они задавали ему самые разнообразные вопросы, порой очень каверзные. А Мейсон спокойно, как равным, как своим друзьям отвечал.

Дети улыбались и завидовали Дику. А тот расхаживал в белоснежной рубашке, с черным галстуком, как настоящий хозяин дома. Он выглядел как маленький артист на своей премьере.

Горели свечи, вспыхивали цветные лампочки.

Гости сидели за длинным праздничным столом. Мария Робертсон с тремя своими ученицами танцевала рядом с камином веселый танец.

— Девочки, старайтесь. Будьте посерьезнее, а то вы так хохочете, — обращалась она к своим помощницам.

А девочки весело кружились вокруг своей учительницы.

— А теперь давайте поклонимся.

Девочки выстроились перед столом и стали раскланиваться, как самые настоящие балерины. Зрители радостно зааплодировали.

Праздник был в полном разгаре. Звенели бокалы, дети веселились, танцевали, подражая взрослым. Взрослые радостно аплодировали каждой веселой шутке, каждой песенке.

Мейсона тронул за руку Дик.

— Что тебе, именинник?

Мальчик указал головой на дверь.

На пороге стоял с огромным букетом алых роз Ник Адамс. В руках у него была картонная коробка, перевязанная синей лентой.

— Но ведь он к тебе, Ричард. Наверное, Ник пришел поздравить тебя с днем рождения, — сказал Мейсон, но все равно поднялся из‑за стола, извинился перед гостями и направился к двери.

Ричард последовал за ним.

— Здравствуй, Ник.

Тот вежливо кивнул Мейсону и протянул руку. Но коробка выскользнула и, упав на пол, раскрылась.

У ног Мейсона оказалась искусно сделанная модель пассажирского самолета.

— О, извините, это я принес в подарок Ричарду, — Ник поднял самолет и подал Дику.

Тот схватил модель в одну руку, цветы в другую и радостно помчался к столу похвалиться подарком.

— Пойдем к столу, Ник. Хорошо, что ты пришел, — Мейсон положил свою руку на худое плечо мальчика.

— Я хочу сидеть рядом с тобой, Мейсон, — попросил мальчик.

Мейсон вдруг почувствовал, что когда‑то с ним уже было что‑то подобное, он вспомнил…

…Они, пропахшие дымом, исцарапанные шли по взрытому черному полю, вокруг ярко–зеленые изломанные стебли кукурузы.

Вдруг на поле появилась темная тень вертолета, послышался стрекот его винтов, который перекрыл исступленный крик Марты…

Его лицо сразу же утратило прежнюю веселость и спокойствие.

Мышцы дернулись, в глазах появилось отчаяние, от крыльев носа к уголкам рта протянулись глубокие складки.

Мейсон в одно мгновение постарел на добрый десяток лет.

Вдруг веселые голоса за столом смолкли. Из столовой Мария вкатила на никелированной тележке большой праздничный торт.

Все двенадцать свечей ярко пылали. Их огоньки колебались и тонкими голубоватыми струйками поднимался ароматный дым.

У Мейсона внутри что‑то перевернулось. Ему показалось, что его сердце, которое билось до этого ровно и уверенно, оборвалось и упало в какую‑то черную бездну.

Он прижал ладонь к груди и почувствовал неровное биение, судорожные толчки, казалось, сотрясали все его тело. Мейсон прижал вторую ладонь к груди и тяжело опустился на стул.

— Что с вами? — обратилась одна из школьных учительниц.

— Все в порядке, минутная слабость, у меня иногда такое бывает.

Мейсон попытался улыбнуться, но улыбка не получилась, он прикусил себе губу и ощутил во рту солоноватый привкус крови.

— Ричард, тебе дуть на свечи! — закричали друзья мальчика.

Ричард торжественно поднялся из‑за стола, подошел к торту, склонился над ним и, набрав полные легкие воздуха, смешно раздув при этом щеки, уперся руками в никелированные поручни, зажмурил глаза и изо всех сил дунул.

Свечи мгновенно погасли, раздались аплодисменты и в полутемной комнате потянулся шлейф сладковатого дыма.

Аплодисменты, которыми наградили Ричарда, показались Мейсону цепью непрерывных страшных взрывов.

Ник Адамс почувствовал что‑то похожее, он обнял Мейсона и крепко прижался к нему.

Мейсон, инстинктивно пытаясь защитить от этого грохота мальчика, резко повернулся к гостям спиной и прикрыл собой Ника Адамса.

К Мейсону и Нику Адамсу подбежал Ричард.

— Мейсон, извини, я хочу позвать Ника с собой.

— Куда? — коротко спросил Мейсон.

— Я хочу показать ему новую игру. Это очень интересно. Пойдем, Ник, — Ричард схватил Ника за руку и потащил в свою комнату.

— Что произошло, Мейсон? — испуганно прошептала Мария, заглядывая в глаза мужчине.

— Ничего, ничего, Мария, пока не произошло. Но мне нужно побыть одному.

Женщина пожала плечами.

Мейсон, даже не извинившись перед гостями, удалился.

Мария повернулась к гостям и, виновато улыбнувшись, развела руки. Дескать, извините, бывает.

Но через мгновение все забыли об исчезновении Мейсона. Веселье продолжалось, слышались радостные возгласы. Звучали тосты за здоровье Ричарда, за Марию Робертсон.

А Мейсон сидел на подоконнике и смотрел в темный сад. Он видел кроны деревьев, которые казались ему темными на фоне темно–ультрамаринового неба.

Еще ни одна звезда не зажглась над Сан–Бернардино.

И вдруг Мейсон услышал какой‑то странный звук. Он приближался, словно пчела летела к уху Мейсона. Мужчина приподнял голову и уставился вверх.

Наконец, он понял и тут же увидел — прямо над кронами деревьев светящейся точкой вспарывал вечернюю тишину и ледяное спокойствие неба пассажирский самолет. Мейсон разглядел даже два ярко–красных пятнышка на крыльях самолета.

И в это мгновение его бешено колотящееся сердце вернулось на место, оно словно перестало существовать. Боль стихла.

Но Мейсон почувствовал, что по его лицу струится холодный пот.

«А может, это слезы», — подумал Мейсон и приложил ладони к щекам.

Из комнаты Дика донеслись радостные возгласы детей, хлопки электронных выстрелов.

— Я его убил! Убил! — кричал Дик и вновь по дому разнесся детский смех.

Мейсон медленно поднялся и заглянул в комнату Дика, ребята сидели на полу с пультами в руках. Перед ними мерцал экран телевизора, там по этажам здания, изображенного в разрезе, мчался полицейский с пистолетом в руках. Он, повинуясь нажатиям кнопок, отстреливался от преследовавших его гангстеров.

— Я его убил! — прокричал Дик, показывая на пала ни не го гангстера.

На лице Ника читалось разочарование, но, улучив момент, он подкараулил полицейского, подвластного

Дику, и один из гангстеров со спины обрушил на голову полицейского кулак. Тут же фигурка перевернулась и полетела вниз, проламывая перекрытия.

— А теперь я тебя убил!

Мейсон поморщился и вырвал шнуры игровой приставки и телевизора. Экран замерцал и побежал сухой электронный снег.

Дик удивленно посмотрел на Мейсона.

— Зачем ты это сделал?

— Уберите эту чертову игру, иначе вы сойдете с ума.

Ник возразил:

— Но ведь это только игра. Я же не убивал по–настоящему.

— Уберите эту чертову игру, — Мейсон вырвал из рук ребят пульты, свернул шнуры и бросил их на кровать, — вернитесь за стол. Ведь гости пришли тебя поздравить.

Ребята непонимающе переглянулись. Мария, услышав шум в детской комнате, поспешила туда.

— Что произошло? — спросила она у Мейсона. Но не дождавшись ответа, повернулась к ребятам.

— Не знаю, — пожал плечами Дик, — он забрал нашу игру.

— Зачем ты это сделал, Мейсон? — удивилась Мария, в ее голосе не было ни тени упрека.

— Это плохая игра, — сказал Мейсон, — дети учатся убивать друг друга. Ты бы слышала, что они тут говорили.

— Интересно, что же они говорили? — уже раздраженно спросила Мария.

Но Мейсон ничего не ответил и вышел. Тогда в разговор вступил Ник Адамс.

— Это в самом деле, плохая игра. Мне не нравится убивать, мне не нравится, когда убивают меня. Извини, — обратился он к Дику, — ты жив, я не убивал тебя.

— Хорошо, — согласился мальчик, — считай, что и я не убивал тебя.

Они взялись за руки и пошли к столу.

Мария, растерянная, осталась стоять в детской, перед мерцающим экраном телевизора. Она машинально нажала кнопку и экран погас, но еще долго на нем светилась пронзительно белая точка.

Вечер прошел прекрасно, гости разошлись довольно поздно, довольные праздником.

Мария убирала в гостиной, Дик помогал ей.

Наконец, женщина посмотрела на часы и ужаснулась.

— Боже мой, уже полночь. Дик, тебе нужно спать. Иди, я уберу сама.

— Хорошо, мама, — согласился Дик.

Он уже устал носить грязную посуду и поэтому с радостью согласился идти в свою комнату. Мария убирала.

Мейсон, неслышно ступая, вошел в комнату к мальчику. Тот еще не спал, лежал, подложив под голову руки и глядел в потолок. Он сразу же сел в кровати, лишь только Мейсон переступил порог.

Мужчина стоял перед мальчиком, на его плечах был наброшен длинный плащ, а в руках он сжимал металлический кейс Ричарда Гордона.

Мальчик удивленно посмотрел на Мейсона.

— Ты от нас уходишь? — чуть слышно спросил он и, не дождавшись ответа, добавил, — ты уходишь навсегда? Ты уходишь навсегда, Мейсон?

— Нет, я обязательно вернусь. Мне нужно кое–кого увидеть.

— Хорошо, я буду ждать твоего возвращения. Только ты обязательно приезжай, — немного обиженно произнес Дик.

Мальчик лег, подтянув одеяло к самому подбородку и буркнул:

— И мама будет ждать твоего возвращения.

— Я обязательно вернусь, — Мейсон присел на край кровати и положил свою холодную ладонь на горячий лоб мальчика. — Ты извини меня.

— За что? — удивился Дик.

— За то, что я так обошелся с вашей игрой. Не нужно было мне вмешиваться.

— Но ты же ничего не сломал, — возразил ему Дик, — да я уже и забыл об этом.

— Нет, ты не забыл, — покачал головой Мейсон, — есть вещи, которые никогда не забываются.

Мейсон поднялся и, улыбнувшись Дику, шагнул к двери.

Он не видел, что на глаза мальчика навернулись слезы и тот, как бы стыдясь их, отвернулся к стене. На пороге Мейсон помедлил.

— Я уезжаю, — тихо сказал он. — А ты, Дик, позаботься, пожалуйста, о своей матери. Не причиняй ей никаких беспокойств, ведь она у тебя очень хорошая.

— Я знаю, — ответил мальчик, еле сдерживая плач. И это были последние слова, которые услышал Мейсон, покидая дом Марии Робертсон.

Мария мыла посуду и вдруг ее сердце кольнуло. Она беспокойно оглянулась, подбежала к окну, но единственное, что она успела заметить, это два рубиновых габаритных огня машины Мейсона, которые исчезали в ночи.

И эти две рубиновые точки сверкнули в ее увлажнившихся глазах и скатились со слезинками по щекам.

Мейсон вместе с Мартой Синклер сидели в его автомобиле.

Вокруг к машине подступала плотная ночь, капли дождя барабанили по крыше, по ветровому стеклу.

И мужчина, и женщина следили, как капли, сверкающие в свете фонарей, медленно текут перед ними.

— Мне кажется, что мы с тобой находимся подо льдом, — проговорила женщина.

— Да, — сказал Мейсон, — это лед.

Он коснулся кончиками пальцев холодного ветрового стекла, словно пробуя стереть с него капли.

— Сейчас оттепель и дождь барабанит по этому чистому прозрачному льду.

— Но мы никогда не сможем выбраться из‑под него, правда, Марта?

Марта перевела взгляд на узкое зеркальце заднего вида, закрепленное над их головами. В нем отражались ее глаза и темные полоски бровей.

— Послушай, Мейсон, тебе никогда не хотелось пережить все это?

Мейсон улыбнулся, глядя в черноту ночи.

— Да, в самом деле, все было прекрасно.

Они посмотрели в глаза друг другу.

В это мгновение в очередной раз вспыхнула реклама магазина, залив салон автомобиля мертвенным синим светом. Лица мужчины и женщины казались высеченными из двух кусков голубоватого льда.

— Значит, ты умеешь мечтать, — задумчиво проговорила Марта, глядя сквозь стекло на дождь.

— Ты тоже.

В машине воцарилось молчание.

— Ты один был в самолете? — внезапно спросила Марта, поворачиваясь к своему собеседнику.

— Нет, — Мейсон покачал головой.

— А кто летел с тобой?

— Мой друг Ричард Гордон, друг моего детства.

— Он погиб? Мейсон кивнул.

— Мы были очень привязаны друг к другу.

— Ты видел его мертвым?

Мейсон промолчал. А Марта как‑то слишком уж спокойно смотрела на него.

— Я узнала то, что хотела, — сказала женщина. — Мне пора.

Она отстегнула ремень безопасности, но так и не открыла дверь.

— Тебе пора? — Мейсон наклонился к ней и слегка коснулся губами ее губ.

Женщина даже не пошевелилась. Она смотрела на Мейсона каким‑то невидящим взглядом.

— Жаль, что тебе нужно уходить, — наконец, сказал Мейсон, — тогда бы…

— Что бы мы с тобой делали?

— Мы бы сидели с тобой целую ночь, смотрели, как зажигается и гаснет реклама, слушали бы, как капли дождя барабанят по крыше моего автомобиля…

И Мейсон Кэпвелл принялся барабанить пальцами по рулю.

— Ты чего‑то боишься? — улыбнулась женщина.

— Я ничего не боюсь, — ответил ей Мейсон, — ты это прекрасно знаешь.

— Я знаю, существует только одна вещь, которой ты боишься.

— Что же это?

— Ты боишься меня поцеловать.

— Я тебя уже поцеловал.

— Ты боишься поцеловать меня по–настоящему.

— Я не хотел бы, Марта, иметь над тобой какую‑нибудь иную власть, кроме той, которую имею, — Мейсон говорил абсолютно спокойно, избегая глядеть в глаза женщине.

— Ты прав, — вздохнула она, — мне и самой не хочется целоваться. Вот ты коснулся моих губ своими губами, а я не ощутила ровным счетом ничего, кроме благодарности тебе. И вообще, я ничего не чувствую. Это ты научил меня этому.

Марта Синклер распахнула дверцу, в салон ворвался свежий ветер и запахи ночного дождя.

Она тут же испуганно прикрыла дверь, оставив узкую щелочку.

— Ты боишься выходить, — улыбнулся Мейсон. — Думаешь, что растаешь, ледяная, под дождем.

— Нет, если бы можно было, я бы еще покаталась с тобой по городу.

— Хорошее лучше всегда оставлять на потом, иначе что мы с тобой будем делать завтра? К тому же я тебе очень благодарен, что не отказалась и пришла на эту встречу ночью.

— Для меня сейчас нет разницы, — возразила Марта, — ночь, вечер, день, утро. Все одинаково, всегда вокруг меня темнота. Но теперь вокруг меня и спокойствие. Ты научил меня по–другому смотреть на мир.

— Марта, а ты бы хотела, чтобы этот мрак рассеялся?

— Я не знаю, вдруг вместе с ним исчезнет и спокойствие. Станет ли мне от этого лучше?

— Ты подумай. Ты же жила раньше при свете, а теперь вокруг тебя темнота.

— Может быть, я и хотела бы, но я не знаю, как это сделать.

— Хочешь, я помогу тебе?

Женщина задумалась, она не спешила с ответом. И вдруг она сказала совсем неожиданное для Мейсона.

— Да, ты сможешь помочь мне в этом, я верю. Но кто тогда, Мейсон, поможет тебе? Ведь сейчас мы вместе, а тогда ты останешься совсем один. Один в темноте.

Мейсон пожал плечами.

— Ну, хоть ты выберешься из этого мрака.

— Я не хочу оставаться одна, даже если вокруг меня будет свет. Давай выбираться вместе.

Мейсон отрицательно покачал головой.

— Из этого ничего не получится. Я уже привык к темноте. К тому же, я не вижу для себя выхода, как ни пытаюсь его найти. Наверное, его просто не существует.

— Из каждого положения существует выход, — принялась убеждать его Марта.

— Из каждого, но не из этого. Ведь мы с тобой находимся подо льдом.

Марта приоткрыла щелку двери больше, и ветер снова ворвался в салон автомобиля, подхватил ее волосы и бросил на лицо женщины. Они прикрыли ей рот, нос, остались только глаза, и они преданно смотрели на Мейсона, женщина готова была последовать за ним повсюду.

В этих глазах не было любви в обычном ее понимании, но в них было что‑то большее.

И Мейсон, глядя в глаза женщины, улыбнулся. Его улыбка была по–детски наивна.

Марта уткнулась лбом в его плечо и тут же, отстранившись, вышла из машины.

Мейсон, не закрывая дверцу, следил за тем, как она поднималась на крыльцо, как исчезла за дверью. Он знал, что она обязательно выглянет в окно, он ждал.

Наконец, занавеска шевельнулась, отошла в сторону и к стеклу приник силуэт женщины.

И Мейсону подумалось, что Марта сейчас напоминает рыбу, замерзшую во льду, настолько неподвижной и безжизненной был ее силуэт.

Он медленно отъехал от дома.

ГЛАВА 15

Мейсон и Марта колесят по городу. Привидения не делают друг другу подарков. Свадебная шляпка для Мэри. Марта только на секунду разжала объятия. Смертельная схватка. Еще один нуль в конце длинной цифры.

Мейсон Кэпвелл и Марта Синклер бездумно колесили по городу. Они смотрели на лица прохожих, на рекламы. Изредка бросали друг другу ничего не значащие фразы, не дожидаясь ответа.

Все вокруг них двигалось, и они чувствовали себя какой‑то странной частичкой этой непрерывной человеческой суеты, частичкой жизни огромного города.

Мейсон и сам не мог объяснить, почему он едет именно но этой улице, поворачивает на этом перекрестке.

И случалось, что они по нескольку раз объезжали один и тот же квартал.

Марта не выказывала ни своего разочарования, ни своего удивления, она не упрекала Мейсона за такую странную езду.

Изредка она указывала пальцем на что‑нибудь и кого‑нибудь. Иногда это был мусорщик с большим полиэтиленовым мешком, иногда мигалка «скорой помощи», иногда полицейский, размахивающий полосатым жезлом на перекрестке, иногда на парочку влюбленных, которые целовались прямо посреди улицы, а автомобилисты сигналили бесшабашным влюбленным.

В словах Марты не было ни обиды, ни злобы. Она просто констатировала тот или иной факт.

И Мейсону нравилось вот так, ни о чем не думая, колесить по городу, впитывать в себя суету, пропускать сквозь собственное сознание всю эту окружающую жизнь. Он чувствовал себя спокойно, когда рядом с ним на переднем сиденье сидела Марта Синклер, несчастная женщина, потерявшая ребенка.

Внезапно Марта припала к ветровому стеклу, положив на него ладони и расплющив на стекле нос.

— Смотри, как красиво оформлена витрина.

Мейсон притормозил и прочел надпись: «Магазин подарков».

— Красиво. Но к чему нам этот магазин?

— А ты что, не любишь, когда тебе делают подарки?

— Я?.. Я уже забыла, когда это было в последний раз, — Марта наморщила лоб.

— Давай, зайдем сюда.

— Зачем? Мне некому делать подарки, я осталась одна.

— А если я тебе что‑нибудь подарю, это обрадует тебя или огорчит?

— По–моему, мне будет все равно, — спокойно ответила Марта, ничуть не собираясь обидеть Мейсона.

Он и не обиделся.

— А вот в детстве я очень любил, когда мне делали подарки.

— Так может мне подарить тебе что‑нибудь? — предложила Марта.

— Нет, спасибо. Теперь я уже потерял к ним интерес, просто вспомнил, как в детстве донимал отца своими приставаниями.

— Наверное, это было забавно, — улыбнулась Марта.

— Конечно, представь себе, мне было забавно, но отец, он страшно злился. Я начинал ждать дня своего рождения уже за полгода до его наступления. И каждый раз расспрашивал отца, что он собирается мне купить. Тот сперва выяснял, чего бы мне хотелось. И я придумывал самые фантастические вещи. Но постепенно мои аппетиты утихали, потому что отец переходил с названия вещей на суммы и предлагал мне самому выбрать подарок, исходя из определенной им суммы.

— Он что, пытался приучить тебя к бережливости?

— Не знаю, — пожал плечами Мейсон, — во всяком случае, это ему не удалось. А когда до моего дня рождения оставалась неделя, я уже не мог терпеть. Я вытаскивал отца из дому и водил по магазинам. Отец выслушивал меня, но я замечал, как он недовольно морщился. Я предлагал отцу купить мне тот или иной подарок прямо в тот же день, в том же магазине, где мы находились.

— И что отец, соглашался? — Марта смотрела на Мейсона.

В ее глазах светился интерес к словам мужчины.

— Отец поступал еще хитрее.

— Как же?

— Он объяснял мне, что подарок должно дарить именно в тот день, когда родился, иначе какой же это будет подарок ко дню рождения. Но я настаивал, что лучше если я получу подарок немедленно, ведь я сразу же могу им заняться.

— Интересно, Мейсон, а что же ты просил у отца?

— Каждый год я просил разные вещи. То какой‑нибудь конструктор, из которого можно складывать целые города, то набор каких‑нибудь диковинных инструментов. Вообще‑то все это были бесполезные вещи, но это я понимаю сейчас, а отец понимал это тогда.

— В конце концов тебе удавалось его уговорить? — сгорая от нетерпения, спрашивала Марта.

— Нет, ни разу. Мой отец — странный человек, уговорить его почти невозможно. Он вроде бы соглашался, кивал, но тут же его лицо становилось непроницаемым, он брал меня за руку и отводил от витрины. Я готов был плакать, отец опускался рядом со мной на корточки, брал меня за плечи и заглядывал мне в глаза…

— Он любил тебя, Мейсон?

Мужчина напрягся.

— Знаешь, это тяжело сказать. У меня с отцом очень непростые отношения.

— И что, ваши отношения всегда были такими?

— Нет, в детстве все было куда проще. Это сейчас между нами возникают постоянные недоразумения, постоянные упреки, я в чем‑то обвиняю его, он — меня. Вообще, наши взгляды на жизнь очень сильно расходятся. Хотя все родственники и те, кто нас знают, в один голос утверждают, что мы с ним очень похожи.

— Мне трудно представить твоего отца, но думаю, что если ты похож на него, то твой отец хороший человек.

— Если он и похож на меня, то, наверное, не в этом.

— Тогда в чем? — Марта пристально посмотрела на Мейсона.

— Он такой же упрямый и самоуверенный, как я. Или вернее я такой же, как он. Нас трудно в чем‑то переубедить, потому мы с ним и не сходимся, часто спорим, обижаемся друг на друга и надолго расстаемся. Но когда наши взгляды совпадают, мы относимся друг к другу очень почтительно.

Мейсон замолчал, но тут же предложил:

— Так что, Марта, пойдем в магазин, я сделаю тебе какой‑нибудь подарок.

Марта пожала плечами, но расстегнула ремень безопасности, и они покинули автомобиль.

— Вообще, мне эта затея кажется безумной.

— Безумной? Что же здесь безумного?

— Мейсон, ты мне сам кажешься немного сумасшедшим. Ведь сегодня не мой день рождения, ни твой день рождения, даже никакой ни праздник. Так что мне совершенно непонятно, зачем мы идем в этот магазин и что мы будем там покупать.

— Марта, посмотри на того человека с большими пестрыми коробками.

Марта повернулась и увидела мужчину, выходящего из магазина. В его руках была целая стопка ярких коробок, перевязанных яркими шелковыми лентами.

— Ты посмотри на его лицо.

Марта послушно вгляделась в лицо немолодого уже мужчины.

— Что ты можешь сказать о нем?

Марта пожала плечами.

— Да ничего. Обыкновенный мужчина. Накупил всякой ерунды, а сейчас спешит к машине.

— Нет, Марта, ты посмотри на выражение его лица. Он счастлив. Он счастлив тем, что накупил кому‑то подарков, сейчас поедет и будет их кому‑то преподносить.

— Думаешь, вот так просто можно сделать кого‑то счастливым, сделав подарок?

— Конечно же, можно. Дарить куда приятнее, чем получать.

— Знаешь, Мейсон, мне кажется, что счастье в чем‑то другом.

— И чем же? — Мейсон приостановился и заглянул глубокие глаза Марты.

— Счастье в том, когда есть кому дарит подарки, а я совершенно одна. И мне ничего не нужно, и мне некому дарить.

— Но ведь сейчас мы с тобой вдвоем и давай я хоть попытаюсь стать счастливым, сделав тебе подарок.

— Мы с тобой привидения, Мейсон. А приведения не дарят друг другу подарки.

— Но все равно пойдем, — и Мейсон, взяв холодную руку Марты, увлек ее в огромный магазин.

Их сразу же захватила суета, вокруг них вверх, вниз и в разные стороны сновали люди, поднимались и опускались ленты эскалаторов.

В глазах рябило от больших и маленьких пестрых коробок, от ярких красочных витрин, стеллажей, заполненных разнообразными товарами и от всего того, чем обычно прельщают покупателей большие магазины.

— Мне кажется, Марта, здесь можно жить, не выходу и все время что‑нибудь покупать и дарить.

— А мне так не кажется.

Марта затравленно озиралась по сторонам.

Но вдруг она увидела молодую женщину с ребенком на руках. Мальчик тянулся своими ручками к яркой игрушке на витрине. Женщина взяла игрушку и дала ребенку, тот счастливо заулыбался.

У Марты внутри все оборвалось.

Она, не ожидая от себя подобного, подошла к женщине, протянула руку и погладила ребенка по волосам. Мальчик, думая, что его гладит мать, счастливо улыбнулся незнакомой женщине.

У Марты комок подступил к горлу.

А когда ребенок попытался своей крохотной ладошкой поймать ее руку, у Марты мурашки побежали по Спине и волосы зашевелились.

— Мейсон, давай уйдем отсюда, я не могу.

— Нет, Марта, я должен выбрать тебе подарок, — настойчиво и строго, как школьный учитель, сказал Мейсон.

Женщина вырвала свою руку из руки Мейсона и опустилась на скамейку у сверкающих перил. Мейсон опустился рядом.

— Знаешь, — Марта не смотрела на Мейсона, а говорила, словно сама себе, — я мечтала сделать своему сыну… доставить ему радость. Я хотела накупить ему много–много подарков…

Голос Марты дрогнул.

Мейсон положил руку на ее плечо.

— Так что же. Марта, давай прямо сейчас купим их.

— Сейчас? Подарки моему сыну? — Марта посмотрела на Мейсона.

Его слова показались ей безумством. Но лицо Мейсона было спокойно, на губах блуждала улыбка.

— Что нравилось твоему малышу?

— Моему малышу? — Марта напряженно задумалась.

— Вот сыну Дика Гордона очень нравятся большие мячи. А что нравилось твоему ребенку?

— Мейсон, ну неужели ты не понимаешь, что я не могу купить ему подарки.

— Как звали твоего ребенка?

— Моего ребенка? — Марта вновь напряглась. — Его звали Робби…

Это слово далось ей с огромным трудом.

— Его звали Боб.

— Так вот давай купим что‑нибудь Бобу, что‑нибудь хорошее.

— Мейсон, ты что сошел с ума? Ты не понимаешь, что мы не можем ничего купить, ребенка ведь нет. Он мертв. Разве ты можешь купить подарок своей Мэри?

— Моей Мэри?

Мейсон задумался, откинувшись на спинку скамьи.

— Да, она ведь подарила мне часы.

Мейсон, закатав рукав, поглядел на уже бледный шрам на запястье.

— Она подарила мне часы, а я так ничего и не успел ей подарить.

— А где часы?

— Там.

Марта поняла свою оплошность, разглядев на руке Мейсона шрам.

— Извини. А что ты хотел купить своей Мэри?

— Я? Я хотел купить ей шикарное свадебное платье. Такое, чтобы ни у кого больше не было ничего похожего.

— Что же это за платье? — Марта улыбнулась.

— Я и сам, честно говоря, не очень представляю. Но оно должно быть что‑то очень воздушное, прозрачное и легкое. Это должно быть что‑то божественное.

И Мейсон вспомнил свои видения. Некоторое время мужчина и женщина молчали, но потом Марта будто бы опомнилась.

— Знаешь, Мейсон, это очень плохая идея. Она какая‑то нехорошая. Нельзя делать подарки мертвым.

— Почему нельзя? Можно. Идем, Марта. Мы сделаем им подарки.

— Кому же мы их отдадим?

— Неважно. Главное — купить. Ты же видела лицо того мужчины, он еще не вручил подарки, но уже был счастлив.

— Мейсон, но он же знает, кому вручит их.

Но Мейсон уже не слышал ее, он бежал вдоль прилавка, вглядываясь в товары, выбирая подарок.

Марта Синклер не верила сначала в серьезность намерений Мейсона, но когда тот принялся выбирать шляпку для своей покойной Мэри, она вдруг почувствовала что‑то настоящее в его поступке, какой‑то скрытый в нем смысл.

Ее охватил азарт, она подошла к Мейсону и принялась советовать ему, какая шляпка больше будет к лицу его невесте.

Мейсон широко улыбался и отвечал на вопросы продавщицы. Он объяснял ей, какого цвета глаза у невесты, какие волосы.

Наконец, с огромной коробкой, в которой лежала свадебная шляпка, Мейсон и Марта отошли от прилавка. Глаза Мейсона сияли.

— Ну что, хороший подарок я выбрал своей невесты?

— Великолепный, замечательный.

Марта была воодушевлена.

— А теперь пойдем, сделаем подарок твоему любимому Робби.

Марта не успела возразить, как Мейсон уже тянул ее к отделу игрушек.

Они выбрали целую груду самых разнообразных игрушек.

Мейсона невозможно было остановить. Здесь были гномики, слоны, надувные крокодилы и куча всякой другой всячины.

Выходя из отдела, они купили еще мороженое.

Сидя на лавке, Марта спохватилась.

— А почему мы взяли три порции мороженого?

— Ну как же? Для твоего Робби тоже — улыбнулся Мейсон.

Они сидели перед небольшой сценой, на которой возвышался коричневый рояль. Его клавиши меланхолично перебирал музыкант в черном фраке и ярко–красной бабочке. Он бросал косые взгляды на громко говорящих Мейсона и Марту.

— Послушай, Марта, а почему бы нам не станцевать? Ведь мы с тобой никогда не танцевали, а мне кажется, что я знаю тебя давным–давно.

— Что ты, Мейсон, — заупрямилась Марта.

Но устоять против Мейсона было невозможно. Он прямо‑таки вырвал у нее из рук мороженое, положил его на лавку и, подхватив Марту, закружил ее перед сценой.

Музыкант, увидев танцующих, широко заулыбался, его пальцы быстрее побежали по клавишам. А Мейсон и Марта безудержно кружились в танце, счастливо улыбаясь друг другу.

— Ты довольна подарками?

— Это лучшие подарки в моей жизни. Я никогда не думала, что буду так счастлива.

— Я тоже не думал, что смогу быть счастлив, научив тебя делать подарки мертвым.

По лицу Марты словно пробежала тень. Она провела рукой по глазам и снова заулыбалась.

— Это в самом деле, великолепно, Мейсон, я сама никогда в жизни не додумалась бы до этого. Это была гениальная идея.

Мейсон подхватил Марту на руки и закружил ее. Покупатели с удивлением смотрели на эту странную пару.

По лицу Марты текли слезы, но в то же время она улыбалась.

Музыкант замедлил темп, и Мейсон, прижимая к себе Марту, бережно опустил ее на пол. Несколько секунд они стояли неподвижно, глядя в глаза друг другу, не в силах разжать объятия.

Музыка стихла, послышались редкие аплодисменты зрителей.

Марта привстала на цыпочки и поцеловала Мейсона и лоб. Тот полуприкрыл глаза.

— Твои губы очень теплые и мягкие, — произнес он.

— А у тебя холодный лоб, — ответила Марта. Они засмеялись.

Через несколько минут, выходя из магазина, они удивленно заметили, что уже стало темно.

— Боже мой, Мейсон, уже вечер.

На стоянке возле магазина стояла только машина Мейсона.

— Куда мы сейчас поедем? — спросила Марта. Мы потихонечку, незаметно для всех исчезнем. Мы как тени, растворимся в темноте.

Мейсон, взяв Марту за руку, повел ее к автомобилю. Но каждый шаг Марты был меньше, она шла все медленнее и медленнее, словно бы преодолевала какое‑то невидимое сопротивление.

Две длинные тени тянулись за мужчиной и женщиной по пустынной площадке, как темные шлейфы.

Сидя в машине, Марта молчала.

Мейсон уверенно вел свой автомобиль в плотном вечернем потоке машин. Вокруг них сверкали фары, загорались и гасли стоп–сигналы, пылали и плавились огни рекламы.

Марта, прикусив губу, смотрела в стекло.

Мейсон и сам не знал, куда они едут. Он почти не ориентировался в городе, он счастливо улыбался от Сознания того, что сумел доставить ей радость. Ему хотелось продлить эту радость как можно дольше. Но он заметил, что на глазах Марты блестят слезы.

— Что с тобой? — он тронул ее за плечо.

— Ничего, Мейсон, ничего.

— Ты же плачешь, я вижу.

— Я должна тебе кое‑что сказать, — произнесла Марта и прикусила губу, словно пыталась удержать себя от необдуманного поступка.

— Говори, я слушаю тебя.

Нет, я не могу, — затрясла головой Марта и прикрыла лицо руками.

— Ну говори же, я прошу. Нужно только решиться, а когда ты скажешь, тебе станет легче, — упрашивал ее Мейсон.

Женщина сбросила его руку.

— Мне страшно говорить, страшно признаться.

— Ты же доверила мне многое. Между нами не должно быть секретов. Мы пережили одно и то же.

Наконец, женщина оторвала ладони от лица и пристально посмотрела на своего попутчика.

— Я тебе сейчас все скажу! — выкрикнула она и тут же разрыдалась.

Опустив голову очень низко, почти на колени, она плакала навзрыд, тело ее сотрясалось от всхлипываний. Мейсон повернул машину к тротуару и остановил.

— Успокойся. Что с тобой, Марта? Расскажи.

— Я! Я! — выкрикивала женщина, не в силах продол жать.

— Ты должна сказать. Это важно, я чувствую, это важно. Если ты не скажешь мне этого сейчас, ты не скажешь никогда. Ты на всю жизнь останешься с этим.

— Этого еще не знает никто, — наконец‑то проговорила Марта, ее голос стал немного спокойнее. — Помнишь, когда мы снижались на самолете, всем казалось, что приземление будет нормальным.

— Да, — кивнул Мейсон.

— Я сидела, прижав своего Робби к груди и боялась выпустить. А потом мне показалось, что все позади, что мы коснулись земли, и я раскрыла, чуть–чуть ослабила объятия. Только чуть–чуть, на одно мгновение. Я даже не помню удара о землю, было это раньше, до того, как я раскрыла объятия или после. Но когда я очнулась, сына у меня не было.

И женщина посмотрела на свои руки так, как смотрела тогда в самолете, когда она искала в дыму своего ребенка.

— И ты думаешь, что виновата в смерти сына? — спросил Мейсон, заглядывая в глаза.

— Да–да, только я виновата в его гибели. Он мог бы жить, если бы я не отпустила его. Я не должна была этого делать. Я обязана была держать его изо всех сил до последнего своего дыхания.

— Ты ни в чем не виновата, — пытался убедить ее Мейсон.

— Нет, только я причина его гибели, — женщина вновь зарыдала, уткнувшись лицом в колени.

— Не нужно укорять себя, — упрашивал Мейсон.

— А сейчас мой муж, — всхлипывала Марта, — пытается через адвоката получить два миллиона долларов и смерть моего мальчика. Но ведь я сама его убила.

— Ты говорила об этом кому‑нибудь еще? — спросил Мейсон.

— Нет, только тебе, сейчас. И то до последнего момента я думала, что не смогу признаться.

— А адвокату? Что ты сказала адвокату?

— Я солгала! — закричала Марта. — Я солгала всем: мужу, адвокату, в церкви. Я говорю правду только тебе, Мейсон.

— Спасибо тебе, Марта. Спасибо за то, что ты веришь мне.

— Я пыталась обмануть саму себя, но из этого ничего не получилось. Поэтому я хотела умереть.

Женщина безудержно рыдала.

— Я виновата во всем. Только я.

— Марта, ты ни в чем не виновата. Абсолютно. Ты не могла его спасти. Я в этом уверен.

— Но ты же не держал его в руках.

— Даже если бы я держал его в руках, — настаивал Мейсон, — это все равно не спасло бы его.

— Нет! Ты не знаешь, — выкрикивала женщина, — он такой крохотный и легкий. Его так легко было держать.

Она вскинула глаза к небу.

— Господи Иисусе! Господи Иисусе! — запричитала она, — я убила своего ребенка и даже на исповеди не призналась в этом.

— Ты ни в чем не виновата. Успокойся, Марта, ты ничем не могла ему помочь.

А женщина все продолжала причитать, словно не слыша слов утешения.

— Я убила своего ребенка.

Наконец, Мейсон, понял, что нужно начать с другой стороны, по–другому попытаться убедить Марту, успокоить ее.

— Конечно, ты виновата! Ты виновата! — громко закричал он.

Марта вздрогнула и, широко открыв глаза, посмотрела на Мейсона.

Он немного спокойнее произнес:

— Да, Марта, ты виновата. Господь дал тебе ребенка и ты должна была его беречь, но ты этого не сделала и поэтому ты виновата. Ты не смогла его уберечь.

Тут временное успокоение кончилось, это был словно болевой шок. От слов Мейсона женщина разрыдалась еще сильнее, теперь уже ничто не могло остановить ее. Она раскачивалась из стороны в сторону, обхватив голову руками.

— Я убила своего ребенка, я не уберегла его. Господи Иисусе! И даже ты, Мейсон, укоряешь меня в этом.

Мейсон распахнул дверцу и выскочил из машины. Он не находил себе места.

— О, дьявол! — кричал он, глядя в темное небо, на котором не было ни одной звезды. — Что делать? Это я, я все испортил. Я испортил все, что смог создать такими усилиями.

Он затравленно оглядывался по сторонам в поисках помощи.

Но улица была абсолютно пустынна. Только в конце тупика Мейсон увидел ярко освещенную фонарем стену с какими‑то странными надписями.

Его осенило. Он бросился к багажнику автомобиля, распахнул его и вытащил блестящий тяжелый металлический кейс Ричарда Гордона, затем распахнул дверцу машины.

— Выходи! Выходи отсюда!

Марта, не понимая в чем дело, плакала.

— Мать Мария! Спаси меня, прости мой страшный грех! Это я не уберегла своего сына.

Мейсон отстегнул ремень безопасности и прямо‑таки вытащил рыдающую Марту из машины. Придерживая ногой кейс, он распахнул заднюю дверцу и затолкал Марту на заднее сиденье.

— Сиди тут. Тут будет лучше. Ты все поймешь.

Марта непонимающе смотрела на Мейсона, причитания ее немного стихли. Он застегнул на ней ремень безопасности.

— Сиди здесь.

— Господи Иисусе, — повторяла Марта, — ты мой единственный свидетель. И ты осудишь меня, потому что знаешь, это я не уберегла своего сына.

Мейсон положил Марте на колени сверкающий кейс.

— Держи, держи его. Это твой ребенок.

— Он не похож на ребенка! Он холодный! — вскричала женщина.

— Держи! Это твой последний шанс оправдаться. Держи его крепко, так как держала Робби, даже крепче.

Марта ничего не понимала, но вцепилась руками в кейс, прижала его к себе изо всех сил, словно это и в самом деле был ее Робби, и она должна была его снасти. Суставы ее побелели от напряжения.

— Представь себе, что это твой ребенок, — шепотом сказал Мейсон, — это твой шанс оправдаться перед собой и перед господом Богом. Ты должна удержать его во что бы то ни стало.

До Марты, наконец, дошло, чего добивается от нее Мейсон. Она согласно кивнула головой. А мужчина осторожно отступил от нее, словно опасаясь, что Марта передумает и вновь забьется в истерике.

По лицо Марты сделалось суровым и жестким, а ладонью медленно провела по блестящей поверхности кейса. Сквозь слезы она видела свое отражение в изогнутых блестящих ободках.

Мейсон решительно захлопнул заднюю дверцу, сел за руль и повернул ключ в замке зажигания. Потом, спохватившись, пристегнул свой ремень безопасности и включил скорость.

Слегка повернув голову, он сказал:

— Постарайся спасти своего сына во что бы то ни стало.

Больше он не смотрел на нее, только слышал ее всхлипывания.

Мейсон включил фары — в ярком свете вспыхнула далекая бетонная стена, на ней засветились люминесцентные надписи.

Мейсон рванул машину вперед, она понеслась, набирая скорость. Стрелка спидометра ползла вправо…

— Ты должна его удержать. Ты должна спасти своего ребенка. Бог даст тебе силы для этого. Держи его крепче.

Марта целовала холодный металл, прижимаясь к нему пересохшими от волнения губами.

— Матерь божья, дай мне силы спасти моего Робби. Дай мне силы.

Она до боли в пальцах прижимала к себе холодный металл кейса. Ей казалось, что ее пальцы проникают сквозь железо, срастаются с ним. Это была смертельная хватка, смертельные объятия.

— Держи крепче! — кричал Мейсон, — Бог даст тебе силы. Смотри на спидометр! Семьдесят миль! Это достаточная скорость, чтобы смоделировать катастрофу «боинга».

Под колеса машины летели обрывки газет, вспыхивали в свете фар и исчезали подхваченные ветром.

Стена стремительно приближалась. Мейсон уже мог разобрать буквы надписей.

— Держи как можно крепче!

Голос его потонул в грохоте и лязге металла…

Напрочь вылетело ветровое стекло, капот сплющился, переднее колесо отвалилось и покатилось по улице…

Марта даже не успела сообразить, каким образом металлический кейс вырвался из ее рук и, чуть не задев голову Мейсона, ударился о бетонную стену и упал на смятый капот автомобиля…

Повалил пар…

Мейсон лежал головой на руле. На его сжатые в кулаки пальцы текла кровь из разбитого лба.

— Я вновь не удержала его, — прошептала Марта и потеряла сознание…

В сознание Марта пришла уже лежа на больничной каталке. Она не могла видеть, как по коридору, расталкивая медперсонал, мчался мистер Лоуренс.

— Где? Где она?

— Там, — испуганно показывали доктора в конец коридора.

Двое санитаров медленно вкатывали Марту Синклер в палату. Мистер Лоуренс остановил, склонился и принялся расспрашивать женщину.

— Что случилось? Вы можете мне объяснить? Я — адвокат. Моя фамилия — Лоуренс. Я занимаюсь авиакатастрофой. Я друг мистера Кэпвелла. Что случилось?

— Он жив? Что с ним? — прошептала Марта Синклер.

— С ним все в порядке. Он в палате. Я только что у него был. Что случилось? Объясните мне.

— Мы с мистером Кэпвеллом долго ездили по городу, накупили подарков.

— Кому? — поинтересовался мистер Лоуренс.

— Как это кому? Я купила подарки своему сыну, а мистер Кэпвелл купил подарки своей Мэри.

— Кому? Кому? — склонившись еще ниже, переспросил адвокат.

— Я своему Робби, а он — своей Мэри.

— Но ведь они мертвы! — воскликнул мистер Лоуренс.

— Ну и что? Мы все равно решили купить подарки для мертвых. Дарить всегда приятно, к тому же мы увидели счастливого мужчину, счастливого только тем, что он нес подарки, — сбивчиво объяснила женщина.

— Да вы оба сумасшедшие, — обрадованно воскликнул мистер Лоуренс, — вы настоящие психи!

— Мы… Мы думали, что мы… привидения, а не психи.

— Это одно и то же, — еще больше обрадовался мистер Лоуренс.

Он уже продумывал, что он скажет, требуя увеличить сумму компенсаций и, соответственно, предвкушал увеличение своего гонорара. Казалось, даже стекла его очков радостно засверкали.

— А что было потом? — вновь склонился он над женщиной, — почему вы врезались в стену?

— Потом? Потом, я призналась во всем мистеру Кэпвеллу. И он решил доказать мне, что я не виновна.

— В чем?

— Не виновна в смерти своего ребенка,

— А кто вас в этом обвинял? Мейсон?

— Нет, я сама так думала. Вы ничего не понимаете… — женщина посмотрела на свои руки, — я как ни старалась, не смогла удержать своего ребенка.

— Что вы говорите? Я ничего не понимаю. Объясните подробнее, это очень важно.

Женщина напряглась и принялась объяснять.

— Мейсон дал мне свой кейс, усадил на заднее сиденье и сказал, чтобы я держала его как можно крепче. Он сказал, что это мой ребенок. Потом он разогнал машину и направил ее в стену. Я держала изо всех сил, но когда машина врезалась на семидесяти милях в бетонную стену, то кейс вылетел из моих рук. Я даже не поняла, как это произошло, я держала его крепко, так крепко, что мне казалось, мои пальцы проникли через его обшивку.

На лице Марты блуждала блаженная усмешка.

— Я не виновна в смерти своего ребенка.

— Конечно, вы невиновны. Виновна авиакомпания, — закричал мистер Лоуренс, — и она заплатит нам на всю катушку. Я вытрясу из них душу, заставлю заплатить огромные деньги. Мне даже не снилась такая удача. Я счастлив. Миссис Синклер, я счастлив, вы понимаете?

— Да, я понимаю, — вздохнула женщина, — я тоже счастлива. Я поняла, что не виновна.

Она устало повернула голову набок, словно была не в силах держать ее прямо. Блаженная улыбка не покидала ее губ.

— Подождите, миссис Синклер. Давайте повторим все по порядку. Если я правильно вас понял, то мистер Кэпвелл специально разбил машину, чтобы доказать вам, что вы не виновны в смерти вашего сына? Чтобы доказать, что вы не могли удержать его во время удара самолета о землю?

— Да, именно так, — кивнула женщина и лицо ее исказила боль.

— Значит, он сошел с ума. А мне это только и надо. Значит, ему заплатят еще и за то, что он повредился в рассудке.

— Мейсон сошел с ума? — озабоченно спросила женщина.

— Нет, это я так. Это я говорю о своей работе, — уточнил он, — а так с Мейсоном все в порядке, если не считать нескольких легких переломов и ссадин.

И мистер Лоуренс бросился в палату к Мейсону Кэпвеллу.

Сиделка не хотела его впускать, но он оттолкнул ее в сторону и схватил Мейсона за загипсованную руку.

— Ты не можешь себе представить, как я тебе благодарен. Ты молодчина!

— Что такое? — с трудом раскрывая глаза, спросил Мейсон.

— Ты даже не представляешь, как ты мне помог. Ты совершил геройский поступок!

— О чем ты?

— Да ты же сошел с ума!

— Я в полном рассудке и все делал сознательно, — ответил Мейсон.

— Это не имеет значения. Ни один человек не поверит в то, что в полном рассудке ты направил автомобиль в бетонную стену. Ты что, хотел пройти сквозь нее, как нож сквозь масло?

— Я хотел доказать…

— Ладно, это ты расскажешь мне и своим друзьям. А официально мы все оформим как временное умопомрачение.

— Ты страшный человек.

— Я хороший адвокат. И ты дал мне в руки такой козырь, о котором я даже не мог и мечтать. Единственное, что могло бы быть лучше, если бы разбился насмерть, тогда бы сумма возросла еще больше, но ты сам тогда бы ее не получил. Так что это — идеальный вариант.

Наконец, мистер Лоуренс отпустил руку Мейсона и перевел дыхание. А тот облизал пересохшие губы.

— Ты ничего не понимаешь. Ты безумец, Лоуренс, — прошептал Мейсон и закрыл глаза.

— Я безумец? Может быть. Но я сумею поставить на уши все эти компании, и они все по очереди будут платить нам деньги. И не маленькие. Послушай, Мейсон, — мистер Лоуренс наклонился к самому уху Мейсона Кэпвелла. — Марта Синклер тебя послушает, уговори ее, чтобы она доверила вести свое дело мне. И тогда я смогу вытрясти из них душу, а это куда больше, чем два миллиона. Слышишь меня, Мейсон? Ты должен уговорить миссис Синклер. Я разорю авиакомпанию. Я сделаю вас всех и себя тоже миллионерами. Мейсон, ты слышишь меня?

— Иди к черту! — прошептал Мейсон. — Я больше не хочу с тобой говорить.

— Ладно, со мной можешь не говорить, — спохватился мистер Лоуренс, — но обязательно поговори с миссис Синклер. А потом можешь молчать. Это даже будет лучше. Если я смогу доказать, что у тебя отнялась еще и речь, то это увеличит сумму на десять процентов. Мейсон, десять процентов — это еще один нуль в конце длинной цифры.

— К черту! Оставь меня в покое. Дай мне подумать. Главное, что я от тебя узнал, это то, что Марта Синклер в порядке. Это единственное, что меня еще волнует.

Мистер Лоуренс посмотрел на сиделку, приложил указательный палец к губам, показывая, чтобы она не беспокоила его друга и семенящими шагами удалился из палаты, самодовольно потирая руки.

— Где мой кейс? — шепотом спросил Мейсон. Сиделка непонимающе посмотрела на пациента.

— Где мой кейс? — повторил Мейсон немного погромче.

Да он все время с вами. Вы не выпускаете его из рук, мистер Кэпвелл. Это первое, что вы сказали, когда пришли в сознание.

— Я не помню, — пробормотал Мейсон и только сейчас ощутил, что рядом с ним под одеялом лежит какой‑то металлический предмет.

Сиделка сообразив, что Мейсон ничего не помнит, вытащила из‑под одеяла сверкающий полированным металлом кейс. Мейсон облегченно вздохнул.

ГЛАВА 16

Параллельные линии на белом листке бумаги. Две подруги по разные стороны жизни. Несколько мыслей вслух. Бокал шампанского выпит до дна. Блестящий ключик, похожий на крестик. Автомобиль мчит к новой жизни.

Марта Синклер почти все время была в больнице одна.

Муж был занят выбиванием денег из авиакомпании, и поэтому женщина многое успела передумать.

Врачи удивлялись, как быстро она приходит в себя. В ней появилась какая‑то непреодолимая тяга к жизни. Раны зажили почти моментально. На второй день она поднялась с кровати и без посторонней помощи медленно передвигалась по больнице. Прошло еще несколько дней — и Марта решила вернуться домой.

Она настояла на своем решении, как ни отговаривали ее врачи.

Наконец, переодевшись, чтобы выйти на улицу, Марта Синклер почувствовала себя окончательно свободной.

Но покинуть больницу, не повидав Мейсона, она не могла. После недолгих расспросов ей удалось разыскать своего друга.

Тот сидел во внутреннем дворике больницы в легком пластиковом кресле. В руках у него была небольшая дощечка с зажимом. Ветер шевелил листы бумаги на ней. Мейсон что‑то сосредоточенно записывал, то и дело поглядывая на небо, словно бы там он что‑то читал.

Марта долго смотрела на него, прислонившись плечом к шершавому стволу дерева. Мейсон действовал, как заведенный, словно был не человеком, а автоматом.

«Что же он пишет? — подумала Марта, — может, вспоминает прошлое, а может, думает о будущем».

Она неуверенно приблизилась к Мейсону и окликнула его. Он обернулся, внимательно посмотрел на женщину и произнес:

— Привет, Марта! Ты прекрасно выглядишь. Как дела?

— Спасибо. Отлично, — улыбаясь, сказала Марта и села в пустое кресло напротив Мейсона.

Они сидели на ярко–зеленой траве, над ними шумели кроны деревьев, дул легкий ветер.

— Что ты там пишешь? — спросила женщина.

Мейсон не стал скрывать, он протянул дощечку с прикрепленным к ней листом бумаги.

Марта посмотрела на лист — по нему тянулись ровные линии, аккуратные, параллельные одна другой. Ни одного слова, ни одного знака, лишь одни линии. Словно бы Мейсон расчерчивал лист бумаги для того, чтобы писать на нем.

— Но тут ничего нет, — удивилась Марта. — Что ты делаешь, Мейсон?

— Хочешь посмотреть мои предыдущие записи? — и он, улыбаясь, подал ей целую стопку таких же расчерченных ровными линиями листов.

— Это мои мысли, мои рассуждения о жизни, о смерти. Ты считаешь их неверными?

Марта дрожащими руками вернула ему листы.

— Нет, Мейсон, ты не должен этим заниматься, ты должен жить.

— Я уже жил когда‑то, — снова улыбнулся мужчина. — А теперь мне хочется испробовать что‑нибудь свежее.

Марта часто заморгала, подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к глубокому шраму на лбу Мейсона. Он даже не поморщился от боли.

— Не знаю, — пожал он плечами, — раны на мне почему‑то не заживают. Чего уж только не перепробовали врачи.

— Это потому, — тихо сказала женщина, — что ты…

Она замолчала, не в силах произнести слова догадки.

— Да–да, Марта, именно поэтому. Потому что я мертв, а на мертвецах раны не заживают.

И тут Марта, словно обезумев, ковырнула длинным ногтем рану на лбу Мейсона. Из‑под запекшейся корки выступила ярко–алая капля крови. Марта Синклер размазала кровь по своим пальцам и поднесла к глазам.

— Но кровь‑то, ты видишь, она горячая, живая.

— Это ничего не значит, — покачал головой Мейсон.

И Марта, желая сама убедиться в том, что видит реальность, а не обман, поднесла пальцы к губам и слизнула кровь языком.

— Это кровь, Мейсон, это твоя кровь. Ты жив.

— Не нужно говорить об этом. Давай поговорим о тебе. Ты так прекрасно выглядишь в отличие от меня.

— Я благодарна тебе, — прошептала Марта, — благодарна за все.

— За что? — пожал плечами Мейсон, — я видел свет, куда нужно идти, а ты его не замечала. Я всего лишь показал тебе направление.

— Но ради меня ты рисковал своей жизнью.

— Ее уже нет. Мы с тобой привидения.

— Мейсон, опомнись. Я больше не привидение, я живу, — Марта протянула к нему свои руки и коснулась ладонями щек мужчины, — они такие горячие, неужели ты не чувствуешь, Мейсон? Я живу.

— Я рад за тебя, Марта.

— Но кто же спасет тебя? Кто вернет тебя к жизни? Кто укажет свет тебе?

— Я потому увидел свет, — улыбнулся Мейсон, — что находился по ту сторону жизни, а ты стояла на распутье. Я предложил тебе сделать выбор и не более. Ты предпочла жизнь. Я рад за тебя. Марта.

И женщина поняла, что ей не убедить Мейсона в своей правоте. Он никогда не согласится с ней в том, что он, Мейсон Кэпвелл, жив.

— Ты знаешь, куда я поеду сейчас после больницы?

— Догадываюсь.

— Я поеду на место катастрофы. Ведь тело моего ребенка так и не нашли.

— Может, не стоит этого делать? — озабоченно спросил Мейсон.

— Нет, теперь я найду в себе силы побывать там. Ведь это то же самое, что навестить кладбище.

— Как знаешь, — ответил ей мужчина.

— Но я не могу уйти просто так, — сказала Марта.

— Я не гоню тебя.

— Ты понимаешь, что не могу уйти одна, без тебя. Ведь ты же не бросил людей в самолете, ты вывел нас к свету, а сам вернулся назад и кроме меня больше некому тебя позвать.

— Не переживай. Марта, я погиб еще тогда в воздухе, во время падения я смирился с мыслью, что погиб и поэтому так трезво мыслил.

— Спасибо тебе за все, — сказала Марта, поднялась и положила свои ладони на его плечи.

Он прикрыл их своими руками, словно не хотел отпускать женщину.

— Ты хорошо все обдумала?

— Да, Мейсон. Теперь я счастлива. И лишь одно омрачает мое существование.

— Что же?

— Я не смогла вернуть к жизни тебя.

— Это не твоя обязанность, — ответил Мейсон, — если бы я знал путь к спасению, то вышел бы к свету.

— Ты доказал мне, что я не виновата в смерти своего ребенка, — сказала Марта, — но нельзя и самому не ценить собственную жизнь.

Мейсон покачал головой.

— Жизни уже нет. Мы с тобой призраки.

— До свидания, — прошептала Марта. — До свидания, Мейсон.

Она попыталась выдернуть свои руки, но Мейсон сжал их, и она оставила свою попытку. Они пристально смотрели в глаза друг другу.

Наконец, Мейсон произнес:

— Да, я поверил тебе, Марта. Я знаю, что сумел помочь тебе. Иди, я тебя не держу.

Он разжал пальцы, и Марта медленно поднесла свои руки к лицу.

— Мейсон, скажи мне «До свидания».

Мужчина молчал.

— Мейсон, скажи «До свидания», иначе я не смогу уйти.

Марта Синклер с мольбой глядела на него. Он улыбался и молчал. Она один за другим делала шаги, пятясь от Мейсона.

— Скажи мне «До свидания», иначе я не смогу уйти.

— Прощай, — сказал Мейсон.

— Нет, скажи «До свидания».

Мейсон пожал плечами.

— Как хочешь, до свидания, Марта, — он помахал ей рукой.

Марта, приблизив ладони к груди, словно боясь, что кто‑нибудь увидит этот трогательный жест, несколько раз сжала и разжала пальцы, прощаясь с Мейсоном. Уже стоя в дверях, она послала ему воздушный поцелуй, прикоснувшись губами к пальцам, перепачканным в крови Мейсона.

У выхода из больницы Марту Синклер поджидал Питер Равински. Он приблизился к ней и вопросительно посмотрел в измученные глаза женщины.

— Как он? — спросил психиатр.

— Мне тяжело отвечать, доктор.

— Он все еще верит в то, что мертв.

— Да, — Марта кивнула, — и я не смогла поколебать в нем этой уверенности.

В глазах женщины блестели слезы. Она не в силах была больше говорить.

— Я счастлив, что вы, — произнес Питер Равински, — что вы вернулись к жизни.

— Но Мейсон… — всхлипнула Марта.

— Вы полюбили его? — негромко спросил психиатр. От этих слов женщина вздрогнула, прикрыла глаза рукой и бросилась прочь от Питера Равински. Он попытался ее догнать, но она, не оборачиваясь, махнула рукой.

— Погодите, миссис Синклер, — Питер Равински все‑таки догнал ее.

— Что вы еще хотите? Я не хочу больше испытывать мучений. Оставьте меня в покое. Спасите Мейсона.

— Это можете сделать только вы, — твердо сказал психиатр.

И Марта Синклер, собрав всю свою волю в кулак, заставила себя посмотреть на психиатра.

— Как я могу это сделать? — спросила она.

— Вы должны поговорить с Марией Робертсон.

— Мария Робертсон? Но я никогда ее не видела.

— Это первая любовь мистера Кэпвелла, — уточнил психиатр. — Это, по–моему, единственная нить, пока еще связывающая его с жизнью. Вы, миссис Синклер, стали его единственной подругой по ту сторону жизни, а Мария Робертсон всегда оставалась по эту.

— Хорошо, мистер Равински, — грустно сказала Марта, — я сделаю все, что вы скажете.

Мария Робертсон, как ни странно, ощутила какое‑то облегчение узнав, что Мейсон Кэпвелл попал в больницу. Она и сама бы не смогла выразить это свое странное чувство словами.

Конечно, она испугалась за жизнь друга, но если с ним случилась беда, значит он еще жив. Ведь и сама

Мария постепенно уверилась в его бессмертии. И теперь эта вера была поколеблена.

Мария сидела одна в гостиной своего дома и читала журнал.

В дверь дома еле слышно постучали, так, словно стучавший надеялся, что его не услышат и ему удастся уйти незамеченным.

Но Мария услышала этот тихий стук и крикнула:

— Войдите.

Дверь открылась, и в гостиную вошла молодая мулатка.

— Я Марта Синклер, — представилась она, оглядываясь по сторонам.

Пришедшая избегала смотреть на хозяйку дома.

— Да, я слышала о вас от Мейсона. Он много говорил о вас.

— Я понимаю, — сказала Марта, — мой визит вас вряд ли обрадует, миссис Робертсон. Но я не могла не прийти.

Мария спохватилась.

— Присаживайтесь, миссис Синклер. Сейчас я приготовлю кофе.

— Спасибо вам, — кивнула Марта, — я в самом деле, должна хоть несколько минут побыть одна, собраться с мыслями.

— Не буду вам мешать, — Мария вышла в кухню и принялась готовить кофе.

Руки ее дрожали, как ни старалась, она не могла унять эту предательскую дрожь, и поэтому насыпала слишком много кофе. Напиток получился слишком крепким, и Мария уже хотела сварить новую порцию, как в кухню вошла Марта Синклер.

— Это странное ощущение, миссис Робертсон, — произнесла она, — я пришла к вам, словно бы вы жена Мейсона.

Мария, стоя у плиты, тоже старалась не смотреть в глаза гостье.

— Я бы и сама не смогла точно определить свое положение, — сказала Мария, держа в руках поднос с дымящимися чашечками кофе. — Пойдемте в гостиную.

Женщины устроились на диване в разных концах его.

Мария поджала под себя ноги, удобно устроившись на подушках.

— Вы любите Мейсона? — наконец спросила Мария,

Глядя на то, как дрожит чашечка и расплескивается кофе на блюдце в руках Марты Синклер. Та, даже не раздумывая, ответила:

— Нет, в обычном понимании для наших отношений, наверное, нет подходящего слова. Во всяком случае, это не любовь.

— И он вас не любит? уже не понимая, что происходит, спросила Мария.

Она восприняла визит и первые фразы Марты, как желание женщины завладеть Мейсоном, которым она сама по–настоящему не владела.

— Нет, это не любовь, это нечто абсолютно другое, — не очень‑то прояснила свою мысль Марта.

— А что бы вы хотели услышать от меня? — спросила Мария.

— Я хотела увидеть вас, — уточнила Марта, — мне важно было узнать, какой вы человек.

— И что, вы узнали? — несколько едко спросила Мария.

— Не знаю, сможете ли вы вернуть Мейсона к жизни.

Эти слова застали Марию врасплох. Она чуть не опрокинула кофе себе на юбку.

— Да, он приехал ко мне сразу после катастрофы. Он даже не позвонил родственникам, он живет у меня, — привела свой последний аргумент Мария.

Марта Синклер слегка усмехнулась.

— Этого мало, дорогая. Мейсону нужно совсем не это. Нельзя ходить возле него и бояться обидеть. Его нужно встряхнуть, вытащить из той черной ямы, в которой он оказался.

— Я не знаю, как это сделать, — честно призналась Мария, — Марта… Вы, миссис Синклер, знаете?

— Нет, — Марта тоже покачала головой. — Если бы я знала.

— Но ведь он рисковал из‑за вас своей жизнью, — с укором произнесла Мария. — Он мог погибнуть.

— Но и это не вернуло его к жизни, — возразила Марта.

— Да, но вернуло к жизни вас.

— Да, я благодарна ему за это.

— Я не могу понять, почему все это свалилось мне на голову, — взмолилась Мария, — сперва после стольких лет отсутствия появился Мейсон Кэпвелл. Потом, когда я уже начала к нему привыкать, когда мне стало казаться, что он всегда жил в моем доме — эта нелепая авария, почти самоубийство. А теперь, когда я вновь капельку успокоилась, приходите вы, миссис Синклер, и говорите, что я должна кого‑то спасать. Да, давно уже нужно спасать меня саму.

Марта криво усмехнулась.

— Вы, миссис Робертсон, еще до сих пор не поняли, что же происходит на самом деле.

— Да я не хочу знать, что происходит с другими, — выкрикнула женщина, — мне важно знать, что происходит со мной.

— А вы любите его? — спросила Марта Синклер без малейшей тени издевки.

И это сразу же привело Марию в чувство.

— До этого никому нет дела.

— Это все может изменить, — уточнила Марта.

— Мы когда‑то любили друг друга, — уклончиво ответила Мария.

— Я не говорю, что вы должны полюбить его вновь, может, это и привело бы его в чувство, но поймите, Мейсон сейчас страшно одинок. А вы, как ни странно, и ваш сын только усугубляете его одиночество. Вы боитесь потревожить его, вы подыгрываете ему. И он верит в свое бессмертие.

— Я не могу понять, чего вы от меня добиваетесь?

— Я ничего от вас не добиваюсь. Я даже не советую, я всего лишь высказываю некоторые мысли вслух, нравятся они вам или нет.

— Что я должна делать? — спросила Мария.

— Вы должны всего лишь забрать его из больницы и почаще заглядывать ему в глаза.

— Но я же ему никто! — воскликнула Мария, — у него есть родственники, я не так давно говорила с его отцом по телефону. Мистер Кэпвелл–старший сказал, если Мейсон захочет, то он тут же перевезет его в Санта–Барбару и, быть может, привычная обстановка вернет его в чувство.

— Если захочет, — улыбнулась Марта, — в том‑то и дело, что Мейсон никогда не захочет, пока не вернется к жизни. Я понимаю, миссис Робертсон, что вас удерживает.

— Что же? — напряженно покусывая губы, спросила Мария.

— Вы понимаете, что пока Мейсон не в себе, он останется с вами, а лишь только вернется к жизни, он покинет этот дом.

— Это неправда, — выкрикнула Мария.

— Подумайте хорошенько и согласитесь, что я говорю правду. Вы должны пожертвовать собой ради него, точно так же, как он жертвовал собой ради меня. Ведь, к сожалению, я, миссис Робертсон, не могу сама отдать ему этот долг.

— Могу вам пообещать, миссис Синклер, что Мейсон из больницы вернется ко мне домой, и я сделаю все, что смогу.

— Спасибо вам, Мария, — Марта отставила пустую чашечку из‑под кофе и не прощаясь покинула дом Марии Робертсон.

Мейсон Кэпвелл не стал возражать, когда к нему в больницу приехала Мария Робертсон и заявила, что сегодня же заберет его домой.

Он покорно собрался и сел в ее машину.

— Может, поведу я, — предложил Мейсон, но увидев выражение глаз Марии, спохватился. — Хорошо, веди ты. Но я в полном порядке, ты не волнуйся.

— Да я понимаю, ты сделал это ради Марты.

— Что? Я ничего такого не делал.

— Но ты же разбил свою машину, ты сам чуть не погиб, чтобы спасти Марту Синклер.

— Ах да, — Мейсон улыбнулся, — я не думал, что ты это так близко примешь к сердцу.

Женщина, не решаясь еще о чем‑либо спрашивать Мейсона, завела двигатель. Ее автомобиль медленно покатил в сторону Сан–Бернардино.

Садилось солнце, и пейзаж казался подчеркнуто нереальным. Скалы отбрасывали длинные тени, и без того красноватая земля сделалась темно–вишневой, дул сильный ветер, вздымая клубы пыли.

И поэтому, когда Мария включила фары, их свет стал пронзительно розовым.

Мейсон молчал, отбивая кончиками пальцев по крышке кейса довольно странную нескладную мелодию.

Мимо них проносились дома с зажженными окнами, выхватывались из темноты светом фар старые деревья.

Но Мейсона не занимало то, что происходило за окнами автомобиля. Он смотрел на свое отражение в полированной крышке кейса.

Наконец, блеснули огни Сан–Бернардино, и Мария въехала во двор.

— О тебе справлялся Ник Адамс, — сказала она, когда Мейсон стоял рядом с ней на газоне.

— Ты сказала ему, чтобы он не беспокоился, что все в порядке?

Мария кивнула.

— Да, но, по–моему, он мне не поверил.

— Хороший мальчишка, не правда ли?

— Он очень любит тебя.

— А где Дик? Почему его не видно? — спросил Мейсон.

— Наверное, уже спит, ведь довольно поздно, — Мария посмотрела на окно детской.

За шторой еле заметно мерцал ночник.

— Да, конечно же, он спит.

— Можно, я зайду к нему?

— Только не буди, — попросила Мария.

Мейсон исчез в доме, а Мария осталась стоять во дворе. Она словно боялась, что войдя в дом, не найдет там Мейсона, как будто он мог, войдя, тут же раствориться в нем, исчезнуть.

Но вот она увидела на занавесках детской его силуэт и облегченно вздохнула.

Мужчина стоял, склонившись над детской кроватью. Мария видела, как Мейсон поднял руку, словно хотел прикоснуться к ее сыну, но его ладонь так и зависла в воздухе.

Когда Мария зашла в гостиную, Мейсон сидел у стола. Его блестящий кейс стоял возле самой двери.

— Ты очень устало выглядишь, — сказала Мария.

— Ничего, у меня еще много времени впереди, чтобы отдохнуть.

Мужчина и женщина помолчали. Было слышно, как громко тикают часы на каминной полке.

— Может, зажечь огонь? — спросила Мария.

— Мне не холодно, — пожал плечами Мейсон.

— Но, может быть, тебе будет уютнее, когда в камине займутся огнем дрова? Или ты хочешь спать?

— Нет, я достаточно выспался в больнице. Больше там и делать‑то нечего.

— А о чем ты думал? — спросила Мария.

— Я думал о тебе.

— И что? Если не секрет?

— Ты отличная женщина, и я тебя любил.

Это было так странно — слышать признание любви, но в прошедшем времени, словно ничего невозможно было вернуть. Нельзя было начать снова.

— Ты не хочешь съездить в Санта–Барбару?

— Нет.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно.

И вновь наступило молчание.

— Но нельзя же так прожить жизнь, — не выдержала Мария.

— Почему?

— Ты же в конце концов должен чем‑то заняться. Должна существовать какая‑то цель.

— Разве мало я натворил за последнее время? — попытался пошутить Мейсон, но улыбка сползла с его лица, настолько озабоченным сделалось лицо Марии.

Услышав звук мотора, Мария выглянула в окно.

— Кто‑то к нам приехал? Удивилась она.

— А что, разве у тебя нет друзей?

— Таких, чтобы приезжали ночью, у меня уже давно нет.

Машина, подъехав к дому, остановилась, и Мария увидела темный мужской силуэт, спешащий к дому. Вспыхнул карманный фонарик, высветив столб с номером дома. Конус света выхватил и огромный букет роз в руках мужчины.

— Кто бы это мог быть? — спросила Мария.

— Не знаю, — ответил Мейсон, выглядывая в окно через плечо женщины.

В дверь постучали.

Мария и Мейсон одновременно прикоснулись к ручке и тут же рассмеялись.

На пороге возник адвокат мистер Лоуренс. Он посмотрел на Мейсона с напускной строгостью, но его лицо сияло от счастья.

— Как я рад, что нашел тебя здесь!

— Мария Робертсон, — представил хозяйку Мейсон, — а это мистер Лоуренс — мой адвокат.

— Мейсон, ты можешь мне объяснить, какого черта ты вышел сегодня из больницы?

— Я почувствовал себя хорошо и решил, что могу вернуться домой.

— Домой, домой, — передразнил его мистер Лоуренс, — если бы только слышал, в каких фразах я расписывал твое состояние? Нет–нет, можешь мне не возражать, я, конечно, понимаю, что я чудовище, но если бы ты сумел довести начатое до конца, если бы ты погиб…

— Ты желаешь моей смерти? — рассмеялся Мейсон.

— Так было бы проще вести дело, — ответил адвокат. — Вот если бы ты покончил жизнь самоубийством, я твое безумство представил как попытку самоубийства, то тогда бы денег и тебе, и миссис Синклер, и Саманте хватило бы до конца жизни.

Мистер Лоуренс, наконец‑то, догадался вручить огромный букет хозяйке дома. Та тут же засуетилась, подыскивая вазу, способную вместить такое огромное количество цветов.

— Мейсон, я конечно, чудовище, но твое выздоровление — единственное, что не укладывается в мою схему. Ты извини меня, но я представил тебя окончательно выжившим из ума.

— Ну что ж, это твоя профессия, — криво улыбнулся Мейсон.

— Конечно же, я неплохой адвокат. Мейсон, я искал тебя повсюду. Я даже позвонил твоему отцу из больницы, как только узнал, что ты вернулся домой. Но если твой дом здесь, я не возражаю, — мистер Лоуренс без приглашения усаживался за стол.

Он достал из портфеля бутылку дорогого шампанского и поставил перед собой.

— А теперь мы выпьем за успех дела. Конечно, я понимаю, это не профессионально — отмечать успех, когда решение еще не вынесено и деньги не поступили на счет. Но, Мейсон, можешь быть спокоен, они никуда от меня не денутся. Деньги будут ваши, только не забудь о моих процентах.

Лоуренс весело рассмеялся.

— Миссис Робертсон, где у вас бокалы? Я не могу ждать.

Мария поставила вазу с цветами на каминную полку и вернулась к столу с бокалами. Ее прямо захлестнула энергия мистера Лоуренса.

— Вы говорите, оставшиеся в живых и семьи погибших получат большие компенсации? — спросила она.

— Конечно, миссис Робертсон. Я сделал невозможное. Ни одна авиакатастрофа не обходилась авиакомпаниям так дорого. Хотя буду точен — не обойдется, ведь все решится завтра, только ты, Мейсон, должен мне помочь.

— Делай, что хочешь, но не впутывай только меня, ведь я умалишенный, — Мейсон попытался подняться из‑за стола.

Но Лоуренс вскочил и положил на плечо мистера Кэпвелла свою горячую ладонь.

— Сиди, сиди.

Он принялся откупоривать шампанское. Пробка выстрелила в потолок и искристое вино полилось в бокалы.

Мейсон не успел опомниться, как и у него в руке оказался бокал.

— За успех! — адвокат ловко коснулся своим бокалом бокалов Марии и Мейсона.

Хрусталь дважды мелодично прозвенел. Мейсон, еще не соображая, что делает, поднес бокал к губам и отпил глоток пенистого шампанского.

— Пей! Пей все! — кричал мистер Лоуренс.

Мейсон закрыл глаза и осушил бокал до дна.

Когда он открыл глаза, то ему показалось, что гостиная залита светом, хотя светильники работали в половину мощности. И Мейсон испугался.

«Я же не пил, я же не притрагивался к спиртному уже столько дней. Почему я выпил?», — он уставился на пустой бокал, по стенкам которого ползла пена.

Внезапно Мейсон понял, что испугался впервые за столько дней, испугался за себя, испугался из‑за того, что вновь выпил спиртное. В голове у него разливалось приятное тепло.

«Почему я до сих пор здесь?» — недоумевал Мейсон, глядя на то, как мистер Лоуренс приглашает Марию Лоуренс на танец.

— Не расстраивайся! — кричал он Мейсону, — следующий танец — твой. Извини, я не могу удержаться, я счастлив.

Мария включила магнитофон, зазвучала быстрая музыка и мистер Лоуренс увлек ее на середину гостиной. Он отплясывал так, словно это был последний день в его жизни и он хотел выложиться в танце до конца.

Мария сначала двигалась неуверенно, то и дело посматривала на Мейсона. Женщина почувствовала, что что‑то произошло в его душе, что‑то надломилось.

Но когда мистер Лоуренс схватил ее за руку и принялся кружить возле себя, Мария словно забыла о существовании Мейсона.

А он, почувствовав себя чужим среди какого‑то нервного напряженного веселья, взял свой сверкающий кейс и вышел в коридор.

Он уже собирался положить руку на звонок входной двери, как его остановил еле заметный зеленоватый свет, льющийся из детской.

Мейсон, осторожно ступая, приблизился к двери комнаты и заглянул внутрь. Ричард спал, подложив под голову кулак.

Над его кроватью покачивался самолет — модель пассажирского «боинга», подаренного мальчику на день рождения Ником Адамсом.

Мейсон качнул модель, и та принялась описывать круги над спящим мальчиком.

— Прости, — прошептал Мейсон, — но я ухожу, не прощаясь. Когда‑нибудь мы еще увидимся. А сейчас я должен идти, меня ждут дела.

Проходя по коридору, Мейсон украдкой заглянул в гостиную. Мистер Лоуренс и Мария все еще танцевали.

Мейсон выскользнул на улицу и посмотрел на ночное шоссе.

Из‑за холма поднималось сияние, оно росло, ширилось и вот две сияющие точки показались над зеркально–черным асфальтом. По шоссе мчалась запоздалая машина.

Мейсон, сжимая в руках кейс Ричарда Гордона, побежал к шоссе.

Он успел как раз вовремя, машина приблизилась к участку, проходящему недалеко от дома Марии Робертсон. Мейсон выскочил на середину шоссе и замахал руками. Автомобиль остановился.

Водитель, немолодой мужчина с седеющей шевелюрой с удивлением посмотрел на столь позднего попутчика.

— Вам куда, мистер? — с опаской крикнул он.

— На север, — ответил Мейсон, — садясь рядом с водителем.

— На север, так на север, — пробормотал тот и машина понеслась, набирая скорость.

— У вас красивый кейс, — сказал водитель, пытаясь завязать разговор.

— Да, это подарок моего лучшего друга.

— И, наверное, дорогой? — поинтересовался мужчина.

— В нем вся моя жизнь.

Пожилой водитель понял, что попутчик ему достался не из разговорчивых. Он решил сделать еще попытку разговорить его, когда проедут Сан–Бернардино.

А Мейсон обернулся и смотрел в заднее стекло на уменьшающийся дом Марии Робертсон.

— До свидания, Мария, — пробормотал он, опустил руку в карман и извлек маленький блестящий ключ от сейфа.

Он вертел его в пальцах и думал:

«Как все‑таки этот маленький ключик похож на крестик, который носят на груди».

А машина, шелестя протекторами по сухому асфальту, уносила Мейсона на север.

Но едва выехав за город, Мейсон попросил водителя остановиться.

— Что‑то случилось? Вам плохо? — осведомился водитель, но тут же выполнил просьбу Мейсона, и автомобиль съехал на обочину.

— Постойте немного, я выйду.

— Может быть, вам нужен врач?

— Нет, спасибо. Мне нужно побыть одному. Я хочу подумать.

— Что ж, воля ваша.

— Вот так будет лучше, — заметил Мейсон и выбрался из автомобиля.

На сиденье рядом с водителем остался лежать плащ. И поэтому водитель был спокоен.

Мейсон отошел от машины. Вокруг была ночь. На горизонте сияли, как рассыпанные щедрой рукой бриллианты, огни города.

Он долго смотрел на это сияние. Его мысли путались, он пытался сосредоточиться, но ему это никак не удавалось.

— Нельзя ли вернуться в город? — спросил Мейсон, садясь в машину.

— Как вам будет угодно, — водитель решил не перечить своему странному попутчику. Он почувствовал, что этот человек одинок и растерян.

— И еще. Не знаете ли вы, где можно взять машину напрокат? — спросил Мейсон.

— Почему не знаю? Знаю. Правда, уже поздновато.

— Так что, я не смогу достать машину?

— Попробуем, — водитель повернул ключ в замке зажигания и его автомобиль, взревев двигателем, резко развернулся на дороге и помчался в город.

— Мне обязательно нужна машина, — произнес Мейсон.

— Найдем, найдем, не беспокойтесь, — ответил водитель, поглядывая на задумчивый профиль своего пассажира.

Формальности по оформлению машины не заняли много времени. И вот уже через полчаса Мейсон сидел за рулем автомобиля.

Мейсон Кэпвелл крепко сжимал руль и вел свою машину дальше и дальше по городу, не понимая, куда и зачем он едет. Вокруг него мелькали огни, реклама, пылали фонари, мелькали желтым огнем светофоры.

Наконец он понял, что попал в район, где раньше никогда не был. Он остановил машину у тротуара и устало опустил голову на руль.

Он так сидел довольно долго и вдруг в лобовое стекло ему постучали.

Мейсон оторвал голову от руля и ничего не понимающим взглядом посмотрел на лицо немолодого полицейского.

— Что‑нибудь случилось, мистер? Вам плохо? Может позвать врача?

Мейсон Кэпвелл ничего не ответил. Он покачал головой.

— Спасибо, все в порядке.

— Тогда извините, а то я подумал, что вас, может, ограбили.

— Нет, меня никто не грабил.

— Тогда хорошо. А то в этом районе это случается часто.

Полицейский еще раз обошел машину, на всякий случай запомнил ее номер и лишь только после этого неспеша удалился.

Мейсон посмотрел на руку, где должны были быть часы.

— Ах, да, — он сокрушенно вздохнул.

«Куда же мне сейчас?» — думал Мейсон, положив голову на руль.

Мейсон огляделся по сторонам, прикидывая, куда нужно ехать.

Наконец, он махнул на все рукой, запустил двигатель и поехал вперед.

Один квартал сменял другой, безжизненные стены домов, какие‑то мусорные баки, корпуса заброшенных заводов. Все казалось безжизненным и пустынным.

А над городом всходила мертвенно–холодная луна, заливая все своим призрачным светом.

И вдруг свет фар его машины высветил из темноты портал небольшого старого неоготического собора.

Мейсон Кэпвелл резко остановил машину и посмотрел в небо на темнеющие силуэты крестов.

И тут он понял — это то, что ему сейчас нужно.

Ему не поможет никто — ни врач, ни друг. Лишь только священник, только он может облегчить его душу. Нужно обратиться к Богу.

И Мейсон с ужасом вспомнил, как давно он уже не был на исповеди, как давно не разговаривал со священником.

«Какой же я после этого верующий? — с горечью подумал он. — Может, поэтому со мной и случаются все эти несчастья? Но тогда бы они случались только со мной, а при чем здесь Марта, при чем здесь дети? За что на меня обрушились эти несчастья?

Мужчина сжал кулаки, потом потряс головой и снова взглянул на руку, где должны были быть часы.

«…Столько смертей? Несчастье должно делать человека чище, просветленнее. А ведь я, Мейсон Кэпвелл, нарушаю одну заповедь за другой».

Он выбрался из машины.

И медленно, тяжело ступая, стал подниматься по высоким ступеням, залитым серебристым лунным светом. Ступени были очень старыми, истоптанными тысячами прихожан.

«Сколько людей приходило сюда со своими бедами и несчастьями, горестями? И каждый из них надеялся и даже, быть может, находил успокоение, — думал Мейсон Кэпвелл. — Конечно находил, и я сейчас найду успокоение».

Его шаги гулко разносились под сводами пустынной галереи. Наконец, его рука нащупала тяжелое бронзовое кольцо и он, привалясь к двери, медленно толкнул ее.

Дверь со скрипом отворилась, и он увидел перед собой огромное распятие над алтарем. Вокруг распятия мерцало несколько свечей, и их живой теплый свет согревал душу и манил к себе.

Но Мейсон не нашел в себе сил дойти до алтаря. Он преклонил колено возле самого входа и осенил себя крестным знамением.

«Господи, спаси и помоги», — беззвучно зашептал молитву Мейсон Кэпвелл.

Но даже после молитвы он не посчитал себя достойным даже приблизиться к алтарю. Он стоял на коленях в проходе, закрывая лицо ладонями, и уже в который раз повторял слова молитвы.

Он обращался к Богу, прося о помощи.

Мейсон Кэпвелл шептал и шептал слова молитвы, изредка бросая взгляд на трепещущие огоньки свечи.

«Господи, помоги и спаси меня, спаси Марту, спаси детей, ведь я грешен, и я это знаю. Я каюсь в своих грехах и обещаю стать лучше, обещаю не нарушать твои заповеди, обещаю быть хорошим человеком».

Он исступленно, уже не вникая в смысл, бормотал слова.

Его мысли уносились куда‑то далеко.

Он вдруг увидел себя маленьким мальчиком, которого впервые привели к причастию.

Он вспомнил своих родителей и только сейчас понял, насколько уже немолод и как много пережил в своей жизни, и как много дорогих ему людей ушли в иной мир.

«Господи, прости меня еще и за то, что я давно не был на кладбище, за то, что я давно не навещал могилы своих близких, забыл о них, как бы вычеркнул из своей жизни».

По широкому проходу центрального нефа, тяжело ступая, шел очень старый священник. Его седые волосы казались серебряным нимбом над большой головой. Пальцы неспешно перебирали четки.

Мейсон Кэпвелл склонился еще ниже перед священником. Тот, подойдя к нему, несколько мгновений смотрел на кающегося грешника, потом положил свою тяжелую ладонь на плечо.

— Сын мой, у тебя какая‑то беда? — немного скрипучим голосом спросил священнослужитель.

— Да, да, святой отец, я грешен.

— Излей свою душу в молитве, излей, покайся, и Бог, возможно, простит тебя, поможет.

— Думаете, поможет?

— Да, он всемилостив, он прощает всем, — проскрипел где‑то над головой Мейсона Кэпвелла старческий голос. — Но он прощает только тех, кто покаялся в совершенных грехах, искренне и честно.

— Искренне и честно, — повторил слова священника Мейсон Кэпвелл.

— Может быть, ты хочешь исповедоваться, сын мой? — спросил священник.

Мейсон Кэпвелл задумался. Он не мог сразу же признаться во всех своих грехах.

— Нет, святой отец, простите меня, я еще не готов к исповеди.

— Бог тебя простит, сын мой.

— Я не достоин, — поправился Мейсон Кэпвелл.

— Здесь, в храме, нет достойных и недостойных, нет избранных и отверженных, здесь все равны. Мы все перед Богом одинаковы — и старые и молодые, и мудрые, и глупые. Мы все равны, потому что Бог для всех один, он всемогущ.

— Я хочу верить.

— Так что же тебе мешает?

— Я и сам не знаю.

— А ты подумай, спроси у себя.

— Хорошо.

Гулко прозвучали тяжелые шаги старого священника. Мейсону даже показалось, что он слышит дыхание старика.

Священник отошел к алтарю и припал на колени. Они начали молиться вместе.

На душе у Мейсона становилось спокойнее и светлее. Казалось, он обретает умиротворение, мысли уже не разлетались в разные стороны, они нанизывались одна на одну и были ясными и понятными. Мейсон Кэпвелл задавал сам себе вопросы и тут же находил ответ. Ему показалось, что кто‑то незримый и могущественный подсказывает и подсказывает их, шепчет на ухо.

И Мейсон продолжал молиться, не успевая изумляться тем изменениям, которые происходят с ним.

Наконец, старый священник тяжело поднялся с колен, вновь осенил себя крестным знамением, обернулся и в мерцающем свете алтаря двинулся к Мейсону Кэпвеллу.

Тот вновь склонился перед ним.

— Встань, сын мой.

Мейсон исполнил просьбу священнослужителя.

— Я вижу, ты уже немолод и очень много пережил.

— Да, святой отец, я действительно уже немолод.

— Но душа твоя еще жива, если ты нашел дорогу к храму.

Мейсон Кэпвелл стоял в проходе и озирался по сторонам.

В неверном свете он видел высокие витражи, возле колонн высились статуи епископов с длинными посохами в руках, со сводов на него смотрели детские улыбающиеся головки ангелов, осененные крыльями, и грозные лица сивилл.

— Возьми вот это, сын мой, — священник протянул Мейсону Кэпвеллу тяжелые истертые четки.

Мейсон с благодарностью припал губами к сухой руке священника.

— Спасибо, святой отец.

— Когда тебе будет тяжело, — промолвил священник, — они тебе помогут. Ты вспомни эту ночь, вспомни, как ты нашел дорогу к Богу. Ведь ты же не собирался в храм?

— Нет, не собирался, святой отец, — признался Мейсон Кэпвелл.

— Бог сам привел тебя сюда, — священник наставительно поднял указательный палец вверх.

Мейсон Кэпвелл проследил за этим движением и увидел большой треугольник на своде храма с всевидящим оком Господним.

Потом он осмотрелся.

Сквозь витражи пробивался свет беспокойного города и они казались живыми, они переливались, меняли форму и цвет. Они вибрировали в пространстве и казалось, весь собор наполнен их присутствием, шорохом одежд, звуками, дыханием людей, прошедших через эти своды.

И Мейсон Кэпвелл больше не чувствовал себя одиноким, он осознавал себя частью огромного правильного мира, созданного Господом. Он больше не считал себя хозяином положения, а лишь песчинкой, маленькой, но очень нужной в этом огромном космосе.

Он сжимал в руках каменные четки и чувствовал их прохладу, они придавали ему уверенность, уверенность в спасении, они наполняли его душу спокойствием.

И Мейсон Кэпвелл благодарно посмотрел на священника. Тот, как будто ничего между ними не было, обернулся и направился к алтарю, где вновь преклонил колени и принялся спокойно молиться. Мейсон слышал его неторопливый голос, тихие слова отчетливо звучали под сводами храма.

— Господи, я благодарю тебя за то, что ты привел под эти своды еще одного грешника и помог ему найти дорогу. Благодарю тебя за тот свет, который ты пролил на него. И еще я благодарю тебя за то, что ты вновь явил свое присутствие и показал свою силу, за то, что ты снова и снова убеждаешь меня в своем величии, за то, что ты помогаешь страждущим обрести веру.

Мейсон Кэпвелл, чувствуя себя уже лишним в храме, медленно удалился.

Но у самого порога он вновь остановился, словно какая‑то невидимая сила задержала его. Он преклонил колени и поцеловал холодный истертый камень пола.

Мейсон медленно ступал по высоким истертым ступеням лестницы, залитой лунным светом. И больше этот свет не казался ему призрачным и мертвенным. Он был полон жизни, пусть пока еще неясной и робкой, но он был, как свет надежды, пролитый в его душу Господом.

Он сел за руль, прижал четки к лицу и заплакал. Горячие слезы касались холодного камня, и Мейсон Кэпвелл никак не мог заставить себя сдержать рыдания.

Наконец, он успокоился, откинул голову на изголовье и взглянул на себя в зеркальце. Оттуда на него смотрело абсолютно незнакомое ему лицо: нет, черты были прежними, но выражение глаз…

Мейсон давно не помнил себя таким, его лицо казалось омытым дождем.

— Хорошо, что я пришел сюда — как‑то абсолютно буднично произнес он, садясь в машину и поворачивая ключ в замке зажигания.

Жизнь возвращалась в накатанную колею, но из нее Мейсону Кэпвеллу предстояло выбраться, и в этом уже никто не мог ему помочь ничем. Только он сам должен был сделать решительный шаг и выбраться из замкнутого лабиринта.

«Сколько еще я буду блуждать в потемках? — подумал Мейсон. — Но должен же быть где‑то выход? Он ждет меня, сегодня я увидел свет, и теперь моя душа готова к борьбе. Она готова ко всему: к страданиям и радости. Главное — я сам не изменюсь в зависимости от обстоятельств и уже ничто не может меня сломить».

Мейсон запустил двигатель и медленно поехал по улице. И странное дело — он сразу же понял, куда ехать. Через пару минут он оказался на одной из центральных улиц, и его автомобиль, набирая скорость, помчался к новой жизни.

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 1

Память не дает Мейсону покоя. В любом маленьком городе можно найти недорогой мотель. Сознание возвращается к Мейсону, хоть и с некоторыми трудностями. "Салон красоты" Сэма Бумберга с радостью встречает редкого посетителя. Прощай, средний Запад! Мейсон пользуется излюбленным способом передвижения американских студентов.

Эту страницу жизни Мейсон Кэпвелл вспоминать не любил. Во всем, что случилось с ним тогда, он мог винить только себя. События, приведшие к такой неожиданной развязке, с полной определенностью можно было бы назвать детективом.

Однако Мейсон не мог и предположить, что все обернется именно так. Он знал, что рано или поздно ему придется вскрыть этот полированный до блеска металлический чемодан с кодовыми замками. Его погибший в авиакатастрофе друг детства в качестве адвоката вел дела нью–йоркского миллионера Лоуренса Максвелла. Если бы Мейсон несколько опрометчиво — по крайней мере так оказалось в результате — не пообещал разобраться с делами мистера Максвелла, возможно, мы никогда не узнали об этой истории. Однако, что сделано, то сделано, и отступать было некуда.

Мейсон долгое время пытался уговорить самого себя, что стальной кейс может подождать еще. Однако каждый раз, когда он брал Е руки отполированную до зеркального блеска стальную коробку, его мучила совесть за неисполненное обещание.

Всякий раз, берясь за новое дело в качестве заместителя окружного прокурора со стороны защиты, он давал себе слово не поддаваться эмоциям. И всякий раз, особенно последнее время, эмоции подводили его. Чувства вырывались наружу, не давая довести начатое до конца. Так было в случае с обвинением Дэвида Лорана в убийстве его жены Мадлен. Мейсон пытался апеллировать суду присяжных заседателей, налегая на чувства, однако в результате это привело лишь к проигрышу дела. Дэвид Лоран был оправдан и вместе с Шейлой Карлайл покинул Санта–Барбару. Долгое время никто не знал, куда они отправились, однако затем кто‑то из журналистов повстречал их в Сан–Франциско. Очевидно они все‑таки решили соединить свои судьбы.

Так часто бывает — смерть одного человека приводит к тому, что другие начинают новую жизнь.

Однако то, что произошло с Дэвидом Лораном и Шейлой Карлайл в Сан–Франциско, заслуживает отдельного описания. А сейчас необходимо вернуться к Мейсону Кэпвеллу, для которого, равно как и для Дэвида и Шейлы, смерть Мэри Маккормик стала какой‑то точкой отсчета в его новой, полной неожиданностей и открытий, не всегда приятных, жизни.

Чтобы прийти в себя после авиакатастрофы, в которую он угодил вместе со своим другом, Мейсон обратился к апробированному и хорошо знакомому способу — алкоголю. Количество выпитого им за те несколько дней, которые последовали за смертью Мэри Маккормик, было вполне соизмеримо с объемом спиртного, которое он поглотил за всю предыдущую жизнь. Однако на этом для него отнюдь не закончилась тесная дружба со спиртным. То, что Мейсону пришлось пережить позднее, потребовало не менее героических усилий в борьбе, а порой и в сотрудничестве с зеленым змием. Поскольку капиталы, которыми он сейчас располагал, приходилось тратить, в первую очередь, на продукты перегонки злаковых растений, то наиболее подходящим местом жительства оказался для Мейсона мотель.

Если говорить совершенно откровенно, то ни название мотеля, ни города, в котором он был расположен, ни даже штата, где он оказался, Мейсон не мог бы вспомнить даже под страхом смерти. Ему трудно было бы определить и количество времени, которое он провел в этом непрерывном, сменяющимся лишь тяжелыми периодами забытья, оторванном состоянии. Возможно, прошло несколько дней, возможно, неделя, а может быть, две — постоянно застилавший глаза мутный туман не позволял ему осознать, где он находится и что будет дальше.

Маленький городок размерами в одну главную улицу и несколько магазинов был для Мейсона сейчас самым подходящим местом. По крайней мере, здесь никто не спрашивал его о том, зачем и откуда он приехал и сколько намеревается пробыть. Задаток в двадцать долларов, который Мейсон оставил хозяину мотеля, представлявшего собой несколько чудом сохранившихся, наверное, еще со времен гражданской войны Севера и Юга строений был вполне доволен этой внушительной по здешним меркам суммой и в чужие дела не лез. Впрочем, если бы его даже охватил внезапный приступ любопытства, ничего конкретного у Мейсона узнать он не смог, поскольку перманентное состояние алкогольного опьянения не позволяло ему даже раскрыть рот. Все, на что он был сейчас способен — это простые слова, вроде «двойной», «еще двойной», «сколько» и «до завтра».

Поскольку городишко, в котором застрял Мейсон, не был избалован обилием питейных заведений, хозяин единственного бара, он же, по совместительству, местный шериф, уже через два дня принимал Мейсона как старого знакомого и, как это бывает свойственно жителям подобных захолустных местечек, отпускал ему спиртное в кредит. Вообще‑то с его стороны это было весьма непредусмотрительно, потому что о намерениях Мейсона не знал даже он сам. Вполне могло бы так случиться, что Мейсона на следующее утро не оказалось бы в городе. Однако на сей раз деревенское простодушие и открытость не сослужили хозяину бара дурную службу. Мейсон появлялся здесь с похвальной регулярностью каждое утро и, что самое удивительное, всегда расплачивался за накопившиеся долги.

Виной тому были, очевидно, некоторые моменты просветления, обычно посещавшие Мейсона по утрам. Они длились недолго, однако этого вполне хватало для того, чтобы совершить несколько добрых поступков. Во–первых, с врожденной любезностью Мейсон всегда справлялся о здоровье хозяина мотеля, попутно намекая на необходимость сменить белье. Однако с той же регулярностью его просьбы оставались без ответа, что, впрочем, Мейсона по вечерам не слишком волновало, поскольку в свой номер он прибывал на автопилоте, и грязное белье уже не могло его волновать.

Во–вторых, каждое утро для Мейсона начиналось с того, что он смотрелся в полированную зеркальную поверхность стального кейса, пытаясь разобраться в том, хватает у него сил взяться за дела, связанные с наследством мистера Лоуренса Максвелла, богача из Нью–Йорка. И каждый раз, день за днем, эта встреча с собственным опухшим лицом и покрасневшими от непрерывного пьянства глазами заканчивалась для Мейсона позорной капитуляцией. Ощущая изрядную трусость перед самим собой и грядущей неизвестностью, он снова забрасывал стальной чемоданчик на крышу покосившегося платяного шкафа в дальнем углу не слишком просторной комнаты и, слегка приведя в порядок измятый костюм, торил путь в знакомый трактир.

Это не могло продолжаться слишком долго по той простой причине, что организм Мейсона, хоть и закаленный в давнем знакомстве со спиртным, стал понемногу сдавать в этой борьбе с многократными перегрузками.

Однажды утром Мейсон очнулся, как ему показалось, оттого, что его сознание на некоторое время покинуло тело и как бы повисло в воздухе. В нескольких словах это можно было описать так: Мейсон видел себя словно со стороны. Его, будто лишенное души, тело ничком лежало на кровати. О том, чтобы снимать верхнюю одежду и обувь, он уже успел позабыть. А потому любой, кто увидел бы его сейчас со стороны, непременно вызвал местного шерифа и доктора для освидетельствования трупа. Единственное, что позволяло причислить Мейсона к числу живых — изредка вздрагивавшее левое веко. Однако по серо–землистому цвету лица и полураскрытому рту невнимательный наблюдатель вполне мог бы счесть Мейсона Кэпвелла историей.

После того, как немного повитав под потолком дешевого мотеля, сознание вернулось к Мейсону, он вдруг вскочил как ошпаренный. Хотя до встречи с Лили Лайт и, соответственно, до полного и окончательного решения распрощаться с алкоголем, было еще далеко, в сознании Мейсона прочно поселилась мысль о необходимости хотя бы временно вернуться к нормальной жизни. Вообще‑то ему даже на мгновение показалось, будто жизнь покинула его бренное тело, однако после того, как глаза его раскрылись и взгляд упал на тусклый отсвет, который в лучах утреннего солнца мог давать только стальной кейс с кодовым замком, Мейсону стало ясно, чем он будет заниматься в ближайшие несколько недель.

Дела мистера Лоуренса Максвелла не могли больше ждать. Неуплаченный долг, который все это время жег ему душу, теперь побудил Мейсона к действиям.

Понимая, что длительные размышления могут привести к очередному приступу трусости, сопровождаемому уговорами типа «есть еще время», «куда торопиться», «ты плохо себя чувствуешь», Мейсон направился в ванную. Назвать клетушку, которая была снабжена раковиной с позеленевшим медным краном и гипертрофированных размеров эмалированным тазиком, ванной комнатой мог только очень большой фантазер. Но Мейсону большего и не надо было.

Отвернув проржавевшую ручку крана до упора и сунув голову под струю холодной воды, Мейсон стоял нагнувшись до тех пор, пока не почувствовал, что у него начинают покрываться инеем мозги. Именно этого Мейсон и хотел. Если бы не эта встряска, ему вряд ли удалось бы избавиться от полубессознательного оцепенения, в котором он пребывал в последнее время. Закрыв кран, Мейсон не без удивления обнаружил, что на вбитом в стену гвозде висит чистое полотенце. Очевидно, вежливые, повторявшиеся каждое утро хотя и не совсем твердым голосом просьбы о смене белья, все‑таки подействовали. «Вежливость — поистине королевское достоинство», — отметил про себя Мейсон, набрасывая полотенце на мокрые волосы. Это незначительное на первый взгляд событие — чистое белье в номере — подвигло Мейсона на целую серию воистину героических поступков.

Во–первых, он решил побриться. Поскольку мотель не мог похвастаться наличием горячей воды, Мейсону пришлось воспользоваться услугами единственной в городе парикмахерской. Хозяин мотеля был изрядно удивлен, когда постоялец, совершенно трезвым голосом пожелавший ему доброго утра и поблагодаривший за смену белья, пообещал расплатиться за все время пребывания в этом гостеприимном заведении.

— Простите, — вежливо продолжил Мейсон, — вы не могли бы сказать мне, где находится парикмахерская?

Хозяин отеля, грузноватый седой мужчина с огромной проплешью на голове без тени сомнения ткнул пальцем в здание напротив.

— Салон красоты Сэма Бумберга вон там. Но считаю своим долгом предупредить, — он доверительно наклонился к Мейсону и, сделав заговорщицкий вид, прошептал, — Сэм обязательно предложит вам все виды услуг своего салона — педикюр, маникюр, завивку и прочую ерунду. Чтобы он отвязался от вас и сделал то, что вам хочется, спросите о его дочери Майре, которая живет в Нью–Йорке. После этого Сэм забудет обо всем на свете и уже не станет докучать вам своими идиотскими просьбами. Если же вы забудете это сделать, клянусь святым Антонием, вы не выйдете оттуда до тех пор, пока вам не сделают шестимесячный перманент.

Почему хозяин мотеля клялся именно святым Антонием, Мейсону больше никогда в жизни так и не удалось узнать. Однако его предупреждение выглядело таким искренним и дружелюбным, что всю дорогу до так называемого «Салона красоты Сэма Бумберга» Мейсон повторял как заклинание имя своей предполагаемой спасительницы Майры Бумберг из Нью–Йорка.

Хозяин мотеля оказался прав — маленький, шустрый, несмотря на изрядное количество прожитых лет человечек с рыжими кучерявыми волосами в не слишком опрятном халате мгновенно принялся соблазнять Мейсона неисчислимыми услугами, предоставляемыми его салоном.

Только провинциальное самомнение позволяло хозяину этой скрипучей хибары называть свое заведение салоном красоты. Дом достался его нынешнему хозяину, очевидно, еще от первых покорителей дикого Запада. Во всяком случае, изъеденные древесным жуком доски производили такое впечатление, будто перед этим ими пользовался Ной для того, чтобы сколотить свой ковчег. Вообще Мейсона всегда удивляло — как удается сохраниться таким зданиям в не слишком сухом и жарком климате. Ну, Калифорния — это еще понятно — там солнце жарит так, что любой жук–короед не станет трудиться над древесиной просто потому, что сомлеет от горячего воздуха. Однако, судя по окрестностям, Мейсон сейчас находился в одном из штатов американского среднего Запада, а потому для насекомых, питающихся древесиной, здесь был полный простор, тем не менее, здания, помнившие очевидно еще ковбоев с первыми винчестерами, до сих пор стояли.

Это действительно было неким феноменом, который занимал Мейсона. Но поскольку ответа на него он так и не нашел, пришлось обратить ум на более конкретные и необходимые дела.

После того, как Сэм Бумберг ознакомил Мейсона с полным прейскурантом услуг, оказываемых его заведением, и предложил начать с удаления излишних волос на ногах и груди, перейдя затем на массаж четвертого позвонка и удаление омертвевшей на пятках кожи с помощью пемзы, Мейсон понял, что медлить нельзя. Кроме того, что у него было не слишком много денежных запасов, а также огрубевшей кожи на пятках, Мейсону было дорого время. В глубине души он все еще боялся передумать. Если бы процесс ухода за его телом в «Салоне красоты» мистера Бумберга слишком затянулся, то на ум ему могли бы прийти предательские желания и соблазны. Он предполагал, что, приведя себя в порядок, не сможет устоять перед желанием отметить возврат к новой, не обремененной излишним количеством ногтей и волос, жизни, посещением местного бара.

А это могло затянуться еще недели на две, до следующего визита к Сэму Бумбергу, и так далее, и так далее, и так далее. В планы же Мейсона сейчас входило совсем другое. Ему нужно было немного укоротить и подравнять запущенную шевелюру и чисто выбрить лицо. А потому, не утруждая себя излишними объяснениями, Мейсон уселся в кресло перед засиженным мухами зеркалом и, сделав исключительно заинтересованное лицо, сказал:

— Мистер Бумберг, в свое время я бывал в Нью–Йорке.

Уже одной этой фразы оказалось достаточно для того, чтобы владелец салона мгновенно отложил в сторону грязно–коричневого цвета папку с перечислением косметических и иных услуг и тут же набросил на грудь Мейсона белый халат, очевидно, призванный служить используемой обычно в подобных случаях простыней.

— Когда я слышу слово Нью–Йорк, — грассирующим голосом сказал мистер Бумберг, — у меня сразу вздрагивает сердце.

Мейсон сочувственно взглянул на парикмахера.

— А, понимаю, — протянул он, — очевидно, вам везло там точно также, как и мне.

— О, нет, нет, — рассмеялся Сэм. — Я никогда не бывал в «большом яблоке» и даже совсем не переживаю по этому поводу. Однако моя дочь Майра…

— О, у вас есть дочь? — тоном человека, который всю жизнь мечтал жениться на дочери Сэма Бумберга, сказал Мейсон. — Какой приятный сюрприз. Чем же она занимается?

Этого было вполне достаточно для того, чтобы мистер Бумберг на ближайшие полчаса забыл о своих предложениях по поводу ухода за ногтями клиента, а также массаже четвертого позвонка, спокойно и уверенно занимался прической и щетиной на лице Мейсона, попутно рассказывая о сложностях семейной жизни Майры Зильберман в замужестве и сложностях ее взаимоотношений с Айзиком Зильберманом, владельцем продуктовой лавки где‑то в Бронксе.

Как ни странно, Мейсону было приятно слушать о причудах Айзика Зильбермана и тех сложностях, которые он доставляет в совместной жизни дочери Сэма Бумберга. Мейсон чувствовал, как начинает возвращаться к жизни. Все эти рассказы об излишне властных замашках Айзика Зильбермана, его стремлении единолично править в доме, а также его скептическом отношении к окружающим, напоминали Мейсону о его отце.

В другое время и в другой ситуации Мейсон наверняка почувствовал бы, как его тошнит от этих воспоминаний, однако как ни странно, сейчас ему нужно было именно это для того, чтобы вернуться к жизни…

Постепенно, перестав обращать внимание на слегка каркающий с хрипотцой голос парикмахера, Мейсон погрузился в собственные воспоминания. Перед его глазами вставали одна за другой картины еще совсем недавнего прошлого — отец, прикованный к постели тяжелой болезнью, хлопочущая вокруг него стройная молодая женщина в белом халате — Мэри Дюваль–Маккормик, сестра Иден, вынужденная вместо желанного Круза Кастильо делить свое супружеское ложе с Керком, лицо доктора Марка Маккормика, сначала высокомерно снисходительное, потом искаженное гримасой злобы и ненависти, а затем охваченное неподдельным ужасом, и еще многое, многое другое.

События, которые произошли с ним совсем недавно, Мейсон старался не вспоминать — слишком ужасным было все пережитое несколько недель назад. Особенно жгло и мучило душу воспоминание о неисполненном долге. Правда, сейчас у Мейсона было оправдание — он наконец‑то решился. Теперь оставалось только привести себя в порядок, взять кейс и отправиться в Нью–Йорк.

Встретив в лице клиента благодарного слушателя, мистер Бумберг говорил непрерывно примерно на протяжении получаса. Из его рассказа Мейсон при желании мог бы узнать о том, как живет еврейская община Бронкса, какие сложности поджидают семейную пару на седьмом году совместной жизни и много других интересных и полезных вещей. Закончив свое дело, он еще пытался привлечь внимание клиента к своим личным переживаниям, однако Мейсону уже было не до этого.

— Большое вам спасибо, — сказал он, вставая с кресла и пристально глядя на свое чисто выбритое лицо со следами довольно продолжительного знакомства с алкоголем.

Тем не менее, произошедшая с ним перемена была столь разительна, что Мейсон не смог отказать себе в удовольствии оставить на чай доллар сверх прейскуранта. Пересчитав оставшиеся после этого деньги, он пришел к выводу, что этого будет вполне достаточно для оплаты номера в мотеле и автобусного билета до Нью–Йорка, в каком бы месте Соединенных Штатов он сейчас ни находился.

Распрощавшись с радушным мистером Бумбергом, Мейсон вернулся в мотель. Его одолевало страстное желание отметить свое возвращение к нормальной жизни двойной порцией виски, однако, благодаря тому, что мотель был прямо через дорогу, а бар — в нескольких десятках метров, он сдержался от коварного соблазна и вернулся в мотель.

— Я хотел бы рассчитаться, — сказал Мейсон, останавливаясь перед стойкой, за которой сидел хозяин обветшалой гостиницы.

Эта фраза постояльца привела хозяина одновременно в состояние некоторой растерянности и радости. Радости — потому что Мейсон был одним из немногих его постояльцев, который решил расплатиться добровольно, без помощи местного шерифа. А уныние — почти по той же самой причине. Жизнь в этом захолустье, была, очевидно, столь скучной и безрадостной, что любой скандал, пусть даже по самому ничтожному поводу, был отличным развлечением. К тому же, Мейсон высказал явное желание завершить свое пребывание в гостинице, а значит, этот источник небольшого, но надежного в каком‑то смысле дохода иссякал, как обедневшая нефтяная скважина. Кому же это могло понравиться?

После того, как послюнявив палец и поводив им по строкам гостиничной книги, хозяин выяснил, что Мейсон пробыл здесь ровно одиннадцать дней, в кассу мотеля поступило тридцать пять долларов помимо тех двадцати, которые Мейсон заплатил вначале своего пребывания в этом городе. Пять долларов в сутки — такой дешевизной не мог похвастаться ни один город, в котором Мейсону когда‑либо приходилось бывать. Будучи немало удовлетворенным этим фактом, Мейсон поднялся по лестнице на второй этаж в свой номер и там окончательно привел в порядок собственную бухгалтерию. Оказалось, что у него появилась возможность обзавестись новым, вполне приличным костюмом. Но он решил сделать это не здесь, а уже в Нью–Йорке. Еще по своим посещениям этого города в студенческие годы Мейсон знал места, где вполне приличный английский костюм можно было купить за полторы сотни. Такая низкая цена объяснялась… Впрочем, нет сейчас смысла останавливаться на этом. У каждого есть право на собственные секреты.

Когда‑то Мейсон слышал, что у русских есть довольно странный обычай — перед дальней дорогой немного посидеть. Сейчас, когда ему предстояло путешествие в будущее, уготовившее для него неизвестно что, он почувствовал само собой возникшую тягу посидеть перед дорогой. Перед этим он стащил с крышки платяного шкафа блестящий металлический кейс и, еще раз посмотрев на себя в сверкающую полированную поверхность чемоданчика, удовлетворенно улыбнулся.

Если бы не измятый костюм и ничуть не менее измятое лицо, он выглядел бы вполне прилично. Однако немаловажным было уже и то, что ему удалось, наконец, взять себя в руки и заняться делом.

Почувствовав, что отведенное ему время истекло, Мейсон решительно встал с продавленной кровати, на которой ему приходилось проводить последние одиннадцать ночей и направился к двери. Не оглядываясь, он без сожаления вышел из комнаты и спустился по лестнице на первый этаж. Хозяин мотеля при появлении посвежевшего и аккуратно постриженного постояльца предупредительно вскочил.

— Всего хорошего, — кивая головой, сказал он. — Ваше общество для меня было очень приятным. Честно признаюсь, такого вежливого и щедрого человека, как вы, в нашем городе давно не бывало.

Мейсон мягко улыбнулся.

— Не могу не признать, — несколько двусмысленно признал он, — что пребывание в вашем городе заставило меня снова задуматься о человеческой натуре. Всего хорошего. Желаю процветания вашему заведению.

С искренней благодарностью пожав руку хозяину мотеля, Мейсон вышел на улицу. Хотя погода была довольно пасмурной и обещала к вечеру наверняка разразиться дождем, у Мейсона было прекрасное, можно даже сказать, солнечное настроение. Он шагал по главной улице оставшемуся ему неизвестным городка, даже не заботясь о том, чтобы задуматься — а не спросить ли, в какой стороне Нью–Йорк. Он твердо знал одно: спустя день или два он уже окажется на восточном побережье.

Как бы то ни было, после часа пешей ходьбы по абсолютно лишенному автомобилей шоссе, Мейсона подобрал проезжавший мимо лесовоз. Шофер, которому было скучно в одиночку ехать через половину штата, несколько часов забавлял Мейсона рассказами о своих флиртах с посудомойками в придорожных кафе, а также о том, какой он примерный семьянин. Хотя Мейсона эти рассказы в конце концов изрядно утомили, он старался не показывать и вида, что спит на ходу. Правда, почувствовав некоторую напряженность своего гостя, водитель вдруг умолк и, озабоченно взглянув на Мейсона, спросил:

— Эй, парень, ты в порядке?

Мейсон непонимающе мотнул головой.

— А что?

— У меня такое ощущение, что ты спишь на ходу. Тебя случайно не укачало?

Мейсон довольно натужно рассмеялся.

— Да нет, просто понимаешь… Э… как бы тебе это объяснить, — он на мгновение замялся, — в общем, вчера я здорово перебрал…

Шофер вполне сочувственно похлопал его по плечу.

— Не грусти, парень, у меня есть для тебя приятный сюрприз.

Покопавшись немного где‑то под собственным сиденьем, он вытащил банку пива и, удовлетворенно усмехнувшись, протянул ее Мейсону.

Кэпвелл не без благодарности взял подарок.

— Ого, холодная, — с удивлением сказал он, подбрасывая на руке чуть запотевший влажный цилиндрик. — У тебя что там, под задницей, холодильник?

Шофер расхохотался.

— А ты молодец, сообразительный, — одобряюще сказал он. — Ты не тяни, а побыстрее пей пивко, организм‑то небось изголодался.

Чувствуя полную законность притязаний своего организма на холодное пиво, Мейсон откупорил банку и стал с наслаждением глотать холодный горьковатый напиток с приятным названием «Будвайзер Лайт». Спустя несколько мгновений, когда по жилам стало разливаться приятное тепло, словно стискивавший голову стальной обруч разжался, и жизнь окончательно приняла прекрасные очертания.

Тем не менее от этой вполне безобидной дозы Мейсона снова потянуло в сон, и, видя его состояние, шофер сказал:

— Парень, полезай‑ка назад, там есть где вытянуть ноги. До Сеймур–Сити еще пятьдесят миль, ты вполне успеешь выспаться.

Название такого населенного пункта Мейсону не приходилось слышать никогда прежде, хотя он вполне добросовестно изучал географию в университете. Однако он постеснялся спрашивать о том, что это за город и, последовав совету водителя, полез на спальное место. Спустя несколько мгновений он уже крепко спал.

ГЛАВА 2

Сеймур–Сити — перевалочный пункт на пути к Нэшвиллу. Внимательность и еще раз внимательность — Мейсон едва не теряет свое последнее имущество. В Нэшвилле идет дождь. На перекладных — до Бостона, а потом в Нью–Йорк. Тайна стального кейса. Миллионер Лоуренс Максвелл оставляет все свое состояние Вирджинии Кристенсен, владелице художественной галереи. В одну и ту же воронку снаряд дважды не падает. Здравствуй, Нью–Йорк.

Мейсон проснулся из‑за того, что кто‑то толкал его в плечо.

— Эй, парень, проснись, приехали.

Открыв глаза, он увидел перед собой радостную улыбку водителя, который, указывая на дорожную табличку, сказал:

— Сеймур–Сити.

Мейсон поднялся и, взяв в руки чемодан, который он подковырнул себе под голову, спустился вниз на место рядом с водителем.

— Слушай, а здесь есть где‑нибудь автобусная станция? — спросил он.

Шофер оживленно кивнул.

— Ну конечно. Сеймур–Сити большой город. Отсюда ходят автобусы даже до Нэшвилла.

Мейсон понимающе кивнул и, разглядывая мелькавшие по обоим сторонам дороги одноэтажные каменные дома середины прошлого века, как бы невзначай бросил:

— Интересно, а сколько же отсюда до Нью–Йорка, скажем?

Шофер на мгновение задумался, потом с улыбкой сказал:

— Думаю, что не больше дня пути. Но если в Нэшвилле сядешь на самолет, то будешь там еще быстрее.

Вполне удовлетворенный ответом, Мейсон попросил:

— Тогда довези меня до автобусной станции.

— А я бы и не мог отвезти тебя дальше, — снова улыбнулся шофер.

— Почему?

— Моя лесопилка находится рядом с ней, так что, можно сказать, что я тоже прибыл. Так что при всем желании я не мог бы ничем помочь тебе.

Затормозив возле не слишком большой площадки, заполненной большими сверкающими автобусами с надписью «Грейхаунд» на боку, шофер остановил грузовик и помог Мейсону открыть дверцу.

— Парень, там, насколько я вижу, стоит автобус до Нэшвилла. Если ты поторопишься, то вполне успеешь. Часа через три будешь уже там.

Мейсон торопливо полез во внутренний карман пиджака.

— Сколько я должен?

Шофер улыбнулся, показав крепкие белые зубы и, покачав головой, сказал:

— Ты за кого меня принимаешь? Это я сам должен был бы платить тебе.

Мейсон неподдельно удивился.

— Почему?

— Потому что, если бы не ты, я бы наверное, уснул на дороге. Ты не представляешь, как шоферу–дальнобойщику нужен напарник. Правда, от того места, где я загружаюсь до Сеймур–Сити всего лишь семьдесят миль, потому напарник мне не положен. Поэтому я радуюсь любому встречному, кого можно подвезти. В наших краях это большая редкость. Мало кто путешествует по таким глухим районам. Правда, летом иногда бывает подвезешь пару студенточек, которые на папины и мамины деньги развлекаются тем, что едут с одного конца штата на другой. Кстати, ты знаешь, как они расплачиваются?

Он так недвусмысленно загоготал, что Мейсон поторопился выйти из кабины.

— Спасибо, приятель, — на прощание сказал он и, махнув рукой, захлопнул дверцу.

Спустя несколько мгновений он уже открывал ручку дверцы большого серебристого автобуса, за рулем которого сидел высокий седовласый негр в форменной одежде и фуражке.

— Добрый день, сэр, — учтиво поздоровался он с Мейсоном, на мгновение приподняв фуражку.

— Добрый день, — улыбнулся Мейсон.

— До какого населенного пункта вы едете?

Мейсон на мгновение задумался.

— А какой конечный?

— Нэшвилл.

— Я еду до конца, — без тени сомнения ответил Кэпвелл. — Сколько это будет стоить?

— Сорок два доллара пятьдесят центов.

Мейсон отсчитал необходимую сумму и, оставив водителю на чай пятьдесят центов, с розовым корешком билета в руке направился к ближайшему свободному месту.

— Сэр, вы забыли, — услышал он за спиной голос водителя автобуса.

Обернувшись, Мейсон от досады едва не хлопнул себя ладонью по лбу, однако удержался. Шофер показывал на блестящий металлический чемоданчик, который Мейсон оставил на полу неподалеку от места шофера, когда полез в карман за деньгами. Хорошо еще, что он не забыл кейс в грузовике лесовоза. Тогда ему действительно пришлось бы понервничать.

Рассыпаясь в благодарностях, Мейсон вернулся за чемоданчиком и, прижимая его к груди словно ребенка, направился к избранному им месту. С облегчением бухнувшись в кресло, он положил чемодан на колени, опустил до максимально возможного уровня спинку сиденья и, не дожидаясь, пока автобус отправится в путь, снова предался сну.

После полуторанедельного запойного пьянства ему требовалось как можно больше спать, чтобы восстановить силы.

Нэшвилл — столица кантри–музыки и мекка всех ковбоев Америки — встретил Мейсона без особой любезности. Во–первых, шел проливной дождь. Во–вторых, автовокзал, куда прибыл экспресс автобусной фирмы «Грейхаунд», из Сеймур–Сити, оказался на противоположной от аэропорта стороне города. А потому Мейсону пришлось истратить еще полтора десятка долларов для того, чтобы пересечь на такси весь Нэшвилл и прибыть в аэропорт.

К сожалению, Мейсон прибыл в Нэшвилл слишком поздно. Последний рейс на Нью–Йорк был полчаса назад, а следующего нужно было дожидаться целую ночь до семи тридцати утра.

— Все‑таки этот Нэшвилл — глухая деревня, — в сердцах выругался Мейсон, изучив расписание полетов, висевшее на стене аэровокзала.

Между прочим, даже в этом ощущалась некая провинциальность и захолустный шарм — вряд ли в каком‑то другом аэропорту Америки можно было бы встретить такое довольно допотопное табло вместо обыкновенных нормальных компьютеров.

Правда, нельзя не признать и того, что компьютеры в аэропорту Нэшвилла все‑таки были. Однако располагались они в столь укрытых от глаз непосвященного пассажира, такого как Мейсон, местах, что ему и в голову не пришло бы искать их там.

Учитывая, что перед ним открывалась малоприятная перспектива снова тащиться в гостиницу, Мейсон решил на всякий случай еще раз изучить расписание полетов. Спустя мгновение он уже радостно улыбался.

Заметив, что через двадцать минут отправляется самолет из Нэшвилла в Бостон, Мейсон понял, что у него еще не все потеряно, и сегодняшнюю ночь вполне можно будет встретить на Манхэттане. Вспомнив, что из Массачусетса до Нью–Йорка не больше часа полета, Мейсон тут же направился в кассу и взял билет на самолет, улетающий рейсом таким‑то в Бостон.

Возможно, виной тому было продолжавшее действовать на Мейсона пиво, возможно, то, что он уже оправился от последствий авиакатастрофы, однако Мейсон чувствовал себя вполне нормально, ступая на борт боинга семьсот тридцать семь, направлявшегося на Восточное побережье.

Лишь когда загудели турбины двигателей и самолет плавно покатился по взлетной полосе, Мейсон стал ощущать нарастающее чувство тревоги. Правда, несколько мгновений спустя он понял, что причиной тому было ощущение «дежа вю», а не настоящая реальная озабоченность.

Он вспомнил, как начинался тот рейс. Охватившая его тоска была столь глубока, что Мейсон поторопился обратиться мыслями к чему‑нибудь другому. В данной обстановке любые воспоминания были для него сейчас болезненными, потому оставалось только одно — отполированный до зеркального блеска металлический кейс с двумя кодовыми замками.

— Черт, — вполголоса выругался Мейсон, вспомнив о том, что даже не знает шифра от кодовых замков.

После того, как сидевший в соседнем кресле пассажир с удивлением посмотрел на него, Мейсон несколько поумерил пыл, и, наморщив лоб, стал напряженно размышлять над этой неразрешимой, казалось, задачей.

Постаравшись сосредоточиться и положившись на свою зрительную память, Мейсон закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Он вспоминал, как во время своего последнего полета его друг, нью–йоркский адвокат, открывал кодовый замок. Разумеется, длительное увлечение алкоголем не могло не сказаться. Однако несколько раз прокрутив в памяти эту сцену, Мейсон вспомнил комбинацию цифр и, тут же установив ее на замке, убедился в том, что память его не подвела.

В чемодане оказалось несколько бумаг, касавшихся операций с недвижимостью в различных районах Нью–Йорка и в штате Нью–Джерси, которые вел теперь уже его клиент Лоуренс Максвелл.

На самом дне чемодана лежал текст завещания Лоуренса Максвелла, датированный пятнадцатым июля. Мейсон постарался вспомнить, какое же сейчас число. Однако на сей раз усилия его памяти оказались тщетными.

Так ничего не сообразив, он был вынужден обратиться к пассажиру в соседнем кресле:

— Будьте добры, какое сегодня число? — спросил он.

Сосед, высокий сухопарый мужчина с чопорным английским выражением лица, посмотрел на Мейсона, но не выразив на словах никакого удивления, ответил:

— Двадцать девятое.

Этот ответ удовлетворил Мейсона не полностью.

— А какой месяц?

Все также сухо его сосед ответил:

— Июль.

Этого было вполне достаточно, и Мейсон снова обратился к изучению текста завещания. Из бумаги следовало, что восемь миллионов долларов мистер Лоуренс Максвелл оставил некой Вирджинии Кристенсен, владелице галереи на сорок седьмой стрит.

Еще ничего не зная о Вирджинии Кристенсен, Мейсон вдруг почему‑то подумал о Джине Кэпвелл. Собственно, он даже не мог понять, почему ему на ум пришла эта мысль. Если бы сейчас кто‑то спросил у него об этом, он так и не смог бы ответить ничего внятного. Вполне вероятно, что это продиктовал ему жизненный опыт. А может быть, виной всему было лишь некоторое сходство имен: Вирджиния, Джина.

Как бы то ни было, Мейсон внимательно изучил документ и, не найдя в нем ничего предосудительного, положил его на место. Сейчас его больше интересовали сделки с недвижимостью, которые проворачивал мистер Максвелл, и потому Мейсон погрузился в изучение закладных и текстов договоров.

Учитывая, что Мейсон был не слишком хорошим специалистом в области купли–продажи недвижимости, ему пришлось изрядно попотеть, прежде чем он убедился в том, что договоры составлены вполне грамотным юристом, и никаких ловушек для его клиента не содержат. Прочитав все, Мейсон положил бумаги назад в кейс и захлопнул крышку.

Его недоумение было вызвано тем, что документы были в полном порядке. Да, да, именно поэтому Мейсон не мог понять, что имел в виду его приятель, говоря о том, что в чемодане у него находятся бумаги огромной важности. Очевидно, купля–продажа нескольких домов могли принести занятому этими делами адвокату пару сотен тысяч долларов, но ведь в виду явно имелось не это. Может быть, что‑то не так с завещанием. Максвелл составил его по всем правилам, и никаких вопросов оно не должно было вызывать. Возможно, его приятель все‑таки имел в виду деньги…

Немного поразмыслив, Мейсон решил, что особого повода для беспокойства у него нет. Скорее всего, ему действительно придется заняться так называемым адвокатским надзором, то есть, проследить до конца за завершением сделок по недвижимости и, возможно, решить еще несколько подобных вопросов.

Еще немного поерзав в кресле, он в конце концов откинулся на спинку и, закрыв глаза, постарался уснуть. Вполне возможно, что все его опасения были напрасными, а потому наилучшим выходом из положения сейчас будет отдых. Окончательно успокоившись, Мейсон задремал.

Очевидно, в запойном пьянстве все‑таки есть какой‑то положительный момент, потому что за все время полета Мейсон ни разу не обратился мыслями к той ужасающей авиакатастрофе, в которой ему посчастливилось выжить.

Тем не менее, когда самолет коснулся колесами земли, Мейсон облегченно вздохнул. «Слава Богу, — подумал он, — есть истина в поговорке — снаряд дважды в одну и ту же воронку не падает».

Бостон в отличие от Нэшвилла встретил Мейсона вполне гостеприимно. Несмотря на то, что уже была половина девятого вечера, здесь все еще светило солнце. Правда, его предзакатные лучи уже едва освещали взлетную полосу, но нагретый за день бетон излучал такое тепло, что Мейсону даже пришлось расстегнуть верхние пуговицы рубашки.

Здесь было настоящее лето, и если бы Мейсон не поставил себе целью сегодня же к ночи попасть в Нью–Йорк, то наверняка он не удержался бы от желания побыть немного в этом уютном старинном городе, названном колыбелью американской цивилизации.

Еще в годы своей учебы в университете Мейсон часто навещал Бостон, где у него с тех пор осталось немало друзей.

Однако по странному парадоксальному стечению обстоятельств он не знал, что дворецкий дома Кэпвеллов Перл, он же Майкл Болдуин Брэдфорд–третий, был отпрыском одного из самых богатых и зажиточных семейств Бостона, что в северо–американском высшем обществе было равносильно наличию миллиардного состояния. Бостонские аристократы были для Соединенных Штатов сродни английским лордам.

Впрочем, Мейсон не знал о столь высоком происхождении Перла, потому данный вопрос мало интересовал его. Если в первые несколько минут пребывания в Бостоне его еще мучило желание позвонить кому‑нибудь из своих друзей, то, услышав в здании аэровокзала объявление диктора о том, что через четверть часа заканчивается посадка на самолет, следовавший рейсом в Нью–Йорк, он мгновенно забыл об этих своих намерениях и бросился в кассу за билетом. Получив заветную синюю книжицу, Мейсон с сожалением посмотрел на три последние сотенные бумажки и, засунув их подальше в нагрудный карман пиджака, зашагал к посадочному терминалу; на сей раз Мейсон был совершенно уверен в том, что теперь с ним ничего не случится.

Так оно и оказалось. Самолет благополучно приземлился в аэропорту Ла–Гуардиа, и Мейсон, выглянув в иллюминатор, вполголоса сказал:

— Здравствуй, Нью–Йорк.

ГЛАВА 3

Тревожные предчувствия охватывают Мейсона. Вспоминать лучше о хорошем. Манхэттен — сердце Нью–Йорка. Девушка за окном напротив. Мейсону удается развеять тоску, обнаружив в таинственном чемоданчике маленький сюрприз. Деньги всегда облегчают жизнь, хотя не всегда в силах изменить ее. Рестораны французской кухни всегда были слабостью Мейсона. Отель «Билдмор» — вполне подходящее место для усталого путника.

В Нью–Йорке было тепло, хотя последние лучи солнца исчезли за полчаса до того, как самолет авиакомпании «Американ Эрвейс» приземлился в аэропорту «Ла–Гуардиа». Тепло и душноватый воздух поднимались кверху, обволакивая Мейсона словно одеялом. Он шагал к зданию аэровокзала, ощущая на себе удивленные взгляды спутников. Ничего удивительного — его измятый костюм и несвежая рубашка резко контрастировали с аккуратной прической и чисто выбритым лицом.

Мейсон давно не был в Нью–Йорке и радовался встрече с этим огромным безумным городом, словно соскучившийся по далекому, но настоящему дому.

Юношеские воспоминания снова нахлынули на него. Он вспоминал здания «Метрополитен Опера» и нейтрального вокзала с их ослепительно сверкающими нижними этажами и темными массивами. Эти здания таинственной архитектуры с вдруг взметнувшимися вверх кое–где белыми стенами, казались Мейсону более таинственными, чем венецианские «Палаццо» в карнавальную ночь. Мейсон любил огненную красоту этого города. Он радовался своему возвращению сюда. И вдруг, непонятно откуда, у него возникло ощущение, что следующие несколько недель принесут ему ощущение триумфа и необыкновенную трагедию. Он не мог понять, откуда у него появилось это ощущение. Возможно, крепко зажатый в руке полированный металлический кейс обладал какой‑то таинственной экстрасенсорикой. Возможно, перемешавшиеся в душе воспоминания молодости и ощущения водоворота жизни, в который он попал даже находясь вдали от этого гигантского урбанистического монстра, заставляли его трепетать в ожидании будущего.

Когда Мейсон впервые приехал в Нью–Йорк, он смотрел вперед с каким‑то ликующим нетерпением. Чувство, которое он испытывал сейчас, можно было назвать авантюрным ожиданием. Словно будущее не было заранее расписано, казалось туманным, исполненным духом приключений.

Существует несколько способов бросить курить: можно держать табак в ящике стола в соседней комнате, напирать ящик и прятать ключ, можно ограничить количество сигарет и курить строго по расписанию, можно самому не покупать сигареты и курить только те, что удастся выпросить у друзей. Все эти способы апробированы авторитетами и единственный их недостаток заключается в том, что ни один из них не поможет вам бросить курить. Точно также существует много способов, чтобы удержаться от опрометчивых поступков: можно каждый раз после очередного печального опыта давать себе клятву никогда больше не поддаваться на соблазнительные предложения, не ввязываться в сомнительные предприятия, не одалживать друзьям денег, не влюбляться. Но если ваша натура склонна к приключениям и авантюрам, если вы чувствуете в себе неистребимый дух Дикого Запада, то все эти многочисленные способы заканчиваются одним: новой подобной клятвой.

Мейсон чувствовал себя последним негодяем, когда в течение нескольких предшествовавших этому дню недель пытался забыть о когда‑то данном обещании. Все это время он прятался, пытался уйти от себя, но наконец этот период слабости закончился.

Пройдя по длинному туннелю аэровокзала, Мейсон вышел в просторный зал ожидания.

Пребывая в некоторой растерянности, он опустился на жесткое сиденье в зале ожидания и, положив чемоданчик на колени, предался не слишком сосредоточенным размышлениям. По поводу ожидавших его дел Мейсону следовало обратиться в контору «Эрл Карлайн энд Коддингтон», которая, насколько ему было известно, ведала адвокатскими делами мистера Лоуренса Максвелла. Однако в половине одиннадцатого вечера было бы несколько странным звонить по поводу работы. А потому Мейсону предстояло определиться с ночлегом и разработать план дальнейших действий на завтра.

Рассеянно поглядывая по сторонам, Мейсон остановил свой взгляд на группе неизменно щелкавших фотоаппаратами японцев, которые в сопровождении весьма миловидной длинноногой особы изучали внутренние интерьеры аэропорта «Ла–Гуардиа».

— Сейчас мы с вами находимся в Северном Куинте, примерно в семи милях к востоку от Манхэттена, — приятным голосом, разносившимся гулким эхом под сводами здания аэровокзала, говорила она. — Этот аэропорт назван по имени Фиолера Ла–Гуардиа — мэра города Нью–Йорка в период с 1934 по 1945 годы. Кроме аэропорта «Ла–Гуардиа» мы с вами познакомимся с международным аэропортом имени Джона Кеннеди и аэропортом «Ньюарка». Наиболее интересен из них по архитектурному замыслу аэровокзал компании «Транс Уорлд Эйрлайнз», расположенный на территории международного аэропорта имени Джона Фитцджеральда Кеннеди. Нашу экскурсию, посвященную крупнейшим вокзалам и аэропортам Нью–Йорка, мы закончим на вокзалах «Пенсильвания стейшн» и на большом центральном вокзале. Хочу отметить, что число пассажиров, проходящих ежегодно через большой центральный вокзал, превышает численность населения всех Соединенных Штатов.

Восторженные охания и ахания вечно чему‑то удивляющихся японцев заставили Мейсона на мгновение позабыть о цели своего визита и более внимательно изучить девушку–экскурсовода.

На ней была блузка из плотного золотистого шелка и короткая юбка, которая только подчеркивала грациозность походки. Ее округлые нежные формы заставили Мейсона вспомнить о том, что он по–прежнему остается мужчиной, а потому испытывает вполне естественную тягу к женской плоти. Ему вдруг нестерпимо захотелось, чтобы кто‑то обнял его, поцеловал, прижал к груди, а потом разбудил утром, ласково погладил его лоб кончиками пальцев.

Мейсон вспомнил, как когда‑то, еще до встречи с Мэри, он сидел в своем кабинете в здании Верховного суда Санта Барбары и посмотрел в окно на расположенное напротив административное здание. Иногда Мейсон даже мысленно благодарил окружного прокурора Кейта Тиммонса за то, что тот посадил его именно в этот кабинет, который выходил окнами не на отель «Кэпвелл», а на обыкновенный конторский небоскреб, если только небоскребом можно было назвать двенадцатиэтажный бетонный параллелепипед, дававший приют бесчисленному количеству мелких контор и фирм. В общем, по меркам Санта–Барбары, здание действительно можно было назвать небоскребом. Оно часто напоминало Мейсону о Нью–Йорке, точнее о Манхэттене.

Когда он впервые прибыл в Манхэттен, Мейсону показалось, что весь окружающий его мир — это огромное сооружение из железобетона, где роль материков и морей исполняли перегородки контор и шахты лифтов. Пробыв в этих бетонных джунглях всего лишь месяц, он уже не мог представить, как за грядой холмов сгущаются грозовые тучи и как в сумерки над лугами мелькают белые мотыльки. Ему казалось, что мотыльки вьются только вокруг уличных фонарей, а цветы растут не на полях, а в вазонах, украшающих ресторанные столики.

Похоже, самым естественным пейзажем для жителей Манхэттена были бумаги, телефонные звонки и тринадцатые этажи, где они находились с восьми тридцати утра до шести вечера. А величайшее торжество цивилизации заключалось в том, чтобы заставить остановиться проносившиеся мимо по улице такси. Мейсон всегда с любопытством рассматривал этих людей — деловых людей, как они себя любили называть, бесчисленных клерков, служащих и адвокатов, которые заполняли улицы Манхэттена с раннего утра до позднего вечера. 'Это были люди другого поколения, того, к которому принадлежал и сам Мейсон. В отличие от деловых людей старой школы, к которым Мейсон относил и собственного отца, они никогда не давали волю чувствам в своих действиях. Эти молодые люди ничем не напоминали дельцов старой школы, которые любили похваляться, что не очень‑то разбираются в книжной премудрости и которых невозможно было себе представить посещающими спортивные залы и ревниво следящими за состоянием ногтей на руках и ногах. Такие люди, как СиСи Кэпвелл не могли бы прижиться среди этой новой братии. Именно поэтому Мейсону было любопытно поближе познакомиться с этими стройными, всегда безупречно одетыми молодыми людьми с усиками, похожими на подведенные брови. Они были вежливы, как самые благовоспитанные дамы, вместе с тем, тверды в своих решениях, как скалы.

Однажды, сидя в своем кабинете, он вдруг представил стоявшее за окном здание театральной сценой. Мейсон поймал себя на мысли, что наблюдает за ней совсем как старая дева, которая, прячась за кружевной занавеской, следит за всеми, кто проходит по деревенской улице. Хотя здание это из сборных железобетонных панелей со вделанными окнами было чем‑то вполне привычным, Мейсону оно нравилось той архитектурной осмысленностью, благодаря которой американские города имеют особую прелесть, уже не заимствованных у французских замков и английских гостиниц. Архитектор знал, что проектирует не отель и не голубятню, а дом, где разместятся конторы. Он решительно покончил с лепными капителями, которые ничего не поддерживают и с мраморными украшениями, которые якобы воспроизводят геральдические щиты, а на деле больше всего напоминают гигантские тазики для бритья. Он создал чистое, прямое и честное, как клинок в шпаге, здание. Глядя на этот дом, Мейсон радовался, что он тоже в каком‑то смысле, деловой человек.

Здание почти сплошь состояло из стекла, и конторы были также доступны обозрению, как клетки на выставке собак. Правда, сидя за своим столом, Мейсон ничего не видел. Но иногда любил отдыхать, стоя у окна. Он наблюдал, как в контору приходят служащие, как они курят и болтают, прежде чем приняться за работу, как усаживаются за столы, как в час обеденного перерыва встают с места, разминая затекшие ноги, а вечером, обалдевшие и молчаливые, выключают свет, прежде чем уйти домой. Когда Мейсон поздно засиживался в конторе, ему не бывало тоскливо, потому что он знал: у настольных ламп в конторе напротив непременно сидят два–три человека.

Мейсон сочувствовал мальчишке–рассыльному, на которого постоянно кричал рыжеусый хозяин конторы на третьем этаже и возмущался мальчишкой со второго этажа, который воровал марки. Он потешался, глядя, как некий клерк на третьем этаже ровно в шесть часов вечера облачается в парадный костюм, прыгая на одной ноге, чтобы не волочить по полу брюки. После этого торжественно достает из верхнего ящика письменного стола крахмальный воротничок и галстук.

Временами Мейсон праздно сидел в кресле у окна и. сам того не замечая, разглядывал здание на противоположной стороне улицы. Он видел и не видел, как управляющий в конторе напротив диктует новой секретарше, тоненькой девушке в платье с белым воротничком и манжетами, деловое послание.

Именно о ней, так и оставшейся ему незнакомой девушке, Мейсон подумал, глядя на экскурсовода в здании аэровокзала «Ла–Гуардиа». Он помнил, как незнакомка в здании напротив приходила в контору в девять утра и, глядя на свое отражение в большом зеркале на стене, мгновенно приводила в порядок волосы. Он видел, как она по утрам отвечала на телефонные звонки, проводила посетителей к управляющему. Видел, как в полдень, всегда одна, она выходила на улицу, как к концу рабочего дня ее быстрые и уверенные движения становились вялыми, как по вечерам она собиралась домой или засиживалась допоздна. Даже ее прямые плечи сутулились, когда она медленно печатала на пишущей машинке. Через некоторое время эта девушка прочно вошла в жизнь Мейсона так, словно он был давно знаком с ней и даже мог назвать себя ее другом.

Как‑то к вечеру в начале лета, когда руки у Мейсона дрожали от усталости, а глаза превратились в раскаленные угли от того, что он переусердствовал, изучая толстые папки с судебными делами, когда лее на свете словно сговорились играть на его обнаженных нервах, и он жаждал, чтобы кто‑нибудь любовно позаботился о нем, промыл его глаза и отвлек внимание от бесконечных черных цифр, как только он закрывал воспаленные веки, Мейсон поймал себя на том, что отыскивает взглядом окно, страстно желая еще хоть раз увидеть эту девушку.

Он поднялся из‑за стола и подошел к окну. Оказалось, что она тоже стояла у окна — читала какое‑то письмо. Девушка подняла голову и поймала его взгляд. Мейсон тут же залился краской и, отвернувшись, с достоинством прошествовал к двери.

Ковыряя в тот вечер бифштекс в ресторане «Ориент Экспресс», он снова и снова повторял себе, что никогда больше не посмотрит в сторону этого дома.

Однако на следующий день он начал утро с того, что вновь стоял у окна и смотрел на здание напротив. Мейсон отказался от попытки не подсматривать и вести себя, как приличествует джентльмену. Он стал задумываться над тем, что во всяких метафизических теориях возможно и в самом деле есть какой‑то смысл. И может быть, он, Мейсон, шлет в дом напротив тонкие доброжелательства, чтобы подбодрить эту хрупкую девушку, которая выбивается из сил, стараясь стать деловой женщиной.

При этом он забыл, что стоя у окна, он также хорошо виден ей, как и она ему. И вот однажды вечером, когда он не таясь смотрел на девушку, она поймала его на месте преступления и резко отвернулась.

Мейсон был огорчен, потому что огорчил ее. Он, привыкший все воспринимать с позиции холостяка, неожиданно для себя стал смотреть на мир ее глазами, словно его душа каким‑то таинственным образом переселилась в нее. И ему захотелось защитить ее — защитить от самого себя.

Целую неделю Мейсон ни разу не подходил к окну, даже, чтобы бросить взгляд вниз, на улицу. Ему недоставало знакомого зрелища, и он этому радовался. Мейсон жертвовал чем‑то ради кого‑то, и снова чувствовал себя человеком.

Это закончилось также внезапно, как и началось. Утром Мейсон зашел в свой кабинет и остановился у окна, ожидая, пока девушка в здании напротив поднимет голову и посмотрит на него. Он помахал рукой — это было коротенькое, скромное, дружелюбное приветствие. Девушка не ответила. Мейсон вдруг поймал себя на мысли, что ему почти ничего не известно о ней. Он знал лишь то, что она, по–видимому, хорошая стенографистка, что она грациозна, что издали кажется, что у нее изящный овал лица, что ей от шестнадцати до сорока лет и что она не мужчина. Последний пункт не вызывал у него сомнений.

Вечером Мейсона стала одолевать мысль — а не познакомиться ли ему с этой девушкой. Однако дела помешали ему заняться этим немедленно, а когда на следующий день он пришел на работу, вместо своей прекрасной незнакомки в окне напротив он увидел сухую чопорную даму в строгом английском костюме, которая, заметив обращенный на нее взгляд из здания Верховного Суда, возмущенно задернула штору.

Так закончился этот маленький несостоявшийся роман, который оставил в душе Мейсона Кэпвелла лишь легкий оттенок грусти. Возможно, они были бы счастливы вместе, а возможно и нет… Сожалеть о таком упущенном шансе — то же самое, что проливать слезы по поводу некупленного лотерейного билета.

Тем не менее легкая грусть, которая посещала Мейсона каждый раз, когда на память ему приходил большой железобетонный дом напротив, и сейчас заставила его отвернуться и прикрыть рукой глаза. Он дождался, пока симпатичный экскурсовод уведет шумную компанию японцев с фотоаппаратами из здания аэровокзала и только после этого вернулся мыслями о неизбежном будущем.

Первая проблема, которая сейчас стояла перед ним — добраться до ближайшего же более–менее приличного отеля и переночевать там. Северный Куинс никогда не славился своими изысканными гостиницами а потому нужно было брать такси и ехать куда‑нибудь поближе к центру. Правда, там с него наверняка сдерут пару сотен долларов за одну ночь, однако он проведет ее спокойно, не заботясь о том, чтобы приковывать полированный металлический кейс наручниками к собственному запястью. Вместе с затратами на такси это выливалось где‑то в двести пятьдесят долларов.

Но это были еще не все проблемы, связанные с приездом в Нью–Йорк. То, что было одето на нем сейчас, могло выдать в Мейсоне лишь весьма вольного в своих привычках миллионера, но отнюдь не грамотного и преуспевающего юриста.

Настоящий адвокат должен быть одет с иголочки. А вот этим Мейсон сейчас не мог похвастаться. Поскольку в его кармане оставалось всего лишь триста долларов, из которых он мог рассчитывать только на полтинник, о новом английском костюме не могло быть и речи.

Мысль об этом привела Мейсона в такое уныние, что он едва не скис. Будучи наслышан об адвокатской конторе «Эрл Карлайн энд Коддингтон» как о весьма респектабельном месте, Мейсон понял, что ему не стоит даже совать туда нос, не приобретя соответствующего внешнего вида. Он понял, что вляпался.

Вообще‑то ему следовало бы позаботиться об этом значительно раньше. Однако питейный кредит не мог длиться бесконечно, и деньги были истрачены на более необходимую ему тогда вещь — алкоголь.

— Что же делать? Что делать? — забормотал он, барабаня пальцами по металлической крышке.

Чемодан ответил ему таким противным дребезжанием, что Мейсону захотелось с одного размаха грохнуть его об пол, вскочить и, купив на последние триста баксов билет на какой‑нибудь самолет, прыгнуть в кресло пассажира и лететь отсюда куда глаза глядят.

Однако, как ни странно, именно это дребезжание подсказало Мейсону возможный выход.

— Что он там говорил о тайнике с сюрпризом?.. — вполголоса произнес Мейсон, вспомнив, как бывший владелец чемодана как‑то невзначай обмолвился о каком‑то потайном отделении. — Может быть, там удастся найти что‑нибудь полезное?

Не обращая внимания на шум взлетающих самолетов, объявления дикторов по аэровокзалу и торопливые шаги проходивших мимо пассажиров, Мейсон набрал номер кода на замках и открыл кейс. После внимательного изучения стенок чемодана, Мейсону удалось заметить едва отогнувшийся уголок подкладки, на которой лежали документы. Несколько опрометчиво достав кипу бумаг, касавшихся дел мистера Лоуренса Максвелла, и положив их рядом с собой на сиденье, он попытался открыть подкладку. Не без труда, но ему удалось сделать это.

Каково же было удивление Мейсона, когда он обнаружил три десятки сотенных купюр, уложенных на дне чемодана. О такой удаче Мейсон не мог даже и мечтать.

Удивленно присвистнув, он огляделся вокруг. Поскольку скромная фигура мужчины в измятом пиджаке никого не привлекала, стодолларовые банкноты спустя несколько мгновений перекочевали из кейса в карманы.

Это уже кое‑что. С этим можно было начинать свое дело. На радостях Мейсон решил отправиться в ресторан. Тем более, что день, проведенный в дороге, давал о себе знать отчетливыми сигналами в желудке.

После пятнадцатиминутной тряски в такси, Мейсон вышел из машины и отправился к неброскому зданию, увенчавшемуся вывеской «Ле Павильон». Мейсон был прекрасно знаком с этим рестораном, в котором, как гласила, и не без основания, реклама, была более парижская кухня, чем в Париже.

Правда, было одно препятствие, которое Мейсону удалось довольно быстро преодолеть. В ресторан «Ле Павильон» не пускали без смокинга. Однако после того, как Мейсон продемонстрировал наличные, швейцар мгновенно улыбнулся и провел его в подсобное помещение, где ему торжественно вручили отличный костюм. Теперь, переоблачившись, Мейсон был действительно похож на дорогого преуспевающего адвоката откуда‑нибудь с Пятьдесят второй стрит.

Не отказав себе в удовольствии попробовать прекрасных устриц и великолепное «Шардонне», Мейсон покинул ресторан в отличном расположении духа, в кармане у него оставалось еще больше полутора тысяч долларов, а потому Мейсон позволил себе отправиться в отель «Билдмор», хорошо знакомый ему еще со студенческих лет. От ресторана «Ле Павильон» до «Билдмора» было довольно близко, и Мейсон решил пройтись пешком. Город, даже в эти вечерние часы, пылал огнями, как лесной пожар. Бродвей казался огненной полосой Вдали за Ист–ривер изрыгала языки пламени освещенная прожекторами громада Рокфеллеровского центра. Вокруг безумствовали улицы. Это была какая‑то пляска сумасшедших на мокрых мостовых, залитых багряным светом уличных фонарей.

Бешено несущиеся такси, восьмидверные черные лимузины, новенькие «порше», «мерседесы» и «феррари» лишний раз напоминали Мейсону о том, что он прибыл в центр американской цивилизации.

Проходя мимо здания Гуггенхеймовского музея, Мейсон на мгновение остановился и окинул взором освещенный фонарями специальной подсветки необычной архитектуры дом. Мейсон вспомнил, как увидев впервые здание музея, удивлялся его необычной архитектуре, хотя построено оно было таким образом лишь по одной причине — из стремления максимально увеличить пропускную способность здания.

Основная галерея — постепенно поднимающаяся несколькими витками к стеклянному куполу, спиральная лампа — чем‑то напоминала Мейсону ракушку какого‑то экзотического моллюска. Здесь Мейсон впервые познакомился с творчеством таких великих абстракционистов, как Брак, Малевич, Пикассо.

Мейсон дал себе слово, что вновь посетит музей Гуггенхейма как только ему удастся выбрать для этого подходящее время. В этот момент он еще не знал, что единственном местом подобного рода, которое ему удастся посетить в ближайшее время, будет маленькая галерея в небольшом городке за полсотни миль отсюда.

ГЛАВА 4

Утро в отеле «Билдмор» приносит Мейсону несколько приятных мгновений. Радость не может продолжаться долго. Звонок в адвокатскую контору «Эрл Карлайн энд Коддингтон». Мейсона давно ждут. Встреча с мистером Коддингтоном окутана завесой таинственности. Тревога в душе Мейсона нарастает, Лоуренс Максвелл по указанному адресу отсутствует. Жаркий летний день приносит один сюрприз за другим. Адвокатская контора обеспокоена по поводу завещания мистера Лоуренса Максвелла. Мейсону не суждено надолго задержаться в Нью–Йорке. Место назначения — Бриджпорт, штат Нью–Джерси.

Крепко выспавшись, Мейсон поднялся с постели в номере отеля «Билдмор», когда огромные стенные часы показывали начало одиннадцатого. Лениво поднявшись с постели, он отправился в ванную и ближайшие полчаса посвятил тому, чтобы окончательно стереть с лица следы продолжительного запоя. Ему удалось сделать это благодаря широкому выбору парфюмерии.

Закончив с утренним, а точнее уже с дневным туалетом, Мейсон вышел из ванной и заказал в номер завтрак. С аппетитом поглотив несколько салатов и яичницу, Мейсон с чашечкой кофе в руке удобно расположился в кресле возле столика с телефоном и стал разрабатывать план дальнейших действий. Во–первых, ему необходимо было позвонить в контору Эрла Карлайна и договориться о встрече с одним из компаньонов. Во–вторых, неплохо было бы узнать что‑нибудь о своем будущем клиенте — миллионере Лоуренсе Максвелле. В–третьих, Мейсон намеревался найти парочку своих старых друзей, с которыми весело проводил время в нью–йоркских барах во времена своего студенчества.

Узнав в справочной службе номер телефона адвокатской конторы «Карлайн энд Коддингтон», Мейсон немедленно позвонил туда. Секретарша любезно ответила, что мистер Карлайн находится в отпуске где‑то на Гавайских островах, а вот с мистером Джозефом Коддингтоном он может переговорить.

— Добрый день, — сказал Мейсон. — Мистер Коддингтон?

В трубке послышался хрипловатый голос, который явно принадлежал мужчине предпенсионного возраста:

— Да, чем могу служить?

Мейсон немного замялся, словно не зная с чего начать. Собственно, так оно и было. Ну, в самом деле, не говорить же ему, что у него в руках кейс с документами мистера Максвелла. Прежде нужно хотя бы представиться.

— Меня зовут Мейсон Кэпвелл, — сказал он не слишком уверенным голосом.

На этом его энтузиазм иссяк и он умолк, напряженно думая о том, как продолжить. Однако мистер Коддингтон, к его удивлению, обрадованно произнес:

— Ну наконец‑то, мистер Кэпвелл. Мы уже начали беспокоиться.

Мейсон удивленно поднял брови, но постарался, чтобы его голос выглядел как можно более беззаботным:

— А разве вам что‑то известно обо мне?

— Ну разумеется, — уверенно сказал его собеседник. Затем мистер Коддингтон немного помолчал и, пока

Мейсон не успел еще задать следующего вопроса, ответил:

— Ваш безвременно погибший коллега и товарищ звонил перед отлетом. Поскольку никого из ответственных лиц компании не оказалось на месте, он оставил сообщение на автоответчике.

— Да? — удивленно сказал Мейсон. — Что же он сообщил?

— Он представил вас как опытного искушенного адвоката, который будет заниматься делами нашего клиента мистера Максвелла. Правда, с тех пор прошло уже несколько недель и мы опасались, уж простите за такую откровенность, что вы погибли в этом злосчастном самолете.

— Нет, нет, — успокаивающе сказал Мейсон, — со мной все в порядке. Просто были кое–какие неотложные дела, а к тому же, сами понимаете, после такого происшествия…

Он многозначительно умолк. Мистер Коддингтон также выдержал паузу и сочувственно произнес:

— Да, разумеется, вам пришлось нелегко. Но теперь, надеюсь, все в порядке?

— Да, — ответил Мейсон. — Я готов встретиться с вами в любое удобное для вас время.

Спустя мгновение Мейсон услышал в трубке шелест, как будто его собеседник перелистывал свое расписание.

— Да, — после некоторой паузы ответил мистер Коддингтон, — думаю, что мы сможем встретиться и поговорить по интересующему нас делу сегодня в три. Что вы скажете?

— Я готов, — не задумываясь ответил Мейсон. — Надеюсь, в телефонном справочнике есть адрес вашей конторы?

Коддингтон вдруг замялся.

— Вы знаете, мистер Кэпвелл, я не уверен в том, что наш офис подходящее место для такой встречи.

— Почему? — удивленно спросил Мейсон.

— Дело нашего клиента настолько щекотливое, что мне хотелось бы поговорить с вами в более непринужденной обстановке. Честно говоря, у нас есть некоторые сложности и я хотел бы предложить вам несколько необычное занятие. Точнее, оно вполне нормальное, то есть не выходящее за рамки вашей специализации.

— Так в чем же дело? — заинтригованно спросил Мейсон.

Коддингтон поначалу промычал что‑то неопределенное, а потом уже более твердым голосом сказал:

— Давайте встретимся в три часа пополудни в каком‑нибудь ресторане.

— Ну что ж, — немного помолчав, ответил Кэпвелл. — У меня есть предложение. Я остановился в отеле «Билдмор», здесь очень хороший ресторан с прекрасной кухней. Приезжайте сюда, я буду вас ждать.

— Ну что ж, договорились, — обрадованно, как показалось Мейсону, произнес мистер Коддингтон. — Я буду в три в ресторане отеля «Билдмор».

Прежде, чем Мейсон повесил трубку, Коддингтон торопливо воскликнул:

— Погодите, мистер Кэпвелл. Я забыл спросить вас о самом главном.

— Да, — сказал Мейсон.

— Все документы, касающиеся дел мистера Лоуренса Максвелла, хранились в небольшом металлическом кейсе. Документы у вас?

— Разумеется, — подтвердил Мейсон. — Можете не беспокоиться. Там тексты нескольких договоров и завещание Максвелла.

— Ну слава богу, — выдохнул Коддингтон. — Я боялся, что исчезнет подлинник завещания. К сожалению у нас осталась только копия, которая фактически не является юридическим документом, поскольку это обыкновенная ксерокопия. Ну что ж, об остальном поговорим при встрече. Всего хорошего.

— Увидимся в три, — сказал Мейсон и положил трубку.

Разговор с Коддингтоном вызвал у Мейсона самые противоречивые чувства. Что означают все эти таинственные намеки? Почему адвокатскую контору интересует именно завещание Лоуренса Максвелла? Возможно, его будущий клиент тяжело заболел и лежит при смерти? А может здесь скрыты какие‑то иные причины? В любом случае Мейсону необходимо было разобраться в этом прежде, чем он мог бы приступить к своей непосредственной работе.

Поэтому следующее, что сделал Мейсон, это был звонок в справочную службу с просьбой дать телефон мистера Лоуренса Максвелла, торговца недвижимостью. Оказалось, что в Нью–Йорке Максвеллов и, к тому же, Лоуренсов около трех десятков. В справочной не знали, кто из них торговец недвижимостью, а потому посоветовали навести предварительные, более подробные справки об интересовавшем его человеке в адресной службе.

После довольно продолжительного сидения на телефоне, Мейсону удалось выяснить, что интересовавший его Лоуренс Максвелл снимает квартиру в шикарном доме на Парк–Авеню.

Мейсон прекрасно знал этот район. Расположенный между Ист–ривер и Пятой авеню. Верхний Ист–Сайд был один из самых фешенебельных районов Соединенных Штатов. Многие богатейшие люди Америки с гордостью указывали адреса на Парк–авеню, Симптон–плейс и Пятой авеню как место своего основного проживания. Здесь находились фешенебельные жилые дома, множество дорогих магазинов и небольших уютных, но дорогих ресторанов. Аристократическое общество Пятой авеню и примыкавших к ней районов было завсегдатаем премьер в «Метрополитен Опера», активным участником дорогих выставок–распродаж ювелирных изделий, устраивало приемы и балы, на которых Мейсону приходилось бывать несколько раз, пользуясь славой и известностью своего отца.

По указанному в справке телефону долгое время никто не отвечал. Это немало удивило Мейсона, поскольку он был уверен в том, что за огромной квартирой на Парк–авеню требуется постоянный уход и присмотр. Возможно, экономка или слуга отправились по магазинам за покупками — так объяснил для себя Мейсон это молчание в трубке телефона. Решив перезвонить попозже, он поднял глаза и, взглянув на стену, с изумлением отметил, что часы показывают уже начало третьего.

— Да, мистер Максвелл, — пробормотал он, — я еще даже не успел заняться вашими делами, а уже угробил полдня. Что же будет дальше?

Мейсон привел себя в порядок, одел костюм и бабочку, и, убедившись перед зеркалом, что имеет вполне достойный вид для разговора с мистером Коддингтоном, вышел из номера.

Спустя несколько минут, он спустился на лифте на первый этаж отеля и, пока еще было время до встречи, вышел прогуляться по улице. Однако, выйдя из кондиционированного, наполненного свежим воздухом вестибюля гостиницы, Мейсон окунулся в такую ужасную жару, что, проведя на улице перед отелем не более четверти минуты, заторопился назад. Манхэттен днем всегда производил на него ужасающее впечатление. А сегодня, лишний раз убедившись в этом, он решил не рисковать собственным здоровьем и отправился в ресторан.

Усевшись за столиком в углу, он заказал «Кампари» и, неторопливо потягивая густой напиток с кубиками таявшего льда, дожидался появления мистера Коддингтона.

Демонстрируя похвальную пунктуальность, его визави появился в ресторане ровно в назначенный срок. Первоначальные догадки не обманули Мейсона.

Мистер Коддингтон оказался не слишком высоким, начинавшим полнеть мужчиной, с густой проседью в волосах. Слегка озабоченное выражение его обрюзгшего и не слишком привлекательного лица сразу не понравилось Мейсону. Он понял, что ничего хорошего от этого разговора ожидать не придется.

Коддингтон остановился рядом с Мейсоном и протянул ему для рукопожатия свою толстую потную ладонь.

— Здравствуйте, мистер Кэпвелл, очень рад вас видеть, — деловито сказал он.

Мейсон без особого энтузиазма пожал беловатую мокрую ладонь и, в знак приветствия, чуть привстал на стуле.

— Здравствуйте, мистер Коддингтон. На всякий случай я заказал обед, но распорядился, чтобы его принесли только тогда, когда я буду за столиком не один.

Его собеседник удовлетворенно кивнул.

— Благодарю вас, мистер Кэпвелл. Вы поступили очень разумно, я изрядно проголодался, а потому с удовольствием пообедаю.

— Ну что ж, прекрасно.

Мейсон поднял руку и сделал знак метрдотелю, который кивнул головой и в свою очередь что‑то сказал проходившему мимо официанту. Спустя несколько минут на столе перед Мейсоном и мистером Коддингтоном уже стояли чашки с бульоном, а также целая батарея приправ и соусов в ожидании второго.

Кроме всего прочего, Коддингтон заказал себе двойной виски, что возбудило у Мейсона дополнительные подозрения. Когда официант принес стакан с темно–коричневой жидкостью, Коддингтон, нервно улыбаясь, заметил:

— Врачи когда‑то сказали мне, что небольшие дозы спиртного, если принимать его перед обедом или ужином, улучшают пищеварение.

Мейсон тут же хотел заметить, что двойную порцию виски вряд ли можно назвать небольшой дозой спиртного, но решил промолчать, дав собеседнику возможность высказаться.

— Я хотел бы выпить за знакомство с вами, мистер Кэпвелл, — сказал его спутник. — Надеюсь, что оно окажется приятным.

— Я тоже искренне надеюсь на это, — ответил Мейсон, поднимая собственный бокал.

Он заметил, что рука Коддингтона немного дрожит. Окончательно запутавшись в происходящем, Мейсон решил, что самым благоразумным для него сейчас будет просто сидеть и ждать. Судя по виду Коддингтона, то, что он собирается сообщить Мейсону, имеет большое значение, и он наверняка не станет тянуть.

И действительно, отставив в сторону чашку с бульоном, мистер Коддингтон, опершись на локти, наклонился через стол и, заговорщицки оглянувшись, спросил:

— Документы с вами?

Мейсон пожал плечами.

— Нет. А что, мне следовало захватить их сюда с собой?

На лице Коддингтона выразилось явное неудовольствие.

— Ну разумеется, — слегка огорченным тоном сказал он. — Это очень важные документы, и мне не хотелось бы, чтобы они пропали.

Мейсон уже не скрывал своей подозрительности.

— А что, вы думаете, что они кого‑то интересуют кроме нас с вами и мистера Максвелла? — прищурившись, спросил он.

Коддингтон тяжело вздохнул.

— Боюсь, что да.

— Что вы имеете в виду?

— У нашей адвокатской конторы возникли некоторые подозрения в связи с завещанием мистера Максвелла, — ответил Коддингтон. — Дело в том, что он изменил завещание совсем недавно, и мы испытываем по этому поводу не слишком приятные чувства.

Мейсон пожал плечами.

— А что в этом особенного?

— Сумма завещания слишком велика. А сами понимаете, в подобных случаях…

Он умолк, заставив Мейсона теряться в догадках.

— В адвокатской практике это обычное дело, — сказал Мейсон. — И я пока не вижу причин, по которым следовало бы так волноваться.

— Возможно, вы и правы, — осторожно заметил Коддингтон, — однако в нашей практике случались случаи, когда наши клиенты меняли завещание таким образом, что в это дело вмешивалась полиция.

— А какое отношение к этому может иметь полиция? Если все законно и на документах присутствуют подписи, подтверждающие, что завещание было сделано в здравом уме и доброй памяти, то никаких проблем возникать не должно.

— Так‑то оно так, но все‑таки нам хотелось бы, чтобы вы немедленно встретились с мистером Максвеллом и выяснили все подробности этого дела.

Мейсон кисло усмехнулся.

— Именно этим я и хотел заняться до встречи с вами, однако по телефону, который мне удалось раздобыть, никто не отвечает.

— Вы звонили в его квартиру на Парк–авеню? — озабоченно спросил Коддингтон.

Мейсон кивнул:

— Да.

Коддингтон нервно улыбнулся.

— Дело в том, что мистер Максвелл здесь не живет. Он пользуется этой квартирой только тогда, когда приезжает в Нью–Йорк по делам.

— А где же он живет? — удивленно спросил Мейсон.

— В Бриджпорте, штат Нью–Джерси, — ответил Коддингтон. — Это в пятидесяти милях к северу от Нью–Йорка. Надеюсь, что вас не затруднит отправиться туда.

Мейсон немного помолчал.

— Конечно, это несколько меняет дело, но не на столько, чтобы я мог отказаться от него, — наконец ответил он. — У вас нет его адреса в Бриджпорте?

Коддингтон покопался в чемоданчике, который принес с собой и, вытащив оттуда толстую записную книжку, пролистал несколько страниц и, обнаружив адрес Лоуренса Максвелла, сказал:

— Вашингтон–авеню, семнадцать. Вам записать?

Мейсон отрицательно покачал головой.

— Не нужно, я запомню. Вашингтон–авеню, семнадцать, — повторил он. — Я отправлюсь туда завтра же утром.

— Очень хорошо, — с явным облегчением вздохнул Коддингтон, — только не забудьте документы.

Остаток обеда собеседники провели в почти полном молчании. На все вопросы Мейсона, который пытался хоть как‑то выяснить у Коддингтона о причинах его беспокойства, тот довольно неуклюже отшучивался и переводил разговор на другие темы, которые, впрочем, интересовали Мейсона так же мало, как цены на замороженный апельсиновый сок урожая будущего года. Расстались они как‑то прохладно и, что больше всего не понравилось Мейсону, Коддингтон все время боязливо оглядывался, словно шпион, приходивший на встречу со своим резидентом.

Из этой встречи Мейсон выяснил только одно — в деле Лоуренса Максвелла что‑то не чисто, но что — ему еще предстояло выяснить, в любом случае, завтра утром ему предстояло отправиться в небольшой городок Бриджпорт, штат Нью–Джерси, что в пятидесяти милях севернее Нью–Йорка.

А пока этого не произошло, Мейсон спокойно сидел в зале ресторана отеля «Билдмор» и, неспешно потягивая «Кампари», заглядывался на сидевших за соседними столиками девушек.

ГЛАВА 5

В пятидесяти милях к северу от Нью–Йорка. Бриджпорт — типичная одноэтажная Америка. Некоторые сведения о Лоуренсе Максвелле. Вилла с дорическими колоннами на окраине Бриджпорта. Тайна миллионера. Сердечные болезни не обходят стороной даже самых состоятельных людей. Ночь приносит избавление от боли.

Огромную старинную виллу с дорическими колоннами, построенную еще в колониальные времена, и теперь принадлежавшую миллионеру Лоуренсу Максвеллу, в Бриджпорте знал каждый. Никто уже давно не задавался вопросом, каким образом был нажит этот капитал. Этот вопрос не существовал просто потому, что все знали: Максвелл может все. Таких людей, как он, в провинциальном городишке Бриджпорт было совсем немного, их можно было сосчитать по пальцам одной руки. Такие люди, как Максвелл, были на виду и в то же время никто ничего определенного о них не знал. Максвелл мог с одинаковым успехом торговать акциями компании по озеленению цветущих лугов Аляски, либо заниматься производством многоразовых детских подгузников. Вполне возможно, что этим он тоже занимался. Однако это уже не имело особенно существенного значения.

Главное, что Максвелл был богат. Он мог купить сенат, конгресс, участок под застройку на луне, пробурить скважину в Саудовской Аравии.

Лоуренс Максвелл чувствовал себя абсолютно независимым и делал только то, что нравилось и приносило удовольствие ему одному. Для него как бы не существовали все остальные. Люди вокруг могли совершенно исчезнуть, не оставив от себя никакого следа, и даже после этого Максвелл не вспомнил бы о их существовании. Это был человек, которого интересовали только собственные страсти и переживания. Разбогатев пару десятков лет назад, он уже давно жил своей собственной, мало кому известной жизнью.

Возможно, именно потому он и поселился в Бриджпорте, что в таком городе как Нью–Йорк был всегда на виду. Ему не слишком хотелось привлекать к себе излишнее внимание кого бы то ни было — прессы, женщин–вампиров, постоянно возникавших неизвестно откуда жуликов и прочей, тому подобной братии.

Оставив себе квартиру на Манхэттене, он изредка наезжал в Нью–Йорк, главным образом, для того, чтобы решить дела, касающиеся юридического оформления кое–каких сделок, а также навестить фешенебельные магазины.

Однако главной целью подобных поездок в Нью–Йорк для Максвелла в последнее время были аукционы и распродажи предметов антиквариата и искусства. Отличавшийся замкнутостью и сдержанностью миллионер совершенно преображался на этих аукционах. Словно азартный мальчишка, он торговался до последнего за каждый понравившийся ему предмет. И не бывало такого случая, чтобы Лоуренс Максвелл приехал домой из Нью–Йорка без прекрасного приобретения.

Мало кто в последнее время бывал на его шикарной вилле, потому что он очень не любил пускать в свои владения посторонних.

Но если бы кто‑то смог оказаться за мраморными дорическими колоннами, он, конечно, был бы поражен великолепием внутреннего убранства: высокие стены были украшены старинными голландскими гобеленами, изображавшими жанровые картины из жизни крестьян семнадцатого века. В специально пристроенной к дому галерее висели картины, рисунки и офорты, которые могли бы стать украшением любого музея. Чего стоили два офорта Рэмбранда, которые Максвеллу удалось перехватить и увезти прямо из‑под носа митрополита музея. И хотя покупка эта обошлась Максвеллу в пять миллионов долларов, он ничуть не жалел истраченных денег.

На базальтовых постаментах стояли старинные вазы голубого китайского фарфора, а также мраморные античные амфоры.

Мало было счастливцев, побывавших в доме Лоуренса Максвелла. И уж точно, никому из посторонних не приходилось бывать в спальне хозяина. Он берег ее как зеницу ока, никого даже близко не подпускал к ее двери. Многие, и не только посторонние, не бывали здесь. Временами Лоуренс не пускал сюда даже прислугу.

Что находится за массивными, украшенными резьбой дверями из мореного дуба знали немногие. Туда имела право входить по утрам только секретарша, но лишь в тех случаях, когда необходимо было доложить о срочных сделках.

Проблема состояла в том, что сам мистер Максвелл не каждое утро мог самостоятельно подняться с кровати. И дело было отнюдь не в старческой немощи, поскольку Максвелл находился сейчас в том возрасте, который считается, например, возрастом расцвета политика.

Объяснение было простым. Лоуренса Максвелла уже давно мучила болезнь сердца, которую он старался тщательно скрыть от окружающих. Никто из компаньонов никогда не видел Максвелла усталым, он всегда изображал бодрый вид. И только его лечащий врач знал о том, что Максвелл тяжело болен.

Однако, очевидно, в адвокатской конторе «Эрл Карлайн энд Коддингтон» догадывались о чем‑то подобном, хотя миллионер не посчитал нужным сообщить о своем заболевании даже им. Возможно, о его болезни знал личный адвокат, однако эту тайну он унес в могилу.

Лечащий врач Лоуренса Максвелла говорил, однако, что с такой болезнью можно прожить еще двести лет. Хотя этому мог поверить лишь большой оптимист, поскольку приступы все чаще и чаще мучил и Максвелла, он старался игнорировать все неприятное и верил в то, что его ожидает прекрасное будущее. Он поступал так, как часто делают маленькие дети, которые предпочитают скрываться от опасности, прикрывая ладошками глаза — раз, и ничего нет. Однако на самом деле все было не так.

Конечно, существовали всякого рода ограничения, которые Лоуренсу Максвеллу прописал его врач Роберт Бетран. Ограничения эти касались, в первую очередь еды, выпивки и развлечений с женщинами.

Доктор Бетран всегда предупреждал Максвелла: любая неумеренность может привести к тому, что сердце начнет быстро сдавать.

Однако Максвелл относился ко всему этому скептически, он, как и всякий немолодой мужчина, старался скрыть свои болезни и недостатки изрядно пошатнувшегося здоровья, всегда казался бодрым и веселым. Надо сказать, что это ему удавалось.

Увидев где‑нибудь на Нью–Йоркском аукционе азартно торговавшегося подтянутого молодцеватого мужчину с покрытыми палевым серебром седины волосами, вряд ли можно было подумать, что его терзает тяжелая болезнь сердца. Однако сама болезнь из‑за этого отнюдь не исчезала. С каждым днем Максвелл чувствовал приближение старости. Оно было порой таким ощутимым, что он пытался заглушить ужасающую тоску и пустоту своей жизни безумствами любви, а также кое–чем покрепче спиртного.

Дневная жара, стоявшая почти на всем побережье Соединенных Штатов к вечеру сменилась в Бриджпорте долгожданным дождем. Однако это был не тот дождь, после которого лишь слегка намокает мостовая, и верхний слой пыли смывается в водостоке. Это была настоящая гроза.

В тот самый вечер, когда Мейсон сидел в ресторане Нью–Йоркского отеля «Билдмор», над Бриджпортом бушевала гроза. Ночную тишину, окружавшую виллу, разрезали вспышки молнии и раскаты далекого грома.

Проливной дождь щедро сыпался на крышу.

Все окна огромного здания были погашены, и только за одним вспыхивал синеватый фосфорический свет. Этот свет лился из окон спальни хозяина дома. Да, разумеется, в такую погоду наиболее подходящее место — теплая постель собственной спальни и занятие, позволяющее отвлечься от простого созерцания струй дождя за окном.

Если бы кто‑нибудь сейчас смог приблизиться к окну спальни, то он наверняка услышал бы женские стоны, глубокие мужские вздохи, хрипы, переходящие в рычание. И возможно, сторонний наблюдатель подумал бы, что там, за стеклом спальни на огромной кровати мужчина и женщина предаются любовным утехам, и он почти не ошибся бы, почти угадал.

Однако, если бы тот же самый сторонний наблюдатель мог попасть в спальню, то был бы не мало удивлен тем, что ему бы удалось увидеть.

В нескольких метрах от огромной кровати на штативе стояла видеокамера, а напротив разобранной постели, в которой лежал немолодой седеющий мужчина, стоял огромный телевизор с плоским экраном, очевидно самой последней конструкции.

На экране включенного телевизионного аппарата была та же самая спальня, правда, на сей раз залитая ярким светом. Та же самая огромная кровать с измятыми простынями и Лоуренс Максвелл, такой же ухоженный, благородно седеющий, лежал на ней обнаженным с прикованными наручниками к спинке кровати руками.

На нем верхом сидела обнаженная пышногрудая блондинка. Она конвульсивно двигалась, выгибалась, извивалась. Лицо Максвелла то и дело искажала сладострастная гримаса. Облизывая пересохшие губы, он издавал звуки, свидетельствовавшие о приближении оргазма.

Глаза пышногрудой блондинки то и дело закатывались к потолку, а ее большая грудь ритмично раскачивалась. Женщина стонала, вскрикивала, иногда царапала грудь Лоуренса ногтями, поддаваясь охватывавшему ее чувству. Иногда она низко нагибалась над Лоуренсом, и тогда ее волосы падали ему на лицо, заставляя его задыхаться. Но в тот момент, когда он был уже готов закричать, блондинка естественным движением выгибалась назад, и Максвелл торопливо хватал воздух широко раскрытым ртом.

Казалось, что никогда не будет конца этим сладострастным движениям. Поражало то умение, с каким женщина занималась любовью. Поражало и выражение лица хозяина спальни. Было видно, что ему одновременно приятно и больно. Он задыхался и в то же время наслаждался новыми, необычными ощущениями. Казалось, что только секс и секс именно с этой женщиной приносит ему удовольствие и настоящее удовлетворение.

Женщина раз за разом все чаще и чаще вскрикивала. Каждое ее движение сопровождалось тяжелыми вздохами. Максвелл изгибался под нею, пытаясь оторвать руки от спинки. Хромированная цепочка натягивалась, сталь врезалась в мореный дуб, из которого было сделано все в этой спальне. Глядя на бесплодные попытки своего партнера освободиться, женщина с наслаждением смеялась и покрывала его грудь жадными, иногда даже злыми, поцелуями.

Но если бы в самом деле тот, кто заглянул в спальню Лоуренса Максвелла, смог бы оторвать взгляд от происходящего на экране, он бы ужаснулся — хозяин дома лежал на широкой постели, накрытый до середины груди одеялом. Его глаза были широко открыты и казалось, неотрывно следили за сделанной в этой же спальне видеозаписью. Похоже, что съемка была сделана той же самой видеокамерой, которая стояла на штативе рядом с телевизионным аппаратом.

Однако веки Лоуренса не вздрагивали при вспышках света, и не потому, что он с повышенным вниманием следил за происходящим на экране.

В остекленевших зрачках Максвелла еще долго отражалась сцена этой необычной для многих диковатой любви. Менялись позы, все также извивалась женщина, все те же сладострастные хрипы и стоны издавал мужчина, однако Лоуренс этого уже не видел.

Лицо его покрывалось налетом смертельной бледности, губы его были прикушены, а пальцы рук судорожно сжимали пульт.

Лоуренс Максвелл был мертв.

Еще долго сверкали молнии, еще громыхал гром, раскаты его становились все тише и реже. Постепенно утихали шум ветра в ветвях сада и дождь.

Над городом медленно вставал серый нерешительный рассвет. И в этом призрачном полумраке живым казался только экран телевизора, но и он вскоре погас. Когда на нем появился мельтешащий электронный снег, магнитофон щелкнул, и, перемотав кассету, выплюнул ее на половину, как бы приглашая любопытствующих взять ее в руки.

ГЛАВА 6

Лоуренс Максвелл скончался. Ужасающие слухи будоражат маленький город. Полиция Бриджпорта начинает расследование по факту смерти одного из самых богатых людей города. Помощник окружного прокурора Торренс Мессина испытывает подозрения в связи с происшествием на старинной вилле. Любопытная видеозапись. Сексуальное разнообразие скрашивало жизнь больного миллионера. Полиция обнаруживает в спальне покойного улики, свидетельствующие о приверженности Лоуренса Максвелла садомазохистскому сексу. Любовью можно заниматься и в наручниках. Труп обнаружила секретарша покойного богача Кэтлин Фримэн. Первый свидетель обвинения. В смерти Лоуренса Максвелла подозревается его возлюбленная Вирджиния Кристенсен.

Хотя наступившее утро можно было с полной уверенностью назвать приветливым и теплым, кое–кого в Бриджпорте это отнюдь не радовало. Возле виллы миллионера Лоуренса Максвелла было суетно и многолюдно.

Стояло несколько полицейских машин, автомобили скорой помощи, собрались вокруг любопытствующие разного рода и обязательные, всенепременные журналисты. Они суетились вокруг виллы, пытаясь всеми доступными способами проникнуть за оцепление, однако встреченные строгими взглядами стоявших в оцеплении полицейских, миролюбиво вскидывали руки и, пятясь спиной, словно раки, наталкивались друг на друга.

Поскольку ничего существенного их фотокамеры и микрофоны запечатлеть не могли, разнообразные представители журналистской братии снимали все подряд, действуя по принципу «лучше что‑нибудь, чем ничего».

Корреспонденты снимали сновавших туда–сюда экспертов–криминалистов. Большой популярностью пользовалась также сцена «бригада скорой помощи бессильна помочь престарелому миллионеру». Снимок действительно получился выразительным — несколько человек в белых халатах, растерянно пожимая плечами, выходили из дома. Среди собравшихся вокруг дома зевак упорно циркулировал слух о том, что миллионера Лоуренса Максвелла убили.

Правда, способы зверского преступления были совершенно противоположными в разных концах толпы. Одни полагали, что он был задушен в собственной спальне жестокими грабителями, которые покушались на многочисленные художественные и ювелирные ценности, хранившиеся на вилле. Другие были уверены в том, что Лоуренс Максвелл покончил с собой, вскрыв вены в своей шикарной, покрытой плитками зеленоватого мрамора ванной комнате. Воспаленное воображение некоторых обывателей рисовало также длинную веревку, подвешенную к крюку люстры в просторном холле, а в затянутой на шее петле висел, высунув язык и затянув глаза, еще живой вчера миллионер.

Очевидно, многие были бы разочарованы, узнав, что ничего особенного с Лоуренсом Максвеллом не случилось. Он просто умер, остановилось сердце.

Однако многие обстоятельства этого дела требовали присутствия полиции. Следственная бригада уже несколько минут работала на месте происшествия, куда ее вызвали ранним утром.

Спустя некоторое время возле охваченного суетой дома остановился новый, черный форд помощника прокурора округа Терри Мессины. По своей внешности Мессина был бы вполне пригоден на роль главаря местного отделения итальянской мафии. Он был немного полноват, что наверное, свойственно всем чиновникам, проработавшим на прокурорской должности в течение восьми лет. Густые черные волосы, спадавшие на лоб, Мессина то и дело откидывал рукой назад.

Итальянец по происхождению, Мессина как бы всю жизнь старался подчеркнуть, что не все американские итальянцы — мафиози. Он отличался особым рвением в учебе, когда в свое время посещал занятия в Гарвардском университете. На своем примере Мессина как бы стремился показать, что американская система, которую он считал самой лучшей и демократичной в мире, способна рождать не только итальянских гангстеров, но и итальянских блюстителей законности. За глаза Терри Мессину иногда называли крестным отцом, однако отнюдь не в дурном смысле. Правда, когда сам Мессина однажды услышал об этом прозвище, данным ему сотрудниками окружной прокуратуры, он сильно разозлился, а потому при нем старались помалкивать. Не всякому хотелось получить взбучку за слишком распущенный язык. По возрасту Мессина был ровесником Мейсона Кэпвелла. Они даже учились в одном учебном заведении, однако Терри поступил туда немного позже Мейсона, а потому, они могли быть знакомы лишь чисто визуально.

Впрочем, в этот день им предстояло познакомиться воочию. Но это случится только спустя несколько часов, а сейчас Терри Мессина неторопливо вышел из машины и, аккуратно поправив элегантный черный костюм, осмотрелся по сторонам.

Убедившись в том, что полицейские, поставленные в оцепление, работают профессионально, не пропуская никого из любопытствующих журналистов в дом, он удовлетворенно кивнул и, справившись о чем‑то у ближайшего полисмена, направился к двери дома неторопливой походкой. Он уже давно привык к ранним вызывай на происшествия, которые, тем не менее, по–прежнему раздражали его. Мессина прекрасно отдавал себе отчет в том, что основная часть происшествий и преступлений случается по ночам, но встречать новый день с таких неприятных известий особого удовольствия не доставляло.

Мессина был уже в двух шагах от крыльца, когда на пути в дом его перехватил один из сотрудников управления полиции Бриджпорта — немолодой, в очках с тонкой серебристой оправой, немного взлохмаченный мужчина в безупречно выглаженном костюме и белой рубашке с галстуком. Это был Уоррен Стивене, опытный криминалист, который в силу специфики своей работы, всегда оказывался на месте происшествия раньше, чем помощник окружного прокурора.

— Ну что, Терри, — сказал Уоррен, взяв Мессину под руку. — Поганое сегодня выдалось утро, не правда ли?

Его слова так не гармонировали с солнечным светом, заливавшим окрестности, и ярко–синим небом, что Терри не нашелся, что ответить. Он лишь промычал что‑то неопределенное и пожал плечами. Уоррен махнул рукой в сторону виллы Лоуренса Максвелла.

— Терри, ты уже наверное понял, зачем мы все здесь собрались. Да, это именно Максвелл, Лоуренс Максвелл, — сказал сотрудник полиции своему знакомому сотруднику прокуратуры.

Мессина тяжело вздохнул и привычным движением снова откинул непослушные черные волосы со лба.

— Ты постригся? — беззаботно улыбаясь, сказал Стивене. — Или ты хочешь быть похожим на Аль Пачино?

Мессина нахмурился.

— А я и так на него похож, — без особого энтузиазма ответил он. — Ладно, что тут случилось?

Стивене в ответ развел руками.

— Пока ничего определенного сказать не могу. Судя по первым признакам, у него остановилось сердце, однако точно можно будет сказать только после заключения судебного медицинского эксперта. Никаких повреждений на теле нет, если не считать пары–другой следов от поцелуев на шее и царапин на груди.

— Это было вчера? — тут же оживился Мессина.

— Что? — не понял Стивене.

— Он занимался любовью вчера? — уточнил помощник окружного прокурора.

Стивене снова пожал плечами.

— Вполне возможно. Но я пока с этим не разбирался.

— Ну ладно, — хмуро пробурчал Мессина и махнул рукой. — Поднимусь в дом, надо в конце концов собственными глазами посмотреть на место происшествия.

Мужчины разошлись в разные стороны. Мессина, сунув руки в карманы брюк, направился к парадному входу виллы. А эксперт полиции, увидев как двое человек в белых халатах выкатывают из дома носилки, поторопился за ними.

Санитары, очевидно, привыкли вкатывать в автомобиль скорой помощи, потому что большой пищи для работы стервятникам–корреспондентам не досталось. Санитары, не удосужившись обратить внимание на вспышки фотокамер и жужжание телевизионной аппаратуры, сделали свое дело в течение нескольких секунд. Хлопнула дверь, и спустя несколько мгновений машина неторопливо — а куда уже было спешить — выехала на середину улицы и покатила к городу, даже не включив сирену.

В данном случае сирена не требовалась — тело миллионера Лоуренса Максвелла везли на вскрытие.

Теперь уже секретов в доме Максвелла ни для кого не было. Виллу заполнили люди в полицейской форме, а также сотрудники окружной прокуратуры в штатском.

Помощник окружного прокурора Терри Мессина неторопливо поднялся по широкой мраморной лестнице, с любопытством разглядывая обстановку. Внимание его привлекли античная статуя на невысоком бронзовом постаменте и несколько картин, от одного взгляда на которые у Терри перехватило дыхание.

— Да, — вполголоса пробормотал он, — этот парень умел жить широко. Интересно, откуда у него было столько денег?

Внимательно изучив старинный гобелен, висевший в коридоре на втором этаже, Мессина двинулся дальше, раскланиваясь со своими знакомыми налево и направо, как на светском приеме.

— Привет, Боб.

— Привет, Терри. Как дела?

— Нормально.

Хотя Мессина не знал расположения комнат в доме Максвелла, о том, где находится спальня, не трудно было догадаться, глядя на все умножавшееся число суетившихся полицейских и людей в штатском. Однако Терри решил на всякий случай спросить молодого сержанта полиции, который также, как и он сам, остановился перед старинным гобеленом.

— Где это произошло? — спросил Терри, едва заметно повернув голову в сторону сержанта.

— Это прямо по коридору, в спальне, — торопливо ответил тот, стараясь скрыть краску смущения, заливавшую его лицо.

Очевидно, по его представлениям, полицейский не имел право интересоваться произведениями искусства. А то, что его застал за подобным занятием помощник окружного прокурора, наверное, показалось молодому полисмену верхом позора.

— Я вас проведу туда, сэр, — внезапно засуетился он.

Однако Мессина остановил его, взяв за локоть.

— Не нужно, я сам. Можете рассматривать дальше.

Оставив смущенно опустившего голову молодого полицейского на его месте, Мессина прошел длинным коридором, то и дело поворачивая голову по сторонам. Он уже не задерживался ни возле картин, ни около ваз, расставленных на темных дубовых подставках, лишь автоматически отмечая про себя: Китай, двенадцатый век; похоже, Рембрандт; похоже, древняя Греция…

Наконец, он остановился у распахнутых дверей спальни, где уже суетились прибывшие уже с четверть часа назад сотрудники отдела по расследованию убийств полицейского управления Бриджпорта.

Полицейские осматривали все, что только могли осмотреть. Они вытряхивали шкафы, перебирали бумаги на спальной тумбочке, заглядывали в выдвижные шкафчики. Один из полицейских внимательно изучал сваленную грудой на столе почту. Многие из конвертов были не распечатаны. Очевидно, в последние дни Лоуренс Максвелл совершенно позабыл о своих делах и даже не считал нужным вскрывать письма, направленные на его имя.

В комнате работал телевизор. Крутилась в видеомагнитофоне все та же кассета все с той же записью.

Та же пышногрудая блондинка, но уже в другой позе сидела поверх покойного миллионера. Она точно так же вздыхала, стонала, прикусывала губы и сексапильно раскачивала свою грудь прямо перед лицом Лоуренса Максвелла. Его лицо покрывала испарина, волосы были растрепаны, глаза прищурены. Он точно также тяжело вздыхал, изгибался. На каждое его движение девушка отвечала сладострастными извиваниями своего прекрасного тела.

Один из сотрудников прокуратуры, подойдя к стоявшему рядом с экраном своему сослуживцу Эдварду Гарфилду, несколько мгновений смотрел на экран, а затем с двусмысленной ухмылкой заметил:

— А ничего у нее задница, я бы от такой не отказался.

Увидев вошедшего в спальню помощника окружного прокурора, тот же самый сотрудник прокуратуры сделал серьезное лицо и, махнув рукой Мессине, заметил:

— Неплохое качество записи, не правда ли? Привет, Терри, — после небольшой паузы, добавил он.

Прокурор широко расставил ноги и сунул руки в карманы брюк. На лице его было написано выражение некоторого отвращения.

— Ничего записи, — еще раз проговорил сотрудник прокуратуры.

На сей раз, не скрывая своей брезгливости, помощник окружного прокурора отвернулся. Увиденное на самом деле не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Первое, что он сейчас уяснил для себя — дело окажется наверняка не таким простым, как хотелось бы того ему, но оставалось с этим мириться.

Терри Мессина прошелся по комнате, остановившись возле сотрудника технической экспертизы полицейского управления Бриджпорта — средних лет мужчины в немного измятом пиджаке, который рассматривал лежавшие на тумбочке у стены странные приспособления — блестящую никелированную цепочку с двумя прищепками.

Криминалист руками в белых перчатках аккуратно приподнял эту штуковину, поднес к своему лицу и рассматривал с большим вниманием, как бы не понимая, что может означать эта вещь и каким образом она оказалась в спальне всем известного миллионера Максвелла. Остановившийся за спиной помощники окружного прокурора Эдвард Гарфилд снова тронул Мессину за рукав.

— Видишь, Терри, как бывает? Лежал человек, смотрел себе эти фильмы и умер. Инфаркт, сердце остановилось. Как тебе нравится такая смерть? Не каждому на старости лет выпадает такое удовольствие — умереть в собственной постели, наблюдая за тем, как по тебе ездит такая куколка.

Помощник окружного прокурора без особого энтузиазма пожал плечами.

— Не знаю пока, что и ответить тебе, приятель, — уклончиво сказал он. — Возможно, все не так просто, как нам кажется.

На лице криминалиста, разглядывавшего странное приспособление, вдруг появилась лукавая улыбка.

Увидев эту улыбку, Терри Мессина не удержался от вопроса.

— А что это такое? — спросил он. Криминалист повертел приспособление в руках.

— Это? Это — замечательная штука, прокурор, — сказал он таким тоном, как будто застал самого Терри за непристойным занятием. — Это — зажимы для сосков. Знаете, как они применяются?

— А вам‑то откуда известно? — таким же язвительным тоном спросил Мессина. — Вы что, специалист в области нетрадиционного секса?

Улыбка не сходила с губ криминалиста.

— Ну, я‑то знаю многое… — хитро ответил он. — Я же из Лос–Анджелеса… Я в свое время насмотрелся и не на такие штучки.

— Ах, из Лос–Анджелеса?.. — понимающе протянул Мессина. — Похоже, местом вашей последней работы был секс–шоп.

Обменявшись дружелюбными колкостями в адрес друг друга, помощник окружного прокурора и криминалист громко рассмеялись.

После этого сотрудник полиции раздвинул зажимы и попытался прицепить их к своему пиджаку.

— Ну что, нравится? Из этого могли бы получиться неплохие украшения…

— Главным образом для женщины, — добавил Терри.

— Что ж, женщины отнюдь не самые угнетенные существа в нашем обществе, — своеобразно выразил свое отношение к женской эмансипации криминалист. — Думаю, что изобретателем подобной штуки была женщина. Им же нравится видеть мужчин страдающими и молящими о пощаде. Кстати говоря, у меня складывается такое впечатление, будто наш подопечный, мистер Максвелл, на старости лет проявил явную склонность к садомазохистскому сексу.

Помощник окружного прокурора недоверчиво посмотрел на криминалиста.

— Почему ты так думаешь?

— А ты посмотри повнимательнее. В этой комнате многое говорит о том, что в конце жизни мистеру Максвеллу пришлось пострадать.

Сняв цепочку с зажимами с лацкана пиджака, он, как бы взвешивая найденное приспособление, подбросил его вверх на руке несколько раз. Но, заметив недовольный взгляд помощника окружного прокурора, двумя пальцами осторожно опустил цепочку в пластиковый пакет и заклеил его липкой лентой.

Следуя совету криминалиста, Терри Мессина прошелся по комнате. Внимание его привлекла большая просторная кровать из мореного дуба.

Остановившись возле внушительной спинки, Мессина нагнулся и внимательно осмотрел хорошо заметные повреждения.

Знаком подозвав к себе оператора полицейского управления, который с видеокамерой в руках фиксировал все обнаруженное в комнате, Мессина сказал:

— Снимите для меня вот это.

— Что?

Мессина показал пальцем на глубокие, как бы выгрызенные, вмятины на полированной спинке кровати.

— Для того, чтобы произвести такие повреждения, очевидно, требовались крепкие зубы… Похоже, что эту спинку кто‑то жевал… — изумился Эдвард Гарфилд, останавливаясь рядом с помощником прокурора. — Я уже не в первый день работаю в прокуратуре, но прежде мне не приходилось видеть такого странного проявления любви к дубовой мебели.

Терри махнул рукой.

— Да нет. Скорее всего этот Максвелл действительно был поклонником нетрадиционного секса.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Гарфилд.

— Видимо, он очень любил трахаться в наручниках, — ответил Мессина. — Только от них могли остаться такие следы. Очевидно, он просовывал руки вот сюда, в дырки, а потом его партнерша застегивала наручники на его запястьях…

На лице Гарфилда появилась гримаса непритворного изумления.

— Так что, это она надевала на него наручники?..

Мессина неопределенно пожал плечами.

— Ну, это кому как нравится… — уклончиво ответил он. — Знаешь, у людей бывают разные предпочтения.

Помощник окружного прокурора прошелся по комнате, внимательно изучая расположение мебели и разнообразные мелкие детали.

— Так кто нашел труп? Кто его обнаружил? — спросил он уже более серьезным тоном.

Гарфилд немного помедлил с ответом. Очевидно, его все‑таки что‑то смущало. Однако, он пытался делать вид, что происшествие не относится к разряду серьезных.

— В полицию позвонила его секретарь, — наконец, сказал Гарфилд. — Это она зашла сюда сегодня утром и обнаружила хозяина мертвым. Терри, ты, наверное, хочешь поговорить с ней?

Мессина кивнул.

— Ну, разумеется… Чем быстрее — тем лучше.

— По–моему, в этом деле нет ничего странного, — торопливо произнес Гарфилд. — Судя по тому, что нам удалось узнать, Максвелл был довольно серьезно болен и у него просто остановилось сердце. Я не вижу в этом ничего удивительного. Особенно, если учесть, какие фильмы он просматривал на ночь. Наверное, миллионер просто излишне возбудился и не смог успокоиться. Вот сердце и не выдержало. Все это дело должно очень быстро закрыться. Во всяком случае, никаких особенных обстоятельств, принуждающих нас к тому, чтобы заваривать кашу, нет. Скорее всего, тебе будет достаточно разговора с этой дамочкой. Я распорядился, чтобы ее отвели вниз.

Это сообщение вызвало удивление у помощника окружного прокурора.

— А что, разве секретарша Максвелла сейчас находится в доме? — недоверчиво спросил он.

Гарфилд нервно усмехнулся.

— Да она никуда отсюда и не уходила… Когда мы приехали сюда, она стояла внизу с таким видом, как будто умер кто‑то из ее близких.

— Она молода?..

— Да не слишком, лет, наверное, тридцать шесть… Похоже, она была сильно привязана к своему хозяину, потому что мне еще не приходилось встречать секретаршу, которая так горячо горевала по поводу смерти своего босса. Скорее, можно встретить проявление совершенно обратных чувств. Похоже, что этот Максвелл при жизни был для нее чем‑то большим, чем просто хозяин. Честно говоря, поначалу, я подумал, что она работает экономкой в этом доме, но сама она представилась как секретарша. Пока мы только осваивались в доме, она неотступно следовала за нами, — Эдвард криво улыбнулся. — Наверное, боялась, что мы украдем столовое серебро…

Мессина мрачно взглянул на подчиненного.

— И правильно боялась…

Гарфилд снова нервно рассмеялся.

— Терри, мы же — сотрудники прокуратуры, а не шайка бандитов.

Мессина покачал головой.

— Эдвард, мне не нравится, что ты сегодня излишне нервничаешь. Каким бы сложным не оказалось это дело — не стоит так переживать. В конце концов, Максвелл не был твоим родственником. Или я ошибаюсь?..

— Нет, ну что ты… — принужденно рассмеялся Гарфилд. — Я предпочел бы иметь своим дядюшкой Ли Харви Освальда. По крайней мере, тот не трахался в наручниках и не умирал в постели при просмотре порнографических фильмов с собственным участием.

На сей раз тон голоса Гарфилда был ровным и спокойным, из чего Мессина сделал вывод, что сотрудник его департамента разделяет убеждения своего шефа. Мессине иногда доводилось сожалеть о том, что перед законом равны все граждане Соединенных Штатов — независимо от пола, вероисповедания, имущественного и социального положения.

Однако, закон есть закон, и Мессина исполнял свой служебный долг с неизменным рвением, касалось то нечестных деловых партнеров или квартирного ограбления. Для него пострадавший всегда был пострадавшим вне зависимости от того, проводил ли он свои дни в сытой праздности, либо работал в поте лица.

Сегодняшний случай был из категории тех, которыми Мессине приходилось заниматься не слишком часто.

Смерть миллионера на собственной вилле при довольно загадочных обстоятельствах нельзя было назвать рядовым событием.

Здесь от помощника окружного прокурора требовались повышенное внимание и особая осторожность, потому что в ходе расследования могли всплыть необычные обстоятельства, которые не стоило выносить на суд широкой публики.

Мессина автоматически отметил про себя, что журналистов надо будет держать подальше от этого дела. По крайней мере до тех пор, пока не будут расследованы все обстоятельства, и в руках прокуратуры не будет надежных фактов и доказательств.

Пока он пребывал в размышлениях, его подчиненный, Эдвард Гарфилд внимательно ждал. Очевидно, решив, что из состояния глубокой задумчивости помощника окружного прокурора уже пора выводить, Гарфилд осторожно наклонился и спросил:

— Так что, Терри, ты будешь говорить с ней? Мессина встрепенулся, как будто мысленно возвращался откуда‑то издалека на место происшествия.

— Что‑что?.. — переспросил он.

— Она уже здесь, — добавил Гарфилд. — Если хочешь, можешь поподробнее расспросить ее.

Мессина торопливо кивнул.

— Конечно, конечно…

Увидев жест подчиненного, он обернулся и не без удивления посмотрел на только что открывшиеся двери, которые вели в личный кабинет Лоуренса Максвелла.

Мессина еще не успел ознакомиться с расположением комнат в доме, и поэтому не знал, что личный кабинет миллионера вместе с шикарной библиотекой находится по соседству со спальней.

В ожидании помощника окружного прокурора, едва заметно прислонившись к дверному косяку, стояла еще не старая, но уже и не молодая женщина.

Окинув ее быстрым, проницательным взглядом, Мессина подумал, что насчет ее возраста Гарфилд не ошибся. Ей действительно было около тридцати шести — тридцати семи лет.

Главным образом об этом говорили ее глаза — немного усталые и больные. А вот лицо ее, наверное, как у каждой секретарши богатого человека, было достаточно привлекательным. Очевидно, она прилагала немало усилий для того, чтобы скрыть морщины и складки на лице.

— Можешь познакомиться, Терри, — сказал Гарфилд. — Ее зовут Кэтлин Фримэн. Она уже давно работает секретаршей у Максвелла.

Неотрывным взглядом изучая внешность миссис Фримэн, Мессина автоматически уточнил:

— Работала.

— Ну, да. Работала… — поправился Гарфилд. Поскольку разговор шел о ней, женщина направилась к помощнику окружного прокурора.

Мгновенно разобравшись в ситуации, она едва заметно, с чувством собственного достоинства кивнула и представилась.

— Кэтлин Фримэн.

— Терри Мессина — помощник окружного прокурора. Я буду вести дело о смерти вашего босса.

Она посмотрела на экран телевизионного приемника, где по–прежнему стонала и закатывала глаза грудастая блондинка, а Максвелл все сильнее стонал, извивался и выгибал спину.

Секретарша с ненавистью смотрела на экран, а затем неожиданно сказала:

— Ее зовут Вирджиния Кристенсен. Таково ее настоящее имя… Я знаю эту женщину.

Словно не желая смотреть на экран, она демонстративно отвернулась, затем посмотрела прямо в лицо Терри Мессине и уже изменившимся голосом строго и официально сообщила:

— Это она, Вирджиния Кристенсен, убила его.

Помощник окружного прокурора еще ничего не успел спросить, как миссис Фримэн развернулась и направилась к выходу из спальни.

По ее сгорбившейся, шаркающей походке Мессине нетрудно было определить, что ей очень тяжело находиться здесь. Этой, еще нестарой, но уже терявшей привлекательность женщине было очень тяжело слушать стоны своего хозяина и видеть светящийся экран телевизора. Похоже, она действительно испытывала по отношению к своему хозяину чувства гораздо большие, чем обыкновенная привычка.

Терри Мессина с сожалением и сочувствием посмотрел на удаляющуюся секретаршу. Когда она покинула комнату, он повернулся к Гарфилду.

— Ты слышал, что она сказала? Мы должны тщательно проверить ее слова и собрать все возможные улики. Эдвард, ты должен немедленно выяснить все, что касается этой Вирджинии Кристенсен, и представить мне информацию сегодня к полудню. Воспользуйся полицейскими архивами, а если там ничего не удастся найти — обратись в ФБР.

— Думаю, что нам не понадобится этого делать, — ответил его помощник. — Вирджиния Кристенсен — довольно известная в городе личность. Когда‑то ей принадлежала небольшая галерея в Нью–Йорке, но несколько месяцев назад, она переехала в Бриджпорт и перевезла всю свою коллекцию, надо сказать — не слишком богатую. Я постараюсь выяснить подробности у коллег из Нью–Йорка.

Мессина кивнул.

— Что ж, хорошо. Продолжайте. Я еще осмотрю дом и переговорю с начальством о возбуждении уголовного дела. Обратите особое внимание на лекарство, которое принимал покойный, и переговорите с его лечащим врачом. Когда будут известны результаты экспертизы?

Гарфилд пожал плечами.

— Об этом тебе лучше справиться у Стивенса. Он отправился на вскрытие.

ГЛАВА 7

Мейсон покидает Нью–Йорк, чтобы заняться делами своего клиента мистера Максвелла. Неожиданная встреча в Бриджпорте. Элизабет Тимберлейн — владелица кафе «Красный заяц». Мейсон вновь обращается к воспоминаниям о студенческой юности. История Элизабет. Нельзя сказать, чтобы Мейсон был слишком рад встрече со своей давней возлюбленной. Известие о смерти клиента вызывает у Мейсона гамму разнообразных чувств, главное, среди которых — разочарование. Элизабет Тимберлейн не скрывает неприязни по отношению к Вирджинии Кристенсен. Мейсон не в силах отказать своей бывшей возлюбленной.

Мейсон приехал в Бриджпорт после обеда.

Чтобы не терять даром времени, сразу же с автовокзала он отправился в адресное бюро. Выяснив адрес Лоуренса Максвелла, он был немало удивлен, когда девушка за стойкой в адресном бюро сказала:

— Боюсь, вам не удастся сегодня встретиться с мистером Максвеллом.

— Почему? — спросил Мейсон. — Его нет в городе?

Девушка хмуро покачала головой.

— Его нет в живых.

— Как?

— Сегодня утром Лоуренс Максвелл умер у себя в доме. Говорят, что не выдержало сердце.

Мейсон ошеломленно вертел в руках листок, на котором был написан домашний адрес Лоуренса Максвелла, с трудом соображая, что же ему нужно теперь делать.

Оцепенело глядя перед собой, он вышел за дверь и зашагал по улице, сжимая в руке ручку металлического кейса с блестящими полированными стенками. Кейса, в котором лежало завещание его клиента, согласно которому мисс Вирджиния Кристенсен должна была получить восемь миллионов долларов.

По большому счету, его миссию можно было считать законченной. Правда, оставалось одно маленькое «но» — необходимо было довести до конца дело с наследством.

Мейсон несколько самонадеянно подумал, что это не займет больше двух дней. Однако, он ошибался.

События, которые ожидали его в Бриджпорте, только–только начинали разворачиваться. Переезд на автобусе из Нью–Йорка в Бриджпорт, хотя и не занял слишком много времени, был достаточно утомительным, и Мейсон почувствовал острое желание поесть.

Он зашел в первое попавшееся кафе и сел за белый смешной столик, на котором с одной стороны был нарисован ярко–красный заяц — очевидно, взбесившийся.

Мейсон рассеянно просматривал меню, предлагавшее сэндвичи с грецкими орехами, сэндвичи со сливочным сыром и рагу из цыплят.

Внезапно он понял, что смотрит поверх меню прямо на женщину, которая суетилась за стойкой, протирая стаканы и отдавая указания официанткам.

Несмотря на возраст — ей было около тридцати — и не слишком аристократическое занятие, во всем ее поведении чувствовалась порода.

Мейсон не заметил, как рядом с ним остановилась официантка и, нетерпеливо ожидая заказа, сказала:

— Вы уже выбрали?

Стараясь остаться незаметным, Мейсон торопливо ответил:

— Будьте добры — рагу из цыплят и чашку кофе.

Когда официантка удалилась, Мейсон, прикрыв лицо меню, продолжал свои наблюдения за женщиной у стойки. Его внимание к ней было отнюдь не случайным. Это была Элизабет Тимберлейн — женщина, с которой ему уже приходилось встречаться. Только тогда Мейсону Кэпвеллу, студенту Гарвардского университета, было двадцать два, а ей — восемнадцать. Мейсон встречался с Элизабет, когда приезжал на каникулы в Нью–Йорк.

Впервые они увиделись в Метрополитен–музее, где Элизабет — молоденькая студенточка в коротких цветных шортах — наступила ему на ногу возле картины Эль Греко.

Она училась в Нью–Йоркском университете на отделении экономики и финансов. Родители Элизабет, зажиточные ньюйоркцы, больше всего мечтали о том, чтобы их дочь, закончив университет, удачно вышла замуж и жила спокойной семейной жизнью.

Любовь Мейсона и Элизабет не входила в их планы. Вот почему они постарались, чтобы этот роман поскорее прекратился. Для этого был выбран простой, но довольно надежный способ — во время каникул девушка больше ни разу не оставалась в Нью–Йорке. Родители увозили ее то на Багамские острова, то в Мексику, то в Канаду.

В любом случае, Мейсон и сам понимал, что эта любовь обречена. Они были тогда еще слишком молоды, чтобы думать о семейной жизни. Мейсон даже не знал, что случилось с его подругой с тех пор, как они перестали видеться. Он успокаивал себя мыслью о том, что она, наверняка, исполнила родительскую мечту — вышла замуж, завела детей и благополучно позабыла о том, что произошло между ней и высоким худощавым парнем с Западного побережья, который учился в Гарварде и приезжал в Нью–Йорк на каникулы.

— Только этого еще не хватало, — пробормотал он.

Мейсон почувствовал, как в душе его начинают пробуждаться прежние чувства по отношению к Элизабет. Кто бы мог подумать, что в этом маленьком городке, куда его совершенно неожиданно забросила судьба, он встретится с женщиной, которая, хоть и не изменила целиком его жизнь, но оставила в ней весьма заметный след.

Юношеская любовь, как оказалось, не проходит бесследно.

Мейсон сейчас молил бога о том, чтобы у Элизабет оказались муж и пятеро детей. Иначе он не мог поручиться за то, что удержится в рамках приличия и не наделает каких‑нибудь глупостей.

Словно подтверждая его худшие опасения, взгляд Элизабет упал на представительного мужчину в дорогом костюме, который сидел в дальнем углу кафе.

Увидев Мейсона, Элизабет густо покраснела и судорожно сглотнула.

Встретившись взглядом с ней, он нерешительно улыбнулся и едва заметно поднял руку.

Элизабет подозвала к себе официантку, сделала какое‑то распоряжение и, смущенно опустив голову, направилась к столику, за которым сидел Мейсон.

— Ну, здравствуй, — тихим голосом сказала она, усаживаясь рядом с ним.

— Здравствуй, Бетти, — ответил он и тут же умолк, не зная о чем говорить дальше.

Элизабет взяла инициативу на себя.

— Ну, как ты поживаешь?

Мейсон неопределенно пожал плечами.

— Не знаю, мне трудно описать свое нынешнее состояние какими‑то определенными словами. Наверное, по–всякому…

Она мягко улыбнулась.

— Где ты живешь?

Ответ Мейсона на этот вопрос был таким же уклончивым.

— Наверное, пока что здесь. Хотя не знаю, как долго это продлится. Я не ожидал увидеть тебя в Бриджпорте.

— Я вышла замуж, и мы переехали сюда. Здесь жили родители мужа, — смущаясь, объяснила она. — А потом они умерли, и я теперь живу в их доме.

— А как же муж? — осторожно спросил Мейсон. Бетти еще сильнее покраснела.

— Мы развелись.

— Вот как?.. Что‑то не сложилось?

— Да, это бывает довольно часто. Я была слишком наивна, когда выходила замуж. Сейчас так никто не делает. Мне было всего лишь двадцать лет…

— А как же университет?

— Я не закончила… Мои родители хорошо знали семью моего будущего мужа, они вместе вели раньше какие‑то дела. Джеффри Кейстоун работал младшим компаньоном в фирме своего отца. Джеффри — это мой муж. Бывший муж… — объяснила она, увидев некоторое удивление на лице Мейсона.

— Значит, ты сейчас — миссис Кейстоун? — спросил Мейсон.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. После того, как мы развелись, я взяла свою прежнюю фамилию. Теперь я, как и раньше, Элизабет Тимберлейн.

— У вас есть дети?

— Да, мальчик. Его зовут Винсент. Винни. Ему уже одиннадцать лет. Он живет вместе со мной.

— А где же твой муж?

— Он уехал куда‑то на Западное побережье. Сказал, что не хочет находиться здесь. В общем, его можно понять. Не слишком‑то приятно жить в городе, где у тебя уже никого не осталось.

Мейсон понимающе кивнул.

— Да… Честно говоря, я совсем не ожидал увидеть тебя здесь.

Элизабет несколько принужденно рассмеялась.

— Что ж, в жизни бывает всякое. Чем дольше я живу, тем сильнее убеждаюсь в верности поговорки — мир тесен. Мейсону снова ничего не оставалось, как согласиться с Элизабет.

В этот момент официантка сняла с подноса и поставила перед ним на столик' тарелку с несколькими сочными белыми кусочками цыпленка и парой жареных гренок.

Разумеется, Мейсону было уже не до еды. Однако, он с удовольствием отпил крепкий черный кофе.

Воцарившее гнетущее молчание нарушила Элизабет.

— Ты так и не рассказал мне — чем занимаешься и вообще, что ты делал с тех пор, как мы расстались?

Мейсон сделал неопределенный жест рукой.

— Ну, во–первых, я закончил Гарвардский университет. Во–вторых, вернулся в Санта–Барбару и работал там помощником окружного прокурора со стороны обвинения. Нельзя сказать, чтобы моя деятельность на этом посту отличалась особыми успехами. Отношения с отцом также оставляли желать лучшего. В общем, ничего особенного в моей жизни так и не произошло.

— Ты женился? — наконец, задала Элизабет по–настоящему интересовавший ее вопрос. — У тебя есть дети?

Мейсон отрицательно покачал головой и снова пригубил кофе.

— Мне не хотелось бы разговаривать на эту тему, но, если в двух словах, то планы моей семейной жизни рухнули.

— Вы не сошлись характерами?

— Нет, — ответил Мейсон. — Она умерла.

Элизабет опустила глаза.

— Извини, — едва слышно выговорила она. — Я не знала. Прости, я больше не буду об этом спрашивать.

Мейсон махнул рукой.

— Ничего, сейчас уже все позади. Хотя я не могу сказать, что совершенно оправился от этой травмы. Мне было по–настоящему тяжело. И после смерти Мэри — так ее звали — я чуть было не наделал массу глупостей.

— Это было в Санта–Барбаре?

— Да, кивнул он. Мэри выросла сиротой. Возможно, именно поэтому она стала монашенкой. Настоятельница монастыря стала для нее второй матерью. Когда мой отец тяжело заболел, Мэри была у него сиделкой. Так мы и познакомились. Это был человек удивительно чистой души и открытого сердца. Мне ее сейчас очень не хватает.

Элизабет немного помолчала.

— Понимаю, — тихо сказала она.

— Мы не успели оформить наши отношения, — продолжил Мейсон. — К сожалению, до встречи со мной она вышла замуж. Мэри не любила своего мужа. Но обстоятельства сложились так… Она поступила так из христианского милосердия. Ее первый муж тяжело болел, и все думали, что ему осталось жить совсем немного. Акт бракосочетания должен был стать простой формальностью, потому что все ожидали, что он умрет со дня на день. Однако, вышло наоборот. Мы с Мэри любили друг друга, но до тех пор, пока она формально продолжала пребывать в браке, наша совместная жизнь была невозможна. А потом она умерла… Погибла в результате несчастного случая. И я остался один. Но не это самое печальное.

— Вы так и не стали мужем и женой?

— Да. Но у нас должен был появиться ребенок. Мэри не хотела, чтобы он родился вне брака. Мы попытались ускорить процесс развода, однако, это привело к несчастью…

Он умолк, низко опустив голову. Элизабет так же тактично хранила молчание до тех пор, пока Мейсон сам не поднял голову.

— В общем, сейчас я остался один.

— А что привело тебя в Бриджпорт? Он грустно улыбнулся.

— О, это отдельная история. Она случилась уже после того, как Мэри погибла. Это просто дань памяти моему погибшему в авиакатастрофе другу. Он работал адвокатом здесь, в Нью–Йорке, и я обещал ему довести до конца начатые им дела. Он передал мне бумаги одного из своих клиентов, который, как оказалось, жил здесь, в вашем городе.

— Кого ты имеешь в виду? — настороженно спросила Элизабет.

На лице Мейсона промелькнула странная улыбка.

— Это Лоуренс Максвелл, — после некоторой паузы сказал он. — Он жил на Вашингтон–авеню…

Элизабет изумленно подняла брови.

— Вот как? Но ведь он, кажется, сегодня ночью умер?

Мейсон мрачно усмехнулся.

— Вот именно. Я еще не успел с ним познакомиться, а он уже мертв. Забавная ситуация, не правда ли?

— И что ты собираешься делать?

Мейсон показал глазами на стоявший возле столика металлический чемоданчик с полированной, гладкой как зеркало поверхностью.

— Я привез с собой кое–какие документы, касающиеся его наследства. Думаю, что сейчас мне придется заниматься именно этим. Наверно, это не займет много времени. Во всяком случае, пока в моих планах только это.

Элизабет на мгновение задумалась.

— Наверное, тебе придется обратиться к помощнику окружного прокурора Терри Мессине, — сказала она. — Во всяком случае, судя по тем разговорам, которые мне пришлось услышать за сегодняшнее утро, именно он нанимается этим делом.

Мейсон не скрывал своего удивления.

— А что, разве в смерти Лоуренса Максвелла обнаружили виновных?

Элизабет махнула рукой.

— Возможно, нет. Но Мессина обязательно докопается до чего‑нибудь.

— Похоже, этот Мессина занимается тем же, чем раньше занимался я. Он обычно выступает в суде как обвинитель? — спросил Мейсон.

Элизабет кивнула.

— Да, и уж если он уцепится за кого‑нибудь, то не выпустит до тех пор, пока не докажет его вину.

Мейсон задумчиво барабанил пальцами по крышке стола.

— Что ж, наверное, так оно и должно быть, — сказал он спустя мгновение. — Обвинитель должен обвинять, защита — оправдывать.

Элизабет с сомнением покачала головой.

— Не завидую я тому адвокату, который займется этим делом. Ему придется очень туго.

— А что такое?

— Похоже, Мессина уже выбрал себе жертву. Это — Вирджиния Кристенсен, которая была любовницей Максвелла.

Мейсон заинтересованно взглянул на Бетти.

Хотя он еще вплотную не занимался делами покойного миллионера, имя Вирджинии Кристенсен было ему известно. Именно ей предназначалось восемь миллионов долларов, которые в своем завещании оставил Лоуренс Максвелл.

Судя по той информации, которую можно было почерпнуть из завещания, Вирджиния Кристенсен была владелицей небольшой картинной галереи в Нью–Йорке. Интересно, что она делала здесь, в Бриджпорте?

— А что ты о ней знаешь? — спросил Мейсон. Элизабет пожала плечами.

— Ну, не слишком многое… Знаю, что у нее где‑то здесь небольшая галерея, которую она привезла из Нью–Йорка. Кажется, они с Максвеллом познакомились где‑то там, на Манхэттене. Говорят, что они с Максвеллом были очень близки. Возможно, даже собирались пожениться.

— Она красивая? — неожиданно спросил Мейсон. Элизабет вдруг запнулась.

— Ну, не знаю… — растерянно промолвила она. — Многие говорят, что красивая, но лично мне ужасно не нравится такой тип женщин.

Когда она умолкла, Мейсон некоторое время выжидал, а затем осторожно спросил:

— Что, у нее во внешности есть что‑то отталкивающее?

Элизабет некоторое время раздумывала.

— Как тебе сказать… Понимаешь, есть такая порода женщин, целый тип, который я очень не люблю. Одним словом их можно было бы назвать — хищницы. Она — эффектная блондинка, правда я подозреваю, что крашеная. Хотя ростом отнюдь не годится в манекенщицы. Черты лица довольно правильные, но есть у нее во взгляде что‑то такое, чего я всегда боялась и что не любила в женщинах… Понимаешь, она — самая настоящая стерва. Жестокая и холодная… Это все, что я могу сказать о ней, если судить по одной случайной встрече. Когда‑то она заходила в мое кафе.

— Кстати, насчет кафе… Почему ты работаешь здесь? — спросил Мейсон.

— Это кафе раньше принадлежало родителям моего мужа, — объяснила Элизабет. — Потом, когда они умерли, заведение по наследству перешло к Джеффри. Но он уехал, и теперь мне приходится управляться здесь самой.

— А почему ты не найдешь менеджера? — спросил Мейсон. — Я по собственному опыту, точнее по опыту моей сестры Иден, которая владеет рестораном в Санта–Барбаре, знаю, что без толкового управляющего очень сложно работать.

Элизабет улыбнулась.

— Управляющие имеют привычку воровать, — полушутливо — полувсерьез ответила она. — И потом. У меня больше нет никаких занятий — сын уже достаточно вырос, чтобы заботиться о себе самому. Не могу же я целыми днями сидеть дома, наблюдая в окно за проходящими по улице прохожими. А здесь я всегда в гуще народа, мне и самой интересно этим заниматься. Возможно, именно здесь я и нашла свое призвание.

Она осторожно положила свою ладонь на руку Мейсона, что совершенно недвусмысленно означало приглашение к возобновлению отношений.

Мейсон сам удивился тому, что не отнял руку. Наверное, ему была не просто приятна эта встреча с давней знакомой. Сейчас он действительно нуждался в человеке, который мог бы оказать ему не только моральную поддержку.

Они поняли друг друга без слов и, обменявшись теплыми доверительными взглядами, улыбнулись.

— Я надеюсь, что ты еще не нашел место, где остановиться в нашем городе? — спросила Элизабет, не сводя с него влюбленного взгляда.

Мейсон отрицательно покачал головой.

— Нет, я прибыл в Бриджпорт буквально полчаса назад и просто зашел перекусить. А теперь, встретив тебя, мне стало ясно, что обед сегодня придется объединить с торжественным ужином.

Элизабет радостно улыбнулась и, не заботясь о том, чтобы скрыть свои чувства, нежно поцеловала его — правда, пока еще в щеку.

Однако, Мейсон уже ни капли не сомневался в том, что сегодняшнюю ночь он проведет в постели с этой светловолосой, с тонкими чертами лица женщиной.

ГЛАВА 8

Мейсон Кэпвелл знакомится с помощником окружного прокурора Бриджпорта Терренсом Мессиной. Властям становится известно содержание завещания покойного Лоуренса Максвелла. Мейсон намерен заняться адвокатской практикой. Изучив подробности дела, новоиспеченный адвокат принимает решение взять в подзащитные Вирджинию Кристенсен. Похороны Лоуренса Максвелла привлекли большое внимание. Мейсон знакомится со своей первой клиенткой. Вирджиния Кристенсен ожидает обвинения в убийстве миллионера. Мейсон не сомневается в том, что его подзащитную ожидают крупные неприятности. Мисс Кристенсен заявляет о своей невиновности.

В дверь кабинета помощника окружного прокурора Терри Мессины постучали.

Хозяин кабинета, сидевший за столом в дальнем углу комнаты и склонившийся над какими‑то бумагами, неохотно поднял голову.

— Кто там? Входите! — крикнул он, отрываясь от изучения бумаг.

Увидев перед собой элегантного мужчину в темном двубортном костюме со сверкающим металлическим блеском полированным кейсом в руке, Мессина поднялся из‑за стола.

— Чем могу служить?

— Здравствуйте, мистер Мессина, — поздоровался с ним посетитель. — Меня зовут Мейсон Кэпвелл. Я — адвокат Лоуренса Максвелла.

— Покойного Лоуренса Максвелла… — уточнил Мессина, демонстрируя свою склонность к точности формулировок.

Мейсон утвердительно кивнул.

— Да, именно так. К сожалению, мой клиент скончался. Но я обязан довести до конца дела, связанные с его завещанием и наследством.

Мессина широко улыбнулся.

— Прекрасно. Именно вас мы и ожидаем. К сожалению, наши сотрудники проявили известную нерасторопность, не поставив вас в известность о смерти клиента.

Мейсон остановился рядом со стулом.

— Вы не возражаете, если я присяду? — спросил он. — Разумеется–разумеется, — гостеприимно сказал Мессина, — присаживайтесь. Нам нужно о многом поговорить.

Мейсон спокойно уселся на стул и, положив на колени кейс, объяснил:

— Дело в том, что адвокатом мистера Максвелла был мой покойный друг. Перед самой смертью в трагическом авиаинциденте он попросил меня довести до конца дела своего клиента. И я нахожусь здесь, собственно, только благодаря его воле. Среди документов, доставшихся мне, есть и завещание мистера Максвелла. Думаю, что вам будет весьма полезно ознакомиться с ним.

— Ну, разумеется, — тут же ответил Мессина. — Могу сказать, что меня это сейчас интересует не меньше, чем причины смерти Лоуренса Максвелла.

Мейсон щелкнул замками и открыл верхнюю крышку чемодана.

— Что ж… В таком случае — прочтите.

Он протянул помощнику окружного прокурора бланк завещания, на котором стояла подпись Лоуренса Максвелла.

Мессина бегло просмотрел текст завещания и, не скрывая своего изумления, присвистнул.

— Ого! Восемь миллионов — Вирджинии Кристенсен?..

Спустя мгновение он вернул бланк с текстом завещания Мейсону и, задумчиво прохаживаясь по кабинету, произнес:

— А чему я, собственно говоря, удивляюсь?.. Именно этого мне и следовало ожидать.

— Что вы имеете в виду? — непонимающе спросил Мейсон.

— Думаю, что вам, мистер…

Он умолк, позабыв фамилию Мейсона.

— Кэпвелл…

— Да–да. Извините, мистер Кэпвелл. Думаю, что вам необходимо ознакомиться с обстоятельствами смерти вашего клиента. Я так понимаю, что вы, очевидно, из Нью–Йорка?

— Да, — кивнул Мейсон. — Последней точкой моего пребывания был Нью–Йорк.

Такой ответ вполне удовлетворил помощника окружного прокурора.

— Вы давно прибыли в наш город?

Мейсон посмотрел на часы, висевшие на стене.

— Полтора часа назад, — ответил он. — И пока что я не имел возможности узнать об обстоятельствах смерти моего клиента.

— Ну, что ж. Если коротко, — сказал помощник окружного прокурора, — то выглядит все примерно так: приблизительно в семь тридцать утра сотрудники полиции получили звонок от миссис Кэтлин Фримэн — лично секретаря Лоуренса Максвелла. Она сообщила о том, что утром пришла в спальню своего босса и обнаружила его в постели мертвым. По ее предварительному заключению у него остановилось сердце. Наши сотрудники были на месте происшествия через десять минут после звонка. Мистер Лоуренс Максвелл лежал в своей постели совершенно обнаженным и, по первым впечатлениям, умер от остановки сердца. Мы немедленно связались с его лечащим врачом, и оказалось, что у Максвелла действительно было больное сердце. Однако, об этом мало кто знал. Поскольку текст его завещания хранился у вас, мы до сих пор не знали, кому достанутся миллионы из его наследия. Теперь выяснилось, что они будут принадлежать его любовнице, Вирджинии Кристенсен. У нас есть некоторые сведения, говорящие о том, что вчера вечером Вирджиния Кристенсен была в доме Лоуренса Максвелла. Вполне возможно, что она провела у него ночь. Правда, точных подтверждений этого у нас пока нет. В любом случае нам придется обратить на нее пристальное внимание. Кстати, мистер Кэпвелл, каков стаж вашей адвокатской деятельности? — неожиданно спросил Мессина.

Мейсон на мгновение задумался.

— В общем, мне не приходилось прежде заниматься адвокатурой, — не слишком уверенно сказал он. — Прежде я работал в службе окружного прокурора.

Брови Терри Мессины удивленно поползли вверх.

— Вот как? Интересно, и чем же вы там занимались?

Мейсон едва заметно усмехнулся.

— Похоже, что тем же самым, чем и вы, мистер Мессина, — ответил он. — Я представлял в суде сторону обвинения. Так что мне достаточно хорошо известна специфика этой деятельности.

Мессина удивленно покачал головой.

— Да, это весьма любопытно. И очень неожиданно… Я не ожидал встретить в вашем лице коллегу.

— В этом деле мы, вполне вероятно, окажемся по разные стороны баррикад, — уклончиво ответил Мейсон. — Не знаю, понравится ли вам это или нет, однако, скорее всего я буду вынужден, во всяком случае — на первых порах, защищать интересы Вирджинии Кристенсен — как наследницы моего клиента. Если, конечно, у нее нет своего адвоката.

Мессина остановился в дальнем углу комнаты и с мгновенно появившемся подозрением в глазах взглянул на Мейсона.

— Насколько мне известно — нет, мистер Кэпвелл, — сразу же перейдя на официальный сухой тон, заявил он.

Мейсон поднялся со своего места и, не скрывая сожаления, сказал:

— Очевидно, в этот раз мне придется примерить непривычную для себя мантию адвоката. Думаю, что вам, мистер Мессина, придется нелегко, потому что у меня достаточно опыта в вашей области.

За ночь погода неожиданно изменилась. Утро следующего дня было пасмурным и прохладным.

На одном из самых престижных кладбищ города, неподалеку от стены небольшой церквушки над раскрытой могилой стояла небольшая группа людей в черных траурных одеждах. Все пришедшие на похороны Лоуренса Максвелла выглядели элегантными и очень богатыми.

У ограды кладбища стояли длинной чередой шикарные лимузины. Водители машин, в ожидании окончания траурной церемонии и появления хозяев, собрались небольшой группой, обсуждая происшедшие в последние дни события. Хозяев этих автомобилей заставила собраться на кладбище смерть известного в городе миллионера Максвелла.

В руках собравшихся у могилы умершего были приличествующие случаю букеты желтых хризантем. Мужчины сжимали в руках черные фетровые шляпы, на лицах женщин были опущенные черные вуали.

Немолодой седеющий священник читал отходную молитву. Вокруг тесной группой столпились журналисты разнообразных печатных изданий, телевидения и радио Негромко жужжали телевизионные камеры, фиксируя происходящее для выпусков вечерних новостей.

Все шло своим чередом. Процедура похорон на городском кладбище была отработана до мелочей. Беззвучно закрутились никелированные валики машинки для плавного опускания гроба в могилу. Посыпалась сверху земля. Священник окропил могилу святой водой.

Когда в яму полетели первые комья земли, к ограде кладбища подъехала довольно приличная, но все же менее дорогая, чем все остальные, машина. Мейсон Кэпвелл взял ее на прокат в местном бюро по найму автомобилей.

Мейсон вышел из машины, запахивая полы новенького серого плаща, который был куплен им по дороге на кладбище. Эту ночь он провел в доме Элизабет Тимберлейн, которая, не скрывая своей надежды возобновить прежние отношения с Мейсоном, пригласила его пожить пока в своем доме. Он не нашел в себе сил отказаться.

Мейсон огляделся, словно разыскивая в группе провожающих покойного в последний путь кого‑то из знакомых. Однако так и не обнаружив человека, который его интересовал, Мейсон приблизился к стоявшему с краю репортеру и шепотом спросил у него:

— Извините, не подскажете ли вы, где я могу найти Вирджинию Кристенсен?

Репортер криво усмехнулся и показал на женщину в черном, которая стояла, склонив голову, над самым краем могилы. Из‑под черной косынки, которой была покрыта ее голова, выбивались белокурые волосы.

Мисс Кристенсен медленно нагнулась и бросила в могилу горсть земли. Священник в белых траурных одеждах, отставив в сторону сосуд со святой водой, произнес последние слова одной молитвы:

— Во имя отца, сына и святого духа. Аминь. Благослови могилу эту и пришли сюда ангела своего, чтобы был здесь. Забудь о грехах брата нашего, чье тело предаем мы земле. Прости ему его прегрешения и препроводи его на небеса за упокой его души. Да успокоится он в мире с Христом.

При последних словах священника Вирджиния Кристенсен неторопливо повернулась и, низко наклонив голову, отделилась от группы людей в черных официальных одеяниях. Она направилась к выходу с кладбища.

Мейсон, который терпеливо дожидался, пока она освободится, немного упустил момент и теперь, чтобы нагнать ее, должен был бежать за ней. Ему удалось нагнать Вирджинию в тот момент, когда она уже покидала кладбище.

— Мисс Кристенсен! — бросил он на ходу. — Извините, я немного опоздал.

Женщина в траурной косынке обернулась и внимательно посмотрела на Мейсона. Встретившись взглядом с переполненными грустью глазами Вирджинии Кристенсен, Мейсон немного смутился и опустил голову. Однажды он уже встречался с подобным взглядом и тогда не смог совладать с собой. У мисс Кристенсен был такой же взгляд, и такое же выражение лица, как у Джины — немного самоуверенный, даже нагловатый, хотя она и пыталась прикрыть его маской грусти и печали.

— А вы Мейсон Кэпвелл, не правда ли? — проницательно спросила она.

Мейсон попытался улыбнуться.

— А как вы догадались?

Без особой радости она показала на группу людей в черном, столпившихся возле могилы.

— Ну а кто еще здесь будет разговаривать со мной? — с грустью ответила она. — Ведь друзья Лоуренса считают, что мне вообще здесь не место. По их мнению мне не стоило приходить на кладбище. И вообще, многие здесь желали бы, чтобы мне было запрещено появляться на этой церемонии. Но, слава богу, таких законов не существует. А что касается моего вопроса, к сожалению, я появилась вчера вечером дома слишком поздно и поэтому не смогла перезвонить вам. Однако я выслушала ваше сообщение на автоответчике. Значит, вы вели дела моего покойного друга, Лоуренса?

— Примерно так, — уклончиво ответил Мейсон. — Теперь я буду заниматься вашими делами.

— У вас большой опыт адвокатской работы? — поинтересовалась Вирджиния.

Мейсон пожал плечами.

— Вообще‑то я закончил юридический факультет и работал в службе окружного прокурора, но мне знакома работа и адвоката.

Вирджиния с любопытством посмотрела на Мейсона.

— И что, вы будете защищать меня?

Мейсон недоуменно пожал плечами.

— Но насколько мне известно, мисс Кристенсен, против вас еще не возбуждено уголовного дела?

Вирджиния бросила последний, полный неприязни и отчуждения, взгляд на собравшихся возле могилы Лоуренса Максвелла и медленно зашагала по мощенной гравием дорожке. Мейсон пошел следом за ней.

— Да, вы правы, — спокойно сказала она, — пока что против меня не возбуждено уголовное дело, однако вы, как адвокат, должны прекрасно понимать, что они не оставят меня в покое. Разумеется, нет против меня никаких улик, однако было бы наивным полагать, что они упустят такой удобный случай.

Мейсон непонимающе смотрел на нее.

— Кого вы имеете в виду под словом они? Вирджиния криво усмехнулась.

— Во–первых, знакомую вам службу окружного прокурора, там у них есть один весьма рьяный тип по фамилии Мессина, который готов рыть землю, лишь бы усадить подозреваемого за решетку, — грубовато ответила она. — Думаю, что мне нужно ждать предъявления обвинения в убийстве Лоуренса Максвелла в любую минуту.

Они немного помолчали, глядя одни на другого. Вирджиния смотрела испытующе: что может сделать полезного для нее этот мужчина, казавшийся не очень‑то уверенным в себе. Мейсон также с любопытством смотрел на мисс Кристенсен. У нее действительно было какое‑то внешнее сходство с Джиной Кэпвелл, особенно проявлявшееся во взгляде. Мейсон не мог сказать, что ему было приятно взять Вирджинию в свои подзащитные, но с первого же взгляда на нее он почувствовал какое‑то неуловимое, почти запретное влечение к ней. Даже при особом желании Мейсон не смог бы объяснить самому себе, что кроется за этим желанием. Он знал лишь, что она уже притягивает его, хотя они были знакомы всего несколько минут. Возможно, какие‑то раньше пережитые чувства всколыхнулись в нем, заставляя испытывать к Вирджинии Кристенсен повышенное любопытство. В конце концов он не выдержал и широко улыбнулся.

Вирджиния неверно расценила улыбку Мейсона.

— Неужели вы думаете, что это я его убила? — с внезапно появившейся сухостью в голосе сказала она.

Улыбка тут же сползла с лица Мейсона.

— Почему вы так решили?

— Я прочитала это в ваших глазах. Вы смотрите на меня так, как будто вам уже приходилось встречаться с подобными случаями

Мейсон медленно покачал головой.

— Нет, мисс Кристенсен, вы ошиблись. Улыбаюсь я потому, что вы напомнили мне одну мою старую знакомую. А что касается вашего вопроса…

Он немного подумал, а затем, решительно вскинув голову, твердо заявил:

— Задавать подобные вопросы клиентам не мое дело. Если уж я взялся вести ваше дело, то должен защищать вас, чего бы то мне это ни стоило. Я уже не первый год работаю в юридической системе, а потому одобряю принятые там правила игры. Если человек выступает на стороне обвинения, значит, он должен делать все, чтобы доказать вину подозреваемого. Если же я играю на стороне защиты, значит, моя задача — защищать вас, без всяких реверансов в сторону «если» и «в случае». Кроме того, — продолжил он, поплотнее запахнув полы плаща, чтобы укрыться от порыва налетевшего со стороны Атлантики ветра, — обвинение должно еще доказать, что вы его убили.

Вирджиния остановилась в стороне от вереницы машин и задумчиво отвернулась в сторону. Она некоторое время молчала, и Мейсон не прерывал паузы, стараясь быть как можно тактичней. Какими бы ни были ее отношения с Лоуренсом Максвеллом, вряд ли его смерть должна была доставить ей удовольствие. Во всяком случае, Мейсону казалось, что в данный момент больше должна говорить она, и то лишь в том случае, если ей этого захочется.

— Я любила его, — как бы обращаясь к кому‑то третьему, кого не было рядом с ними, сказала она.

Голос Вирджинии был тихим и спокойным. Мейсон едва заметно двинул плечами.

— Все это, конечно, вполне естественно, — сказал он, — однако, раз уж я взялся играть роль вашего адвоката, считаю своим долгом предупредить вас, мисс Кристенсен.

— О чем?

Мейсон тяжело вздохнул.

— Думаю, что вам никто не поверит. Во всяком случае, мне кажется, что общественное мнение в этом городе не на вашей стороне. Конечно, я могу ошибаться, однако мой опыт говорит мне именно об этом. Поэтому рекомендую приготовиться вам к худшему. Конечно, с моей стороны я постараюсь сделать все возможное, чтобы никаких вопросов в связи с вашим наследством не возникло. Однако вряд ли все пройдет так гладко.

Вирджиния подняла брови.

— Вы не могли бы объяснить все более подробно?

Мейсон задумчиво потер подбородок.

— Да, вынужден признать, что вы оказались правы. Я уже встречался с подобными случаями в своей жизни.

— Вы из Нью–Йорка? — торопливо перебила его Вирджиния.

Мейсон пожал плечами.

— Думаю, что это не имеет особого значения. Давайте будем считать, что из Нью–Йорка. Дело в том, — продолжил он, возвращаясь к прерванной теме, — что вы молодая, красивая женщина.

Вирджиния кисло усмехнулась.

— А что, разве это грех?

— Нет, дело не в этом. Вы меня не дослушали. Когда такую женщину, как вы, выбирает такой богатый человек, как Лоуренс Максвелл, неизбежно возникают разные слухи и домыслы. Ведь всем известно, что у мистера Максвелла огромное состояние. Разумеется, для большинства людей это само по себе предмет притяжения. Средний обыватель никогда в жизни не поверит вам, если вы будете утверждать, что любили миллионера совершенно бескорыстно, не имея в виду его громадное состояние. Простой обыватель, из которых, между прочим, набираются присяжные заседатели, увидят за этим лишь холодный расчет и желание завладеть деньгами. Вот поэтому никто и не поверит вашим словам о том, что вы любили его. Молодая девушка и старик — любви в таком случае, по мнению большинства, быть не может. Во всяком случае, это не укладывается в понятие обывателей, в норму.

Вирджиния скептически посмотрела на Мейсона.

— Я не считала его стариком.

Сухой, колкий тон ее голоса говорил о том, что Мейсон вторгся в запретную зону и тем самым совершил ошибку. А потому он торопливо произнес:

— Извините, что я сказал такое.

Вирджиния с нескрываемой горечью прикрыла рукой глаза.

— Судьба и так отобрала у меня часть жизни, украла, похитила, — говорила она. — Я никогда не понимала, почему, когда двое любят друг друга, все остальные считают своим долгом влезть в это. Измазать чистое своими грязными руками. Мне всегда это было отвратительно. А сейчас я даже должна буду оправдываться, как будто совершила преступление, полюбив человека старше себя. Наверное, вы должны понимать, в каком положении я оказалась. Вы пытались не обидеть меня, однако сама я могу сказать об этом гораздо резче. Я знаю, что сейчас ни один человек в этом городе не сочувствует мне. Все они захотят обвинить меня в смерти Лоуренса и будут потирать руки, следя за ходом судебного процесса, и ни одни из них не подаст мне руку помощи.

Мейсон прищурился.

— А как же я?

— Вы — единственный человек, на которого мне теперь придется надеяться, — без особой теплоты в голосе сказала Вирджиния, — и только вам я могу доверять. Очевидно, все ближайшее время мне придется общаться только с вами. Сами понимаете, это не слишком весело.

Мейсон сочувственно посмотрел на эту красивую, но в одну минуту оказавшуюся такой одинокой, женщину. Ему было даже жаль ее, но он сразу же постарался подавить в себе это чувство, потому, что нормальному обычному адвокату не должно быть жаль своего клиента, точно также он не должен испытывать к нему противоположных чувств, вроде ненависти. Он должен просто защищать его, даже если клиент не нравится ему. В любых условиях он должен делать свою работу.

Однако, помимо жалости и сочувствия, Мейсон испытывал к Вирджинии Кристенсен какое‑то другое, глубоко скрытое и не проявившееся до конца чувство. Оно было сродни любопытству, но любопытству какому‑то запретному, сопровождавшемуся тягой к чему‑то порочному.

Он еще ничего не знал о сексуальных наклонностях своей клиентки, о ее мазохистской ориентации, о ее тяге доминирования над мужчинами, но подсознательно чувствовал все это и не мог побороть в себе тягу к этой женщине. Он еще не понимал, чем это может закончиться, но, видимо, было в его душе нечто такое, что заставляло сердце Мейсона сжиматься, когда он смотрел на Вирджинию Кристенсен.

Мейсон попытался что‑то сказать, однако она перебила его:

— Пусть вы даже и не спрашивали меня об этом, — сказала Вирджиния, поправляя выбившиеся из‑под траурного черного платка белокурые локоны, — но я его не убивала.

ГЛАВА 9

Мейсону становятся известны кое–какие подробности из жизни Лоуренса Максвелла. Защитник пока проигрывает в заочном споре с помощником окружного прокурора. Мейсону приходится на собственном опыте убедиться в том, что адвокаты не даром едят свой хлеб. Вечер в кафе «Красный заяц». Элизабет Тимберлейн уверена в том, что Лоуренса Максвелла убила Вирджиния Кристенсен. В наше время дети растут слишком быстро и порой знают больше, чем многие взрослые. Мейсону придется провести вечер в зале игральных автоматов.

Сразу же после разговора со своей клиенткой, которая пошла с кладбища пешком, Мейсон сел в машину и направился в ведомство окружного прокурора. Здесь ему удалось переговорить с Эдвардом Гарфилдом, помощником Терри Мессины, потому что последнего на месте не оказалось.

— Я адвокат Мейсон Кэпвелл, представляю интересы Вирджинии Кристенсен, — сказал он, представляясь сотруднику окружной прокуратуры.

Гарфилд в свою очередь кивнул.

— Очень приятно, хотя не скрою, что испытываю по отношению к мисс Кристенсен чувства, далекие от симпатии.

Мейсон едва заметно улыбнулся.

— Что ж, это ваше право. Я, как ее адвокат, хотел выяснить несколько вопросов, касающиеся моей клиентки.

— Слушаю вас.

— Я знаю лишь в общих чертах, что произошло с мистером Максвеллом. Мне хотелось бы узнать кое–какие подробности.

Гарфилд развел руками.

— Что ж, помогу, если сумею. Что вас интересует?

— Я хотел бы узнать о результатах вскрытия.

Гарфилд на мгновение задумался.

— Пока у нас нет полных результатов, — ответил он, — потому что своих заключений не дали еще эксперт–токсиколог и специалист по сердечно–сосудистым заболеваниям. Предварительная же картина такова: он умер от застарелого сердечного заболевания, связанного с затрудненной работой сердечной мышцы. В его спальне мы обнаружили лекарства, которые он употреблял, это сильнодействующее средство. Очевидно, мистер Максвелл чувствовал себя в последнее время очень плохо. Но, знаете, что самое любопытное?

— Что?

— Об этом практически никто не знал. Мистер Максвелл был известен всем, как весьма энергичный, подвижный человек, который активно занимался гольфом.

Мейсон на мгновение задумался.

— Очевидно, это было связано с его делами, — сказал он. — Многие знакомые мне бизнесмены занимаются гольфом только для того, чтобы произвести благоприятное впечатление на окружающих и, в первую очередь, на своих деловых партнеров. К сожалению, я совсем недавно занялся его делами, а потому не обладаю полной, исчерпывающей информацией. Скажите, у мистера Максвелла когда‑либо прежде была семья?

Гарфилд как‑то двусмысленно улыбнулся.

— Ну, если это можно назвать семьей. Ну, в общем, Максвелл был женат несколько раз, однако ни от одной из жен у него не было детей. Пока мы еще не выяснили, возможно, у него было бесплодие, но думаю, что это не имеет существенного значения.

Мейсон наклонил голову.

— Ну почему же? Это как раз очень важно. Дело в том, что в его завещании не упоминается никто, кроме Вирджинии Кристенсен. За исключением некоторых сумм, направленных на благотворительность и в университетские фонды, все состояние моего бывшего клиента достанется мисс Кристенсен.

Гарфилд кивнул:

— Нам известно об этом.

Мейсон задумчиво теребил подбородок.

— Ну что ж, большое вам спасибо. Я вполне удовлетворен теми сведениями, которые мне удалось узнать. Скажите, а когда я смогу увидеться с мистером Мессиной?

Гарфилд пожал плечами.

— Не знаю, он сейчас на совещании у начальника полицейского управления Бриджпорта. Возможно, будет к вечеру. Думаю, что лучше всего будет, если вы позвоните. У моего шефа сейчас очень плохо со временем. Сами понимаете, что события такого масштаба, как смерть миллионера, не может пройти незамеченным в нашем небольшом городке. Сейчас на ноги подняты лучшие криминалисты Бриджпорта и даже ходят слухи, — Гарфилд доверительно наклонился к Мейсону, — что хотят пригласить одного из лучших специалистов–токсикологов из Вашингтона.

Мейсон понимающе кивнул.

— Ясно. Ну что ж, благодарю вас. Всего хорошего.

Он торопливо распрощался и вышел из кабинета.

Сведения, которые только что сообщил ему сотрудник окружной прокуратуры, не принесли Мейсону особой радости. Похоже, что дело действительно будет тяжелым и запутанным. Наследников у Лоуренса Максвелла не было, а потому, любая женщина, которая могла бы окрутить его и добиться изменения завещания в свою пользу, получала бы все состояние Максвелла. В этом, действительно, можно было увидеть злой умысел, а потому, опасения работников окружной прокуратуры становились понятными.

Осложняло действия Мейсона и то обстоятельство, что у него не было на руках полных данных, касающихся результатов вскрытия тела покойного. Если окружная прокуратура возбудит уголовное дело против его подопечной — а в том, что это произойдет в ближайшее время, у Мейсона не было никаких сомнений — он должен обладать самой полной и достоверной информацией, касающейся этого дела. Пока же все обстоит так, что козыри будут на руках у Мессины, а ему, как адвокату, придется уповать лишь на процессуальные недочеты в ходе ведения предварительного слушания. Во всяком случае, он приступает к этому делу, имея на руках двойки и тройки против тузов помощника окружного прокурора.

С другой стороны, в этом была и какая‑то особая прелесть. Мейсону еще никогда не приходилось выступать в роли защитника, и возможность проверить свои силы в борьбе с настоящим противником была тем более ценной.

Для того, чтобы выиграть такое дело, нужна предельная мобилизация всех сил и, разумеется, немало изворотливости. Мейсон еще не знал, что его ожидало, однако постепенно охватывавшее его возбуждение говорило ему о предстоящей яростной схватке.

Мейсон остановил машину возле маленького кафе, принадлежавшего Элизабет Тимберлейн. Вчера, когда он встретил ее здесь первый раз после десятилетней разлуки, он даже не обратил внимание на то, как называется это заведение. Оказалось, что изображение красного длинноухого животного на столах в кафе было не случайным, потому что оно именно так и называлось — «Красный заяц». Добродушно рассмеявшись, Мейсон захлопнул дверцу машины и направился к двери кафе.

Элизабет работала здесь с двумя девушками–официантками, а по вечерам, когда в ресторане было побольше посетителей, помогала собственной обслуге, надев на себя белый накрахмаленный передник.

Мейсон подъехал к кафе уже когда сгущались сумерки. То, что он поставил автомобиль возле кафе, было довольно опрометчивым шагом с его стороны, поскольку прямо напротив двери над мостовой висел знак, запрещающий здесь парковку автомобилей. Однако Мейсон наметанным глазом успел заметить, что среди посетителей кафе «Красный заяц» много дежурных полицейских, которые, очевидно, заходили сюда съесть горячий бутерброд и выпить чашечку кофе. Если он представится как друг владелицы ресторана, они наверняка не будут к нему приставать. А любое уведомление о штрафе, которое может появиться на лобовом стекле, Мейсон твердо намеревался вышвырнуть в ближайшую урну.

Он быстро пересек тротуар, распахнул стеклянную дверь и уже с порога помахал рукой Винсенту, одиннадцатилетнему сыну Элизабет, который вместе с матерью сидел за небольшим столиком, держа в руке огромный сэндвич. Элизабет помахала Мейсону, приглашая к своему столику.

Мейсон уселся за стол и отпил кофе из чашки, придвинутой к нему Элизабет.

— Весь город говорит о твоей новой клиентке, Мейсон, — сказала она.

Он спокойно допил кофе и поинтересовался:

— И что же говорят в городе?

Элизабет как‑то странно пожала плечами:

— Говорят, что она убила Лоуренса Максвелла.

— Кто же это говорит?

— Все.

Мейсон усмехнулся и опустил голову.

— А мне она сказала совсем обратное.

Элизабет изумленно посмотрела на него:

— И ты поверил ей?

Мейсон почувствовал, что попал в неловкое положение. В общем, он был не слишком многим обязан Бетти, но ему не хотелось без нужды портить с ней отношения. Нельзя сказать, что он испытывал к Элизабет чувства, близкие к любви. Скорее, это была ностальгическая тоска по прошлому и желание хоть как‑то вернуть переживания молодости, к тому же, после смерти Мэри прошло некоторое время, и Мейсону просто необходима была поддержка. Но такая поддержка, которая была не обременительна для человека, согласившегося ему помочь.

Мейсон был благодарен этой женщине. Они провели вчера прекрасную ночь, главным образом посвятив ее воспоминаниям о тех прежних встречах. Но сейчас Мейсон чувствовал неловкость из‑за того, что вынужден был сказать Элизабет неприятную, но неизбежную вещь.

— Возможно, женщины не всегда врут, — сказал он с натянутой улыбкой.

Бетти улыбнулась:

— Ты всегда был романтиком, — сказала она, словно прощая ему этот выпад против всех женщин.

Чтобы хоть чем‑то заняться, Мейсон принялся допивать остатки кофе со дна чашки. Элизабет смотрела на него выжидающе.

— Я понимаю, — сказал он, подняв голову, — что люди чаще всего врут, особенно, когда им грозит суд. Но это еще ничего не означает. Как можно утверждать, что они не любили друг друга. Ты раньше встречала их?

Элизабет тоже отпила кофе.

— Во–первых, ты встречался только с Вирджинией Кристенсен, — рассудительно ответила она, — но не видел Лоуренса Максвелла. А во–вторых, он ведь был очень стар.

Одиннадцатилетний Винсент с интересом слушал разговор, переводя взгляд с Мейсона на Элизабет и наоборот.

— Но они же любили друг друга, — почему‑то распаляясь, сказал Мейсон.

Он и сам удивился тому, с какой уверенностью сказал эту фразу. Ведь еще несколько часов тому назад он и сам не верил Вирджинии, когда она утверждала то же самое.

Элизабет благоразумно пропустила это замечание Мейсона мимо ушей, посчитав его проявлением чисто мужского упрямства.

— А раньше у Лоуренса Максвелла была семья? — спросила она.

Мейсону пришлось признаться:

— У него было много жен и ни одного ребенка.

Элизабет с удовлетворением улыбнулась.

— Вот видишь.

Тут к ней подошла одна из официанток и зашептала на ухо, то и дело поглядывая на Мейсона.

— Хорошо, я сейчас иду, — сказала Бетти, поднимаясь из‑за столика.

Повернувшись к Мейсону, она извиняющимся тоном произнесла:

— Я освобожусь через пару минут. Думаю, что вы не будете скучать без меня. Винсент, развлеки нашего гостя. Расскажи ему о своих успехах в школе.

Прожевывая сэндвич, Винни вяло махнул рукой и не слишком разборчиво пробормотал:

— Мама, какая может быть учеба летом? Не напоминай мне о школе.

Мейсон рассмеялся:

— Да не приставай ты к парню. Захочет, сам расскажет.

Бетти потрепала сына по плечу и улыбнулась Мейсону.

— Мне нужно подойти к кассе. Подождите меня.

Мейсон едва заметно поморщился.

— Я же тебе говорил, Бетти, найми ты в конце концов менеджера.

Она с сожалением посмотрела на Мейсона и укоризненно сказала:

— Я ведь тебе еще вчера объясняла: менеджер будет красть у меня значительно больше, чем я сама у себя краду, так что без него мне будет дешевле.

Кэпвелл пожал плечами.

— Ну, как знаешь.

По дороге к стойке кафе Бетти с радостью обняла какого‑то молодого человека и приветливо сказала ему несколько слов, но затем ее снова позвала девушка–официантка, и Элизабет пришлось распрощаться со своим знакомым.

Одиннадцатилетний Винни, все это время следивший за матерью, скептически повертел головой, улыбнулся и, посмотрев на Мейсона ясным взглядом, неожиданно спросил:

— Как ты думаешь, неужели действительно можно кого‑нибудь вот просто так взять и затрахать до смерти?

Мейсон слегка опешил от столь неожиданного вопроса. Несколько секунд он приходил в себя, растерянно теребя подбородок. Наконец ему удалось придумать ответ. Он посмотрел на Винсента и улыбнулся:

— Ну конечно нет. А вообще‑то мне кажется, что в твоем возрасте еще рано об этом задумываться. Или, быть может, я ошибаюсь?

На лице Винсента появилась хитрая улыбка.

— Нет, нет, что ты, — поспешно ответил он, — я еще маленький.

Мейсон наставительно покачал головой.

— Вот видишь, сам признаешь, что тебе еще рано думать над такими вопросами. Так что, лучше займись какими‑нибудь более подходящими делами.

Затолкав в рот остатки последнего сэндвича, Винсент поднялся из‑за стола.

— Предлагаю пойти в зал игральных автоматов, — торжественно провозгласил он. — Маму можно не ждать. Если она занялась делами, то это надолго.

Мейсон взглянул на часы.

— Ну что ж, думаю, что смогу составить тебе компанию. Только прежде мне нужно сделать пару звонков.

— Договорились, — радостно ответил Винни в, нахлобучив на голову красную бейсболку, уверенно направился к выходу из кафе.

Мейсон постарался отогнать мысль о том, что когда‑нибудь у него мог бы быть собственный сын, похожий на этого веселого сладкоежку. Мог бы… Проклятая судьба…

ГЛАВА 10

Первая встреча Вирджинии Кристенсен и ее адвоката с помощником окружного прокурора Терренсом Мессиной. Подозреваемая вынуждена отвечать на не слишком приятные вопросы. Терри Мессина не скрывает своих намерений довести дело до суда. В штате Нью–Джерси употребление кокаина преследуется по закону. В организме покойного Лоуренса Максвелла обнаружены следы употребления наркотиков. Мужчины часто врут — так говорит Вирджиния Кристенсен. Помощника окружного прокурора очень интересуют подробности интимной жизни покойного. Мисс Кристенсен, не садомазохистка ли вы? Мейсон проиграл первый раунд — его подзащитная арестована, несмотря на отсутствие улик. Помощник окружного прокурора намерен использовать тело обвиняемой в качестве вещественного доказательства. Восемь миллионов долларов — вполне достаточный повод для убийства. Вирджинии Кристенсен придется провести ночь в тюремной камере, а Мейсон наслаждается жизнью. Суп из акульих плавников способствует повышению сексуального желания.

На свою первую встречу с помощником окружного прокурора Терренсом Мессиной Вирджиния Кристенсен пришла со своим адвокатом Мейсоном Кэпвеллом. Когда Мейсон сказал о том, что работал раньше на той же должности, что и Мессина, тем самым он получил в его лице еще одного противника.

Сейчас он чувствовал, что ввязывается в какой‑то незримый спор, соревнование: кто из них будет более совершенен и изощрен в своем искусстве. Они должны были вложить в это дело все свое умение, весь свой талант, весь опыт, полученный как на юридическом факультете университета, так и в конкретной работе с подзащитными и обвиняемыми.

Эта борьба должна была показать, кто из них на что способен. Мейсон не рассматривал это дело, как последнюю схватку, а вот о Мессине этого сказать было нельзя.

Он настроился на расследовании смерти миллионера Максвелла так, как будто убили его родного дядю. Он намеревался приложить все свои силы к тому, чтобы подозреваемая в смерти Максвелла Вирджиния Кристенсен была осуждена, не смотря на все усилия и талант ее адвоката.

Каждый, кто видел бы сейчас словесной спор Терренса Мессины и Мейсона Кэпвелла, поразился бы той непримиримой агрессивности, с которой помощник окружного прокурора набрасывался на своих противников.

Вирджиния Кристенсен чувствовала себя не слишком уютно. Она выглядела очень скованной, сидя за большим столом прямо напротив помощника окружного прокурора. Мейсон сидел слева от нее.

Еще перед началом разговора Мейсон попросил Вирджинию не отвечать самостоятельно ни на какие вопросы помощника прокурора. Он сказал, что на все вопросы будет давать ответ сам, а Вирджиния будет говорить тогда, когда он ей позволит. Недолго поразмыслив над этим предложением, Вирджиния согласилась, решив, что так будет лучше.

Действительно, учитывая, что окружной прокурор твердо вознамерился упрятать Вирджинию Кристенсен за решетку, у нее не оставалось другого выхода, как целиком положиться на помощь своего адвоката. В этом городе ей больше не на кого было положиться. Мейсон не предлагал своей подзащитной быть с ним абсолютно искренней. Он рассчитывал, что это станет понятным само собой. В противном случае, ему придется исключительно тяжело. Ее сейчас могла спасти только предельная искренность в отношениях со своим адвокатом.

Кроме помощника окружного прокурора Терренса Мессины, на встрече был еще сотрудник прокуратуры Эдвард Гарфилд и представитель полицейского управления Бриджпорта.

Однако разговор вели, в основном, помощник окружного прокурора и адвокат. Остальные присутствовали в качестве сторонних наблюдателей.

Беседа началась с прямого вопроса помощника окружного прокурора:

— Накануне смерти мистера Лоуренса Максвелла в восемь часов тридцать минут вечера вас, миссис Кристенсен, видели входящей в дом мистера Максвелла. Это правда?

Мейсон спокойно выдержал взгляд Мессины и с легкой улыбкой на устах ответил:

— А никто и не отрицает, что моя клиентка входила в этот дом.

Очевидно, этот ответ застал помощника окружного прокурора врасплох, потому что он на некоторое время задумался, переводя испытующий взгляд то с адвоката, то с подозреваемой.

Мейсон по–прежнему открыто смотрел в глаза помощнику прокурора, ожидая нового каверзного вопроса, и Мессина не заставил себя ждать. Плотно сжав губы, он сухим голосом спросил:

— Вы приковывали покойного наручниками к постели?

И хотя Мейсон несколько раз перед началом слушания просил свою подзащитную не отвечать ни на какие вопросы помощника окружного прокурора без его разрешения, она, словно тут же забыла об этом предупреждении, и также быстро, как был задан вопрос, ответила на него:

— Да.

На ее лице была написана даже некоторая гордость. Мейсон повернулся к своей клиентке и, зло сверкнув глазами, сказал:

— Вот этого не нужно было делать. Не нужно было отвечать на этот вопрос.

Чтобы подтвердить решительность своих намерений, он даже взял Вирджинию за руку.

Стараясь не упустить удачный момент, помощник окружного прокурора мгновенно задал следующий вопрос:

— У вас после этого был секс с мистером Максвеллом?

Вновь откровенно игнорируя указания Мейсона, Вирджиния Кристенсен спокойно ответила:

— Да.

Мейсону оставалось лишь проскрипеть зубами. Тяжело вздохнув, он сказал:

— Мистер помощник прокурора, я не думаю, что это имеет отношение к делу. А вы, мисс Кристенсен, вообще не обязаны отвечать на подобного рода вопросы. Я думаю, что они выходят за рамки расследования.

Мессина растянул свои губы в ухмылке:

— Почему же? Что ей от нас скрывать? Мы очень ценим сотрудничество, которое проявляют наши подопечные и честность.

Мейсон отмахнулся:

— Все это полная ерунда.

Помощник окружного прокурора демонстративно проигнорировал это замечание адвоката подозреваемой и снова обратился к ней с вопросом:

— Когда вы ушли от покойного?

Вирджиния Кристенсен вела себя так спокойно, как будто присутствовала на каком‑то спектакле, а не на разбирательстве, которое могло решить всю ее судьбу. Она даже демонстрировала живое участие в вопросах помощника окружного прокурора, как бы подтверждая слова о сотрудничестве и честности.

— Я ушла от него где‑то около двенадцати, — быстро ответила она, — как мне кажется.

Гарфилд поторопился поддержать своего начальника:

— А нельзя ли поточнее, мисс Кристенсен?

Она пожала плечами и, скривив губы в гримасе полного презрения, сказала:

— Вели бы я знала, что это будет иметь такое значение, я бы специально ради этого посмотрела на часы. Я же не знала, что Лоуренс Максвелл умрет этой ночью.

Мейсон снова схватил ее за руку, стараясь привести в чувства.

— Мисс Кристенсен, я же просил вас не отвечать на вопросы без моего согласия.

Вирджиния, не скрывая своей неприязни, посмотрела на адвоката.

— Хорошо, отвечайте за меня, — недовольно тряхнула она головой.

Помощник окружного прокурора наклонился над столом, словно пытаясь пристальным взглядом заставить Вирджинию ошибиться в показаниях, либо уличить ее во лжи.

Сотрудник прокуратуры Эдвард Гарфилд демонстрировал служебное рвение, явно стараясь выслужиться перед своим начальником.

— Мисс Кристенсен, — голосом судебного обвинителя сказал он, — вы потребляете кокаин?

Выполняя указания Мейсона, Вирджиния на этот раз молча опустила глаза. Немного подумав, Мейсон уверенно ответил:

— В штате Нью–Джерси это запрещено.

Его решительный тон произвел впечатление на помощника окружного прокурора, который, однако, не удовлетворился таким односложным ответом.

— Я и сам знаю, что запрещено, а что разрешено в штате Нью–Джерси, — поморщившись от неудовольствия, сказал он.

— Я хотел бы узнать, мисс Кристенсен, вы нюхаете кокаин?

Прежде чем ответить, Вирджиния посмотрела на Мейсона и он кивнул ей головой. Тогда она не спеша сказала:

— Я никогда не нюхала кокаин в штате Нью–Джерси.

Этот ответ вызвал замешательство у помощника окружного прокурора и его спутников. Они недоуменно переглядывались друг с другом, сопровождаемые торжествующей улыбкой Вирджинии Кристенсен и ее адвоката.

На сей раз она поступила совершенно разумно. Мейсон демонстративно посмотрел на часы и подбодрил помощника окружного прокурора:

— Ну, что же вы, продолжайте задавать свои вопросы. У моей клиентки ограничено время.

Мессина тяжело вздохнул и, взглянув на мисс Кристенсен исподлобья, спросил, уже заранее зная ответ:

— Скажите, мисс Кристенсен, а Лоуренс Максвелл нюхал кокаин?

Словно опасаясь, что она снова ловко увернется, он добавил:

— В штате Нью–Джерси?..

Она снова посмотрела на Мейсона, и после того, как он утвердительно кивнул головой, ответила:

— Я не знаю. Во всяком случае, при мне он никогда не занимался этим.

Но тут Мессина оживился, словно полководец, который выдвигает из резерва свежую артиллерию, и быстро сказал:

— У меня есть для вас неприятное сообщение, мисс Кристенсен. Эксперт–токсиколог, которого мы вызвали из Вашингтона, после вскрытия обнаружил, что Максвелл употреблял кокаин, и к тому же в больших дозах.

Мейсон думал, что этот вопрос заставит его подзащитную надолго задуматься. Однако, она, как ни в чем не бывало, выпалила:

— Если вас это так сильно интересует, то мне совершенно нечего скрывать — вместе с ним мы никогда не употребляли наркотики.

Победоносно улыбнувшись, Мессина откинулся на спинку стула.

— У меня есть основания не верить вам, мисс Кристенсен.

Но тут настал черед Мейсона возмутиться:

— Моя клиентка уже сказала вам — она никогда не употребляла наркотики.

Мессина скептически усмехнулся.

— Но, тем не менее, некоторые лекарства содержат наркотики, — сказал он. — Мистер Лоуренс принимал лекарства?

Вирджиния как ни в чем не бывало улыбнулась и развела руками.

— Ну, разумеется, — сказала она. — Лоуренс страдал сердечным заболеванием.

Это заявление вызвало у помощника окружного прокурора радостную улыбку.

— Так вы знали, что он сердечник? — обрадованно спросил он. — И вам было известно, что он принимает лекарства?

Она пожала плечами.

— Конечно, знала. Но это еще ничего не значит. Лоуренс говорил, что его болезнь несерьезна. У него была просто аритмия.

На лице Мессины появилась возмущенная гримаса.

— Это звучит довольно странно, мисс Кристенсен. Как это — несерьезна? У Максвелла было тяжелое сердечное заболевание.

Вирджиния хмыкнула.

— А он говорил, что это — несерьезно, — возразила она. — Как, по–вашему — я должна была ему верить?

Словно охотник в предвкушении добычи, помощник окружного прокурора потер руки.

— Интересно, а с какой это стати Максвелл стал бы обманывать вас? По–поему, ему не было смысла скрывать от вас серьезность своей болезни.

Она сокрушенно вздохнула и, обменявшись взглядами с Мейсоном, немного помолчала.

— Мужчины часто врут, — наконец, сказала она и обвела глазами всех присутствующих, среди которых была единственной женщиной.

При этих словах Мейсон задумчиво потер лоб и отвернулся. Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы заметить, как злорадствовал помощник окружного прокурора и его спутники.

Мейсон сейчас оказался в положении одинокого прохожего, на которого посреди ночи набросилась толпа хулиганов.

— Кстати, врут не только мужчины, — зло сказал Мессина. — Врут и женщины…

Эти слова помощника окружного прокурора не смутили подозреваемую.

— Я не знаю, почему вес врут. Наверное, потому, что им задают идиотские вопросы.

Мейсон в душе восхитился ее самообладанием и выдержкой. Наверное, на месте Вирджинии он не смог бы так спокойно парировать агрессивные выпады обвиняющей стороны.

В любом случае Мейсону оставалось надеяться на то, что и в дальнейшем Вирджиния Кристенсен будет вести себя столь же благоразумно и не позволит разыграться чувствам.

— Ну, ладно. Вернемся к делу, — сказал помощник окружного прокурора. — Сейчас мы выясняем подробности не только этого злосчастного вечера. Предваряя протесты адвоката, я хотел бы заметить, что мои вопросы не преследуют целью лично оскорбить его подзащитную, либо каким‑то другим способом вывести ее из себя.

Мейсон ответил на это замечание вопросительным взглядом.

— Итак, мисс Кристенсен, вы любите доминировать над мужчинами? — спросил Мессина.

Мейсон непонимающе мотнул головой.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду сексуальные склонности определенного рода.

Вирджиния вопросительно посмотрела на Мейсона, но в ответ тот лишь пожал плечами. Вопрос был несколько странным, и адвокат и его подзащитная не знали, как на него ответить.

Тогда помощник окружного прокурора перешел в лобовую атаку.

— Я хотел спросить, — продолжил он, — не садомазохистка ли вы?

Но тут адвокат не выдержал и вспыльчиво воскликнул:

— Ну, все!

Хлопнув рукой по столу, он поднялся.

— Слушание закончено! Я и моя клиентка уходим. Если вы хотите возбудить дело, мистер окружной прокурор…

— Вот именно, — отрезал помощник окружного прокурора, — постарайтесь в дальнейшем обращаться ко мне таким образом.

Мейсон едва сдержался от обидного замечания.

— Ну, хорошо, мистер окружной прокурор, — с подчеркнутой любезностью, которая сама по себе есть оскорбление, сказал он. — Я и моя клиентка уходим.

Он подошел к стоящей в углу кабинета вешалке, сиял плащ Вирджинии Кристенсен и подал его своей подопечной.

— Если вы захотите связаться с моей клиенткой, то, пожалуйста, делайте это через меня.

Таким образом он подвел черту под этим разговором.

— Хорошо, — мстительным голосом сказал Терренс Мессина, — прежде чем вы, господин адвокат, — он подчеркнуто официально произнес эти слова, — покинете мой кабинет, я хотел бы сделать одно замечание. Думаю, оно вам понравится гораздо меньше, чем все мои предыдущие вопросы.

Не обращая внимания на его слова, Мейсон и Вирджиния уже направлялись к двери. Однако, в тот момент, когда Мейсон открыл дверь перед своей клиенткой, Мессина поднялся со своего места и громко, официальным тоном сказал:

— Вирджиния Кристенсен, вы арестованы. Вам предъявлено обвинение к убийстве мистера Максвелла. Помните, что все сказанное вами в ходе предварительного дознания и судебного заседания может быть обращено против вас. Считаю своим долгом также сказать, что у вас есть право хранить молчание.

Мейсон стоял как оглушенный, растерянно хлопая глазами. Такого хода от помощника окружного прокурора он не ожидал и не мог ожидать. Ведь никаких улик против его подзащитной у прокуратуры не было, и это заявление о задержании со стороны помощника окружного прокурора было по меньшей мере авантюрным.

В принципе, власти, конечно, имели право задержать Вирджинию Кристенсен, предъявив ей формальное обвинение. Однако, до суда Мейсон мог добиться освобождения своей подопечной под залог.

Вирджиния растерянно озиралась по сторонам, из ее глаз потекли слезы.

Мейсон испытывал безграничное сожаление по поводу того, что произошло в этом кабинете. Однако, сейчас он чувствовал себя абсолютно бессильным.

Вирджиния приоткрыла губы, но так ничего и не сказала. Растерявшийся Мейсон взял ее за руку и сказал:

— Мисс Кристенсен, я обязательно освобожу вас. И поверьте мне, это произойдет очень быстро. Они не смогут продержать вас в тюрьме больше двадцати четырех часов. Я сделаю все, что от меня зависит, но добьюсь нашего освобождения.

Демонстрируя служебное рвение, Эдвард Гарфилд высвободил руку Вирджинии и, не обращая внимания на Мейсона, повел ее по коридору.

— Вирджиния, я освобожу вас! — кричал ей вслед Мейсон. — Я обязательно освобожу вас!

А помощник окружного прокурора Терри Мессина, довольно улыбаясь, сложил разложенные на столе бумаги и спрятал их в папку.

Мейсон, поняв, что на данном этапе он проиграл, вернулся в кабинет. Его губы дрожали, когда он обвиняющим голосом бросил:

— Это нечестный ход.

Мессина, мстительно улыбаясь, направился к выходу из кабинета, но Мейсон преградил ему дорогу. Самообладание покинуло его, и он закричал:

— Очевидно, вы решили прославиться и попасть на первые полосы газет! Однако, то, что вы проделали, было грязной уловкой!.. Почему вы не сообщили мне о результатах экспертизы, проведенной токсикологом? У меня вообще не было на руках никаких результатов вскрытия! Между прочим, по законодательству Соединенных Штатов адвокат и прокурор должны располагать одинаковыми документами, касающимися дела. С самого начала я был поставлен в заведомо невыгодное положение. Вы лишили меня информации, скрыв многие важные факты. Я не собираюсь молчать, и подам официальную жалобу.

В ответ на эти гневные фразы Терри Мессина лишь едва заметно пожал плечами.

— Мистер Кэпвелл, — с легким удивлением сказал он, — по–моему, вы слишком лично все это воспринимаете. И, не скрою — это меня удивляет.

Мейсон понял, что в его положении не стоит напирать на эмоции, а потому постарался взять себя в руки.

— Послушайте, мистер Мессина, — немного успокоившись, сказал он, — учитывая, что я довольно много времени проработал помощником окружного прокурора со стороны обвинения, я прекрасно понимаю, какие чувства вы сейчас испытываете по отношению к Вирджинии Кристенсен. Но мне кажется, что дело еще и в другом — вы слишком много времени проводите с преступниками. Вы привыкли видеть в каждом обвиняемом злодея. Но ведь вы прекрасно понимаете, что нет никаких причин подозревать Вирджинию в убийстве Лоуренса Максвелла.

Нагло улыбаясь прямо в лицо Мейсону, помощник окружного прокурора медленно произнес:

— Как это — нет? У меня как раз таки есть такие основания. Кому, как не вам, мистер Кэпвелл, должно быть известно, что Лоуренс Максвелл в своем завещании отписал этой красотке восемь миллионов долларов. Как вы считаете, это веское основание или нет?

Мейсон умолк, не в силах ничего говорить, а помощник окружного прокурора Мессина, удовлетворенный сказанным, похлопал адвоката по плечу и, аккуратно обойдя его, вышел из кабинета и зашагал по длинному коридору.

Мейсон направился за ним.

— Это, конечно, веский аргумент, — торопливо говорил он. — Однако, этот факт еще ничего не значит. На основании того, что кому‑то по завещанию оставлена большая сумма денег, еще нельзя делать вывод, что наследник обязательно убийца.

Мессина бессильно махнул рукой.

— Как это — ничего не значит? Восемь миллионов — большие деньги, из‑за которых любой может пойти на преступление.

Мейсон нервно рассмеялся.

— Может, но совсем не должен, — возразил он. — Ведь у вас же нет никаких улик.

Этот аргумент отнюдь не убедил помощника окружного прокурора. С ехидной улыбкой он ответил:

— Улика есть. Между прочим в протоколе осмотра места происшествия, который я предоставил вам, было указано, что в спальне обнаружили цепочку с зажимом для сосков и еще кое–какие вещественные доказательства.

Мейсон не унимался.

— Например? Какие это доказательства?

Мессина торжествующе улыбался.

— Следы от наручников на дубовой спинке кровати, например… — ответил он. — Что, или для вас это тоже не улика?

Мейсон нервно махнул рукой.

— Да это же полная ерунда! Мистер Мессина, вы же прекрасно понимаете, что это полнейшая чепуха! Такие вещи никак нельзя зачислить в вещественные доказательства, этому не поверит ни один присяжный!

Помощник окружного прокурора, как всегда, приберег решающий аргумент в свою пользу напоследок.

— Есть еще кое‑что, — отозвался он. — Хотя такого прецедента в судебной практике не было, однако, я собираюсь его создать.

Мейсон ошеломленно остановился.

— По–моему, кто‑то из нас двоих совершенно спятил, — не слишком любезно сказал он. — И, по–моему, это — не я. Неужели вы собираетесь зачислить в качестве улики тело Вирджинии Кристенсен?

Мессина победоносно улыбался.

— Знаете, мистер Кэпвелл, мне все ее тело абсолютно ни к чему. Я запишу в качестве вещественного доказательства только одну часть ее тела, и вы сами прекрасно понимаете, какую.

Мейсон издал звук, который при большом желании можно было бы назвать смехом.

— На это я могу ответить только одно — полная чушь, — дрожащим голосом сказал он. — Такие вещи, по–моему, годятся только для того, чтобы создать себе положительный имидж у журналистов и пару раз мелькнуть в вечерних новостях. Доказательства должны быть конкретными. Если это не вещественные улики, то заключения экспертов, результаты исследований и анализов.

Мессина пожал плечами.

— Я не понимаю, почему нельзя назвать тело обвиняемой уликой, если с его помощью она совершала преступления. Кстати, насчет других вещественных доказательств — их тоже вполне достаточно, и как раз таких, которые вы требуете, мистер Кэпвелл. Не знаю, как там у вас в Нью–Йорке, или где вы там еще работали… Но у нас, в Нью–Джерси, вполне достаточно кокаина, который она подсунула больному человеку. В таком случае, уликой вполне достоин стать труп Лоуренса Максвелла. Или вас это тоже не устраивает?

Мейсон возмущенно взмахнул руками.

— А кто может доказать, что именно Вирджиния Кристенсен сунула кокаин Максвеллу?

Они прошли по коридору и остановились у дверей, ведущих на улицу.

— Насчет обвинения в убийстве по неосторожности вы, мистер Кэпвелл, сильно заблуждаетесь, — холодным сухим тоном сказал помощник окружного прокурора, останавливаясь у двери. — Я докажу, что это было умышленное убийство. В лучшем случае, ваша клиентка отделается двадцатью годами тюрьмы, а на вашей юридической карьере вы сможете поставить крест, это я вам обещаю. Во всяком случае, это дело вам не выиграть.

Мейсон опешил от такого поворота событий и растерялся. Прямо перед самым его носом Мессина хлопнул дверью и вышел на улицу.

Немного опомнившись, Мейсон снова заторопился за ним.

— Подождите, мистер Мессина–Помощник окружного прокурора остановился на ступеньках здания Верховного Суда, где располагалась окружная прокуратура.

— Мне уже надоел этот разговор, — не слишком любезно сказал он. — Если вас так сильно волнует судьба вашей подзащитной, то, так и быть, попробую подсластить горькую пилюлю. Если ваша клиентка будет вести себя в тюрьме очень хорошо, то из двадцати лет, которые ей припаяют в суде, она отсидит семь… Но это лишь в том случае, если она будет вести себя как ангел. А я в этом сильно сомневаюсь.

Не дожидаясь ответа, Мессина зашагал вниз по ступенькам.

Мейсон проводил его взглядом и, плотно сжав губы, выругался:

— Мать твою!..

Ситуация для него действительно складывалась не лучшим образом. Во–первых, его оставили без результатов вскрытия и судебно–медицинской экспертизы. Во–вторых, помощник окружного прокурора явно настроился на то, чтобы не дать приезжему адвокату достойно провести дело.

Ситуация осложнялась также этим злосчастным завещанием, которое на самом деле было большим плюсом для стороны обвинения.

Однако, как бы ни обстояли дела, сейчас для Мейсона было главным вытащить Вирджинию Кристенсен из тюрьмы. Это было ему вполне по силам, потому что магическое число «8» могло произвести впечатление на любого человека. Под такую сумму завещанного наследства можно было пойти на любой залог.

Мейсон развернулся на ступеньках и быстро вошел в здание Верховного Суда, решив обратиться к судье. Однако, к сожалению, а точнее, к несчастью Вирджинии Кристенсен, судьи на месте не оказалось. Секретарша в приемном помещении ответила, что судья миссис Флоренс Кингстон сегодня отсутствует и появится на работе только завтра утром. А потому дело по освобождению мисс Кристенсен под залог до судебного заседания откладывалось на завтра.

Смирившись с этой мыслью, Мейсон решил отправиться в кафе «Красный заяц» и, вытащив оттуда Бетти, провести вечер в каком‑нибудь из ресторанов с рыбной кухней.

Ресторан «У Джеффри» порадовал Мейсона и Бетти богатым выбором рыбных блюд. Они заказали барбекю из осетрины, семгу, изрядную порцию икры. На первое был суп из акульих плавников, а в дополнение к салату из мидий были креветки, сильно сдобренные лимонным соком.

— Суп из акульих плавников может осилить не всякий, — плотоядно облизываясь, сказал Мейсон, придвигая к себе тарелку.

После этого гастрономического пиршества Мейсон и Бетти отправились домой, где предались лишенной особого смысла плотской любви…

ГЛАВА 11

Мейсон добивается освобождения своей подзащитной. Вирджиния Кристенсен выпущена из тюрьмы под залог. Представители средств массовой информации проявляют огромный интерес к делу об убийстве Лоуренса Максвелла. Вирджиния впервые узнает об условиях завещания покойного миллионера. Мейсон сильно сомневается в искренности своей подзащитной, но считает своим долгом предупредить ее о надвигающихся неприятностях. Что общего между любовью и насилием? Не обольщайтесь, мистер Кэпвелл, мы с вами — животные… Мысли о Вирджинии не покидают Мейсона. Неожиданное проявление страсти.

На следующий день Мейсон Кэпвелл, как и обещал Вирджинии Кристенсен, добился ее освобождения.

Они вышли на крыльцо здания Верховного Суда, и их мгновенно окружила толпа журналистов, жаждавших получить самые свежие новости. Они шумели и назойливо лезли с расспросами к Мейсону и его клиентке.

Защелкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. К адвокату и его подзащитной потянулись микрофоны, завертелись кассеты в телевизионных камерах, на вышедших нацелились многочисленные объективы.

Разумеется, пишущая братия не могла оставить без внимания столь ценный для прессы скандал.

Это было прекрасно знакомо Мейсону еще по Санта–Барбаре. Любое мало–мальски значимое событие, происходящее в таком маленьком городке, непременно раздувается до размеров вселенской катастрофы, а его главные горой мелькают на экранах телевизоров и упоминаются в газетных статьях до тех пор, пока очередное событие подобного уровня не вытеснит предыдущий скандал.

Журналистов тоже можно было понять. Сенсация — это их хлеб. И едва ли хоть один из них пренебрег бы таким прекрасным случаем для того, чтобы добавить популярности своему изданию или передаче.

Журналисты бежали следом за адвокатом и его клиенткой, которые спускались вниз по ступенькам здания Верховного Суда к стоявшему неподалеку автомобилю.

Мейсон бережно вел свою подзащитную, обнимая за плечи. Нахальные и назойливые журналисты, словно мухи, лезли с микрофонами и расспросами.

— Мисс Кристенсен, скажите, вы убили его?

— Зачем вы это сделали?

— Ответьте правду! Люди хотят знать!..

Вы присутствовали при его смерти, мисс Кристенсен?

— Мисс Кристенсен, это правда, что вы провели ночь вместе с мистером Максвеллом, после чего он скончался?

— Скажите, вы удовлетворены действиями своего адвоката?

— Мы предлагаем вам эксклюзивное интервью в нашей газете, вы получите большую сумму денег. Мисс Кристенсен… — Вы знали о том, что у Максвелла было сердечное заболевание?

— Как вы расцениваете действия помощника окружного прокурора мистера Терренса Мессины? Вы согласны с выдвинутым против вас обвинением?

Прикрыв лицо руками, Вирджиния пыталась увернуться от нацеленных на нее микрофонов и объективов телевизионных камер. Мейсону, наконец, удалось пробиться сквозь толпу назойливых журналистов, и он быстро втолкнул Вирджинию в свой автомобиль. Кэпвелл сел за руль, опустив боковые стекла, а к окнам автомобиля тянулись руки с микрофонами и слышались голоса:

— Так вы убили его?..

— Мисс Кристенсен, почему вы молчите?..

Вирджиния словно сжалась в комок от всей этой суеты. На глазах ее выступили слезы, и она едва слышно прошептала:

— Увезите… Увезите меня отсюда поскорее…

Мейсон дрожащей рукой принялся поворачивать ключ в замке зажигания, но машина долго не заводилась.

Нервы у обоих были напряжены до предела.

Мейсону хотелось выскочить из машины и струей из пожарного брандспойта разогнать эту охочую до сенсаций толпу.

— Ну, слава Богу!..

Машина, наконец, завелась, и Мейсон, резко вдавив до конца педаль газа, рванул автомобиль с места.

Толпа недовольных журналистов осталась позади. Обмениваясь друг с другом возмущенными репликами, они опустили ставшие уже ненужными микрофоны и объективы камер, сунули диктофоны в карманы пиджаков и плащей, и стали потихоньку расходиться.

Судя по всему, выпуски вечерних новостей и пресса останутся без особо ценных сообщений. Хотя, разумеется, без изображения Вирджинии Кристенсен они не обойдутся.

Мейсон долго молчал, в ожидании, пока его клиентка немного успокоится и придет в себя.

Когда она, наконец, подняла глаза, Мейсон осторожно сказал:

— Наш приятель Терри Мессина решил устроить большой скандальный процесс. Он, наверняка, хочет засадить вас за решетку. Это стало понятно после его первого вопроса на вчерашнем предварительном слушании.

Она мрачно усмехнулась.

— Что, Мессина ждет, что я сразу признаю себя виновной, чтобы избавиться от унижений?

Она внимательно посмотрела на Мейсона.

— Я не считаю себя виновной.

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

— Я чувствовал бы себя намного спокойней, если бы ваше имя не было упомянуто в завещании.

Вирджиния, как показалось Мейсону, была искренне удивлена этим сообщением.

— Что, Лоуренс внес мое имя в завещание? — спросила она с блуждающей на устах улыбкой.

После этого настал черед удивляться Мейсону. Он резко притормозил машину и, скептически улыбаясь, посмотрел ей в глаза.

— Ладно, Вирджиния, не морочьте мне голову, — устало сказал он.

— И сколько же он мне оставил? — спросила мисс Кристенсен. — Вы читали текст завещания?

Мейсон поднял брови.

— Я же уже сказал — не нужно морочить мне голову, вам все прекрасно известно!

Вирджиния принялась с любопытством трясти его за плечо.

— Ну, говорите же, говорите!.. Только не надо делать вид, что вы меня в чем‑то подозреваете. На моем месте вы задали бы тот же самый вопрос. Мне действительно не известны условия завещания. Я, конечно, догадывалась, что Лоуренс может облагодетельствовать меня, но точной информации у меня на этот счет нет. Вы же понимаете, что в камере, где мне пришлось провести ночь, нет телевизора.

Мейсон усмехнулся.

— А газетчики об этом еще не знают. Думаю, что, если бы им стали известны подробности подобного рода, то они звонили бы об этом на каждом углу.

Она испытующе смотрела ему в глаза.

— Ну, так сколько?

— Восемь миллионов, — проговорил Мейсон, сам не зная, верить ему или не верить в то, что Вирджиния ничего не знала о существовании завещания.

Глаза у нее полезли на лоб от удивления.

— Сколько вы говорите? Восемь миллионов долларов?.. — переспросила она.

Мейсон кивнул.

— Да. И признаюсь вам, что помощник окружного прокурора сразу же уцепился за эту сумму.

Вирджиния широко улыбнулась.

— Я его прекрасно понимаю. Это роскошный мотив для совершения преступления.

Мейсон снова прибавил газу, и машина въехала на мост.

— Восемь миллионов долларов!.. — мечтательно растягивая слова, проговорила Вирджиния. — Это вполне приличная сумма.

Лицо Мейсона приняло более серьезное выражение.

— Давайте вернемся к другим менее приятным вещам, — сказал он. — Я не слишком хорошо знаю Терренса Мессину, но из разговора с ним я понял, на чем он собирается строить свое обвинение.

Взгляд Вирджинии рассеянно блуждал по океанскому побережью, мимо которого они ехали. Казалось, что она совсем не слышала, о чем сейчас говорит Мейсон. Ее следующий вопрос звучал как бы механически.

— Любопытно — на чем же?..

— Он постарается построить процесс на подробностях вашей сексуальной жизни с мистером Лоуренсом Максвеллом. Мессина обязательно вытащит всю грязь…

Она непонимающе мотнула головой.

— На моей сексуальной жизни?..

— Да, именно так.

Вирджиния растерянно пожала плечами.

— Но в нашей сексуальной жизни с Лоуренсом не было ничего грязного. Она была обыкновенной интимной частью нашей любви. И я не понимаю, как можно на этом строить обвинение. Это то же самое, что предъявить судебный иск жене, которая недостаточно удовлетворяла своего мужа.

Мейсон скептически усмехнулся.

— Да, возможно, для вас с мистером Лоуренсом в этом не было ничего особенного, ничего грязного. Однако, у меня сложилось такое впечатление, что помощник окружного прокурора Мессина где угодно может найти грязь. Насколько я понял, в этом штате очень сдержанное, если не сказать больше, отношение к сексу. И Мессина постарается раскопать все, что только возможно, даже то, о чем вы давно забыли или не знали вовсе. Вы знаете, Вирджиния, ведь поверят не вам и не мне, а ему, потому что жителям таких маленьких городков, как Бриджпорт, очень скучно живется, а потому они с огромным удовольствием покопаются в чужой интимной жизни.

Вирджиния довольно непринужденно положила свою руку на плечо Мейсона.

— Да что вы, адвокат, — спокойно сказала она. — Мне кажется, что местные жители очень консервативны…

— Вот именно, — отрезал Мейсон. Вирджиния принялась с улыбкой рассуждать:

— Вообще‑то, я не могу это назвать консервативным подходом. Они просто не говорят об этом. Все здешние жители — ханжи. Если их послушать, то ничего, кроме секса, в этой жизни не существует, и все их мысли только этим и заняты. Я уверена в том, что если им дать покопаться в чужом грязном белье, они вытащат на свет божий такое, о чем ты даже не подозреваешь.

Мейсон хмуро кивнул.

— Вот видите, Вирджиния, теперь и вы стали кое‑что понимать. Именно такие вот лицемеры, которые любят думать о чужой интимной жизни и подсматривать в чужие окна, а на людях показывать себя очень высоконравственными гражданами, и будут сидеть в жюри присяжных. Они будут судить вас, копаться в вашей интимной жизни с Лоуренсом Максвеллом, им предстоит распоряжаться вашей судьбой и решать, виновны вы или нет.

Несколько минут они ехали молча по улицам города. Вирджиния, судя по задумчивому выражению ее лица, уже по–настоящему думала о том, что ей предстоит вынести в ходе долгих судебных разбирательств. Разумеется, за это время на белый свет выплывет многое из того, чем она занималась в прошлом.

Пауза несколько затянулась, и Мейсон решил вновь прервать молчание.

— Мисс Кристенсен, мне кажется, что вы уже знаете, что вас ожидает.

Она отвернулась к окну.

— Вам известно, что решат присяжные заседатели, — продолжил Мейсон. — Они сразу же заявят, что вы обольстили и развратили старого Лоуренса Максвелла ради его денег. А помощник окружного прокурора будет убеждать их в том, что вы заставили его заниматься извращенным сексом.

Она насмешливо фыркнула.

— Я никого не обольщала и не совращала. Лоуренс получал то, что хотел. Мы просто занимались с ним любовью. Вот и все.

Мейсон недоверчиво посмотрел на свою клиентку.

— В наручниках?..

Она не выдержала и рассмеялась.

— Ну, что ж… Это выглядит не совсем обычным, однако никто не может отрицать, что это была именно любовь, а не насилие.

Мейсон вдруг почувствовал непонятный жгучий интерес к этой теме. Разумеется, как адвокат, он должен был знать подробности. Во всяком случае, те из них, которые сочтет нужным сообщить ему подзащитная. Однако, в этой теме было что‑то греховное, порочное, к чему, наверное, каждый человек испытывает подсознательную тягу.

Стараясь скорее сменить тему разговора, он спросил:

— Миссис Кристенсен, вас отвезти домой или…?

Но Вирджиния вдруг спросила:

— Послушайте, Мейсон, а вы когда‑нибудь видели, как занимаются любовью животные?

Он недоуменно пожал плечами, не понимая, какого рода признания от него хочет добиться Вирджиния. Не дождавшись от него какого‑нибудь определенного ответа, Вирджиния решила ответить сама.

— Ну, так вот, я вам скажу. Сама я не один раз это видела. Это всегда очень буйная, грубая страсть. В этом всегда присутствует изрядная доля насилия. Они как будто стремятся причинить друг другу боль. Но никогда не причиняют эту боль по–настоящему. Им это нравится. Им нравится именно так заниматься сексом. Вы понимаете меня?

Он молчал, казалось, боясь ответить что‑нибудь невпопад, и только еще внимательнее смотрел на дорогу.

— Так вас отвезти домой? — он постарался уклониться от ответа на ее вопрос.

Вирджиния хищно улыбнулась.

— Ну, разумеется. Вы же не хотите отвезти меня обратно в тюрьму? Зачем же тогда нужно было стараться и освобождать меня под залог? Ну, так что скажете?

Мейсон поморщился так, как будто вопрос Вирджинии причинил ему физическую боль.

— Мы же не животные… — хмуро ответил он.

Она внимательно посмотрела в глаза Мейсона и соблазнительно облизнула языком свои ярко накрашенные полные губы.

— Не обольщайтесь, мистер Кэпвелл, — медленно протянула она. — Мы с вами — животные. И в этом ничем не отличаемся от братьев наших меньших.

Мейсон боялся оторвать взгляд от дороги, чувствуя в глубине души, что ничего не может возразить.

Покончив с делами, Мейсон вернулся к Элизабет.

Он долго и мучительно пытался забыть все сказанное ему Вирджинией, но ее слова не шли у него из головы. Рассеянно перебрасываясь с Бетти фразами по поводу сегодняшнего ужина в ресторане, Мейсон все время думал о Вирджинии. Если еще утром у него была разработана довольно стройная система защиты своей клиентки в суде присяжных заседателей, то сейчас, после разговора с ней, он никак не мог понять, что его гложет. Лишь одно было ясно — все его теории рассыпались в прах, все оказалось гораздо сложнее, чем он думал.

Мисс Кристенсен оказалась отнюдь не такой простушкой, как можно было предполагать. Возможно, в этом Мейсону сослужило дурную службу давнее знакомство с Джиной. Мейсон, конечно, понимал, что существует определенный тип женщин, которые заманивают в свои сети богатых мужчин много старше их по возрасту. Однако, если раньше он имел дело с банальным обольщением, то сейчас Мейсону приходилось признать, что здесь кроется нечто более глубокое, пока не доступное его пониманию.

Он даже боялся думать на эту тему, потому что она касалась запретного, того, к чему он часто подсознательно стремился, но о чем старался не думать.

Перед его глазами снова и снова прокручивалась видеозапись, которую лишь после его настойчивых требований представил помощник окружного прокурора Мессина.

Мейсон вспоминал Вирджинию Кристенсен, неистово отдававшуюся страсти вместе со стариком Максвеллом. Разумеется, Мейсон был взрослым человеком и считал, что вполне достаточно знаком с вопросами секса. Но все, с чем ему приходилось сталкиваться раньше, было каким‑то чужим, холодным, отстраненным. А здесь на этой видеозаписи, была женщина, которую он теперь уже знал, женщина, которая уже начинала ему нравиться. Ее тело волновало Мейсона, ее слова приводили его в полное замешательство и он, сидя рядом с Элизабет, уже мысленно представлял себя вместе с Вирджинией.

Мейсону хотелось этого, но он пытался отогнать эти мысли, оттолкнуть их, избавиться от соблазна.

Весь этот вечер Мейсон был рассеян и невнимателен. Элизабет тактично помалкивала, стараясь не вызывать его на откровенность. Она понимала, что ему сейчас нелегко, а потому решила помочь Мейсону по–своему.

Когда они приехали домой, и Мейсон отправился в душ, она привела в порядок спальню, накинула на себя полупрозрачный кружевной пеньюар и улеглась на подушку.

Однако, Мейсона долго не было и Элизабет не заметила, как уснула. Когда он, наконец, вернулся, она уже спала сном ребенка.

Мейсон лег рядом, прикрыл глаза и попытался уснуть. Но покой не приходил. Последний разговор с Вирджинией и впечатления от просмотренной видеозаписи заставляли его беспокойно ворочаться с боку на бок.

Все это перемешивалось с воспоминаниями последнего времени и создавало в голове какой‑то невообразимый коктейль из обрывков слов и образов.

Тогда, чтобы отвлечься от назойливых мыслей, Мейсон принялся вспоминать свое детство. Это был универсальный способ, который позволял ему скрыться от неприятностей и успокоиться. Он вспоминал мать, поездки с отцом на яхте, рыбалку в океане, огромные волны прибоя, пальмы и акации Санта–Барбары, и на какое‑то время ему сделалось легко и приятно. Тягостные чувства покинули Мейсона, и он спокойно уснул.

Но под утро, во сне он снова увидел Вирджинию. Он увидел ее уже не рядом со стариком Максвеллом и уже не в спальне виллы миллионера, а здесь, рядом с собой… И он принялся нежно гладить ее и ласкать…

Элизабет, изумленная таким приливом чувств, повернулась к нему и страстно отдалась его ласкам. Они были неутомимы.

За окном уже светило яркое солнце, а они по–прежнему любили друг друга. Бетти никак не ожидала от Мейсона проявления таких бурных чувств.

Мейсон даже не сразу спросонья сообразил, что перед ним не Вирджиния, а Элизабет. Но ему было уже все равно. Им просто овладело желание обладать женским телом…

Мейсон сейчас не думал о том, кто находится рядом с ним. Он неистово обнимал Элизабет, впивался в ее губы, гладил рукой по волосам, пропуская сквозь пальцы длинные каштановые пряди.

Он и сам удивлялся себе и тому, с какой невиданной прежде страстью отдается Элизабет. Она тоже притягивала его к себе руками и ногами, охватывала его бедра своими ступнями, стонала, вздыхала и вскрикивала. Раз за разом Бетти повторяла:

— Мейсон, еще, не останавливайся.

Но он и не думал останавливаться. Им овладело какое‑то непонятное чувство. То чувство, о котором говорила Вирджиния. Ему на какое‑то время показалось, что люди, действительно, животные, и что страсти нужно предаваться всецело, не думая о боли, не пытаясь ее причинить, но причиняя. А потом, вновь освобождая, избавляя свою партнершу от этого сладостного изнеможения, бросая ее в глубокое забвение, погружая в глубину чувств и страсти.

Элизабет продолжала шептать:

— Мейсон, ты такой хороший, ты такой славный, ты такой большой.

А он не отвечал на ее слова. Он только стонал и исступленно ласкал Элизабет, доводя ее до неимоверного экстаза.

Наконец, ее бедра разжались, она вся вздрогнула и обмякла. Мейсон приподнялся и упал на прохладную подушку. После буйного приступа страсти он был весь в поту.

Сейчас ему было хорошо и легко. Он как будто избавился от тягостного чувства, которое мучило его со вчерашнего вечера.

Счастливо улыбаясь, Элизабет гладила его по волосам.

— Ты просто потрясающий в постели, — в изнеможении выдохнула она. — Я раньше этого не знала. Мне так хорошо с тобой, Мейсон. Я хочу, чтобы мы остались вместе всегда. Ты можешь еще хотя бы немного побыть со мной?

Она вдруг припала к его губам. Мейсон одарил ее сладким поцелуем и, поднявшись с постели, подошел к окну. Едва появившееся солнце было затянуто плотными облаками, начинал моросить дождь.

Мейсон долго задумчиво смотрел на мелкие капли дождя, покрывавшие стекло на окне спальни.

Приложив ладонь к холодному стеклу, он стоял рядом с окном несколько минут, стараясь ни о чем не думать.

Здесь, на побережье Атлантики, на противоположной от своего дома стороне Соединенных Штатов он чувствовал себя совершенно по–иному. Все это происходило с ним как будто в другой, новой жизни. А те женщины, которых он знал прежде, остались за высоким горным перевалом, который отделял его нынешнего от того Мейсона, каким он был вчера. Что‑то менялось, менялось в его душе и сердце. И Мейсон еще не знал, готов ли он к этим переменам.

Сейчас он старался жить так, как будто не было позади несчастий и горестей, переживаний и несбывшихся надежд.

Раньше он уже слышал об этом выражении — начать жизнь с белого листа. Теперь пришло время, когда он на собственном опыте должен был узнать, что это такое.

Возможно, он снова будет счастлив, возможно, черная полоса его жизни закончилась.

Он попытался думать об Элизабет, однако из головы у него не шла та, другая женщина, Вирджиния…

Как бы ему хотелось сейчас обнять ее, прижаться к ней, воткнуться носом в ее белокурые пышные волосы.

Торопливо отогнав от себя эти мысли, Мейсон вернулся к лежавшей на постели Элизабет и, нагнув голову, поцеловал ее в твердый сосок.

Она вдруг поспешно вскочила с кровати.

— Душ, душ. Мне надо принять душ, — поспешно заговорила Элизабет, как бы боясь нового прилива чувств, как бы опасаясь, что Мейсон снова с неистовой страстью наброситься на нее и теперь уже раздавит, уничтожит, растерзает в клочья.

Она вскочила с постели, накинув на плечи ночную рубашку, и отправилась в ванную. Мейсон откинулся на подушку и прикрыл глаза. Сейчас ему было просто хорошо, и он не хотел думать ни о чем ином.

ГЛАВА 12

Мейсон нуждается в помощи профессионала. Деннис Уотермен — вот человек, который сейчас нужен адвокату. Информация — то, чем занимается частный детектив. Мейсон намерен узнать все, что касается Лоуренса Максвелла. Адвокат и частный детектив присутствуют на допросе главной свидетельницы обвинения. Кэтлин Фримэн знала многое из личной жизни покойного миллионера. Секретарша Максвелла считает Вирджинию Кристенсен убийцей и наркоманкой. Белый порошок всегда похож на кокаин. Мейсон снова проиграл. Адвокату хочется выместить свою злость на клиентке. Визит в галерею Вирджинии Кристенсен. Обвиняемая не признает себя виновной.

Своим распоряжением помощник окружного прокурора предоставил Мейсону, как адвокату, ведущему дело, которое находится в стадии предварительного рассмотрения, офис в помещении здания Верховного суда.

Это было обыкновенная комната, вроде той, которая находилась в распоряжении Мейсона Кэпвелла, когда он работал помощником окружного прокурора в Санта–Барбаре. Обычный офис, и ничего больше. Кроме большого письменного стола и нескольких стульев, в комнате стояли увесистый сейф для бумаг, платяной шкаф и невысокая пальма в глиняной кадке. Из окна открывался вид на утренний город с медленно катящим свои воды океаном, медленно ползущими автомобилями по широким автострадам.

Мейсон прохаживался у большого, на половину степы, окна. То и дело поглядывая на пыхтевший у берега буксир, Мейсон покусывал во рту ручку. Сейчас он был в кабинете не один. Возле рабочего стола сидел темнокожий частный детектив Деннис Уотермен.

Сегодня утром, прежде чем отправиться в свой офис, Мейсон заглянул в телефонный справочник и, наугад ткнув пальцем в список частных детективов, выбрал Уотермена. Сейчас Мейсон отчаянно нуждался в информации. Только информация могла помочь ему выиграть процесс и добиться освобождения своей подзащитной.

Мессина в их заочном споре пока шел на целый корпус впереди, если выражаться языком скачек. Его ведущее положение объяснялось именно большей свободой в выборе информации.

Если бы у Мейсона было хоть немного больше времени, он смог бы докопаться до интересующих его фактов самостоятельно. Однако сейчас, когда он находился в цейтноте, нельзя было пренебречь никакой помощью со стороны.

Частный детектив — вот то, что сейчас было необходимо Мейсону. Ему нужен был человек, который быстро и профессионально сумел бы выудить интересовавшую Мейсона информацию.

Наверняка Лоуренс Максвелл оставил после себя немало следов. В первую очередь, требовались факты его биографии, а также подробности личной жизни. Не имея на руках даже таких элементарных сведений, Мейсон был бы заведомо обречен на поражение. Взыгравшее в нем профессиональная гордость не позволяла оставить дело и умыть руки. К тому же, он испытывал к Вирджинии Кристенсен чувства, несколько большие, чем те, которые диктовал ему служебный долг.

Прежде чем звонить Уотермену, Мейсон поинтересовался у Элизабет, не слыхала ли она такую фамилию. Та в ответ лишь пожала плечами и сказала, что кажется имя Уотермена пару раз упоминалось в судебных сводках. Из этого Мейсон сделал вывод, что у мистера Уотермена имеется кое–какой профессиональный опыт.

Еще в те времена, когда он работал помощником окружного прокурора в Санта–Барбаре, Мейсон и сам не раз пользовался услугами частных детективов, в отличие от официальных органов, они обладали одним неоспоримым преимуществом — привлекали к себе меньше внимания

Деннис Уотермен оказался высоким темнокожим здоровяком, больше похожим на профессионального футболиста.

— Добрый день, мистер Кэпвелл, — сказал он, входя в кабинет и протягивая Мейсону руку для приветствия.

Мейсон осторожно пожал широкую, как лопата, ладонь.

— Здравствуйте, мистер Уотермен, — поздоровался он в ответ. — Вы случайно не занимались раньше спортом?

Уотермен улыбнулся такой обворожительной улыбкой, на которую способны только негры.

— Раньше я играл за университетскую команду в бейсбол, — довольно протянул он.

Мейсон уловил в его голосе какой‑то едва уловимый, необычный акцент. Словно почувствовав это, Уотермен продолжил:

— Вообще‑то я сам из Джорджии. Но так получилось, что теперь живу и работаю здесь. Сами понимаете, судьба.

По–прежнему широко улыбаясь, он развел руки. Мейсону понравился этот веселый, судя по всему, добродушный парень, который уже успел приобрести себе в городе довольно приличную репутацию.

— Я адвокат, — сказал Мейсон, — занимаюсь делом Вирджинии Кристенсен, которой предъявлено обвинение в убийстве мистера Лоуренса Максвелла. Вы наверняка слышали об этом деле.

Уотермен кивнул:

— Да.

Поскольку разговор перешел к делу, улыбка исчезла с лица Уотермена, и он уселся на стул, достав из кармана и положив на колени толстый блокнот. Держа в руке авторучку, он делал какие‑то пометки в блокноте.

Мейсон расхаживал по комнате, рассказывая Уотермену о некоторых подробностях дела.

— Думаю, что вам должно быть также известно, мистер Уотермен, что никаких особенных улик против моей подзащитной у стороны обвинения нет. Думаю, что все, на чем будет построен процесс — это умозрительные заключения, сделанные помощником окружного прокурора Терренсом Мессиной.

Уотермен на мгновение поднял взгляд и с опаской, как показалось Мейсону, сказал:

— Мессина — сильный противник, если вы хотите играть против него. Мне уже несколько раз приходилось сталкиваться с этим упрямым итальянцем и, скажу я вам, этот парень своего не упустит. Если он захочет засадить вашу подопечную за решетку, то будьте уверены, земля будет лететь у него из‑под ног. Этот парень всю жизнь старается показать себе и другим, что из итальянцев получаются не только бандиты, точно так же, как из чернокожих — не только баскетболисты.

Мейсон улыбнулся.

— А что, вы мистер Уотермен, стремитесь доказать, что удел темнокожей части населения не только спорт? — неудачно попытался шутить он.

Но Уотермен добродушно махнул рукой:

— Именно. Не знаю, как вам, мистер Кэпвелл, а мне всю жизнь приходилось бороться за место под солнцем. Джорджия, знаете ли, южный штат, и к таким, как я, там относятся точно так же, как до гражданской войны.

Уотермен сделал выразительный жест рукой, демонстрируя пренебрежительное отношение жителей южных штатов к своим черным согражданам.

— Эй ты, нигер, принеси еще пива! Эй, черномазый, поскорее убирай кафе, мы закрываемся! Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, — без особого энтузиазма сказал Мейсон. — Хотя там, где я жил, ко всем относятся одинаково, вне зависимости от цвета кожи.

— Позвольте узнать, откуда вы приехали?

И затем, словно боясь, что Мейсон не станет отвечать, Уотермен добавил:

— Если вам не хочется, то можете ничего не говорить. Просто, я всегда хочу поближе познакомиться с людьми, на которых работаю.

Мейсон улыбнулся.

— Совершенно понятное желание. Я жил раньше в Санта–Барбаре, это в Южной Калифорнии, недалеко от мексиканской границы. Рядом — Лос–Анджелес, чуть в стороне — Сан–Франциско. Сами понимаете, что это за места. В Сан–Франциско больше китайцев, чем в Шанхае. А у нас в Санта–Барбаре каждый второй — мексиканец. Правда, не могу сказать, что подобные обращения с людьми, отличающимися но цвету кожи, у нас совсем не попадаются. Но, в общем, там спокойнее. Мне там очень нравится.

— А что вы делали у себя в Санта–Барбаре? — спросил Уотермен. — Адвокатская практика?

Мейсон мгновение помолчал, а затем, хитро улыбнувшись, сказал:

— Я работал Терри Мессиной.

Уотермен недоуменно мотнул головой.

— Что, что?

— Я работал помощником окружного прокурора, — объяснил Мейсон, — у меня была та же самая должность, что у вашего знакомого Терренса Мессины. В мои служебные обязанности входило представлять обвиняющую сторону на судебных процессах.

Уотермен комично захлопал глазами.

— Вот это да. Так, значит, нашла коса на камень?

Он отложил блокнот и ручку в сторону и возбужденно потер ладони.

— Вы не представляете, мистер Кэпвелл, как это здорово.

Мейсон непритворно удивился:

— Почему?

Уотермен вскочил со стула и стал так же, как и Мейсон, расхаживать по кабинету.

— Знаете, наш помощник окружного прокурора очень резвый и энергичный парень. Однако временами он перегибает палку, и это видно даже невооруженным глазом. Честно творя, иной раз мне даже хотелось, чтобы кто‑нибудь поставил его на место. Ну, знаете, не в плохом смысле, конечно, все‑таки прокурор должен быть прокурором, иначе, кто же будет обвинять преступников? Но когда такой парень, как Мессина, видит преступника в каждом человеке, то хочется, чтобы он обломался. Ведь не все, кто попадает в поле зрения прокуратуры, заслуживают наказания.

— А что, помощнику окружного прокурора кажется наоборот?

Уотермен кивнул:

— Вот именно. Он бы, конечно, с удовольствием посадил в тюрьму всех, кто не согласен с ним.

Мейсон ненадолго задумался, посматривая в окно на, сновавший туда–сюда у берега, буксир.

— Да, судя по делу моей клиентки, — наконец сказал он, — господин прокурор не остановится ни перед чем, чтобы добиться ее осуждения. Что же касается меня, то я не уверен, что смогу достойно противостоять ему, если у меня не будет достаточного количества информации. Я, слава Богу, поработал на месте Мессины и прекрасно знаю, чего лишается адвокат, у которого нет в руках фактов и доказательств. Сейчас меня интересует только информация.

Уотермен снова взял своими толстыми, как подушки, пальцами блокнот и ручку.

— Именно этим я и занимаюсь, — предупредительно сказал он, взглянув на Мейсона. — Вы не ошиблись, что обратились ко мне, мистер… Кэпвелл.

Мейсон автоматически отметил про себя, что в этом городе никто не может сразу запомнить его фамилию. Интересно, что бы это значило? Может, Атлантика влияет?

— Я сделаю все, что могу, — продолжал Уотермен. — За то время, пока я работаю в Бриджпорте, у меня появились кое–какие связи и возможности. И не только здесь. Я наладил сотрудничество с ребятами из Нью–Йорка и в случае чего они помогают мне информацией.

— Ну что ж, мистер Уотермен, — медленно протянул Мейсон.

Темнокожий детектив вдруг перебил его:

— Можете обращаться ко мне — просто Деннис, раз уж мы решили сотрудничать.

Мейсон кивнул:

— Хорошо, Деннис. Думаю, что мой гонорар станет вполне достойным вознаграждением за ту работу, которую тебе придется провести.

Уотермен вдруг замахал руками.

— Нет, нет, мистер Кэпвелл, я придерживаюсь принципа: вначале работа, потом деньги. Если мне удастся сделать то, о чем вы меня просите, то мы наверняка сумеем договориться о взаимоприемлемых условиях.

— Кстати, Деннис, меня зовут Мейсон.

Уотермен обрадованно улыбнулся.

— Отлично, Мейсон. Я вижу, ты хороший парень. Думаю, что мы сработаемся. К тому же, если говорить по–честности, мне уже сильно надоело следить за неверными мужьями и заниматься выяснением подробностей того, как жены вешают рога своим безмозглым мужьям. Так что, работа по твоему заказу будет для меня чем‑то вроде отдыха и развлечения.

Мейсон повернулся к темнокожему детективу и, решительно взмахнув рукой, сказал:

— Ну что ж, перейдем к делу. Я, хоть и занимался некоторое время делами покойного Лоуренса Максвелла, не знаю о нем практически ничего. Меня интересует все, что только возможно раскопать. Деннис, ты должен узнать о Максвелле как можно больше — как он нажил свои миллионы, где жил, кто были его деловые партнеры. Все, понимаешь?

Уотермен кивнул:

— Ясно. Тебя интересует только его деловая жизнь, либо что‑то еще?

Мейсон поднял вверх руку.

— А вот тут мы подходим к основной точке моего интереса. Меня не менее, чем его деловая жизнь, интересует личная жизнь Лоуренса Максвелла. Ты должен узнать максимально возможно о всех его предыдущих связях. И даже то… — Мейсон сделал многозначительную паузу и, заговорщески оглянувшись по сторонам, продолжил:

— Когда, сколько и с кем он трахался. Ты должен знать о нем все, и это должен знать я. Иначе, нам не выиграть дело. Найди список всех его родных, близких. Может быть, остались какие‑нибудь родственники. К сожалению, в его завещании упомянута только Вирджиния Кристенсен. А мне нужно знать всех.

Частный детектив подробно записал все в свой толстый блокнот, а затем вытащил из нагрудного кармана свежий накрахмаленный платок и вытер лоб и шею.

— Да, нелегкая задача, — протянул он, отдуваясь. — Я хоть и не первый день занимаюсь своим делом, но могу сказать, что эта работа не из легких. Миллионеры не любят афишировать свою жизнь. Конечно, мне будет очень нелегко узнать, где, как и когда пересекались пути Лоуренса Максвелла и еще двухсот миллионов жителей Соединенных Штатов.

Мейсон понимающе кивнул.

— Если тебе понадобится идти на какие‑то расходы, можешь не стесняться, все будет возмещено.

Мейсон отошел от окна и остановился прямо напротив частного детектива.

— Да, и еще, Деннис. Ты должен обратить особенно пристальное внимание на тех, кого, возможно, Максвелл прижал в общественной и частной жизни. Может быть, он обошел кого‑то из своих деловых партнеров, может, сманил у кого‑то жену. В общем, меня интересуют именно такие подробности. Ну, ты понимаешь.

Уотермен вздохнул.

— Да, тут придется попотеть. Мейсон задумчиво потер подбородок.

— Деннис, я могу тебе даже подсказать, с кого следует начать. Даю руку на отсечение, что очень многое из личной и деловой жизни Лоуренса Максвелла известно его личной секретарше, Кэтлин Фримэн. Если, конечно, — он мгновение помолчал, — она захочет рассказать.

Уотермен заулыбался.

— Ну уж я тут постараюсь. Наверняка смогу что‑нибудь из нее выудить.

— Кстати, ты не знаком с ней? — спросил Мейсон. — Судя по моему первому впечатлению, ей известно очень многое. Твоя задача — вытащить ее на откровенный разговор.

Уотермен аккуратно записал имя и фамилию секретарши покойного и, сунув блокнот во внутренний карман пиджака, сказал:

— Частный детектив, как хорошая собака, должен лишь напасть на след. А потом уже все пойдет как по маслу. Если у этой миссис Фримэн есть какие‑то секреты, то можешь быть уверен, от меня она их не утаит.

Мейсон удовлетворенно кивнул.

— А теперь, в знак нашего знакомства, я предлагаю пойти выпить кофе со сладкими булочками.

Уотермен рассмеялся.

— Сладкие булочки я обожаю, поэтому, наверное, я такой большой. Но ты можешь не беспокоиться, Мейсон, тебе тоже кое‑что перепадет. А то жена и так уже стала доставать меня из‑за величины моего живота. Честно говоря, я всегда завидовал таким, как ты, Мейсон. Мы с тобой вроде бы одного возраста, а тебе удалось сохранить фору. Наверное, бегаешь побольше моего. Хотя, не могу сказать, чтобы у меня была уж слишком сидячая работа.

Мейсон похлопал темнокожего толстяка по плечу.

— Дело не в этом, — сказал он с улыбкой. — Есть один отличный способ сохранить форму.

Уотермен удивленно поднял брови.

— Какой же?

Мейсон сделал хитрое лицо.

— Нужно побольше спать с женой. А еще лучше, в наручниках, как покойный Максвелл.

Уотермен криво усмехнулся.

— Знаешь, я не хочу быть покойником, пусть даже и очень богатым.

Мейсон одобрительно похлопал его по плечу.

— Ну тогда оставайся таким, какой ты есть, и не завидуй ни чужой фигуре, ни чужим деньгам. Зависть — бесплодное чувство.

— Так и быть, — улыбнулся Уотермен, — думаю, что я и так смогу похудеть, если активно займусь делом, которое ты мне поручил. Тут наверняка придется побегать.

— Ты сам этого хотел, когда выбирал профессию частного детектива, — слукавил Мейсон, — так что, теперь не жалуйся.

Уотермен и в самом деле был хорошим частным детективом. Мейсон уже и не спрашивал, как и какими средствами Деннис добился того, что помощник окружного прокурора Терри Мессина допустил его и Уотермена на допрос одного из главных свидетелей обвинения — Кэтлин Фримэн, секретарши покойного миллионера Лоуренса Максвелла.

Они сидели в уютном кабинете прокурора, расположенном в том же здании Верховного суда, что и офис Мейсона, только этажом выше. Потому из окна мистера Мессины было видно побольше.

На столе стояла ваза со свежими сладкими булочками, но Уотермен сейчас, казалось, и не думал о них. Положив на колени свой толстый блокнот и вытянув шею, он внимательно слушал разговор, боясь пропустить хоть одно слово из сказанного миссис Фримэн.

Мейсон тоже был весь во внимании, но старался понапрасну не встревать в разговор.

— Итак, миссис Фримэн, вы давно знакомы с покойным Лоуренсом Максвеллом? — спросил Терри Мессина.

— Я работала у него семь лет, — спокойно ответила Кэтлин Фримэн, глядя прямо в глаза окружному прокурору.

Она сидела посреди комнаты, положив ногу на ногу и теребила в руках тонкий шелковый платок. Было видно, что она чувствует себя довольно уверенно, хотя нельзя было сказать, что б она была в хорошем расположении духа. Очевидно, смерть босса, действительно, причиняла ей душевную боль, потому что каждый раз, когда помощник окружного прокурора упоминал фамилию Максвелла, в ее глазах появлялась выражение какой‑то неизбывной тоски.

— Как вы можете охарактеризовать ваши отношения с мистером Максвеллом? — продолжал спрашивать ее прокурор.

Она мгновение помолчала.

— Мы не были слишком близкими людьми, однако могу с уверенностью сказать, что Лоуренс доверял мне. Но многих вопросах у него не было от меня секретов.

На лице Мессины появилось заинтересованное выражение. Он тут же уцепился за последние слова миссис Фримэн и спросил:

— Вы имеете в виду деловые вопросы?

Она отрицательно покачала головой.

— Не только. Иногда мистер Максвелл был откровенен со мной и в том, что касалось его личной жизни.

Мессина, который присутствовал на допросе вместе со своим помощником Эдвардом Гарфиллом, бросил на него торжествующий взгляд и снова повернулся к Кэтлин Фримэн. Ерзая на стуле, он спросил:

— Вы были осведомлены о его отношениях с Вирджинией Кристенсен?

Сейчас окружной прокурор напоминал охотничью собаку, которая почуяла дичь и теперь мчится за ней по следу.

— Да, я знала, что между ними роман, — ответила секретарша. — Мне это сразу не понравилось. Я не скрывала своего отношения к этому от мистера Максвелла.

— А почему вам это не понравилось? Вы считали, что мисс Кристенсен не подходящая пара для вашего покойного босса?

Ни секунды не задумываясь, Кэтлин Фримэн ответила:

— Она была не просто неподходящей парой для Лоуренса. Она была для него опасна.

— Почему же? — быстро спросил Мессина.

— Во–первых, у них была слишком большая разница в возрасте. Во–вторых, он был для нее слишком богат, а это, как вы понимаете, сразу вызывает подозрение.

Окружной прокурор не скрывал своего удовлетворения. Ответы миссис Фримэн на его вопросы несомненно подтверждали его теорию о том, что Вирджиния Кристенсен самым банальным образом совратила пожилого миллионера для того, чтобы завладеть его богатствами. Такая версия, тем более подкрепленная свидетельствами человека, весьма близко знавшего покойного, должна была произвести впечатление на присяжных заседателей.

Мейсон пока был спокоен, потому что все заявления секретарши Максвелла были пока что не опасны для его подзащитной. В общем, это простые измышления не подкрепленные конкретными фактами и доказательствами. Опытному адвокату не составит ни малейшего труда в пух и прах разнести обвинение, построенное на подобных голословных утверждениях.

Однако нельзя было ни на секунду расслабляться. Миссис Фримэн пока что, действительно, не сказала ничего такого, что можно было бы на самом деле считать опасным для дела, которым занимался сейчас Мейсон. Однако у него не было уверенности в том, что не всплывут какие‑либо подробности, которые помощник окружного прокурора решит использовать в собственных интересах.

Тем временем Мессина продолжал выпытывать у миссис Фримэн подробности личной жизни покойного миллионера.

— Как давно продолжался роман между мисс Кристенсен и мистером Максвеллом? — спросил он.

Она пожала плечами.

— Не знаю, насколько тесными были их взаимоотношения раньше, но, насколько мне известно, они познакомились не более года назад.

Это сообщение Кэтлин Фримэн почему‑то не вызвало удовлетворения у помощника окружного прокурора. Возможно, он рассчитывал услышать от нее нечто иное — например, что они знакомы три дня. Очевидно, по мнению Мессины, чем более коротким был срок знакомства и романа Вирджинии Кристенсен с Лоуренсом Максвеллом, тем больше это подтверждало его теорию о том, что обвиняемая совершила преступление.

Оставив в стороне этот вопрос, Мессина вернулся к теме, которая интересовала его значительно больше.

— Мистер Максвелл не говорил вам ничего о своей интимной жизни с мисс Кристенсен? — уже напрямую спросил он.

Она подняла голову и с оскорбленным видом поджала губы.

— Я не спрашивала его об этом, — с чувством собственного достоинства ответила миссис Фримэн, — но могу сказать совершенно определенно, это был ненормальный секс.

Вот это уже касалось клиентки Мейсона, и он не удержался от язвительного замечания:

— Извините, миссис Фримэн, а откуда вы знаете, какой у них был секс?

Это ничуть не смутило ее.

— Я, конечно, не подглядывала за ними в замочную скважину, — уверенно сказала она, — но знаю. Я отвечаю за все свои слова. Если я говорю, что это был ненормальный секс, значит, так оно и было на самом деле.

По поведению помощника окружного прокурора Мейсон понял, что именно на показаниях этой женщины Терренс Мессина собирается строить основные обвинения против его подзащитной.

— И все‑таки, миссис Фримэн, откуда вам об этом известно? — допытывался Мейсон.

Она сделала обиженное лицо.

— Между прочим, я была личной секретаршей мистера Лоуренса Максвелла и заходила к нему домой, чтобы решить многие деловые вопросы. У него ведь было больное сердце, и он не слишком часто появлялся на работе. Я приносила на подпись бумаги, биржевые сводки и видела у него на столе всякие приспособления и игрушки… — она многозначительно сделала ударение на последних словах.

— Простите, а вы заходили к нему в спальню? — поинтересовался Мейсон.

— Да.

Секретарша потупила взор.

Мейсон почувствовал, как его начинает охватывать некоторое раздражение. Было заметно, что личная секретарша покойного миллионера была крайне отрицательно настроена по отношению к его подзащитной. Человек, испытывающий такие настроения, всегда будет интерпретировать происходящее вокруг него событие совершенно непредсказуемым образом.

Во всяком случае, иметь свидетелем обвинения такого человека для помощника окружного прокурора было крайне выгодно. Практически любое ее показание в глазах присяжных заседателей порочило Вирджинию Кристенсен. Тяжело вздохнув, Мейсон спросил:

— Признайтесь, миссис Фримэн, ведь вы негативно относитесь к моей клиентке?

Она гордо подняла голову и, сверкнув глазами, — сказала:

— Да, я не люблю наркоманок.

А вот это уже было серьезно, и волей неволей Мейсону пришлось насторожиться.

— Простите…

— Я вам уже сказала — ненавижу наркоманок и развращенных тварей вроде Вирджинии Кристенсен, — веско ответила Кэтлин Фримэн.

Мейсон попытался перевести разговор на менее угрожающий лад.

— А вы точно знаете, что она употребляла наркотики? — с недоверчивой улыбкой спросил он.

Помощник окружного прокурора, который, воспользовавшись наступившей для него небольшой паузой в разговоре с секретаршей Максвелла, потянулся за сладкой булочкой, стоявшей в вазе на столе. Однако, услышав последние слова миссис Фримэн, он отказался от своего намерения и, весь обратившись во внимание, стал слушать показания секретарши.

— Почему вы так утверждаете? — спросил Мейсон. — Вы лично видели, как моя подзащитная Вирджиния Кристенсен употребляла наркотики?

С видом оскорбленной добродетели Кэтлин Фримэн обвела всех присутствующих в комнате взглядом и с нажимом сказала:

— Я лично видела, как она запихивала себе в нос кокаин чуть ли не лопатой.

Мейсон сделал ошибку, попытавшись высмеять показания миссис Фримэн.

— Ну конечно, Вирджиния Кристенсен делала это прямо на глазах у секретарши Максвелла, — обращаясь к помощнику окружного прокурора, иронично сказал Мейсон.

Он не почувствовал, что в данной ситуации ирония была не уместна. Это было, действительно, серьезное заявление, которое во многом меняло картину предстоящего судебного процесса. Мало того, что адвокату вообще не положена ирония, в данной ситуации поведение Мейсона выглядело как обыкновенный непрофессионализм. Этого не преминул заметить помощник окружного прокурора, однако пока что он воздерживался от замечаний, предпочитая ждать, пока Мейсон провалится сам.

Кэтлин Фримэн совершенно спокойно выслушала замечание Мейсона и, не дожидаясь, пока в разговор вступит Мессина, ответила сама:

— Нет, Вирджиния Кристенсен занималась этим не у меня на глазах.

— Но ведь вы же говорите, что не подсматривали в замочную скважину, — гнул свою линию Мейсон, — откуда же вы тогда знаете о наркотиках? Кокаин — это ведь не травка какая‑нибудь.

Кэтлин Фримэн выдержала паузу и веско сказала:

— Однажды вечером я пришла к мистеру Максвеллу по срочному делу. Его не было в спальне и я подумала, что он находится в ванной. Я прошла по коридору в ванную комнату и, заглянув туда, увидела Вирджинию Кристенсен.

— И, конечно, она вас не заметила? — с прежней иронической миной спросил Мейсон.

— Да, она меня не заметила, — спокойно сказала Кэтлин Фримен. — Вирджиния Кристенсен была слишком занята своим делом. Она заталкивала себе в нос из пробирки белый порошок.

Уверенно чувствуя за собой правоту, Кэтлин Фримэн посмотрела на Мейсона. Он вдруг занервничал и стал суетливо ерзать на стуле.

— И вы, конечно же, сразу пошли и все рассказали Максвеллу? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, не пошла и не рассказала.

Мейсон усмехнулся.

— Интересно, почему?

Ни минуты не задумываясь, она ответила:

— Мне просто хотелось сохранить работу, ведь в наше время, вы сами понимаете, с работой не очень легко.

Мейсон пожал плечами.

— Но это не объяснение.

Кэтлин Фримэн едва не потеряла самообладание.

— А что, по–вашему, я должна была говорить своему хозяину о том, что его подружка — шлюха, которая нюхает кокаин? Как, по–вашему, это было очень удобно? — нервно сказала она. — В мои обязанности не входит извещать своего начальника о подобных сюрпризах.

Лицо помощника окружного прокурора расплылось в довольной улыбке и он с какой‑то странной, одновременно скептически веселой улыбкой, подмигнул своему сопернику.

Мейсон почувствовал, что совершил ошибку и опустил голову, ссутулившись в кресле.

Увидев замешательство своего соперника, Терри Мессина удовлетворенно сунул в рот сладкую булочку, а затем взял вазу и протянул ее Мейсону.

— Угощайтесь, мистер Кэпвелл. Всего одна булочка осталась.

— Да не хочу я ваших сладких булочек, от них только толстеешь, — сердито ответил Мейсон и встал с кресла, направляясь к выходу.

Через несколько минут в плаще нараспашку он вскочил в свой автомобиль и, резко отпустив сцепление, понесся по городским улицам. Он спешил в галерею Вирджинии Кристенсен, чтобы высказать ей все, что он чувствовал.

Он хотел бросить прямо в глаза этой женщине, что она нагло обманывает его, все время ставит его в неловкое положение, что она относится к нему не как к своему защитнику, а как к врагу, сообщнику прокурора. Она все время о чем‑то не договаривает, утаивая правду. В любой другой подобной ситуации он не придавал бы этому значения, но сейчас он поставил себе целью выиграть это дело, доказать себе и окружающим, что способен на настоящую адвокатскую работу.

В первую очередь, конечно, в этом нуждался он сам, а потому, забыв о правилах приличия и хороших манерах, он всю дорогу ругался, нервно нажимая на педали, когда ему приходилось останавливаться на красных сигналах светофоров.

— Тварь, тварь, животное, — ругался он, сам до конца не понимая, к кому относятся эти слова.

Остановив машину возле невысокого двухэтажного строения, в котором располагалась галерея Вирджинии Кристенсен, Мейсон выскочил из автомобиля и бросился к двери.

Хотя это был всего лишь маленький дом с несколькими не слишком большими комнатами, его по праву можно было бы назвать картинной галереей. Чувствовалось, что хозяин приложил немало усилий к тому, чтобы стены и полы, окна и двери приобрели какой‑то неуловимый, неощутимый сразу налет утонченности и хорошего вкуса.

Мейсон все больше и больше убеждался в том, что эта женщина обладает тем, что должно быть у каждой настоящей наследницы Евы — тайной. У Вирджинии Кристенсен была своя тайна.

Мейсон не мог еще этого понять, однако в глубине души он ощущал, что скоро ему придется познакомиться с Вирджинией гораздо ближе.

Во всяком случае, все шло именно к этому. Торопливо пробежав по коридору, Мейсон свернул в самый большой зал галереи и, не обращая внимание на висевшие на стенах картины и гобелены, направился к хозяйке галереи, которая стояла в дальнем углу зала на невысокой раздвижной лестнице и вешала на стену полотно, довольно изуверски раскрашенное абстрактными фигурами.

Мейсон поначалу даже подумал, что это испорченный строителями кусок полотна. Он не знал, что это картина одного из самых модных молодых авангардистов. Однако сейчас это его совершенно не волновало.

Мисс Кристенсен аккуратно повесила картину и, словно не обращая внимания на присутствовавшего в галерее Мейсона Кэпвелла, стала спокойно спускаться вниз по лестнице.

— Вирджиния, — грозно сдвинув брови, сказал он, — почему вы мне ничего не сказали?

Ее движения были размеренными и неторопливыми, как будто он совершенно не интересовал ее. Мейсону вдруг захотелось рвануть за лестницу, чтобы его клиентка со всего размаха грохнулась на пол, и тогда бы он топтал ее ногами, бил и истязал, вымещая всю свою злость. Она не должна была вести себя так.

Кроме того, что она обманывала своего адвоката, не говорила ему всей правды, она еще и игнорировала его. Это больше всего раздражало Мейсона. Он, наверное, мог бы снести любое, самое плохое отношение, но ужасно не любил, когда его игнорировали. Из‑за этого Мейсон часто ссорился с отцом, который предпочитал не замечать сына.

Она, наконец, почтила его вниманием, спустившись с лестницы.

— Вирджиния, как вы могли так поступить? — едва сдерживаясь от негодования, воскликнул Мейсон. — Ведь вы же на корню подрубаете мне вашу защиту!.. Я просто не знаю, что теперь делать.

Она непонимающе мотнула головой.

— Что вы имеете в виду?

Мейсон дышал так тяжело, как будто путь от здания Верховного суда до галереи, в которой сейчас находилась Вирджиния, ему пришлось проделать не на автомобиле, а на своих двоих.

— На первом слушании вы должны были говорить правду и только правду, либо вообще молчать. Ведь наш разговор с помощником окружного прокурора фиксировался на пленку. И теперь эту запись можно использовать в качестве улики.

Она недоуменно пожала плечами.

— А при чем здесь разговор у окружного прокурора? Я ему ничего такого не говорила.

Мейсон засопел.

— Да? А насчет кокаина?

Вирджиния насмешливо фыркнула.

— А что насчет кокаина?

— Мессина задавал вопрос — нюхали ли вы кокаин, а вы сказали, что не делали этого. Помните?

Она пожала плечами.

— Помню. А я и на самом деле не нюхала, — спокойно ответила она. — Почему я должна отказываться от своих слов?

Мейсон едва не застонал от изнеможения.

— Нет!.. Вы по–прежнему не понимаете, о чем я говорю, мисс Кристенсен! Я говорю о том, что вы употребляли кокаин. А вот сейчас у окружного прокурора есть доказательства того, что ты занимаешься подсудными делами — употребляешь наркотики.

Вирджиния удивленно подняла брови.

— Вот как? Где же это я принимаю наркотики? — поинтересовалась она.

Мейсон разочарованно махнул рукой.

— Если бы ты принимала их у себя дома, то это было бы еще полбеды, там как‑нибудь еще можно было бы отмазаться. А вот то, что ты занималась этим в доме Лоуренса Максвелла, гораздо хуже. Теперь вы понимаете, куда мы с вами вляпались, мисс Кристенсен?

Как ни странно, это сообщение отнюдь не произвело на Вирджинию ошеломляющего эффекта. Она лишь презрительно улыбнулась и спросила:

— И ты веришь показаниям Кэтлин Фримэн?

Мейсон оторопело опустил руки.

— Откуда вы знаете, что это сказала Кэтлин Фримэн? Я ничего об этом не говорил…

Вирджиния рассмеялась.

— А вы могли бы не говорить этого. Такую гадость про меня могла сказать только она. Только она могла увидеть меня в доме Максвелла.

— Почему?

— Потому что туда имели право входить только я и она.

Мейсон в отчаянии схватился за голову.

— Вирджиния, вы понимаете, что это означает? Вас обнаружили в доме человека, страдающего сердечными заболеваниями, с наркотиками в руках!

Мисс Кристенсен беспечно махнула рукой.

— У Лоуренса была всего лишь аритмия. А то, что болтает там этот помощник окружного прокурора о какой‑то серьезной сердечной болезни — полная ерунда. Это во–первых. А во–вторых…

Она не успела договорить. Мейсон не выдержал и, кипя от ярости, закричал:

— А во–вторых, вас вполне могут посадить в тюрьму только на основании показаний Кэтлин Фримэн! Вы понимаете, что лучше бы вас увидели с дымящимся пистолетом в руке, чем с этим дерьмом! За наркотики в этом штате вам припаяют такой срок, что вы даже не успеете свое наследство получить! Сейчас в руках окружной прокуратуры имеются показания фактически одной единственной свидетельницы, а у меня на руках мет ничего! Я сейчас ничего не могу! Понимаете? Ничего!.. Наркотики, слабое сердце — это уже почти приговор.

Вирджиния по–прежнему спокойно и даже слегка насмешливо слушала Мейсона, едва заметно улыбаясь кончиками губ.

Выражение ее лица еще больше бесило его, и он вдруг поймал себя на мысли, что действительно хочет наброситься на нее с кулаками.

Когда он умолк и медленно начал приходить в себя, она спокойно отодвинула лестницу в угол зала и, направляясь к выходу, произнесла:

— Это все — полная ерунда. Не надо пугаться, господин адвокат, ни мне, ни вам еще ничего не угрожает.

Мейсон уже устал нервничать, он лишь с сожалением махнул рукой.

— Ну, что значит — полная ерунда? Это — официальные свидетельские показания, они записаны на пленку… К тому же у них есть и запись разговора с вами, где вы отрицаете, что когда‑либо употребляли кокаин.

— …В штате Нью–Джерси, — с улыбкой уточнила она.

— Да, в штате Нью–Джерси, но это не имеет особого значения. Вы явно солгали на предварительном следствии, и это будет говорить отнюдь не в вашу пользу. Это все, что я хотел сказать.

На сей раз Вирджиния не выдержала и громко рассмеялась.

— Я еще раз вам говорю, что это — полная ерунда, — сказала она. — Показания Кэтлин Фримэн они могут засунуть себе в одно место! Она была просто влюблена в Лоуренса… А ты ей веришь, этой дуре!.. Она же все врет!

Мейсон мрачно усмехнулся.

— По–моему, я уже когда‑то слышал это выражение, только там первым словом было «мужчины». Ты говорила, что мужчины всегда врут, теперь я слышу от тебя совершенно противоположное. Мне это не нравится, Вирджиния. Если так будет продолжаться дальше, то я не смогу тебя защищать.

Она обернулась и ласково посмотрела ему в глаза.

— А я говорю тебе, что эта Кэтлин Фримэн была влюблена в Лоуренса. И не понимаю, почему ты не веришь мне, но веришь ей…

— Потому что не она — моя подзащитная, а ты! — отрезал Мейсон. — Я должен знать всю правду. А если верить твоим словам, то этого Максвелла любили все. Да, наверное, девушки были от него без ума! Конечно, такой молодой, красивый парень… И такой… богатый.

Вирджиния вспылила.

— Ну, знаешь!.. — резко воскликнула она. — Мои отношения с Максвеллом — мое личное дело! А если хочешь знать насчет кокаина и абсолютно честно, то в последний раз я его нюхала, когда мне было семнадцать лет! Понял?

Мейсон недоверчиво покачал головой.

— Вирджиния, я хочу знать только одно — сколько будет длиться твой обман? Когда ты, наконец, поймешь, что врать — это не в твоих интересах. Ты должна говорить мне только правду! Ведь я же не обвинитель, а твой защитник. Чем больше я буду знать о тебе, тем легче нам будет бороться против Мессины, и тем скорее мы выберемся из того дерьма, в котором оказались.

Она кисло усмехнулась.

— Ты хочешь знать правду? Изволь. Я могу представить тебе свидетеля, которому ты, наверняка, поверишь. Поехали со мной, я познакомлю тебя с одним человеком.

Мейсон разочарованно махнул рукой.

— Это что, еще какой‑нибудь твой любовник? Тоже старикашка? Да?

Но его слова ничуть не смутили Вирджинию.

— Знаешь, Мейсон, если ты не веришь мне на слово, то, думаю, поверишь своим собственным глазам. Лучше ни о чем сейчас не спрашивай. Просто сядем в машину и поедем. Я покажу дорогу. Ты сам увидишь все собственными глазами. И тебе решать — виновна я или нет.

ГЛАВА 13

Путешествие в маленький уголок Китая ни территории штата Нью–Джерси. «Восточные травы и лекарства из натуральных препаратов». Знакомство с доктором Наварро Вирджиния Кристенсен доказывает, что она — не наркоманка. Корни китайских пионов — хорошее лекарственное средство. Массаж и иглоукалывание помогают сохранить тело молодым. Мейсон убеждается в том, что его чувства по отношению к Вирджинии не остались незамеченными. «Не переживай, все нормально»…

Торопливо накинув плащ, Вирджиния вместе с Мейсоном села в машину.

Они ехали совсем недолго, всего пару кварталов. Вирджиния попросила Мейсона остановить машину у здания, в цокольном этаже которого помещалась небольшая китайская аптека.

Вывеска над аптекой гласила: «Восточные травы и лекарства из натуральных препаратов».

В запыленной витрине стояли небольшие экзотического вида флаконы и пузырьки с прикрепленными к ним выцветшими на солнце этикетками, подписанными от руки.

Мейсон изумленно повертел головой.

— Куда ты меня привела? Что нам здесь нужно? Это место, где готовят кокаин?

Вирджиния укоризненно покачала головой.

— Не торопись, сейчас все увидишь сам.

— Они вошли в небольшое помещение, где на широких полках стояли стройные ряды бутылочек и разнообразных склянок с жидкостями и порошками. Под самым потолком запыленного до неимоверности помещения висело чучело небольшого крокодила. В каждом углу комнаты стояли небольшие вазоны с экзотическими растениями, листья которых, впрочем, как и все остальное здесь, были покрыты легким серым налетом. Казалось, что пыль была хозяйкой этой аптеки.

Тем не менее, ощущения заброшенности и затхлости у Мейсона не было. Ему показалось, что в этой аптеке происходит малозаметная постороннему глазу, однако, активная и во многом таинственная жизнь. И это, несмотря на то, что сейчас аптека была пуста.

Мейсон удивленно смотрел по сторонам, разглядывая висевшие на стенах таинственные маски, пучки высушенных трав и старинные литографии, на которых были изображены средневековые китайские города.

Вирджиния взяла его за руку и подвела к прилавку. Где‑то за стеной, за пыльными стеллажами, заставленными пузырьками и упаковками с лекарствами, слышалось позвякивание и поскрипывание.

— Эй, доктор! — крикнула Вирджиния куда‑то за стеллажи. — Выйдете сюда на минутку…

Позвякивание стихло и, спустя несколько мгновений, Мейсон услышал чьи‑то неторопливые шаги.

Возле прилавка, вынырнув из‑за двери, прикрытой бамбуковой занавеской, вышел пожилой желтолицый мужчина в расстегнутом белом халате.

Хотя предками этого человека явно были выходцы с азиатского континента, было похоже, что он уже давно жил в Америке, потому что вел себя совсем не так, как обычно поступают японцы и китайцы, которые при виде гостей складывают руки лодочкой и начинают кланяться до земли.

Аптекарь пытливо и внимательно смотрел на посетителя, которого привела с собой Вирджиния Кристенсен, не произнося ни слова, но на лице его отражалась целая гамма чувств. Это подчеркивали тонкие, выстриженные ниточкой над верхней губой усики.

Аптекарь вообще производил на Мейсона впечатление человека не от мира сего — у него сложилось такое впечатление, будто этот желтолицый морщинистый мужчина сошел с одной из старинных литографий, висевших на стене его аптеки. Казалось, будто он существовал здесь с самого ее возникновения.

Вирджиния перехватила любопытный взгляд аптекаря и едва заметно улыбнулась.

Тот, наконец, закончил изучать незнакомого посетителя и повернулся к Вирджинии.

— Я слушаю вас, мисс Кристенсен, — сказал он скрипучим, как старая качалка, голосом. — Вы немного опоздали, я уже давно жду вас.

Она виновато улыбнулась.

— Простите, я немного задержалась. У меня были неотложные дела, доктор.

Ее извинение прозвучало очень кстати. И Мейсон не мог этого не отметить.

Аптекарь, которого она называла доктором, галантно склонил голову, принимая ее объяснения.

— Я хочу познакомить вас с одним человеком, — сказала Вирджиния, указывая рукой на Мейсона. — Это — мой адвокат Мейсон Кэпвелл.

Доктор вновь учтиво наклонил голову и представился:

— Моя фамилия — Наварро, — сказал он. — Я — владелец этой аптеки.

Мейсон чувствовал, что его ожидает какой‑то подвох, но еще не понимал, в чем дело.

Вирджиния лукаво посмотрела на него и повернулась к доктору.

— Мистер Наварро, дайте мне, пожалуйста, мое лекарство. Оно готово?

Фармацевт утвердительно кивнул.

— Конечно.

Он подошел к огромному стеллажу и, почти не колеблясь, сразу же обнаружил среди множества склянок, фарфоровых чашечек и бутылочек нужный ему флакон. Взяв его в руки, он поднес флакон к свету и прочел на этикетке:

— Вирджиния Кристенсен… Это — ваше, — сказал аптекарь, протягивая Вирджинии лекарство.

Не говоря ни слова обалдело смотревшему на нее Мейсону, мисс Кристенсен вытащила из флакона маленькую стеклянную пробку и высыпала себе на ладонь немного белого порошка.

— Ну что, Мейсон, хочешь попробовать? — с хитрой улыбкой предложила она.

Аптекарь спокойно взирал на эту сцену. Мейсон брезгливо поморщился, посмотрев на белый порошок в руке у Вирджинии, и недовольно произнес:

— Зачем ты предлагаешь мне это?

Но она была настойчива.

— Нет. Ты в начале попробуй, а потом скажешь, — промолвила она.

— Зачем?

— Расследуй обстоятельства данного дела. Кажется, так принято говорить у вас, юристов? По–моему, вы не умеете говорить нормальным человеческим языком… Вы вечно всех в чем‑то подозреваете. Если кто‑то понюхал порошок, значит он — наркоман. Но спешу тебя уверить, часто бывает совсем наоборот.

Мейсон замялся.

— Я такого не говорил, — несколько обиженным тоном сказал он.

Вирджиния ободряюще улыбнулась.

— Раз не говорил, тогда тебе нечего бояться. Возьми и убедись. Ты ведь хотел, чтобы я говорила тебе только правду. Сейчас у тебя есть возможность самому проверить мои слова.

Мейсон немного поколебался, а затем, взяв на палец несколько крупинок порошка, опасливо попробовал его на язык.

Спустя несколько мгновений, его лицо исказила гримаса отвращения.

— Но это же не кокаин… — с некоторым недоумением сказал он, выплевывая остатки порошка на пол. — Что это такое, Вирджиния?

Она загадочно улыбалась и молчала.

Вместо нее ответил доктор Наварро. Кстати, его фамилия действительно говорила о том, что в его жилах была смешана кровь разных расе.

— То, что сейчас предложила вам моя пациентка, — сказал он, — это сушеный и размельченный корень китайского пиона.

Вытирая с губ крошки порошка, Мейсон спросил:

— А зачем он Вирджинии?

На сей раз красноречие покинуло доктора.

— Я не привык говорить посторонним о болезнях моих пациентов, — решительно ответил он. — Надеюсь, вы, мистер адвокат, понимаете, о чем я говорю?

Мейсон недоуменно посмотрел на Вирджинию, после чего она, не оборачиваясь, сказала:

— Доктор, скажите ему, в чем дело. Я разрешаю.

Мистер Наварро зачем‑то достал из нагрудного кармана халата круглые очки с сильными линзами и, водрузив их на нос, снова посмотрел на Мейсона.

— У моей пациентки — дисменорея, — сказал он. Мейсон поморщился.

— Что это такое?

На этот раз ответила Вирджиния:

— Размельченный корень китайского пиона является неким природным аналогом аспирина. Это лекарство помогает при легких судорогах, которые на медицинском языке называются дисменореей.

Вирджиния смотрела на Мейсона таким пытливым взглядом, словно хотела понять, удовлетворен ли он ее ответом.

Но он сейчас был в замешательстве. Мейсона не покидало ощущение, что вся эта сцена подстроена специально.

Однако, внимательнее присмотревшись к доктору Наварро, который уверенно кивнул, подтверждая слова своей пациентки, Мейсон пришел к выводу, что он ошибся, подозревая Вирджинию в подлоге. Слишком естественно и спокойно все это выглядело.

Он бросил последний взгляд на Вирджинию, которая смело посмотрела ему в глаза и, окончательно отвергнув сомнения, кивнул.

— Теперь мне все понятно.

Она радостно улыбнулась.

— Ну, что ж… Вот и хорошо.

Закрыв флакончик стеклянной пробкой и сунув его в карман плаща, Вирджиния повернулась к доктору Наварро.

На его лице появилась мягкая улыбка.

— А теперь, мисс Кристенсен, я жду вас, — сказал он и удалился за стеклянную перегородку, за которой белел большой, широкий топчан, накрытый ослепительно–белой простыней.

Мейсон услышал шум воды — это доктор Наварро мыл руки.

Вирджиния внимательно посмотрела на ладонь и, заметив на ней остатки порошка, слизнула их. Она делала это не спеша, словно демонстрируя Мейсону возможности своего языка.

— Послушай, Мейсон, — проговорил Вирджиния, — тебе не нужно быть таким занудой. Теперь, после того, как ты убедился в правильности моих слов, можешь признать, что ошибался? Ты же должен быть на моей стороне и верить всему, что я скажу.

Мейсон опустил голову. Ему было немного стыдно за свою выходку в галерее. Он чувствовал, что виноват и не мог найти слов в свое оправдание.

Видя его смущение, Вирджиния немного смягчилась.

— Ты должен был хотя бы истолковать показания этой секретарши в мою пользу. Не так ли?

Мейсон тяжело вздохнул и еще ниже опустил голову.

— Единственное, что я могу сделать, — глухо произнес он, — это — попросить у тебя прощения. Надеюсь, что ты примешь его.

Вирджиния вдруг развернулась и, никак не отреагировав на его последние слова, бросила через плечо:

— Если ты не возражаешь, то можешь остаться здесь и подождать меня минут десять. Я ненадолго.

Она удалилась за стеклянную перегородку, где уже маячила фигура доктора Наварро.

Мейсон в расстроенных чувствах остался стоять у прилавка. Ему ничего не оставалось делать, как смотреть из полумрака запыленной аптеки на освещенную комнату отделенную от него лишь стеклом.

Мейсон расхаживал по аптеке, разглядывая сверкающие склянки, читая странные латинские и китайские надписи на бутылочках, блюдцах, колбах. Стараясь показать, что занят этим важным делом, он изредка украдкой бросал взгляд туда, где за стеклянной перегородкой неторопливо сбрасывала с себя одежду Вирджиния Кристенсен.

Она делала все плавно и легко. За стеклом мелькнула ее пышная грудь, стройные ноги, тонкие руки.

Мейсон видел, как Вирджиния легко взобралась на белый топчан, как она легла на живот и опустила свои прекрасные руки к полу.

Он также видел, как от умывальника, тщательно растерев руки, к ней подошел доктор Наварро.

Он низко склонился над спиной Вирджинии и несколько секунд внимательно осматривал тело своей пациентки.

В это мгновение Мейсон позавидовал аптекарю, потому что тот был рядом с тем телом, которым — в этом Мейсон уже не сомневался — ему хотелось обладать.

Мейсон представлял себе эту нежную бархатистую кожу, великолепные изгибы фигуры, ложбинки между лопатками и тонкую шею…

А через несколько секунд Мейсон позавидовал доктору еще больше, потому что тот принялся гладить спину Вирджинии плавно и аккуратно, массируя мышцы и прикасаясь к нервным окончаниям.

За окном снова начал моросить надоедливый серый дождь. Мейсон машинально подумал, что лето на побережье Атлантики больше напоминает зиму на побережье Тихого океана, в Калифорнии.

Инстинктивно поежившись, он запахнул полы плаща и отвернулся. Со стороны это выглядело так, как будто он боялся, что его взгляд сочтут назойливым.

Он снова стал прохаживаться по аптеке, разглядывая пучки высушенной травы и непонятного предназначения большие сосуды на верхних полках стеллажей.

Мейсон еще раз удивился тому, что аптека, где должны царить чистота и порядок, даже стерильность, наполнена таким количеством пыли. «Возможно, — подумал он, — все гомеопатические средства должны приготавливаться именно в такой обстановке… Может быть, именно в этом их сила…»

Вдруг прямо на столе аптекаря, на раскрытой конторской книге Мейсон увидел большую, пушистую кошку. Она лениво потягивалась, поудобнее устраиваясь на своей бумажной постели перед сном.

Мейсон взял животное на руки. Кошка доброжелательно замурлыкала и улеглась у него на руках клубочком. Тогда Мейсон подошел прямо к стеклянной перегородке и стал сбоку от нее, чтобы краем глаза видеть обнаженное тело Вирджинии.

Он видел, как плавно двигались руки доктора, как тот сжимает ключицы Вирджинии, гладит плечи, и как морщится от удовольствия и наслаждения женщина.

Мейсон стоял, боком прислонившись к перегородке, и рассеянно гладил кошку по ее теплой, пушистой шерсти.

Доктор закончил массаж, который проводил по какой‑то необычной, незнакомой Мейсону системе и, подойдя к окну, взял стоявшую там баночку с длинным узким горлом, из которого торчали тонкие металлические иглы.

Мейсон понял, что доктор Наварро, кроме всего прочего, еще и специалист по иглоукалыванию.

Аптекарь начал вынимать одну за другой длинные, тонкие иглы из спиртового раствора и, аккуратно нащупывая нервные окончания, втыкал иглы в тело Вирджинии. Иглы медленно покачивались, выстраиваясь ровными рядами. Они шли параллельно позвоночнику, а несколько последних доктор Наварро вонзил в бедра своей пациентки.

Очевидно, эта процедура была настолько безболезненной, что Вирджиния лишь сладостно постанывала. Мейсон так увлекся созерцанием ее обнаженного тела, что вздрогнул, услышав ее насмешливый голос.

— Зачем ты прячешься? Можешь смотреть…

Она сказала это не очень громко, но так, чтобы Мейсон услышал ее.

Неизвестно зачем оглянувшись, он промямлил нечто невнятное.

— Что‑что?.. — переспросила она. Мейсон повернулся к стеклу.

— Извини, что я подглядывал, — сказал он.

Она повернула к нему голову и снисходительно улыбнулась.

— Ничего страшного. Мне даже нравится, когда на меня смотрят.

Потом она немного помолчала, положила подбородок на скрещенные перед лицом руки и задумчиво спросила:

— Мейсон, дождь все еще идет?

Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы оторвать взгляд от тела Вирджинии и посмотреть на осыпанное мелкими дождевыми каплями стекло витрины.

— К сожалению, еще идет, — ответил он.

— Может быть, это и к лучшему… — растягивая слова, сказала она. — Ты сможешь отвезти меня домой?

Мейсон стал с такой торопливостью кивать головой, как будто старался этим загладить свою вину.

— Конечно, — не задумываясь, ответил он. — Я отвезу тебя, куда ты захочешь.

Она снова повернула голову в его сторону и лукаво улыбнулась.

— Ты совершенно зря так переживаешь, — проницательно сказала Вирджиния. — Все ведь нормально, правда?..

Мейсон почувствовал себя окончательно обезоруженным и, стараясь не смотреть в ее сторону, ответил:

— Хорошо, я не буду тебе мешать, я лучше подожду в машине.

Подойдя к столу аптекаря, он бережно положил кошку на раскрытую конторскую книгу, а затем, не оборачиваясь, вышел на улицу.

ГЛАВА 14

Мейсон не может совладать с искушением. Интересно, сколько еще сюрпризов приготовила Вирджиния Кристенсен для своего адвоката… Почему она любит Нью–Йорк? Плавучий дом у берега реки. Мейсону не хватает смелости.

В ожидании появления Вирджинии, Мейсон сидел в машине, кусая пальцы.

Он пытался уговорить себя, что глупо так относиться к обыкновенной клиентке. Глупо желать ее, а еще глупее то, что она об этом догадалась.

Мейсон давно не оказывался в такой дурацкой ситуации. Уже несколько дней подряд его не покидало ощущение, что он делает что‑то не то, что нужно поскорее бросить все и уехать отсюда, куда глаза глядят.

Сегодня днем у Мейсона появилось даже словесное определение этого чувства — это было чувство беды, ощущение надвигающегося несчастья.

Раньше Мейсону не доводилось испытывать что‑либо подобное. Даже если через полчаса его ожидала какая‑нибудь гримаса судьбы, он не догадывался об этом и не ожидал подвоха. Он просто жил, как жил, и все происходило, потому что происходило.

На сей же раз, в душе Мейсона боролись противоречивые чувства. Его одновременно тянуло к этой женщине и отталкивало от нее. Он боялся ее и восхищался ею. Он надеялся на близость с ней, и не осмеливался даже взглянуть на ее обнаженное тело. Она манила, притягивала его… Но Мейсон ощущал вокруг нее какое‑то странное энергетическое поле, словно защитный экран. Он не мог к ней приблизиться настолько, насколько она позволяла ему сделать это.

Внешне, казалось, что Вирджиния совершенно проста и доступна. Мейсон был уверен, что хорошо изучил подобный тип женщин. Однако, на самом деле все оказалось совершенно не так.

А еще его не покидало странное ощущение беспомощности и подчиненности. Это было похоже на то, как если бы опытный кукловод дергал его — марионетку Мейсона — за веревочки, заставляя в каждый конкретный момент делать нужное телодвижение.

Это было особенно мерзкое чувство, и Мейсон старался уклониться от размышлений на эту тему. Ему было просто страшно.

Но, с другой стороны, он ничего не мог с собой поделать. Наверное, так чувствовали себя крысы, которые шли под музыку гаммельнского крысолова в пучину вод — они просто шли, закрыв глаза и вытянув вперед лапки, не зная, что их ожидает впереди. Похоже, что то же самое сейчас происходило с Мейсоном. Но он еще не отдавал себе в этом отчета…

Услышав на улице, за окном машины торопливые шаги, он поднял голову и увидел, как Вирджиния, запахивая полы плаща и укрываясь от тонких струй моросящего дождя, вышла из аптеки и направилась к автомобилю.

Мейсон быстро наклонился и, потянув за ручку, распахнул дверцу перед Вирджинией.

Она с облегчением опустилась на мягкое сиденье и, смахивая с лица капельки дождя, с улыбкой сказала:

— Похоже, на нас скоро выльется весь Атлантический океан. Я бы, честно говоря, даже не осмелилась предположить, что сейчас лето. Все это больше напоминает глубокую осень, когда небо превращается в решето.

После ее слов Мейсон непроизвольно поежился.

— Да, я тоже привык к другому лету, — сказал он уныло. — Мне больше нравятся пальмы и теплый золотой песок пляжей Южной Калифорнии.

Вирджиния взглянула на пего с любопытством.

— А ты не говорил мне, что ты из Южной Калифорнии…

Мейсон усмехнулся.

— Ты мне тоже многого не говоришь.

Она непринужденно рассмеялась.

— Однако то, что я тебе говорю, оказывается чистой правдой. Ты только что имел возможность в этом убедиться. Правда?

Она так игриво заглянула ему в глаза, что Мейсон не выдержал и тоже рассмеялся.

— Интересно, сколько сюрпризов ты еще приготовила для меня?

Она неожиданно положила свою мокрую руку на его ладонь и Мейсон почувствовал, как его сердце начинает дрожать, словно у пугливого зайца.

— Не бойся, Мейсон, ни один из моих сюрпризов не доставит тебе неприятных минут. Я обещаю тебе только хорошее.

Он никак не откомментировала эти слова Вирджинии, по–прежнему не осмеливаясь посмотреть ей в глаза.

С напускным равнодушием Мейсон разглядывал через мокрое лобовое стекло залитую водой мостовую и редких прохожих, торопившихся укрыться где‑нибудь от застигнувшего их дождя.

— Куда мы поедем? — наконец, спросил он.

В его голосе было нетрудно разобрать волнение.

Вирджиния как‑то странно улыбнулась и пожала плечами.

— Не знаю, наверное, домой. Впрочем, тебе решать.

Мейсон осторожно высвободил свою руку и, повернув ключ в замке зажигания, завел машину. Дав мотору немного прогреться, он сказал:

— Тогда — домой.

Она сделала вид, как будто ожидала именно такого ответа.

— Домой так домой. Но я должна тебя предупредить — у меня не совсем обычный дом.

Мейсон несколько натянуто улыбнулся.

— Ну, это не удивительно. Я уже успел привыкнуть к тому, что ты сама не совсем обычная женщина. Было бы странно, если бы ты жила в каком‑нибудь бетонном курятнике посреди Манхэттэна…

Она добродушно улыбнулась.

— Между прочим, раньше я жила именно в таком, как ты выражаешься, «бетонном курятнике». У меня была галерея на Сорок седьмой стрит в Нью–Йорке прежде, чем я переехала сюда. Это был первый этаж небоскреба, а квартира у меня была на десять этажей выше. Кстати, оттуда открывался вполне приличный вид на Манхэттэн. Я люблю это место. А ты?

Мейсон надолго задумался.

— Не знаю, — наконец, пожал он плечами. — Честно говоря, меня всегда удивляли эти жители бетонных джунглей, у них какой‑то особенный менталитет. Я провел в Нью–Йорке довольно много времени, но не могу похвастаться тем, что раскусил характер жителей этого города.

Вирджиния снисходительно улыбнулась.

— Я могу сказать тебе, в чем секрет их обаяния. Именно за это мне нравятся жители Нью–Йорка и сам Нью–Йорк. Они — самые закоренелые горожане на всей Земле. Других таких нигде нет ни в Шанхае, ни в Мехико, ни в Бомбее. Коренные ньюйоркцы — это люди, которые не знают, что такое земля. Вот и все. В этом и есть весь их секрет. Они выросли и живут на асфальте или бетоне и обладают совершенно особенной романтикой. Вот за это они мне и нравятся.

Мейсон благоразумно решил промолчать. В рассуждения о природе Нью–Йорка и особенностях городской жизни он не хотел сейчас влезать, потому что вообще боялся Вирджинии.

Он чувствовал, что поддается ее очарованию и даже не может спорить с ней. Ему сейчас хотелось только соглашаться.

— Так где твой дом? — спросил он, переводя разговор на другую тему.

— Поехали, я покажу дорогу. Только, пожалуйста, не пугайся того, что увидишь.

Мейсон снова промолчал и, включив скорость, выжал педаль сцепления.

Машина долго ехала вдоль извилистого берега не очень широкой речушки, впадавшей в океан.

Вирджиния, которая была в этот вечер немногословна, показывала дорогу.

Наконец, автомобиль остановился на краю города.

Дом Вирджинии на самом деле был необычен — он стоял на воде, возвышаясь над ней как сказочный замок.

Мейсону сразу же понравились огромные окна и необычная покатая крыша.

Сюда не докатывались волны прибоя, и атлантические штормы не могли нарушить покой этого дома, стоявшего на погруженных в воду гигантских надувных резиновых подушках. К двери с улицы вел дощатый помост, по бокам которого горели небольшие фонари.

Мейсон помог Вирджинии выйти из машины и, захлопнув дверцу, следом за ней пошел по гулкому помосту. С его лица не сходило восторженное выражение.

— Я ни разу не был ни в одном из подобных домов, хотя часто видел их и проезжал мимо… — не скрывая своего восторга, сказал он.

Она обернулась и с мягкой улыбкой взяла его за руку.

— Ничего страшного. Вот сейчас и посмотришь, — многозначительно сказала она. — Пользуйся случаем.

Перед самой дверью Вирджиния остановилась и, пошарив в кармане плаща, достала оттуда ключ.

Мейсон смотрел, как она возится с замком, как открывается дверь и вечерний ветер подхватывает огромные полупрозрачные занавески…

Вирджиния вошла в дом и, обернувшись, недоуменно посмотрела на нерешительно топтавшегося у порога Мейсона.

— Заходи, что же ты медлишь? — сказала она с улыбкой.

Он тяжело вздохнул и опустил голову.

— Мне кажется, что это будет не совсем удобно, — словно пересиливая желание войти, сказал Мейсон.

Вирджиния вдруг стала оглядываться по сторонам, будто проверяла, нет ли рядом с ними соглядатая.

— А почему?

— Все‑таки я — твой адвокат. И, если нас увидят вдвоем наедине — это наверняка будет неправильно истолковано. Вот что я имею в виду, оставаясь на пороге и не заходя в дом.

Но Вирджиния не успокаивалась. Она шагнула к Мейсону и взяла его за руку.

— И все‑таки… Ты же видишь, что никого вокруг нет, за нами никто не следит. Что же страшного случится, если ты войдешь ко мне в дом? По–моему, это вполне естественно — адвокат навещает свою подзащитную… Ну, в самом деле, не в тюрьме же им это делать!.. Слава богу, что у нас пока есть такая возможность! Еще не известно, как все сложится дальше.

Мейсон хмуро усмехнулся.

— Вот именно. Поэтому я и не хочу нарываться на лишние неприятности.

Она недоуменно пожала плечами.

— По–моему, было бы гораздо страшнее, если бы кто‑нибудь увидел нас с тобой в аптеке. А здесь…

Но Мейсон был настроен решительно.

— Нет, Вирджиния, — покачав головой, сказал он. — Спокойной ночи…

Высвободив свою руку из ее ладоней и повернувшись спиной к Вирджинии, он зашагал по гулкому настилу. Сначала он шел быстро, но потом стал постепенно замедлять шаги и, в конце концов, остановился.

Вирджиния по–прежнему стояла в дверях дома, провожая его неотрывным взглядом.

Когда Мейсон обернулся, он увидел ее силуэт в дверном проеме.

— Мейсон… — тихо сказала она.

— Что?

Вирджиния молчала. Тогда Мейсон сделал несколько шагов в ее сторону.

— Тебе страшно оставаться одной? — тихо спросил он. Она несмело улыбнулась.

— Если ты мне скажешь, что я не должна бояться, я поверю и не буду.

Как бы стряхнув с себя оцепенение, Мейсон воскликнул:

— Вирджиния, мы еще покажем им, кто мы такие! Мы выиграем это дело! Пусть они нас боятся!.. Нам бояться нечего…

Развернувшись, он вновь уверенно зашагал по настилу к берегу.

Таинственно улыбаясь, Вирджиния смотрела ему вслед. Но, когда он сел в машину и покинул набережную, ее лицо стало серьезным. Она вновь подозрительно осмотрелась по сторонам, прикрыла дверь и задернула шторы на окнах.

ГЛАВА 15

Первое заседание суда Бриджпорта по делу об обвинении Вирджинии Кристенсен в смерти Лоуренса Максвелла. Публика и репортеры в нетерпеливом ожидании. Судья Флоренс Кингстон начинает процесс. Помощник окружного прокурора обращается к чувствам присяжных. Мейсону приходится туго. Первый свидетель обвинения — судебно–медицинский эксперт. Результаты вскрытия свидетельствуют о наличии в теле покойного следов наркотика. Кокаин попал в организм Лоуренса Максвелла вместе с аэрозольной суспензией против насморка. Употребление наркотиков вместе с лекарствами могло спровоцировать смерть больного миллионера. Перед смертью Лоуренс Максвелл был прикован наручниками к спинке кровати.

В огромном здании Верховного суда, который в городе все называли «Дворцом правосудия», шло первое заседание слушанья дела Вирджинии Кристенсен, обвинявшейся в убийстве миллионера Лоуренса Максвелла.

Об интересе публики к этому делу говорили заполненные места в зале суда и огромное количество народа, которое толпилось на галерее вместе с многочисленными корреспондентами и репортерами.

Поскольку снимать в зале суда было запрещено, все они держали блокноты и карандаши, приготовившись стенографировать ход судебного заседания. Кое‑кто принес с собой диктофоны, однако полицейские, расхаживавшие между рядами, бдительно следили за тем, чтобы нарушители установленных в суде правил не смогли воспользоваться незаконно пронесенной аппаратурой.

Все было готово к началу заседания.

Собравшиеся в зале переговаривались, выдвигая самые разнообразные версии случившегося и делая предположения об исходе слушания.

Здание суда было построено в конце прошлого века, как, наверное, и большинство административных зданий в этом небольшом городе. Такой огромный дворец больше подошел бы для Чикаго или Бостона. Его размеры свидетельствовали о том безграничном уважении, которое жители Бриджпорта питали к закону и правосудию. Огромные высокие своды, украшенные лепниной, толстые дорические колонны, множество скульптур говорили о том, что архитектор строил дворец правосудия по примеру Парфенона.

В самом зале заседаний была старая резная мебель, тяжелые балюстрады. Голос секретаря суда, казалось, тонул в этом великолепии, пришедшем в этот зал из прошлого. Секретарю пришлось повысить голос до крика, чтобы собравшиеся, занятые кроме всего прочего еще и собственными разговорами, услышали его:

— Прошу всех встать! — прокричал секретарь. — Судебное заседание начинается! Председательствует судья Флоренс Кингстон.

Он показал рукой на только что вошедшую в зал заседаний из боковой комнаты высокую темнокожую женщину, облаченную в судейскую мантию. Она медленно прошествовала на свое место и, с достоинством усевшись в кресло, дождалась, пока все присутствующие в зале тоже займут свои места. Наконец, все угомонились, и судья, дождавшись, пока в зале установится полная тишина, сказала, обращаясь к присутствующим:

— Дело, к рассмотрению которого мы сейчас приступаем, носит явно скандальный характер. Поэтому я не потерплю никакого неповиновения аудитории. Если вы хотите присутствовать на заседаниях, то настоятельно рекомендую вам хранить полное молчание.

По залу, где скопилось множество любопытствующих, прошел шепоток неудовольствия, но судья вновь обвела строгим взглядом присутствующих и резким взмахом руки установила полную тишину:

— Господа, вы должны понимать, что я сейчас нахожусь в очень сложном положении. Но ничего не поделаешь — если хочешь работать в цирке, то должен уметь вертеться на трапеции.

Судья выдержала паузу, как бы ожидая, что кто‑нибудь в зале возмутится и его можно будет выставить за дверь, но все присутствовавшие на судебном заседании благоразумно хранили полное молчание. Разумеется, всем было безумно интересно, чем же закончится этот процесс, и никто не собирался рисковать, чтобы не быть раньше времени изгнанным из дворца правосудия.

Судья с некоторой долей разочарования из‑за того, что зал беспрекословно повинуется, повернулась к Терренсу Мессине:

— Вы готовы, господин обвинитель?

Помощник окружного прокурора одернул пиджак, поправил галстук и поднялся из‑за стола:

— Разумеется, ваша честь.

Он гордо прошествовал к скамье, на которой сидели двенадцать присяжных заседателей — наиболее достойных граждан Бриджпорта, которые были избраны для того, чтобы решить судьбу обвиняемой Вирджинии Кристенсен.

— Итак, — объявила судья Кингстон, — вначале мы выслушаем сторону обвинения.

Терренс Мессина подошел к скамье присяжных, оперся двумя руками о дубовые перила, выбрал глазами лицо немолодой женщины, явно морально устойчивой и пуританского мышления, и обратил всю страсть своей обвинительной речи именно к ней:

— Уважаемые господа! Надеюсь, всем вам известны обстоятельства этого дела. Мистер Лоуренс Максвелл был одним из самых уважаемых граждан нашего города. Никто никогда не мог обвинить его в каких‑либо противоправных действиях, либо в нелояльности к властям. Несколько дней назад Лоуренс Максвелл скоропостижно скончался. К сожалению, обстоятельства, которые выяснились в ходе предварительного рассмотрения этого, дела, приводят нас к выводу о том, что в смерти мистера Максвелла виновата не только всесильная природа.

Помощник окружного прокурора сделал небольшую паузу, как бы набираясь сил для основной части обвинительной речи:

— Лоуренс Максвелл совершил, как оказалось, роковую ошибку, — продолжил Мессина. — Он влюбился. Он влюбился в безжалостную, расчетливую женщину, которая интересовалась пожилыми мужчинами с больным сердцем и с большим счетом в банке.

Удовлетворенный первым впечатлением, которое ему удалось произвести на присяжных заседателей, Мессина повернулся к скамье, где вместе со своим адвокатом сидела Вирджиния Кристенсен, и театральным жестом указал на нее:

— Вы видите обвиняемую, — после эффектной паузы заявил он. — Это — Вирджиния Кристенсен. Пока она только обвиняемая. Но по мере того, как мы предоставим дополнительные доказательства, вы увидите, что она не просто обвиняемая, она — орудие убийства. Что я этим хочу сказать?

Помощник окружного прокурора вышел на середину зала и, высоко подняв вверх руку со сжатым кулаком, воскликнул:

— Если я ударю вас, и после этого вы умрете, то я являюсь причиной вашей смерти. Но можно ли назвать меня орудием убийства? — патетически вопросил он, повернувшись к судье. — Ответ утвердительный. А Вирджиния Кристенсен — смертельное орудие. Обвинение докажет, что она соблазнила Лоуренса Максвелла, манипулировала его чувствами, корыстно использовала его любовь, в результате чего он переписал завещание и оставил ей восемь миллионов долларов. Она настаивала на все более и более интенсивном, изнуряющем сексе, отлично зная, что у него тяжелая сердечная болезнь. Ее метод не сработал быстро, и тогда она решила тайком прибегнуть к кокаину. Его сердце не выдержало испытания таким смертоносным сочетанием — секс и кокаин. Вирджиния Кристенсен получила то, чего так упорно добивалась. Да, она красивая женщина, но когда процесс закончится, вы увидите, что она ничем не лучше ножа, пистолета или любого другого оружия, используемого как инструмент смерти. Она убийца! И убийца худшего сорта — убийца, которая выдавала себя за любящую подругу.

Последние слова помощник окружного прокурора обратил к залу, к журналистам, чьи перья старательно скрипели о листы блокнотов, записывая его слова.

Во время своей речи он расхаживал, решительно сжимая кулаки и потрясая ими над головой. Он то и дело бросал гневные взгляды на Вирджинию, которую в мыслях уже осудил и приговорил к длительному сроку заключения.

На своего соперника — адвоката Мейсона Кэпвелла — помощник окружного прокурора Мессина поглядывал с явно выраженным ехидством. Мейсон сидел рядом со своей клиенткой, низко опустив голову, и старался не смотреть в сторону помощника окружного прокурора. Только сейчас Мейсон понял, что испытывает адвокат в самом начале судебного заседания, когда любой аргумент стороны обвинения еще выглядит, как истина в последней инстанции. Обвинитель всегда получал определенную фору перед адвокатом, поскольку выступал первым и создавал таким образом у присяжных заседателей первую и, как потом часто оказывалось, главную эмоциональную картину.

Терренс Мессина сладострастно упивался собственной речью, слова которой гулко разносились под высокими сводами зала. Он был явно удовлетворен той реакцией, которую уловил среди напряженно молчащей публики. По залу временами пробегал почти физически ощутимый ток негодования, ярости и отвращения к красивой молодой женщине, которую он, помощник прокурора округа, обвинял в умышленном и изощренном убийстве.

Когда он закончил свою речь и в последний раз посмотрел на заполненный зал заседаний, на его лице было написано глубокое отвращение к гнусному убийце, выбравшему своим орудием такие изощренные и извращенные средства, как секс и наркотики.

Однако судья Флоренс Кингстон относилась с одинаковым вниманием как к речам прокурора, так и к речам адвоката. Она на своем веку уже успела наслушаться всяких речей, и перед ее глазами прошли куда более страшные убийцы, чем эта стройная белокурая женщина, сидевшая напротив нее.

Вирджиния Кристенсен казалась невозмутимой. Ее не слишком взволновали выспренные речи помощника окружного прокурора. Во всяком случае Мейсон, который сидел рядом с ней, чувствовал себя куда напряженнее — для него это был первый процесс, который он проводил на противоположной стороне зала суда. Сейчас он был готов провалиться под землю, быть смятенным цунами или шквальным ветром, лишь бы не слышать этих гневных слов обвинения, лихорадочно размышляя, как вывернуться из сложившегося положения.

Именно ему сейчас предстояло выступать перед присяжными заседателями. Именно он сейчас должен был убедить полный зал и суд в том, что Вирджиния Кристенсен невиновна.

Честно говоря, ему и самому с трудом верилось в это, как он ни старался себя убедить. Тем не менее, Мейсон решил действовать, руководствуясь той же самой тактикой, которую избрал для себя помощник окружного прокурора. Еще до начала речи Терренса Мессины Мейсон выбирал того из присяжных, к кому он сможет апеллировать со своей речью в защиту обвиняемой. В конце концов он остановил свой выбор на пожилом седовласом мужчине, глаза которого с вожделением разглядывали Вирджинию Кристенсен.

«Вот этот подойдет, — подумал Мейсон. — Он мне чем‑то симпатичен, и, похоже, что он весьма положительно относится к молодым блондинкам. В моем случае это будет беспроигрышный вариант».

Когда помощник окружного прокурора умолк, судья выдержала паузу, обвела взглядом зал и, убедившись в том, что публика находится в напряженном молчании, не осмеливаясь нарушить ее запрет, громко спросила:

— Похоже, что речь обвинителя закончена?

Терренс Мессина кивнул и направился к своему месту.

— Ну, что ж, — спокойно продолжила судья Кингстон, — теперь наступила очередь зашиты.

Мейсон, до сих пор задумчиво сидевший на своем месте, в самый последний момент вдруг засуетился и вскочил, торопливо поправляя пиджак. Остановившись посреди зала, он повернулся к скамье, на которой сидели двенадцать присяжных заседателей, и сразу же обратился к ним:

— Господа, когда вас выбирали в члены жюри присяжных, то предупреждали, что показания свидетелей на этом судебном процессе будут связаны с весьма откровенными признаниями сексуального свойства. Здесь будет обсуждаться то, что происходило между покойным Лоуренсом Максвеллом и моей подзащитной Вирджинией Кристенсен в их интимной жизни. Возможно, то, что вы услышите, кому‑то из вас не понравится, у кого‑то вызовет отвращение, а некоторых даже шокирует. Но, господа, я призываю вас действовать разумно, в соответствии с вашими представлениями о нравственности, морали и правосудии. Помните, Вирджинию Кристенсен судят здесь не за ее сексуальные предпочтения, ее судят за убийство. В данном случае обвинение в убийстве просто нелепо. Прокуратура пытается убедить вас в том, что Вирджиния Кристенсен своим блудом каким‑то образом довела Лоуренса Максвелла до смерти. Но обвинение построено на нелепых фантазиях, а не на конкретных фактах и уликах, которые если и имеются, то носят лишь косвенный характер.

Он сделал паузу и обвел серьезным взглядом присяжных заседателей, словно желая убедиться в том, что они слушают его по меньшей мере так же внимательно, как слушали за несколько минут до этого помощника окружного прокурора Терренса Мессину. Убедившись в том, что все идет нормально, Мейсон воспрянул духом и, уже освоившись, уверенным тоном продолжил:

— Нет, не преступление — быть красивой женщиной, не преступление — влюбиться в мужчину, который старше тебя. Это дело, вообще, не должно было рассматриваться в суде, но уж если так произошло, то я уверен — вы будете слушать все свидетельские показания объективно, вы будете рассматривать представленные доказательства так же объективно, и вы оправдаете Вирджинию Кристенсен.

Мейсон переводил взгляд с одного присяжного на другого. Те согласно закивали головами, они были готовы выслушать всех свидетелей по этому делу, на их лицах уже прочитывался явный интерес к тому, что сейчас на их глазах и с их участием будет происходить в зале заседаний.

Они были явно заинтересованы как можно больше узнать о всяческих сексуальных извращениях Лоуренса Максвелла, а пламенная и страстная речь адвоката

Мейсона Кэпвелла еще больше распаляла их и без того разбуженное любопытство.

Мейсон расхаживал по залу и точно так же, как его соперник Терренс Мессина, высоко вздымал на головой сжатые кулаки, потрясал ими, с неподдельным негодованием смотрел на помощника прокурора, который, по его мнению, явно подстроил все это дело и без всяких на то оснований пытался обвинить ни в чем не повинную женщину.

Казалось, что действия адвоката точь в точь повторяют ту сцену, которая разыгралась в этом зале несколько минут назад, когда выступал помощник окружного прокурора, только акценты у них были разные — если прокурор выступал с явно выраженным отрицательным зарядом, то адвокат пытался вызвать у зала и присяжных заседателей положительную реакцию.

Наконец он закончил речь и направился от скамьи, за которой сидели двенадцать присяжных, к своей подзащитной и спокойно сел рядом с ней, положив руки на стол перед собой.

Судебное заседание продолжалось. Судья Флоренс Кингстон вызвала доктора Сэмюэла Левинсона, который проводил вскрытие и медицинскую экспертизу.

Судебно–медицинский эксперт — полный, средних лет мужчина в очках с толстыми линзами на носу — уселся в свидетельское кресло и в ожидании вопросов помощника окружного прокурора расстегнул пиджак. Несмотря на довольно прохладную погоду, в зале заседаний, наполненном несколькими десятками возбужденно дышавших людей, было душно.

Терренс Мессина подошел к креслу свидетеля и обратился к доктору Левинсону:

— Какова ваша профессия?

— Судебно–медицинский эксперт, — с достоинством ответил тот.

— Доктор Левинсон, вы можете утверждать, что покойный Лоуренса Максвелл действительно употреблял кокаин?

Лицо доктора Левинсона расплылось в непонятной на первый взгляд улыбке. Потом оно как бы сжалось в кулак, стало решительным и твердым. Доктор тоже хорошо знал свое дело, он понимал, что нужно давать четкие и ясные показания, ведь он выступает как свидетель обвинения, но в то же время должен быть беспристрастным и объективным. Каждое слово и каждая его фраза должны быть подтверждены протоколами и выписками из заключения о вскрытии.

— Я не берусь этого утверждать, — спокойно ответил он. — Слизистая оболочка носа покойного не подверглась никаким повреждениям. Это означает, что он не употреблял кокаин, во всяком случае в последнее время.

Этот ответ вполне удовлетворил помощника окружного прокурора. Пока что его теория о том, что старик Максвелл перед смертью был накачан наркотиками, причем не по своей воле, подтверждалась. Победоносно улыбнувшись, Мессина продолжил:

— Тогда как вы объясните, доктор Левинсон, тот факт, что кокаин попал в организм покойного?

Судебно–медицинский эксперт спокойно поправил очки и голосом профессионала, уверенного в своих словах, произнес:

— При проведении экспертизы на месте происшествия мы проверяли все лекарственные препараты, которые были в доме покойного. Нами был обнаружен аэрозольный раствор — капли от насморка, разведенные водной суспензией кокаина. У покойного был насморк перед смертью и, как я полагаю, кокаин был введен ему с лекарством против насморка и без ведома самого мистера Максвелла.

Помощник прокурора тут же вскинул вверх руку и сказал, обращаясь к залу:

— Значит, покойному был введен кокаин без его ведома? Господа присяжные заседатели, госпожа судья, прошу вас обратить особое внимание на этот факт.

Мейсон понял, что наступает переломный момент, и тут же выкрикнул с места:

— Я возражаю, ваша честь! Это чистое умозаключение и совершенно бездоказательное. Прошу исключить последние слова свидетеля из протокола.

Судья, не колеблясь ни мгновения, сказала:

— Я поддерживаю это возражение защиты. Все утверждения свидетеля обвинения, не подтвержденные фактическими доказательствами, должны быть исключены из дела.

Но помощника окружного прокурора это ничуть не смутило. Мессина спокойно кивнул и обратился к судье:

— Ваша честь, сейчас вам будут представлены доказательства, говорящие о том, что слова доктора Левинсона — это отнюдь не умозрительное заключение.

Судья Кингстон мгновенно поколебалась, а затем решительно махнула рукой:

— Хорошо, продолжайте.

Помощник окружного прокурора подошел к своему столу и достал из портфеля пакет с лекарством, к которому скрепкой был прикреплен документ, свидетельствующий о времени и месте обнаружения этой улики, а также справка криминалистической лаборатории о том, что лекарство содержит кокаин.

Обвинитель картинно помахал вещественным доказательством над головой так, чтобы его хорошо могли видеть и присяжные заседатели, и публика, присутствующая в зале. Только после этого он положил пакет с вещественным доказательством перед доктором Левинсоном:

— Доктор, будьте добры, ответьте: это лекарство вы обнаружили в доме покойного?

Левинсон повертел пакет в руках и, вернув его Мессине, ответил:

— Да, именно это лекарство мы обнаружили в доме Лоуренса Максвелла.

Помощник прокурора удовлетворенно кивнул, подошел к столу, за которым восседала судья Кингстон, и положил пакет перед ней:

— Прошу приобщить это вещественное доказательство к делу. Думаю, что оно сыграет немалую роль в ходе процесса.

Вернувшись к креслу, в котором сидел свидетель обвинения, помощник окружного прокурора снова обратился к доктору Левинсону:

— Итак, доктор, какое воздействие может оказать кокаин на человека с такой сердечной болезнью, которой страдал Лоуренс Максвелл?

Не задумываясь, Левинсон ответил:

— У покойного было очень серьезное заболевание сердца и кокаин был для него весьма опасен.

Обвинитель торжествующим взглядом обвел зал.

— Я попрошу вас быть более конкретным, — тут же откликнулась судья Кингстон.

Помощник прокурора кивнул:

— Разумеется, ваша честь. Итак, доктор Левинсон, уточните, пожалуйста, какое именно влияние мог оказать кокаин на здоровье Лоуренса Максвелла.

— Кокаин, наверняка, усилил бы сердцебиение, — ответил Левинсон. — Это то же самое, как если бы в него выстрелили из револьвера.

Ему явно понравилось собственное сравнение и он еще раз повторил:

— Для человека с таким заболеванием сердечнососудистой системы кокаин не менее опасен, чем пуля, выпущенная из револьвера.

Обвинитель открыл папку с документами, зачем‑то заглянул туда и спросил:

— А если бы после приема такого сильного стимулятора человек с заболеванием сердца занялся сексом? Что было бы с ним тогда?

Сэмюэл Левинсон мгновенно помолчал и, возвращаясь к удачно, как ему казалось, найденной аналогии, сказал:

— А это было бы равносильно тому, если бы пуля попала прямо в сердце.

Помощник окружного прокурора понимающе кивнул и снова раскрыл папку:

— У меня в руках находится заключение судебно–медицинской экспертизы, которое вы, доктор Левинсон, дали после вскрытия тела покойного. В нем написано, что в момент, предшествовавший наступлению смерти, Лоуренс Максвелл был ограничен в движениях. Простите, но вы не могли бы уточнить, что это означает?

Левинсон поправил очки и, немного помолчав, ответил:

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Действительно, это заключение написано мной, и я отвечаю за каждое слово, которое есть в этом протоколе. По следам на его запястьях и по следам на спинке кровати я считаю, что он был прикован к кровати.

Окружной прокурор сделал эффектную паузу, позволив себе насладиться тем впечатлением, которое произвели на присяжных заседателей и публику в зале слова судебно–медицинского эксперта.

— Между прочим, — наконец сказал он, — нам известно, что обвиняемая одевала покойному наручники, когда занималась с ним сексом.

Левинсон кивнул:

— Да, я могу это подтвердить. Синяки на запястьях и царапины на спинке кровати позволяют сделать однозначный вывод о том, что перед смертью покойный был прикован наручниками.

Мессина поднял вверх палец:

— Именно в момент смерти? — громко уточнил он.

— Да.

Удовлетворенно улыбнувшись, помощник окружного прокурора направился к своему месту. Остановившись рядом с судьей, он сказал:

— У обвинения больше нет вопросов к свидетелю Левинсону.

Когда он с удовлетворением вернулся на свое место, судья Кингстон многозначительно взглянула на Мейсона:

— А теперь, мистер… — она запнулась и посмотрела в свои бумаги, чтобы вспомнить его фамилию, — …Кэпвелл, ваша очередь.

ГЛАВА 16

Мейсон начинает первый в своей жизни допрос свидетеля, выступая со стороны защиты. Первые успехи на новом поприще — показания доктора Левинсона подвергнуты сомнению. Помощник окружного прокурора выражает протест против действий адвоката. Лоуренс Максвелл вполне мог употреблять кокаин по собственному желанию. Здравый смысл — не всегда надежный союзник. Судья выносит Мейсону Кэпвеллу предупреждение. Обвинитель представляет суду нового свидетеля. Лечащий врач Лоуренса Максвелла Роберт Белтран. Миллионер перенес тяжелое отравление кокаином. У адвоката пет вопросов к свидетелю. Секретарша покойного Лоуренса Максвелла свидетельствует об увлечении обвиняемой наркотиками. Публике и репортерам становятся известны подробности сексуальной жизни покойного миллионера, Флоренс Кингстон вынуждена утихомиривать зал. Шокирующая подробность — Кэтрин Фримэн лечилась от наркомании. Лоуренс Максвелл получал кокаин от своей секретарши. Первое заседание заканчивается победой адвоката.

Мейсон поднялся со своего места и решительно направился к доктору Левинсону. Он остановился буквально в двух шагах от него и обратился к нему с вопросом:

— Вы только что сказали, что, по вашему мнению, мистер Максвелл перенес этот смертельный сердечный приступ в тот момент, когда он был ограничен в движениях.

Левинсон утвердительно нагнул голову:

— Именно так.

— И вы основываете это утверждение на том, что у него на запястьях имеются следы, ссадины и синяки? — продолжал спрашивать Мейсон.

— Да, — подтвердил Левинсон. — Я утверждаю, что все обстоит именно так.

Мейсон прошелся по залу и, активно жестикулируя, задал еще один каверзный вопрос:

— А, может быть, мистер Максвелл случайно получил эти синяки в момент сексуального экстаза, когда он размахивал руками и не видел, что делает? Как по–вашему, такое вероятно?

Левинсон надолго задумался и на лице его выступили крупные капли пота. Тяжело вздохнув, он вынужден был согласиться с утверждениями Мейсона:

— Думаю, что это возможно, хотя это довольно спорный вопрос.

Когда по залу заседаний прокатился легкий шум, вызванный очередным утверждением свидетеля, Мейсон точно так же, как несколько минут назад до него поступил помощник окружного прокурора, выдержал паузу, а затем обратился к доктору Левинсону со следующим вопросом:

— Вы нашли какие‑нибудь старые следы, подтверждающие ограниченность движений?

Левинсон достал из кармана платок и дрожащей рукой вытер выступивший на лбу пот:

— Только у него на лодыжках, — ответил он. Мейсон поднял вверх палец:

— То есть в таком месте, которое не видно со стороны.

Теперь настал черед нервничать помощнику окружного прокурора. Он резко вскочил из‑за стола и вскинул руку:

— Ваша честь, я возражаю! Адвокат пытается делать собственные умозаключения. Это совершенно неприемлемо.

На мгновение задумавшись, судья Кингстон кивнула:

— Возражение поддерживаю. Мистер… Кэпвелл, вы не должны отклоняться от общепринятых норм ведения судебного заседания. Заключения будет делать суд присяжных заседателей, ваше дело — факты.

После этого она кивнула головой, разрешив адвокату продолжить допрос свидетеля.

— Я хотел бы еще раз повторить свой последний вопрос. Так были ли у мистера Максвелла на теле старые повреждения или нет?

Доктор Левинсон заколебался, глядя на помощника прокурора, но тот развел руками:

— Да, у него были старые отметины, может быть, месячной или двухмесячной давности. И именно на лодыжках, — ответил свидетель.

— Тогда у меня есть еще один вопрос: доктор Левинсон, вы, как медик, можете ли сказать, не принимал ли мистер Максвелл кокаин по своему собственному желанию?

Левинсон пожал плечами:

— Мне кажется, что… что это очень неправдоподобно… Человек в подобном состоянии…

Мейсон не стал дожидаться окончания пространных рассуждений доктора Левинсона, что мог и чего не мог Лоуренс Максвелл и, глядя на него в упор, спросил:

— Скажите, вы дипломированный психиатр?

Тот недоуменно пожал плечами:

— Нет, но я…

Окружной прокурор почувствовал, что инициатива в ведении судебного заседания перешла к его противнику, и снова вскочил из‑за стола:

— Возражаю, ваша честь! — воскликнул он, правда, на сей раз не формулируя, против чего же именно он возражает.

Тем не менее судья согласилась с ним:

— Ваше возражение поддержано. Мистер… э–э-э… Кэпвелл, вы не должны выдвигать своих личных заключений по поводу показаний свидетеля.

Мейсон вежливо наклонил голову:

— Я понял, ваша честь.

Затем он снова повернулся к Левинсону:

— Каким образом вы пришли к выводу о том, что мог сделать мистер Максвелл, и чего он не мог? Ведь вполне может быть, что мистер Максвелл принимал кокаин по своему собственному желанию, и никто его ему не подсовывал. Такое возможно?

Доктор Левинсон развел руками:

— Тут тяжело сказать что‑нибудь конкретное. Я могу только засвидетельствовать наличие кокаина в организме покойного, а по своей ли воле он его принимал, или кто‑нибудь ввел его в заблуждение, сказав, что кокаин в лекарстве отсутствует, я утверждать не берусь. Тут нужно опираться на здравый смысл.

Мейсон тут же скептически усмехнулся и покачал головой:

— Здравый смысл, — перехватил он фразу свидетеля. — Вы что, обнаружили следы здравого смысла при вскрытии тела покойного? Вы твердо знаете, что у мистера Максвелла был здравый смысл? Вы ведь только что показали, что ему при жизни нравились всякие неприглядные развлечения. Что, это тоже удалось обнаружить при вскрытии?

Помощник прокурора снова попробовал возразить:

— Ваша честь, — уже безнадежным голосом обратился он к судье.

На сей раз миссис Кингстон промолчала. Молчал и доктор Левинсон.

После этого Мейсон удовлетворенно осмотрел скамью, на которой сидели присяжные заседатели, и зал заседаний:

— В таком случае, если свидетелю обвинения нечего ответить, я закончил, ваша честь. У меня больше нет вопросов.

Он гордо удалился к своему столу, опустился на свое место и ободряюще улыбнулся Вирджинии.

Судья Кингстон тяжело вздохнула и, проводив Мейсона осуждающим взглядом, сказала:

— Это будет долгий процесс. Суд затянется надолго, если мне придется в первый же день предупреждать вас о том, как себя вести, господин адвокат. Я вынуждена сделать вам официальное предупреждение: вы не должны заниматься личными препирательствами с представителями стороны обвинения.

Мейсон привстал со своего места и, как бы принимая вину, кивнул:

— Ваша честь, я поступаю так не потому, что у меня есть какие‑то личные счеты с мистером Мессиной, а потому, что пытаюсь доказать нелепость его обвинений. Если вам кажется, что этот заочный спор носит какой‑то персональный характер, то я готов принести свои извинения помощнику окружного прокурора мистеру Мессине.

Судья удовлетворенно кивнула:

— Я принимаю ваши извинения, мистер… — она снова запнулась, — …Кэпвелл. Если у вас больше нет вопросов к доктору Левинсону, то я попрошу пригласить сюда второю свидетеля обвинения.

Мейсон уселся на свое место, в очередной раз с неудовольствием отметив, что его фамилия в этом городе ни на кого не производит должного впечатления, а потому ее всегда забывают.

После всех формальностей и процедур, помощник окружного прокурора провел нового свидетеля к его креслу и, подождав, пока тот усядется, обратился к нему с первым вопросом. Это был доктор Роберт Белтран — немолодой, но молодящийся, поджарый, крепко сложенный мужчина в элегантном сером костюме и удачно подобранном в тон ему галстуке.

— Где вы работаете? — спросил Мессина. Белтран сложил руки на груди и спокойно ответил:

— Я работаю в больнице имени Альберта Швейцера.

Белтран держался вполне уверенно. По всему поведению этого человека было видно, что он привык общаться с людьми и не боялся аудитории.

— В каком конкретно отделении больницы имени Альберта Швейцера вы работаете? — уточнил Мессина.

— В отделении скорой помощи.

— Вы работали вечером пятого июня нынешнего года?

После секундного размышления Белтран кивнул:

— Да, я в этот вечер работал в приемном покое.

Помощник окружного прокурора подошел к деревянному барьеру, за которым в кресле сидел свидетель обвинения, и, опираясь на локти, снова обратился к Белтрану:

— Вы принимали больного Лоуренса Максвелла?

Белтран мгновенно ответил:

— Да. Я прекрасно помню этот случай.

— По какой причине покойный Лоуренс Максвелл попал в приемный покой отделения скорой помощи больницы имени Альберта Швейцера?

— Отравление кокаином.

Мессина обернулся и многозначительно посмотрел на скамью для присяжных заседателей. Затем, снова вернувшись к свидетелю, он спросил:

— Мистер Максвелл обсуждал с вами обстоятельства этого отравления?

Белтран немного помолчал, словно смущенный этим вопросом:

— Да, обсуждал, — как‑то неуверенно ответил он и после небольшого замешательства продолжил. — Как раз перед приходом в суд я перечитал свои записи для того, чтобы воспроизвести рассказ мистера Максвелла как можно точнее. Судя по моим записям, пациент в тот вечер сказал, что с ним это произошло впервые и что он больше никогда не будет пробовать кокаин.

— Вот как? — протянул помощник прокурора. — Хорошо, вы не могли бы описать нам его состояние: как он себя чувствовал, как выглядел?

Белтран на мгновение задумался:

— В общем, это была довольно печальная картина. У него была масса тревожных симптомов: гипополексия, то есть высокая температура, обычно связанная с кокаиновым отравлением, повышенное кровяное давление, сердечная аритмия, одышка и в то время, пока я его осматривал, у него начался приступ, весьма похожий на эпилептический. Мне пришлось даже обратиться за помощью к санитару, дежурившему вместе со мной в тот вечер.

Помощник окружного прокурора задумчиво потер подбородок:

— Скажите, а при кокаиновом отравлении всегда присутствует именно такая совокупность симптомов?

Белтран развел руками:

— Ну, в общем, я не могу так сказать, — неопределенно ответил он, — но все дело в том, что этот больной был особенно уязвим для воздействия кокаина, и я считал, что ему просто повезло, что он вернулся живым домой.

— А вы сказали ему об этом, доктор Белтран? Тот мгновение помедлил с ответом:

— Я сказал ему, что если он еще раз попробует кокаин, то это будет равносильно самоубийству.

После этих слов доктора Белтрана помощник окружного прокурора обвел зал взглядом победителя и обратился к своему сопернику Мейсону Кэпвеллу:

— Ну, что ж, у обвинения больше нет вопросов к свидетелю Роберту Белтрану. Теперь ваша очередь, защитник.

Мейсону ничего не оставалось, как признаться:

— У меня тоже нет вопросов.

Он понимал, что сейчас ничего из сказанного доктором Белтраном не может пойти на пользу его клиентке, и что каждый его вопрос лишь принесет ей вред. Положение вновь становилось угрожающим. Мейсон стал замечать, что присяжные заседатели переходят на сторону обвинения, все больше и больше настраиваясь против Вирджинии Кристенсен.

Судья продолжила заседание:

— Если вопросов к свидетелю Роберту Белтрану больше нет ни у обвинения, ни у защиты, — объявила миссис Кингстон, — тогда свидетель может покинуть зал заседаний. Я попрошу занять место следующего свидетеля обвинения. Это бывшая секретарша покойного Лоуренса Максвелла — Кэтлин Фримен.

После принесения присяги на библии и соблюдения всех прочих формальностей место свидетеля за барьером заняла немного перепуганная и, очевидно, именно по этой причине чрезмерно разукрашенная косметикой бывшая секретарша Максвелла миссис Фримен.

— Итак, мистер Мессина, можете приступить к допросу свидетельницы, — распорядилась судья Кингстон.

Обвинитель расстегнул пиджак и, поправив галстук, подошел к Кэтлин Фримен:

— Вы видели мистера Максвелла за день до того, как он умер, миссис Фримен?

Очевидно, она сильно нервничала, потому что долго не могла устроиться в кресле, и ответила на вопрос помощника окружного прокурора лишь после повторного обращения к ней:

— Да, я видела его в тот вечер.

— И как он выглядел?

Она потупила взор:

— Лоуренс был очень бледен и сильно потел.

Мессина немного подождал, чтобы его свидетельница успокоилась и задал следующий вопрос лишь после того, как она взяла себя в руки:

— Вы говорили с мистером Максвеллом о мисс Кристенсен?

— Да.

— И что он сказал?

— Он сказал, что он очень беспокоится, и я тоже была обеспокоена. Лоуренс сказал, что если она будет продолжать в том же духе, то она его убьет, его сердце больше не выдержит.

Терренс Мессина, явно удовлетворенный таким ответом свидетельницы, обвел зал торжествующим взглядом и вернулся на свое место. По лицу его блуждала рассеянная улыбка.

— Господин адвокат, приступайте к допросу свидетельницы, — распорядилась судья.

Мейсон поднялся из‑за своего стола и подошел к барьеру, за которым сидела свидетельница, сменив помощника прокурора:

— Вы знаете, мисс Фримен, — деловито начал он, — для начальника и его подчиненной этот разговор представляется мне слишком интимным. Вы с ним часто обсуждали его интимную жизнь?

Она довольно спокойно выдержала насмешливый взгляд Мейсона и, чуть наклонив голову, ответила:

— У нас были чисто профессиональные отношения с мистером Максвеллом, но я работала у него секретаршей более шести лет, и он любил разговаривать со мной.

Мейсон прошелся по залу:

— Ну, что ж, очень хорошо. В таком случае, говорил ли вам мистер Максвелл о том, что Вирджиния Кристенсен думала над тем, чтобы переехать отсюда севернее, в Чикаго?

Кэтлин Фримен кивнула:

— Да, он говорил мне об этом.

— Итак, женщина, которую он страстно любил, собралась от него уехать, — задумчиво сказал Мейсон. — Как по–вашему, не могло ли это у него вызвать стресс, тревогу и беспокойство?

Однако ни присяжным заседателям, ни публике, собравшейся в зале суда, не удалось услышать ответ на этот вопрос Мейсона Кэпвелла, потому что помощник окружного прокурора резко вскочил со своего места и, размахивая рукой, обратился к судье:

— Ваша честь, защита подталкивает свидетеля к определенным умозаключениям. Я протестую.

Но судья Флоренс Кингстон еще не успела принять решение, как Мейсон тут же обратился к ней:

— Ваша честь, по–моему, речь идет лишь о том, чтобы уяснить состояние души погибшего в день смерти, и больше ни о чем. К тому же, господин обвинитель только что занимался тем же самым.

Судья на мгновение задумалась, а потом медленно сказала:

— Да, в этом деле много неприятного, в том числе и для всех присутствующих в этом зале.

Помощник окружного прокурора хмыкнул, а Мейсон вновь обратился к судье:

— Ваша честь, по–моему, в этом зале есть люди, которые считают, что мне более всего интересно вытаскивать на свет самые грязные подробности из жизни обвиняемой. Но они ошибаются. Меня интересует только причина смерти Лоуренса Максвелла.

На сей раз судья долго не раздумывала:

— Возражение обвинения отвергнуто, — сказала она. — Мистер Кэпвелл, можете продолжать допрос свидетельницы.

Мейсон бросил на миссис Фримен такой жесткий и проницательный взгляд, что она вся съежилась:

— Итак, миссис Фримен, если вы не хотите отвечать на этот вопрос, то не надо. Я понимаю, что вам, возможно, трудно отвечать, но считаю своим долгом предупредить — у меня этот вопрос не последний.

Она печально опустила голову и спустя несколько мгновений сказала:

— Я могу ответить на ваш предыдущий вопрос. Вы спрашивали о том, могло ли быть так, что причиной беспокойства и тревоги мистера Максвелла было заявление Вирджинии Кристенсен о том, что она собирается уехать. Я допускаю, что такое возможно.

По залу прошел легкий шум, свидетельствовавший о том, что судебное заседание начинает приобретать характер захватывающего детектива. Судья Кингстон тут же откомментировала последнее событие в зале заседаний:

— Похоже, что помощник окружного прокурора мистер Мессина открыл своеобразный ящик Пандоры, и теперь эта Пандора опутала своими щупальцами и обвинителя, и защитника. Я призываю к тишине в зале суда, иначе мне придется принять соответствующие меры, чтобы восстановить порядок.

В зале мгновенно воцарилось молчание, потому что при таком развороте событий никому не хотелось пропускать самое интересное. А самое интересное еще было впереди.

Мейсон прошел к своему столу, полистал папки с документами и снова обратился к свидетельнице обвинения:

— Миссис Фримен, сейчас передо мной лежит протокол вашего допроса на предварительном следствии. Вы показали, что видели, как Вирджиния Кристенсен вдыхала в ванной комнате дома Лоуренса Максвелла кокаин. Откуда вы знали, что это был именно кокаин, а не что‑либо иное?

Кэтлин Фримен саркастически улыбнулась, как будто ответ на этот вопрос был столь очевиден, что можно было и не отвечать на него. Однако она старательно повторила сказанное ею на предварительном расследовании:

— Это был белый порошок, — сказала она таким тоном, как будто заданный адвокатом вопрос был ей оскорбителен.

Мейсон неторопливо наклонился к столу, полистал еще одну папку с документами и достал оттуда официальный бланк, заполненный от руки. Пробежавшись глазами по неровным строчкам, он взял бумагу двумя пальцами и направился к креслу свидетельницы.

Вирджиния Кристенсен улыбалась, потому что знала, какой сюрприз был припасен для свидетельницы обвинения ее адвокатом. Мейсон остановился рядом с бывшей секретаршей Максвелла и, неотрывно глядя ей в глаза, спросил:

— Скажите, миссис Фримен, вы когда‑нибудь были пациенткой Маунтинского центра по лечению наркоманов и алкоголиков?

Кэтлин Фримен обмерла и, съежившись еще сильнее прежнего, вжалась в кресло. Вопрос попал в точку, потому что на глазах Кэтлин Фримен мгновенно появились слезы, а губы задрожали. Она растерянно смотрела на помощника окружного прокурора, которому не оставалось ничего другого, как снова вмешаться в ход судебного заседания. Он вскочил с места и, резко взмахнув рукой, закричал:

— Я протестую, ваша честь! История болезни миссис Кэтлин Фримен не является предметом обсуждения на данном судебном заседании.

Пока судья Кингстон не успела ничего сказать, Мейсон тут же возвысил голос:

— А я настаиваю на своем вопросе. Дело в том, что эта свидетельница дала показания о кокаине. Кокаин признан одной из главных причин смерти Лоуренса Максвелла. Я считаю, что этот вопрос мы должны разрешить здесь же и немедленно.

На сей раз судья ни секунды не колебалась:

— Возражение обвинителя отвергнуто. Можете продолжать, господин адвокат.

Терренс Мессина беспомощно развел руками и с посрамленным видом уселся в свое кресло. Мейсон вернулся к теме, которую помощник окружного прокурора прервал своим протестом:

— Скажите пожалуйста, миссис Фримен, лечились ли вы в Маунтинском центре по лечению наркоманов и алкоголиков в январе прошлого года?

Не осмеливаясь поднять на него глаз, Кэтлин Фримен с дрожью в голосе ответила:

— Да, я действительно была пациенткой этого центра.

Мейсон удовлетворенно кивнул:

— Именно об этом говорят документы. Пожалуйста, сообщите суду, какова была причина вашего помещения в этот реабилитационный центр?

Мессина, который не ожидал такой прыти от незнакомого приезжего адвоката, потрясенно закрыл лицо руками и едва заметно покачал головой — он прекрасно понимал, что адвокат сейчас переживает момент триумфа.

— Итак, миссис Фримен, я не слышу ответа. Расскажите о тех причинах, которые привели вас в реабилитационный центр.

Она уже почти плакала, слезы медленно сползали по ее напудренным щекам, оставляя заметные следы от размазавшейся туши для ресниц. Торопливо вытащив из маленькой сумочки носовой платок, она вытерла слезы и едва слышным голосом произнесла:

— Злоупотребление наркотиками и алкоголем.

Ей, наверное, казалось, что в этом зале никто, кроме адвоката, не услышит ее, но в воцарившейся мертвой тишине слова Кэтлин Фримен донеслись до самых последних рядов. По залу вновь прокатился удовлетворенный гул.

Мейсон продолжал успешно развивать наступление на позиции обвинителя:

— Итак, если вы находились в Маунтинской клинике по причине злоупотребления алкоголем и наркотиками, то я хотел бы, чтобы вы сообщили суду, какой именно наркотик вы употребляли и не был ли это случайно кокаин.

На лице Вирджинии Кристенсен появилась радостная улыбка, но, чтобы скрыть свое состояние от судьи и присяжных заседателей, она быстро низко опустила голову.

Кэтлин Фримен проделала то же самое, однако ее состояние было прямо противоположным тому, в котором сейчас находилась обвиняемая. Ситуация оборачивалась так, что в глазах двенадцати присяжных сама Кэтлин Фримен могла превратиться в подозреваемую в убийстве Лоуренса Максвелла.

Она растерянно хлопала глазами, промакивая их намокшим платком. Ответа на вопрос Мейсона Кэпвелла так и не последовало, из‑за чего ему пришлось повысить голос и снова обратиться к Кэтлин Фримен:

— Вы, что, не слышали? Я спросил, какой именно наркотик вы употребляли? Это был кокаин?

Миссис Фримен беспомощно подняла глаза, пытаясь найти защиту у помощника окружного прокурора, однако тот низко опустил голову и даже не поднимал взгляда на свидетельницу обвинения. Миссис Фримен не оставалось ничего другого, как признаться:

— Да, это был кокаин.

Зал уже начал волноваться, а потому судье Кингстон пришлось предостерегающе поднять руку и воскликнуть:

— Порядок!

Такого драматичного хода судебного заседания не ожидал, очевидно, никто, а потому судье и присяжным заседателям пришлось подождать не менее минуты, прежде чем публика успокоилась. Судья Кингстон в конце концов не выдержала и воскликнула:

— В следующий раз я прикажу очистить зал заседаний от посторонних, если не будет соблюдаться порядок.

Возмущенно сверкая глазами, она обратилась к адвокату:

— Мистер Кэпвелл, можете продолжать. Однако, я попрошу вас не слишком давить на свидетельницу.

Мейсон гордо поднял голову:

— Я лишь пытаюсь выяснить истину, ваша честь.

Когда миссис Кингстон кивком головы дала ему понять, что вполне удовлетворена его ответом, он глянул на свидетельницу таким взглядом, как будто перед ним действительно сидела обвиняемая:

— Я хочу спросить вас вот о чем — не вы ли, миссис Фримен, снабжали своего босса мистера Максвелла кокаином? И не был ли это именно тот кокаин, которым он отравился, когда был доставлен в отделение скорой помощи больницы имени Альберта Швейцера, где работает доктор Роберт Белтран?

Миссис Фримен уже не сдерживала слез:

— Нет! — истерично рыдая, воскликнула она. — Нет и еще раз нет! Я этого не делала!

Но по ее состоянию уже можно было понять, что она фактически дала положительный ответ на вопрос адвоката.

Хотя очевидным образом не было нужды подтверждать ложь миссис Фримен документами, потому что любому непредвзятому слушателю было ясно, что она лжет, Мейсон все‑таки решил обратиться к фактам:

— А вот я думаю иначе, — холодно произнес он, направляясь к своему столу.

В зале воцарилась напряженная тишина, пока Мейсон спокойно и неторопливо разворачивал папку и доставал оттуда еще один документ.

В ожидании худшего, миссис Фримен трясущейся рукой вытирала катившиеся из глаз слезы, а помощник окружного прокурора, ошеломленно качая головой, не поднимал взгляда от стола.

Мейсон подошел к судье Кингстону и показал ей очередную бумагу. Нацепив на кончик носа очки, она бегло просмотрела документ и кивнула:

— Хорошо, можете предъявить это свидетельнице обвинения.

Мейсон продемонстрировал документ залу:

— Сторона защиты располагает копией протокола о поступлении больного мистера Максвелла в клинику имени Альберта Швейцера. Здесь написано, что мистер Лоуренс Максвелл был доставлен в больницу с диагнозом: острое отравление кокаином. Вот здесь вверху, — он показал пальцем место в углу документа, — должна быть указана фамилия ответственного лица, то есть лица, но вине которого больной попал в больницу.

Он подошел к свидетельнице обвинения и протянул ей копию документа:

— Я хочу, чтобы свидетельница обвинения прочитала фамилию, которая указана в этом месте.

Он передал бумагу Кэтлин Фримен, которая взяла документ дрожащими руками, но не могла вымолвить ни слова. По лицу ее снова покатились крупные слезы.

Мейсон повторил:

— Миссис Фримен, я хочу, чтобы вы сами прочитали вслух фамилию человека, по чьей вине Лоуренс Максвелл был доставлен в больницу в результате острого отравления кокаином.

Поскольку спасения ей уже было ждать неоткуда, бывшая секретарша Максвелла дрожащим голосом произнесла:

— Кэтлин Фримен…

Ее голос звучал едва слышно, а потому Мейсон настойчиво повторил:

— Громче.

Глотая слезы, она едва выговорила:

— Кэтлин Фримен. Но я…

Мейсон не стал выслушивать ее невнятные объяснения и, резко выхватив бумагу из рук миссис Фримен, победоносно воскликнул:

— Ваша честь, я больше не имею вопросов к свидетельнице миссис Фримен.

Он подошел к судье и снова протянул ей документ:

— Это вещественное доказательство защиты номер один. Я ходатайствую о приобщении его к делу.

Направившись к своему месту и достав из папки еще один экземпляр, он подошел к помощнику окружного прокурора:

— А эту копию, мистер Мессина, — сухо сказал он, — я оставляю вам. Можете приобщить ее к показаниям Кэтлин Фримен.

Терренс Мессина взял документ в руки и, не читая, положил его в пухлую кожаную папку. На его лице были написаны разочарование и недовольство. Он понимал, что сегодняшнее заседание им проиграно. В случае, если до начала следующего слушания ему не удастся обнаружить какое‑нибудь сокрушительное свидетельство виновности Вирджинии Кристенсен, то он проиграет все дело.

Мейсон со сдержанной улыбкой на лице подошел к Вирджинии:

— Я же тебе говорил, что мы им покажем, — нагнувшись к своей подзащитной, прошептал он ей на ухо. — Мы уже начинаем выигрывать это дело.

Она едва заметно с сомнением покачала головой:

— Я думаю, что это еще далеко не все. Мне совсем не нравится поведение нашего общего знакомого мистера Мессины. Он, наверняка, вытащил что‑нибудь такое, о чем ты не догадываешься.

Мейсон бросил беглый взгляд на своего соперника:

— Мы тоже не будем сидеть, сложа руки, хотя радоваться, действительно, рановато.

В зале суда поднялся легкий шум, свидетельствующий о том, что публика живо обсуждала последние события. Программу сегодняшнего заседания вполне можно было считать исчерпанной, а потому после утвердительного кивка судьи Кингстон секретарь поднялся со своего места и торжественно провозгласил:

— Сегодняшнее заседание закончено. Следующее заседание начнется завтра в десять часов утра. Прошу всех встать.

После того, как судья Кингстон, поправив мантию, гордо удалилась из зала заседания, публика в конец дав волю языкам, стала расходиться.

ГЛАВА 17

Победу нужно отметить. Ресторан «Грин Маунтин». Клубнику лучше всего запивать шампанским «Дом Периньон». «Мейсон, ты всегда хотел стать адвокатом?» Наслаждение достигается через боль. История знакомства Вирджинии Кристенсен с Лоуренсом Максвеллом. Мейсон чувствует свое сходство с Вирджинией. Соблазн и искушение. Мейсон рассказывает о своих отношениях с Элизабет. «Было бы отлично, если бы мы с тобой занялись любовью…». Он не мог заставить себя уехать…

Сегодняшнюю победу надо было обязательно отпраздновать. Хотя у Мейсона и не было такой привычки, на сей раз он не мог удержаться и предложил Вирджинии вместе поужинать. Это была, разумеется, не окончательная победа, однако весомый задел в ее достижение был уже сделан.

Сидя в машине, они долго перебирали, в какой ресторан отправиться. Поскольку день в некоторой степени можно было назвать торжественным, то и ужин должен был соответствовать такому случаю. Поэтому они выбрали небольшой, но очень дорогой ресторан, расположенный в нескольких кварталах от плавучего дома Вирджинии, также на берегу реки.

В ресторане, как и должно быть в дорогих, не предназначенных для широкой публики заведениях, было не слишком многолюдно. Вышколенные официанты хорошо знали свое дело и бесшумно сновали по залу, разнося то именинный пирог с воткнутыми в него маленькими свечами — притом так аккуратно, что ни одна капля горячего воска не проливалась на нежный крем; то серебряные ведерки со льдом с торчащими оттуда толстыми горлышками бутылок от шампанского; то запеченную индейку, облитую горячим жиром и окруженную широкими листами салата, петрушкой и сельдереем.

Метрдотель провел Вирджинию и Мейсона к столику в дальнем углу уютного зала:

— Я думаю, вам здесь понравится, — обратился он к Вирджинии, — я всегда привожу сюда тех посетителей, которые мне особенно симпатичны.

Метрдотель отодвинул стул, предлагая Вирджинии сесть. Мейсон с любопытством открыл меню, знакомясь с выбором блюд, которые предлагала кухня ресторана «Грин Маунтин». И хотя нельзя сказать, что Мейсон был совершенно не знаком с хорошей кухней, он долго не мог выбрать, что заказать. Все блюда в меню были изысканные и, разумеется, очень дорогие. Но не это останавливало Мейсона. Хотя он уже испытывал легкое чувство голода, есть ему пока не очень хотелось — наверное, сказывалось нервное напряжение дня. Он предпочел бы заказать что‑нибудь легкое и немного дурманящее.

А потому услужливо наклонившемуся над ним официанту Мейсон сказал:

— Бутылку «Дом Периньон», сладкое и фрукты.

Он повернул голову к Вирджинии:

— Какие фрукты нам заказать?

Она мило улыбнулась:

— Ну, разумеется, клубнику.

Мейсон рассмеялся:

— Конечно, как же я мог забыть — «Дом Периньон» в сочетании с клубникой производит незабываемый эффект.

Через несколько минут все это уже стояло у них на столе. Официант услужливо открыл высокую бутылку дорогого французского шампанского, разлил искрящийся нежными мелкими пузырьками напиток в высокие бокалы и опустил бутылку в наполненное льдом серебряное ведерко, которое стояло на высокой тележке рядом с Мейсоном. При желании он мог спокойно дотянуться до бутылки и вновь наполнить изящные тонкие бокалы на высоких ножках.

Фрукты и клубника были поданы в маленьких, изящно расписанных фарфоровых розетках. Старинное серебро столовых приборов тускло сверкало, напоминая об изысканности того места, где они решили провести сегодняшний вечер.

Торжественно подняв бокалы, Мейсон и Вирджиния посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись. Это была торжественная минута, которую необходимо было отметить подобающим образом. После удачно завершившегося судебного заседания, Мейсон чувствовал, как в душе его начинает разрастаться то чувство, которое он безуспешно пытался подавить все предыдущие несколько дней. Кроме все возрастающего доверия, которое он испытывал к Вирджинии, ему хотелось поподробнее расспросить ее обо всем, но пока он не решался этого сделать.

Поначалу он думал, что разговор пойдет о судебном заседании и его дальнейшем ходе, однако в такой обстановке разговор о судебных делах не клеился. Скорее всего сказывалась обстановка. В таком ресторане с бокалом хорошего шампанского в руке никак не хотелось говорить о неприятных сторонах жизни. Не хотелось вспоминать о тех переживаниях, которые охватывали Мейсона и Вирджинию во время слушанья дела. В таких условиях более уместен был бы разговор о чем‑то светлом, легком и приятном, о том, что не оставляет тяжелых воспоминаний, о том, что радует душу, а, самое главное — о том, что ни к чему не обязывает. Слегка пригубив шампанское, Вирджиния с доброжелательной улыбкой посмотрела в глаза Мейсону и спросила:

— А когда ты решил стать юристом? Это случилось давно?

Мейсон на мгновение задумался. Честно говоря, он и сам сейчас не мог бы вспомнить, когда это произошло. Поначалу у него не было четко осознанного желания посвятить свою жизнь юриспруденции. Скорее всего, это выработалось с годами. Наверно, исходя из какого‑то подсознательного желания пойти наперекор отцу. Наверно, это была единственная возможность доказать ему, что Мейсон тоже может стать личностью. Он пожал плечами:

— Не знаю. Наверное, давно.

Вирджиния улыбалась:

— Ты всегда хотел стать адвокатом?

Мейсон немного пригубил шампанского:

— Вообще‑то, в детстве я хотел быть профессиональным спортсменом, бейсболистом.

Не ожидая услышать такое от адвоката, Вирджиния изумленно подняла брови:

— Да? Но ведь спорт и юриспруденция как‑то не вяжутся.

Мейсон пожал плечами:

— Я понимаю, что не вяжутся, но между ними и нет никакой связи. Просто я вывихнул руку, когда мне было лет восемь, после этого от мысли стать профессиональным бейсболистом пришлось отказаться.

Услышав такой простой и искренний ответ, Вирджиния понимающе кивнула.

В ресторане заиграла легкая музыка. За огромным белым роялем, который стоял в дальнем углу зала, сидел немолодой уже пианист. Его длинные тонкие пальцы легко бегали по клавишам, едва касаясь их. Рояль отвечал стройными звуками.

Музыка была ненавязчивой, без какой‑то четко обозначенной темы, но очень приятной. Казалось, что она специально была создана для этого вечера, для этого зала, для свечей и их мягкого света, для этих хрустальных бокалов и сверкающей посуды.

Вирджиния потянулась к блюду, в котором лежали большие сочные плоды клубники и, взяв один из них, задумчиво повертела ягоду, держа ее за хвостик.

— А вот я, когда была маленькой девочкой…

Мейсон решил пошутить:

— Неужели ты когда‑то была маленькой девочкой? — с притворным изумлением спросил он.

Вирджиния не удержалась от смеха:

— А что, не похоже?

Мейсон развел руками:

— Глядя на тебя, вряд ли можно поверить в то, что ты когда‑то бегала с косичками и прыгала через скакалку.

— Именно так и было, — мягко улыбнулась Вирджиния, — но было и другое. Так вот…

Мейсон наклонился над столом, приготовившись слушать, но перед этим сказал:

— Наверно, за тобой бегали все мальчишки в школе.

— Такое случалось, но попозже, когда я стала превращаться в женщину. А вот когда я была маленькой девочкой, мне очень нравилось воровать клубнику.

— Воровать? — он удивленно поднял брови. Она кивнула:

— Вот именно, воровать. Разумеется, клубнику можно было купить в любом соседнем магазине, однако это было неинтересно. А вот наш сосед, у которого были клубничные грядки, наверное, до сих пор вспоминает меня. Я любила забираться в соседский двор. Помню, что там был очень высокий забор, такой, что я не дотягивалась руками до его верха. Чтобы перебраться на другую сторону, мне приходилось подставлять большой деревянный ящик и карабкаться через забор, больно обдирая себе колени. Представляешь, как мне хотелось клубники, если я не обращала внимания на такую боль. Раны саднили, и я все свое детство проходила с ободранными коленями.

Мейсон слушал, положив голову на ладонь. Ему было приятно находиться сейчас в этом полутемном ресторане, слышать ненавязчивую музыку и спокойный и нежный голос Вирджинии.

Сейчас ему не хотелось говорить самому. Он чувствовал, что ему нравится впитывать в себя этот завораживающий голос женщины, которая все больше и больше ему нравилась.

Ему нравились ее пышные белокурые волосы, ее чувственные, четко очерченные губы, ее тонкие руки с нежной белой кожей и проницательные голубые глаза за густыми длинными ресницами. Она чем‑то напоминала ему его сестру Иден с той лишь разницей, что во внешности Иден не было ничего таинственного и загадочного, а в этой женщине была какая‑то глубокая, известная только ей недоступная тайна. Это влекло и завораживало Мейсона.

Мейсон и раньше чувствовал тягу к таким непредсказуемым и всегда для него недоступным женщинам, но сейчас может быть впервые в жизни он был рядом с такой женщиной, слышал запах ее волос, видел полные загадки глаза.

— А на другой стороне забора прямо вплотную к нему в саду у соседа росли дикие розы. Знаешь — такие вроде шиповника, с маленькими цветами, очень колючие и густые. И каждый раз, когда я соскакивала с забора, мне приходилось падать прямо в эти заросли, и шипы обдирали мне бедра, впивались в мое тело. Но от этого клубника казалась мне еще слаще. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Мейсон убрал руку со своего подбородка и, немного прищурившись, сказал:

— Наверно, она была сладкой потому, что, добираясь до нее, ты испытывала боль…

Мейсон угадал совершенно точно, потому что Вирджиния посмотрела на него с благодарностью за понимание и, оторвав хвостик от ягоды, осторожно взяла ее губами и, придвинувшись поближе к Мейсону, раскусила клубнику так, чтобы он увидел, как алый сок стекает по ее губам и языку.

— Да, — медленно протянула она, — клубника была сладкой из‑за боли. Тебе нравится такое сочетание?

Красная капля клубничного сока застыла на подушечке пальца Вирджинии. Алая жидкость была одного цвета с лаком на ее длинных ухоженных ногтях. Мейсон, как завороженный, смотрел на влажные алые губы, по которым скользил кончик языка Вирджинии. Это зрелище так заворожило его, что он не сразу спросил то, что хотел. Это произошло только тогда, когда Мейсон заметил, что Вирджиния следит за его ошалелым взглядом.

— Скажи, — спросил он, — а когда ты впервые познакомилась с Лоуренсом Максвеллом?

Она едва заметно пожала плечами:

— Это было давно. Год назад. Он приходил в мою галерею. Мы виделись буквально несколько мгновений.

Мейсон еле слышно хмыкнул:

— Вот как? А откуда же ты узнала, что Лоуренс…

Тут Мейсон немного помолчал, обдумывая, как потактичнее сформулировать свой вопрос:

— Откуда же ты узнала, что он такой же, как ты?

Вирджиния в последний раз облизнула губы кончиком языка и, раздавив во рту ягоду, проглотила ее. Она загадочно взглянула на Мейсона и после небольшой паузы сказала:

— Мейсон, мне тяжело это объяснить. Конечно, я могу рассказать тебе, где и когда это случилось, но как и почему это произошло, я не знаю. Во второй раз я встретилась в Лоуренсом на каком‑то из приемов, даже не помню точно, кто и по какому поводу его устраивал. Во всяком сейчас, мы снова увиделись. Это было в одной из больших квартир на Пятой авеню. Знаешь, такие снимают миллионеры. Там было, наверное, комнат десять или двенадцать и огромный холл, в котором собрались гости. Лоуренс был среди них. Я задержалась у себя в галерее и пришла на прием, когда вечеринка была уже в самом разгаре. Гости изрядно накачались спиртным и, когда я появилась, никто не обратил на меня внимания — каждый был занят сам собой. Я увидела Лоуренса и вспомнила, что однажды он уже бывал в моей галерее. А потом, когда он повернулся в мою сторону, мы встретились взглядами, и я решила подойти к нему. Но он опередил мое намерение и сразу же направился ко мне. Мы как‑то сразу поняли, что одинаковые. Не знаю, может быть, это видно во взгляде, может быть, какие‑то неуловимые токи исходили от него, но мне сразу стало ясно, что он такой же, как я.

Мейсон недоверчиво усмехнулся:

— Вообще‑то, мне трудно в это поверить.

Вирджиния задумчиво вертела в руках бокал:

— Ну, что ж, как хочешь, — неопределенно сказала она.

Мейсон развел руками:

— Я хочу верить.

Она озорно сверкнула глазами, как будто уличила его в неискренности:

— Но ты не веришь, — уверенно сказала Вирджиния, — хотя и делаешь вид, что не хочешь меня обидеть.

Мейсон виновато захлопал глазами.

— Я стараюсь тебе верить.

Они перебрасывались репликами, словно играли в пинг–понг — от Мейсона к Вирджинии, от Вирджинии к Мейсону. Это была легкая и беззаботная на первый взгляд игра, однако на самом деле каждое слово и Мейсона и Вирджинии было наполнено для них глубоким и весомым смыслом.

— Ты говоришь, что стараешься, но у тебя ничего не получается, — лукаво улыбаясь, сказала она.

Он, наконец, вздохнул и развел руками:

— Ну, хорошо, сдаюсь — я действительно все еще не могу поверить, что можно вот так раскусить человека едва ли не с первого взгляда.

Вирджиния смело выдержала его взгляд и, прищурив глаза, наклонила голову набок:

— Как же мне убедить тебя?

Мейсон задумчиво потер лоб:

— По–моему, есть только один способ.

— Сделаем вид, что я не очень догадлива.

Мейсон засмеялся. Она упрямо мотнула головой:

— Не хочу. Скажи, что это за способ.

Мейсон загадочно огляделся по сторонам, затем наклонился над столом поближе к Вирджинии и, стараясь, чтобы никто рядом не расслышал их разговор, сказал:

— Вирджиния, пожалуйста, посмотри по сторонам и скажи, есть ли в этом зале такие же люди, как ты, те, кто разделяет твои пристрастия, а потом то же самое попробую сделать я. Посмотрим, удастся ли нам угадать.

Вирджиния мгновение помолчала:

— Ты имеешь в виду жизненные или сексуальные пристрастия? Что я должна определить?

Мейсон как‑то неуверенно улыбнулся:

— А, по–моему, для тебя жизненные и сексуальные пристрастия — это одно и то же. У меня сложилось такое впечатление, что ты не отделяешь одно от другого.

Она снова хитро прищурила глаза:

— А у меня сложилось впечатление, что тебе это нравится.

Мейсон уклонился от прямого ответа на этот вопрос:

— Посмотри в зал, найди, и тогда я поверю.

Вирджиния внимательно всматривалась в лица посетителей, оглядывалась на тех, кто сидел к ней спиной или боком, но ни на ком из них ее взгляд не задержался надолго, никто не привлек ее внимания.

Она еще некоторое время смотрела на стены, на колеблющиеся огоньки свечей, напоминавшие Мейсону о жертвеннике и алтаре. Потом, словно находясь в церкви, Вирджиния сложила руки так, как это делают молящиеся, и долго, не отрываясь, смотрела Мейсону в глаза.

Он пробовал улыбаться, но понял, что на его вопрос существует только один ответ — и это он сам.

Вирджиния улыбалась, глядя прямо ему в глаза. Ей явно нравилось причинять Мейсону неудобство, заставлять его волноваться, а он никак не мог заставить себя сказать что‑нибудь этой женщине. Улыбка на его лице была глуповатой и натянутой.

Наконец, он едва выдавил из себя:

— Ну, что?

Она многозначительно подняла брови и нагловато сказала:

— Я не скажу тебе.

Мейсон, конечно же, понял, что это игра, на которую они оба знают ответ, но молчание Вирджинии устраивало его, потому что он и сам боялся признаться себе в том, о чем она уже догадалась. Тем не менее, он посчитал нужным спросить:

— А почему не скажешь?

Она развела руками:

— Да потому, что этот человек еще сам об этом не знает. А тебе казалось, что я не найду никого?

Мейсон едва заметно кивнул:

— Я знал, что ты так ответишь.

Они допили шампанское, и Вирджиния потянулась к сумочке:

— Ну, что, пойдем?

Мейсон жестом подозвал официанта, расплатился с ним за ужин и, сам не зная зачем, оставил слишком большие чаевые. Официант проводил их удивленным взглядом — он никак не мог понять, кто же сидел у него за столом: влюбленная пара, муж и жена или впервые познакомившиеся мужчина и женщина.

Они неторопливо покинули ресторан. Вирджиния шагала рядом с Мейсоном, взяв его под руку, словно они давно были близки друг другу. На улице, несмотря на то, что лето едва перевалило за середину, было прохладно и свежо. Время близилось к ночи.

Фонари ярко освещали набережную реки, по которой, урча мотором, плыл полицейский катер. Мейсон и Вирджиния направлялись к автомобилю.

Машина Мейсона блестела в ртутном искусственном свете фонарей. Губы Вирджинии, такие красные и сочные в ресторане, в этом ненастоящем свете стали вдруг мертвенно синими, почти фиолетовыми. Но Мейсон поймал себя на мысли, что такой цвет нравился ему даже больше. Ему хотелось прикоснуться к этой женщине и поцеловать ее, крепко обняв и прижав к себе.

Когда они остановились возле машины, Вирджиния откинула назад прядь своих белокурых волос, и, осмотревшись по сторонам, сказала:

— Очень свежий вечер, мне даже не хочется ехать в машине. Было бы очень приятно пройтись.

Мейсон кивнул:

— Давай. У нас еще много времени.

Вирджиния несколько мгновений раздумывала, а потом, словно переборов свое собственное желание, махнула рукой:

— Но этот день был таким длинным. Я устала и хочу домой. Лучше отправимся на машине.

— Хорошо, я подвезу тебя.

Мейсон распахнул дверцу автомобиля, подождал, пока Вирджиния удобно устроится на сидении, и осторожно закрыл. Усевшись за руль, он медленно тронул машину и поехал, не спеша, как бы продлевая минуты близости с этой женщиной. Ему было страшно, что через несколько минут, уже совсем скоро они подъедут к ее дому и придется расстаться. Но в то же время в его душе теплилась надежда, что этот вечер еще не закончен.

Наконец, Мейсон, опасаясь начать новый разговор, который мог бы продолжить их отношения, остановил машину возле большого плавучего дома. Вирджиния, не выходя из машины, долго задумчиво смотрела в окно. Мейсон чувствовал, что ей тоже не хочется просто так заканчивать этот вечер:

— Ну, вот и приехали, — наконец, тяжело вздохнув, сказала она.

Мейсону хотелось промолчать, но он не смог:

— Я тебя провожу, — предложил он. Она благодарно улыбнулась:

— Хорошо.

Разговор совершенно не клеился. Мейсон боялся посмотреть Вирджинии в лицо, а она сидела с таким мрачным выражением, как будто Мейсон привез ее не домой, а в тюрьму.

— Вирджиния… — наконец осмелился спросить он. Она тут же вопросительно подняла голову:

— Да?

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить?

Она осторожно положила свою ладонь ему на рукав:

— Хочу.

Он кивнул:

— Спрашивай.

Вирджиния не долго медлила с вопросом:

— У тебя есть женщина?

— Да.

— Как ее зовут?

— Для тебя это важно?

— Если бы это было не важно, я бы не спросила.

— У нее красивое, как мне кажется, имя…

Он почувствовал, как ее ладонь крепко охватывает его руку, и тут же поправился:

— Не такое красивое, как у тебя. Ее зовут Элизабет.

— У вас все хорошо?

Мейсон пожал плечами:

— Не знаю.

— Она твоя жена?

Мейсон отрицательно покачал головой:

— Нет, мы даже не думали об этом.

— Вы давно знакомы.

— Да.

— Когда это произошло?

— Десять лет назад, может быть, чуть больше, — неопределенно ответил он.

— Все это время вы вместе и до сих пор не муж и жена? — в голосе Вирджинии послышалось неприкрытое изумление.

Однако Мейсон поспешил оправдаться:

— Нет–нет, десять лет назад мы впервые встретились и расстались через год. К сожалению, мы были слишком молоды, и наши отношения ничем не закончились. А второй раз мы встретились всего лишь несколько дней назад, когда я приехал в этот город. Я случайно увидел ее в кафе и… — он умолк, не зная, как продолжить.

— Вы собираетесь жить вместе? — сказала за него Вирджиния.

Мейсон развел руки:

— Об этом известно только господу богу. Наверняка, ей хотелось бы этого.

— А ты?

— Не знаю.

Они, не спеша, шли по дощатому настилу, смотрели в реку, в которой отражались размытые огни фонарей, в воде дробилось отражение луны и звезд. Наконец настил кончился, и они остановились перед дверью дома Вирджинии.

Она поднялась на одну ступеньку крыльца и посмотрела на Мейсона сверху вниз, но не тем взглядом, полным недоверия и насмешки, как тогда в галерее, а взглядом, полным понимания, сочувствия и призыва.

Мейсон молчал. Молчала и Вирджиния. Их взгляды словно перетекали друг в друга.

Неожиданно Вирджиния сказала:

— Да.

Мейсон посмотрел на нее с недоумением:

— Что «да»?

Она улыбнулась:

— Это было бы отлично.

Мейсон непонимающе мотнул головой:

— О чем ты говоришь?

Он снова увидел в ее глазах ту самую легкую насмешку:

— Было бы отлично, если бы мы с тобой сейчас занялись любовью, — немного иронично сказала она.

Мейсон натянуто рассмеялся:

— Ты и вправду думаешь, что именно этого мне сейчас хочется?

Она беспечно пожала плечами:

— Ничего страшного, не расстраивайся, Мейсон. Это вполне естественное желание, и я понимаю тебя.

Улыбка сползла с лица Мейсона:

— Тебе кажется, что это само собой разумеется? Тебе нравится, что каждый мужчина хочет тебя?

— Мне нравится, что ты хочешь меня, — тихо ответила Вирджиния.

Мейсон сделал шаг навстречу ей, осторожно положил руки ей на плечи, несильно притянул к себе и слегка коснулся ее губ своими. Вирджиния так же легко отстранила его.

— Нет, Мейсон, поезжай домой.

Он с некоторой обидой взглянул на свою подзащитную.

— Здесь у меня нет дома.

Она демонстративно проигнорировала его слова:

— Спасибо за ужин.

Оставив Мейсона стоять у порога, она повернулась и вошла в дом. Мейсон бросил ей вслед:

— Спокойной ночи.

Вирджиния обернулась, стоя возле раскрытой двери, и махнула Мейсону рукой. Потом она задернула полупрозрачные занавески и исчезла в глубине дома. Мейсон какое‑то время стоял, надеясь, что она передумает, вернется и скажет, что пошутила, но дверь захлопнулась. В доме было тихо, и из его глубины лился легкий, едва заметный свет. Мейсон как‑то обреченно покачал головой:

— Ну, что ж, — задумчиво сказал он сам себе, — не может же весь день так отчаянно везти.

Он медленно повернулся и зашагал по скрипучему дощатому настилу. Подойдя к машине, он все же еще раз обернулся, не спеша открывать дверцу: дом уже весь светился, заливая воздух призрачным сиянием.

На втором этаже в спальне Вирджинии вспыхнул свет. Мейсон заметил, как по занавескам мелькнул ее силуэт. Не в силах оторвать взгляда от этой стройной фигуры, Мейсон открыл дверцу, сел в машину и положил руки на руль:

— Нет, наверное, она все‑таки не спустится, чтобы пригласить меня, — подумал он, протягивая руку к ключу в замке зажигания.

И хотя фигура Вирджинии исчезла где‑то в глубине спальни, он все еще никак не мог заставить себя уехать — он не хотел этого, он мечтал остаться.

Мейсон вдруг понял, что он не может отказать себе в этом удовольствии. Чтобы окончательно покончить со всеми соблазнительными мыслями, он завел двигатель и уже собрался было уехать, бросив последний взгляд на ярко освещенные окна.

В этот момент он увидел, как Вирджиния в одной ночной рубашке, отливающей в свете включенных ламп тусклой белизной, распахнула дверь и вышла на террасу рядом со спальней на втором этаже. Сердце Мейсона дрогнуло, и он замер в смятении, не зная, что делать: возвращаться к Вирджинии ему не позволяло самолюбие, а позвать ее он не решался. Мейсона колотила нервная дрожь, и сердце его неприятно замирало. Чтобы успокоиться, он решил пройтись по дощатому причалу.

Пока он выбирался из машины, фигура Вирджинии исчезла с террасы, и свет в спальне погас. Мейсон испугался, что она легла спать. Тогда у него не осталось бы возможности увидеться с ней до завтрашнего утра.

И тут, словно призывный свет маяка в ночи, в спальне загорелся торшер. Мейсон устало посмотрел на входную дверь — кажется, Вирджиния закрывала ее, когда входила в дом. Но сейчас дверь была открыта.

ГЛАВА 18

Мейсон пересиливает себя. Страсть невозможно преодолеть. Вирджиния, Вирджиния… Первый поцелуй. Мейсон открывает для себя новые стороны собственной натуры. Аромат женщины. Кожаный ремень вполне может заменить наручники. «Ты боишься, Мейсон!..» Восковые свечи и холодное шампанское.

Ветер раскачивал в двери полупрозрачные занавески, как бы приглашая войти в этот дом.

— Ну, да ладно, — сказал сам себе Мейсон, — самое страшное, что она сделает, это прогонит меня.

Однако он уже понимал, что его никто не прогонит, его ждут в этом доме. Он решил войти к Вирджинии, а потом — будь, что будет. Темнота придавала ему смелости.

Мейсон неторопливо, стараясь унять внезапно возникшую дрожь в руках, закрыл на ключ дверь автомашины и медленно направился к дому. Уже в который раз под его ногами поскрипывали узкие доски настила, в который раз мигали призывными огнями низенькие фонари–торшеры по сторонам причала. Он поднялся на крыльцо и отвел рукой занавеску.

В доме было спокойно и тихо. Ровный свет лился из матовых абажуров, плафонов, небольших светильников, прикрепленных под самым карнизом. Стены, обшитые узкими тонкими рейками светлого дерева, были украшены небольшими картинами в изысканных черных рамах.

Мейсон прошел в просторный холл и, затаив дыхание, стал оглядываться по сторонам. Вирджинии нигде не было видно. Не раздавалось в доме и ни единого звука. Мейсон стоял посреди холла, растерянно подняв голову к лестнице, ведущей на второй этаж. Он не мог уйти отсюда, его как будто приковали к Вирджинии невидимой цепью. В уме он стал поносить ее площадной бранью, пытаясь заставить себя возненавидеть эту женщину. Но тщетно — он только еще более отчетливо понял, что полюбил ее той сумасшедшей любовью, которая рождается мгновенно и заставляет вспоминать о себе всю последующую жизнь.

Бом, бом, бом… Большие настенные часы с маятником стали отбивать время — одиннадцать часов вечера. Этот громкий звон диссонансом прозвучал в тихом доме. Мейсон стоял в оцепенении и лихорадочно пытался сообразить, что же делать дальше. У него вдруг мелькнула мысль броситься к Вирджинии и умолять ее, чтобы она позволила побыть с ней, чтобы он мог ее видеть.

Теперь даже ее насмешки и издевки казались ему желанными по сравнению с этой тяжелой, невыносимой тишиной.

Он и сам не знал, сколько времени простоял в этой чернильной тишине. Он копался в своих мыслях, пытаясь сосредоточиться и понять, что будет делать дальше. Однако в голове пульсировало лишь одно: Вирджиния, Вирджиния…

Он понял, что уже не в силах сопротивляться и уже смирился с этой мыслью. Как ни странно, Мейсон мгновенно почувствовал облегчение, словно перешагнув через какой‑то невидимый мучительный барьер. Немного успокоившись, Мейсон внимательно осмотрелся по сторонам, как бы знакомясь и привыкая к интерьеру. Медленно ступая по скрипучему полу, он стал мерить шагами холл. Огромное просторное помещение показалось ему приятным, и он, скользя взглядом по стенам, осмотрел весь интерьер, как бы любуясь и запоминая мельчайшие детали.

Он прикоснулся рукой к маслянистому листу агавы, ощупал пальцами острые шипы на листьях и стволе другого дерева в большой дубовой кадке и тихо двинулся по шелковистому ковру, устилавшему дальнюю часть холла.

Сейчас он напоминал слепого, на ощупь изучающего расположение мебели и предметов в холле, знакомящегося с ними и все запоминающего, чтобы потом он мог легко найти выход.

Мейсон почувствовал, как сердце и душа его успокоились, потому что он принял окончательное решение. А ведь еще несколько мгновений назад в нем одновременно боролись несколько чувств: одно из них, самое главное, — желание обладать Вирджинией, а второе — чувство страха перед прегрешением. Мейсону прежде не приходилось оказываться в столь двусмысленной ситуации, поэтому он чувствовал себя виноватым, ему казалось, что он нарушает какие‑то человеческие законы морали, в голове проносились обрывки каких‑то мыслей о нравственности. Но желание было сильней, и оно пересилило. Конечно, если бы, например, сейчас Вирджиния вышла из спальни и, возмутившись, прогнала его из дома, он мгновенно развернулся бы и ушел.

Но вокруг царила тишина. Высоко под потолком крутили никелированными лопастями вентиляторы. Мейсон с некоторым удивлением отметил, что воздух, который они гнали вниз, был теплым. Очевидно, вентиляторы были соединены с кондиционером, установленным на повышенную температуру.

Колыхались прозрачные шторы, за окнами искрился ночной город, и его отражение покачивалось и распадалось на мелкие части в водной глади.

Мейсон подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в спальни хозяев дома. Он положил руку на перила и неуверенно и несмело сделал первый шаг.

Именно в это мгновение он почувствовал, как сзади ему на плечи легли руки Вирджинии. Мейсон не поворачивался, ожидая, что произойдет дальше. Он и сам не знал, что хотел услышать, и что должно произойти дальше.

Лишь одно было ему известно — сегодня, здесь, в этом доме не он будет проявлять инициативу, не он будет подчинять женщину своей воле. Он вспомнил вопрос, заданный Вирджинии несколько дней назад на предварительном слушании помощником окружного прокурора:

— Вы любите доминировать над мужчинами?

Хотя тогда она не ответила, Мейсону сразу стало понятно, что это именно так. Несмотря на то, что он никогда прежде не ощущал себя жаждущим подчиняться женской воле, какое‑то смутное, глубоко сокрытое желание подобного рода всегда жило в его душе.

Он услышал возбужденное, неровное дыхание Вирджинии:

— Мейсон… — едва слышно сказала она.

Он по–прежнему стоял к ней спиной, не в силах даже шевельнуться.

Воспользовавшись его оцепенением, Вирджиния осторожно расстегнула на нем пиджак, сняла его с плеч мужчины и бросила на пол.

Мейсон почувствовал, как к спине его прикоснулась полуобнаженная плоть. Он чувствовал нежную бархатистую кожу ее пышной груди, которая словно обжигала его даже сквозь тонкую материю рубашки. Он почувствовал, как сердце начинает вырываться у него из груди.

Вирджиния наклонила к себе его голову, легко поцеловала в шею, влажным языком прикоснулась к мочке уха, укусила ее, а потом развернула мужчину к себе лицом и призывно посмотрела в глаза.

Мейсон увидел, что на плечи Вирджинии наброшен тонкий ночной халат из белого атласа, который сейчас был расстегнут. От того, что Мейсон увидел под халатом, у него перехватило дыхание. Невозможно было высказать словами то очарование, которое она сейчас излучала, которое грело, обжигало, ослепляло все вокруг. Слова застряли у него в горле, когда ему стала видна пышная округлость мраморно–белой груди.

Вирджиния заметила, что Мейсон смотрит на ее грудь, но не застегнула халат, а только в каком‑то полузабытьи прильнула к Мейсону, отчего халат еще больше распахнулся, обнажая светлую полоску живота с белым пятнышком пупка и белые кружевные трусики.

Тело Мейсона охватила дрожь, но он стоял, опустив руки, и этим как бы призывал Вирджинию к действию. Именно так она все и поняла.

Мейсон не шевелился, боясь отпугнуть Вирджинию, но еще больше боясь испугать самого себя. Он был по–прежнему неподвижен, когда ее руки развязывали затянутый на его шее узел галстука и расстегивали пуговицы белой рубашки.

Он прикрыл глаза, не осмеливаясь взглянуть на Вирджинию.

И вдруг его губы сами собой нашли рот Вирджинии. Мейсон на мгновение открыл глаза и увидел направленный на него горящий взгляд. Красивые крылья прямого носа Вирджинии трепетали и вздрагивали. Медленно положив свои руки ему на плечи, она запрокинула голову и прижалась к нему. Ее язык раздвинул его губы и оказался у него во рту. Мейсон приник к этим пухлым кроваво–красным подушечкам, чувствуя, как они шевелятся под кончиком его языка.

Затрепетав от сладостного упоения, они чуть не задохнулись от охватившего их счастья. Рука Мейсона попала под халат и, обняв тонкий гибкий стан, он прижал ее к себе, чтобы она почувствовала в нем мужчину, второй рукой он стал гладить ее грудь и теребить соски.

Казалось, все пойдет обычным путем, и Мейсон уже стал опускать свою руку все ниже и ниже, туда, где тонкая, едва заметная кружевная полоска прикрывала трепетавший низ живота. Мейсон не выдержал и, порывисто нагнувшись, приник губами к ее обнаженной груди. Но она вдруг оттолкнула его от себя, словно пытаясь оторваться, избавиться от него. Он уже успел испугаться, что сделал что‑то не так, однако Вирджиния тут же еще крепче схватила его за плечи, а ее острые ногти вцепились в тело Мейсона. Вирджиния вновь привлекла его к себе и крепко впилась в его раскрытые губы.

Мейсон стал торопливо шарить рукой по ее груди, сладостно ощущая нежное обнаженное тело. Вирджиния побледнела, капельки испарины мелким бисером покрыли ее лоб и щеки.

Он уже не осознавал, что делает. Его руки, повинуясь мужским инстинктам, заскользили вниз, туда, где под тонкими белыми кружевами скрывалось лоно любви.

Ему показалось, что Вирджиния уже была близка к обмороку. Он судорожно рванул за резинку трусиков, однако в этот момент Вирджиния, словно очнувшись от глубокого забытья, сбросила с себя его руки. Он снова попытался обнять ее, но она вывернулась, скользнула в его руках, и он почувствовал, как его ладони впустую пробежали по точеному телу Вирджинии и заскользили по атласу халата. Сейчас Мейсон ощутил легкий холодок ткани и пульсацию под ней живой плоти.

Он рванулся, пытаясь схватить и удержать выскальзывающее из его рук манящее, притягательное женское тело.

В этот раз ему удавалось удержать ее возле себя. С предельной осторожностью, давая женщине возможность привыкнуть к каждому его движению, он пробирался к драгоценному сокровищу. Вирджиния несколько раз нервно вздрагивала и бессознательно порывалась остановить его, даже хватала его руку, но не отталкивала ее, а лишь задерживала, стараясь не допустить туда, куда он направлял ее.

Он уже с ужасом чувствовал, что теряет самообладание, когда Вирджиния все‑таки продемонстрировала ему, что она не такая, как остальные, обычные женщины.

Резко оттолкнув его от себя, Вирджиния вырвалась. Затрещала ткань халата, и изрядный кусок тонкого белого атласа остался в руках Мейсона.

Судорожно дыша, Вирджиния бросилась бежать наверх по лестнице, ведущей в спальню. Мейсон окончательно потерял голову и рванулся за ней.

Через несколько ступенек ему удалось догнать женщину, и, когда она выскочила на площадку между двумя лестничными пролетами, Мейсон обхватил ее за талию.

Даже если бы ступеньки и площадка деревянной лестницы не были покрыты мягким ковром, Мейсон все равно не почувствовал бы боли, падая на локоть, — он уже ничего не чувствовал, кроме исступленного животного желания обладать этой женщиной и отдаться ей. В порыве поглотившей их страсти, они стали барахтаться на площадке, пытаясь одновременно овладеть друг другом и не дать друг другу овладеть собой. В конце концов Мейсон оказался под Вирджинией. Она уселась на него верхом, торопливо расстегивая последние пуговицы на рубашке. Не в силах сдержаться, он дрожащими руками сорвал пострадавший от порыва страсти атласный белый халат и, притянув к себе Вирджинию, впился губами в уже твердый сосок ее груди.

Он почувствовал, что от Вирджинии исходил пьянящий аромат свежего душистого тела. Каждая мельчайшая деталь ее груди, плеч, рук, бедер и очертания стройных красивых ног составляли единую, непостижимую гармонию и в то же время очаровывали бесхитростной простотой. В ней не было ничего сверхъестественного, и вместе с тем она была прекрасна.

Войдя в этот дом, Мейсон еще не осознавал, что его порог был тем рубежом, переступив который, он навсегда потерял всякую связь с теми женщинами, которые раньше были в его жизни. Они просто перестали существовать для него, они были только искаженным отражением этой истинно безумной красоты.

Наверное, так бывает с каждым мужчиной, который страстно влюбляется в женщину. Разумеется, Мейсону сейчас было не до размышлений на эту тему. Он целовал и ласкал языком свесившиеся над ним, словно пышные виноградные гроздья, груди.

Вирджиния дышала так же тяжело, как и он. Торопливо сбросив дрожащими руками все еще болтавшийся на его шее галстук, она постаралась поскорее обнажить его тело. Однако в этой нервной спешке пальцы ее дрожали, и она никак не могла совладать с пуговицами. Наконец, не выдержав, она резко рванула рубашку на груди Мейсона. Затрещали, отлетая, пуговицы, и она, наконец‑то, увидела его покрытую нежными шелковистыми волосами грудь, набрякшие от возбуждения соски.

А он, окончательно растеряв остатки самообладания, в диком исступлении мял руками и целовал нежную грудь этой очаровательной женщины, чувствуя, как она трепещет под его ласками. Второй рукой он нежно гладил ее плечи, спину, ощущая необыкновенный бархат плотно сбитого тела.

Она стала постепенно придвигаться все ближе и ближе к его лицу, и его руки поплыли вниз по ее телу — на мягкий живот и округлости бедер. Он целовал и целовал, как сумасшедший, все, что попадалось под его губы. И дрожь ее тела передалась ему, захлестнув страстным порывом и непреодолимостью желания.

Ему было невыразимо приятно. Она обняла его своими горячими руками и подставляла свое тело, обдавая Мейсона жаром порывистого дыхания. Она совершала своим телом плавные волнообразные движения, прижимаясь к нему то животом, то грудью, и он чувствовал, как вся его плоть трепещет в одном остром желании — наконец завладеть ею. Еще несколько мгновений — и он, наверняка, ничего не смог бы поделать с собой. Невыносимое наслаждение обрушилось бы на него горячей волной и утопило бы в жгучем безудержном водовороте удовольствия.

Однако Вирджиния, прекрасно понимая, что такой быстрый конец не входил ни в его, ни в ее планы, вновь взяла инициативу в свои руки. Резко рванувшись всем телом, она укусила его за шею и, оттолкнув от себя, вскочила и побежала наверх в спальню. Запрокинув голову, Мейсон увидел, как полуобнаженная женщина исчезает в дверном проеме.

Он поднялся и, тяжело дыша, растерянно огляделся по сторонам. Чувствуя огромное возбуждение и слабость в коленях, он стоял, держась руками за стену, а затем, покачиваясь, стал медленно подниматься наверх.

Его волосы были растрепаны, маслянистый, осоловевший взгляд блуждал по стенам, ни на чем не останавливаясь, ни на чем не задерживаясь. Вверху, уже совсем близко, сверкая никелем, вращались огромные лопасти вентилятора. Потоки теплого воздуха шевелили спутанные волосы на голове Мейсона.

Он поднял голову вверх в бессловесной просьбе к этому простому механическому приспособлению охладить его пыл. Однако было ясно, что сейчас уже ничто не сможет удержать и остановить его, что через несколько мгновений ему придется идти до конца, и что сейчас он испытает высшее наслаждение, то, о котором он мечтал ночью во сне. Его внутренний голос еще пытался воззвать к нему: что я делаю, зачем я здесь? Но эти вопросы остались без ответа. Плоть Мейсона, его тело знали, зачем он находится здесь, знали, что их ждет.

Немного отдышавшись, Мейсон отбросил рукой прилипшую ко лбу мокрую прядь волос и вытер вспотевшие виски. Перед его глазами вновь промелькнула картина, которую он однажды видел на экране телевизора: вновь в видеомагнитофоне вращалась кассета, и вновь на экране предавалась любви Вирджиния, такая желанная и страстная. Она вздыхала, вздрагивала, извивалась и трепетала.

Чувства вновь захлестнули Мейсона, и, упрямо мотнув головой, он зашагал по ступенькам лестницы наверх, в спальню Вирджинии.

Внезапно во всем доме погас свет, и лишь из‑за приоткрытых дверей спальни лилось призрачное неровное сияние, какое бывает только от открытого огня — очевидно, там горел камин.

Мейсону хотелось идти туда и в то же время он страстно жаждал как можно дальше оттянуть тот момент, когда он переступит порог спальни.

Он тяжело вздохнул и сделал шаг, за ним второй, третий… Вот он уже слегка толкнул рукой, казалось, невесомую дверь спальни. Легко повернувшись на хорошо смазанных шарнирах, она открылась, словно приглашая Мейсона сделать неведомое прежде в его жизни открытие.

В спальне царил полумрак. Большую просторную кровать в дальнем углу комнаты отгораживала от двери прозрачная занавеска. В потоках воздуха, текущего из распахнутого окна, она легко колыхалась, издавая шум, похожий на трепетание крыльев мотылька. Возле кровати на дубовой тумбочке горело несколько толстых восковых свечей. Их неровный свет отбрасывал на потолок причудливые подвижные тени. Спальню наполнял запах горящего воска, что навевало на ум сравнение с храмом любви.

Кроме восковых свечей в комнате ярко горел камин. Сухие дрова только что занялись огнем и негромко потрескивали.

Мейсон подошел к кровати и, подняв руку, осторожно отодвинул занавеску. Вирджиния лежала, повернувшись к нему спиной. Как завороженный, Мейсон смотрел на мраморно–белое тело. Его восхищали ее красивые полные руки, тонкая талия и длинные изящные ноги.

Она была похожа на фарфоровую статуэтку, в которой каждая деталь, отшлифованная мастерством художника, восхищает своей утонченной красотой и совершенством. Ее рассыпавшиеся по плечам белокурые волосы вызывали у Мейсона чувство какого‑то детского умиления. В ней была сейчас какая‑то нездешняя хрупкость и нежность. Казалось, тело ее светилось нетронутой чистотой и целомудрием.

Мейсон растерялся, не зная, что делать. Вирджиния не шевелилась, не вздрагивала, она, как будто, ждала, пока Мейсон насладится созерцанием. Похоже, она даже спиной чувствовала, что он пожирает ее глазами. Казалось, что и она не меньше Мейсона упивается безмолвием этой встречи.

На ней была лишь узкая белая полоска кружевных трусиков. Мейсон осторожно нагнулся и положил руку на бедро Вирджинии. Он и сам вздрогнул от этого прикосновения к теплой нежной коже. Как зачарованный, он молча смотрел на нее, упиваясь этим видением. Тусклое сияние ее тела будоражило ему душу, сердце временами бессильно замирало.

Все его тело содрогалось от нетерпения, желания, радости, — так приятно ему было на нее смотреть. Говорить ни о чем не хотелось, казалось, что малейший звук может разрушить это тихое сказочное очарование.

Она лежала, склонив голову набок. Мейсон гладил ее, трепетно ощущая под руками бархатное тело. Он снова и снова пожирал ее глазами, стараясь насладиться этим великолепным зрелищем.

Вирджиния вдруг подняла голову, повернулась к Мейсону и посмотрела ему в глаза. В ее зрачках плавились отсветы свечей, взгляд казался дурманящим, притягательным и страстным, он одновременно манил и пугал Мейсона.

Но он уже преодолел то чувство, ту преграду, которая разделяла его и лежавшую на этой постели женщину. Рука Мейсона уже лежала на ее бедре. Он нагнулся к Вирджинии и, осторожно повернув ее на спину, поцеловал легкий шелковистый живот. Женщина вздрогнула.

Мейсон, пытаясь совладать с собой, стал осторожно освобождать ее тело от ненужного кружевного белья. Эта деталь казалась ему лишней, мешающей полностью овладеть Вирджинией.

Но женщина отстранила его руки, как бы разорвав объятия, и слегка отодвинулась на широкой постели, застланной темным ворсистым покрывалом.

Ее жест был уже двусмысленным: либо она отстранялась от Мейсона, либо давала ему место рядом, приглашая лечь вместе с собой.

Мейсон в некоторой растерянности оставался стоять возле кровати, предоставляя инициативу Вирджинии. Она легла на спину, широко раскинув руки, и предоставила его восхищенному взгляду все свое холеное точеное тело. У Мейсона промелькнула мысль о том, что ему даже во сне не приходилось видеть такую красоту. Под ним, как два спелых персика, трепетали ее груди, маленькие пуговки сосков, острых и чистых, торчали вперед острыми кончиками. Грудь начиналась чуть ниже плеча и, постепенно повышаясь, спускалась едва заметной складочкой к животу — полная, упругая, будто налитая соком сильной, здоровой молодости.

Мейсон любовался ее телом, словно не замечая, что она начинает двигаться на постели. Он оставался стоять, когда Вирджиния сама пододвинулась к нему и, привстав на колени, обняла его за талию. Ее мягкие влажные губы коснулись трепещущего живота Мейсона, острый язык скользнул по впадине между ребер, и Вирджиния, оставляя влажный, прохладный след, провела языком по шее, подбородку, щеке Мейсона. Он вновь замер, словно боялся пошевелиться, боялся, что Вирджиния снова отстранится от него, и ему вновь придется преодолевать барьер.

Но влажные, сочные губы женщины нашли полуоткрытый влажный рот мужчины — они вновь слились в страстном, жарком поцелуе. Они кусали друг друга, припадали губами, как бы вытягивая жизнь из своих тел.

Их языки переплетались, проникая все глубже и глубже, а руки Вирджинии нежно ощупывали и поглаживали тело Мейсона. Наконец, они опустились ему на бедра, скользнули к животу и судорожно принялись расстегивать кожаный ремень на его аккуратно выглаженных брюках.

Вирджиния продолжала целовать Мейсона, а он в ответ целовал ее. Руки женщины, наконец, вытащили ремень из его брюк.

Она была прекрасна в этот момент — ее голубые глаза горели, волосы растрепались и блестящим золотым каскадом спустились ей на лицо. Она раскраснелась и тяжело дышала. Она стояла перед ним на коленях почти голая, свежая и чистая. Мейсона охватил сладострастный трепет и, сам не понимая, что делает, он вдруг прошептал:

— Остановись, остановись, Вирджиния…

Не обращая внимания не его слова, она продолжала заниматься своим делом.

— Не надо, — в изнеможении прошептал Мейсон.

— Я знаю, что делаю, — ответила Вирджиния.

Он попробовал отодвинуться, но у него ничего не получилось:

— Нет–нет, подожди…

Но она уже не могла остановиться:

— Я знаю, что делаю, — повторила женщина. — Я знаю, чего ты хочешь.

Застонав в сладострастном исступлении, она приникла к его груди и покрывала поцелуями ложбинку между ребрами.

— Нет–нет, Вирджиния, не надо, — шептал Мейсон, отдаваясь во власть женщины.

Но она настойчиво повторила:

— Я знаю, чего ты хочешь, сейчас ты это получишь.

Мягкий кожаный ремень вдруг тесно охватил предплечья Мейсона. Вирджиния завела его руки за спину и защелкнула пряжку ремня, затянув его так сильно, что Мейсон почувствовал боль в локтях. В какое‑то мгновение на какую‑то долю секунды ясное сознание вернулось к Мейсону, он удивленно раскрыл глаза и взглянул на Вирджинию, но она лишь лукаво улыбнулась ему в ответ. Ее глаза были полны желания, и Мейсон покорился действиям женщины. Он полностью отдался в ее власть. Внезапно отстранившись от него и внимательно посмотрев ему в глаза, она немного изменившимся голосом сказала:

— Ты боишься, Мейсон.

Но отступать ему было уже некуда:

— Нет, я ничего не боюсь, — тихо ответил он. Она потянула его за талию и толкнула на кровать.

Он упал на спину со связанными руками.

Мейсон понимал, что может освободиться, может вырваться, но ему не хотелось этого делать, ему хотелось до конца почувствовать все то, что сейчас будет делать с ним эта женщина.

Он лежал на больших подушках и неотрывно смотрел на Вирджинию. Она взяла в одну руку бутылку с шампанским, а в другую — толстую свечу:

— Ты хочешь выпить? — прошептала она.

Мейсон лишь отрицательно покачал головой. Он уже почти ничего не соображал, язык его не шевелился, он лишь молча ожидал продолжения.

Она убрала шампанское, затем поставила рядом с изголовьем кровати свечу, уселась на Мейсона и жарко припала к его губам, больно укусив.

Мейсон вздрогнул, но поцелуй был настолько страстным и сладким, что он пересилил чувство боли, которое на мгновение заполнило его. Он уже решил — пусть все будет так, как захочет этого женщина, пусть она сотворит с ним все, что только придет ей в голову. Мейсон уже понимал — то, что сейчас, в это мгновение будет делать с ним Вирджиния, принесет ему огромное удовлетворение и наслаждение.

Он, наконец, собрался с силами, и произнес:

— Продолжай.

Она сидела на нем верхом и с улыбкой смотрела ему в лицо:

— Я буду делать с тобой то, что нравится мне. Я знаю, что и ты этого хочешь.

Мейсону оставалось лишь наблюдать, как Вирджиния немного отодвинулась назад и, скользя губами по его груди, опустила голову к самому животу. Ее длинные волосы приятно щекотали ему грудь.

Не останавливаясь, Вирджиния продолжала целовать его в живот и при этом расстегивала на нем брюки, освобождая его напрягшуюся мужскую плоть. Ее губы скользили все ниже и ниже, и в самый последний момент, когда Мейсон уже готов был вскрикнуть от охватившего его сладострастного чувства, Вирджиния вновь вскинула голову. Она посмотрела прямо в глаза Мейсону и с легкой усмешкой спросила:

— Ты боишься?

Не дрогнувшим голосом он ответил:

— Нет, теперь я уже ничего не боюсь.

Тогда женщина, глубоко прогнувшись, дотянулась до одной из ярко горевших свечей, в широкой лунке которой под пылающим фитилем колыхался расплавленный воск. Словно шаман, совершающий какие‑то таинственные, магические действия, она поводила свечой над самой грудью Мейсона:

— Ты боишься? — вновь спросила она.

Мейсон, твердо сжав губы, молчал. Плотоядно улыбаясь, она повторила:

— Нет, тебе все‑таки страшно.

Тогда Мейсон отрицательно помотал головой:

— Можешь делать все, что хочешь.

То, что она совершила после этого, осталось в памяти Мейсона отражением полыхающей жгучей боли. Немного наклонив свечу, Вирджиния капнула расплавленный, обжигающий воск на грудь Мейсона.

Почувствовав боль, он вздрогнул, но Вирджиния, мгновенно взяв другой рукой открытую бутылку шампанского, плеснула ему на грудь несколько капель пенящегося холодного напитка. Боль сразу утихла, и приятное блаженство разлилось по всему телу Мейсона, и он застонал.

Тогда Вирджиния наклонилась и поцеловала его в губы, не сильно, едва прикоснувшись к ним языком:

— Тебе ведь нравится, Мейсон, ведь правда? — жарко прошептала она.

Мейсон не отвечал, он смирился с тем, что в этот вечер женщина будет властвовать над ним, что она будет делать с ним то, чего захочется ей самой.

Вирджиния снова наклонила свечу и стала капать расплавленным воском на его грудь. Под холодной струей шампанского воск тут же застывал, сладкое вино стекало на покрывало, оставляя темные мокрые пятна.

Мейсон то морщился от боли, то сладко вздрагивал. Вирджиния слегка коснулась его груди рукой и провела пальцами по еще мягкому воску. Мейсон широко раскрытыми глазами смотрел, как воск застывал на кончиках се пальцев, тянулся за ними.

Вирджиния словно дразнила Мейсона — она то наклонялась, касаясь его губ своими, то резко поднималась именно в тот момент, когда Мейсон уже готов был впиться в них. Хищно улыбаясь, она отрицательно качала головой.

Еще не застывший воск на его груди причинял ему боль, а она словно пытаясь усилить это чувство, пальцами снова и снова разминала застывающий прямо на глазах воск. Мейсон подрагивал от легкого покалывания груди, но эта боль была приятной, она нравилась Мейсону, туманила его разум. Его приоткрытые глаза и полураскрытый рот без слов говорили о том удовольствии, которое он испытывал.

Она вдруг провела рукой по его лицу. Мейсон ловил губами пальцы Вирджинии, облепленные теплым воском, но она все время отдергивала руку, не позволяя ему тянуться за собой.

Когда он уже отчаялся поймать ее пальцы, она сама осторожно, не спеша, раздвинула его губы острым, ярко накрашенным ногтем и глубоко опустила палец ему в рот. Мейсон жадно водил языком по нежной теплой коже, ощущая вкус расплавленного воска и сладкого вина.

Вирджиния очень медленно, едва заметно вздрагивая, вынула свой палец из его рта и облизала его своим острым языком. Мейсон следил за всеми ее движениями — за тем, как она плавно поставила свечу на тумбочку и взяла с нее другую, полную расплавленного горячего воска. Он смотрел и даже не делал попытки двинуться, наблюдая за тем, как Вирджиния, высоко подняв свечу, наклоняла ее. Тонкая струйка воска текла на его живот, стекая между ребер, застывая в ложбинках и складках кожи.

Вирджиния все ближе и ближе придвигала свечу к себе. Расплавленный воск уже лился на ее тело и стекал на Мейсона, который морщился от боли, но холодная струя пенящегося шампанского мгновенно студила ожоги, заставляя воск застывать.

По мере того, как горячая, липкая жидкость стекала все ниже и ниже по животу, приближаясь туда, где между ног Вирджинии возвышалась его напряженная мужская плоть, он стонал все сильнее и сильнее.

Необычное, никогда прежде не испытанное чувство, в котором были перемешаны боль и глубокое наслаждение, охватывало его. Он уже почти не соображал, что происходит. Исступленное желание овладеть ею заставляло Мейсона извиваться и поднимать голову. Однако Вирджиния властными движениями руки отталкивала его, заставляя падать на большие мягкие подушки.

Он уже потерял счет времени, не зная, сколько это продолжается. Ему показалось, что он услышал доносящийся снизу, из холла звук бьющих часов, однако спустя мгновение уже забыл об этом.

ГЛАВА 19

Любовь приносит не только наслаждение, но и боль. Мейсон погружается в нирвану. Мораль и нравственность лишь преграждают дорогу к наслаждению.

Вирджиния сидела у него в ногах и повернувшись стала кончиком языка лизать соски его грудей, покрытыми застывшими каплями остывающего воска. Едва ощутимое чувство трепетной сладости пробежало по его телу, и чтобы не оставаться в долгу он принялся все сильнее и сильнее двигать своим телом. Опьяняющее возбуждение охватило его, прорываясь все более сильными ощущениями душераздирающей сладости.

Он исступленно задрожал не в силах сдерживаться, но Вирджиния вдруг резко прекратила движения и, больно ущипнув его за сосок, задула свечу, которую она по–прежнему держала в руке. Легкий душистый дым наполнил спальню. Решив, что пришло время покончить с изнеможением, она медленно стала над Мейсоном

и осторожно и неторопливо покачивая бедрами, принялась освобождаться от белья.

Через несколько мгновений белые кружева упали на пол и Вирджиния вновь опустилась на колени покачивая бедрами. Мейсон оцепенело наблюдал за ее медленно покачивающейся грудью, которая то нависала над его лицом то отдалялась. Она терлась животом о его тело, стоя над Мейсоном на коленях. С жадным вожделением она гладила его тело, то целуя, то покусывая его грудь, а затем приникала к нему позволяя наслаждаться собой.

Все ее нежное, благоухающее тело представлялось Мейсону олицетворением самого прекрасного на Земле. Ему казалось, что перед его глазами вновь тот же самый сон. Он целовал ее в сумасшедшем исступлении не видя к чему прикасаются его губы. Он целовал ее руки и плечи, шею и грудь, бедра и ноги, в сладостном изнеможении касался лицом ее мягкого живота, самозабвенно припадая к впадине пупка. Ее сотрясали судороги сладострастия. Закрыв глаза, она отдавалась во власть его жгучих ласк, иногда пытаясь оторваться от него, но затем, снова опускаясь все ниже и плотнее.

Мейсон чувствовал как боль в связанных руках не позволяет ему целиком отдаться во власть страсти. В этом, наверно, и был смысл такого наслаждения.

Когда же она, покачивая бедрами и содрогаясь всем телом, позволила ему себя, он громко застонал, испытывая боль и сладостное изнеможение обволакивающее его. Он морщился от боли, стонал, но даже не пробовал высвободить руки. Вирджиния все сильнее прижимала его к постели. Ее движения были протяжными и плавными. Она сжимала между ладоней его лицо, выгибаясь всем телом, прикасалась сосками к его губам и в то же мгновение отрывала их, а потом снова давала Мейсону целовать их и наслаждаться собой.

Время от времени он, открывая глаза, видел ее опьяненное лицо, расширенные зрачки, которые излучали силу пронизывающую ему сердце. Он млел от одуряющего сладострастия. Колени и бедра Вирджинии ритмично двигались рядом с его лицом и теплота обнимавших его бедер разжигала Мейсона. С ног до головы он чувствовал себя во власти истомы. Сами собой их губы встречались в обжигающих жарких поцелуях. Нежный запах ее тела окутывал его как облако.

Шелковистые кудри щекотали его лоб и глаза, заставляя на мгновение отвлечься от жаркого огня пожиравшего их тела.

Ее глаза блестели и воспламеняли его. Ему казалось, что сердце его останавливается и он радостно умирает. Иногда она улыбалась, но это была улыбка человека, которого не было рядом с Мейсоном. Она как будто отдалилась от него в неведомую сладкую даль.

Движения ее тела в котором находилась его плоть разжигали в нем острое желание разом покончить со всем этим. Каждой своей неземной лаской она почти лишала его сознания.

Мейсон старался кругообразно вращать бедрами, чтобы доставлять как можно больше удовольствия своей партнерше. При этом веки ее дрогнули и она открыла глаза, светившиеся настоящей радостью и умилением.

— Как, хорошо, — вздохнула она. — Двигай медленнее.

Волнообразно изгибаясь и плавно раскачиваясь она стала помогать ему.

Мейсон ощущал как по его телу волнами прокатывается дрожь, как его кожа становится то мягкой, то вдруг покрывается мелкой сыпью. Вирджиния двигалась все быстрее и быстрее. Ее движения становились все более целенаправленными и точными. Бедра все плотнее и крепче сжимали тело Мейсона.

Он запрокинул голову на подушку. Рот его приоткрылся. Мейсон тяжело стонал, вздыхал, хрипел. Он то закрывал глаза, то открывал. Видя перед собой высоко запрокинутую голову Вирджинии с полузакрытыми глазами, он с вожделением смотрел, как раскачивается перед ним грудь женщины, смотрел на ее раскрытые влажные губы, которые Вирджиния то и дело облизывала.

Ему было несказанно хорошо. Ему хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Он чувствовал в себе невиданную, прежде никогда не ощущавшуюся силу.

Руки у Мейсона, стянутые ремнем за спиной, затекли, но это только доставляло ему большее удовольствие. Ему нравилось что его тело сводит судорога и ему неудобно лежать. Он находил удовольствие в боли. Он видел, что и Вирджинию пронизывают сладостные судороги. Он хотел помогать ей своими движениями, но, оказалось, она поняла лучше его самого, что нужно Мейсону. Она предугадывала каждое его желание все время набирая темп или останавливаясь.

Прошло уже, наверно, не меньше часа, а они все пили по капле безудержно растущее наслаждение. Вирджиния то нервно вздрагивала, прикрыв рукой глаза, то стонала, то умолкала и бросалась ему на грудь. Среди общей все возрастающей сладости судороги апогея наступили внезапно.

Вирджиния вдруг вздрогнула и замерла. Из ее полуоткрытых губ вырвался стон. Они забились в экстазе плотского забытья.

Когда порыв страсти отхлынул, она как‑то сразу обмякла и сделалась податливой как расплавленный воск. Прогнувшись она прильнула к Мейсону и, обняв его, положила голову ему на грудь.

Мейсон так же глубоко вздохнул и поник, почувствовав в теле необычайную легкость. Он не открывал глаз, стараясь продлить минуты наслаждения. Ему казалось, что кровать под ними исчезла и они парят в воздухе…

— Тебе хорошо? — наконец, спустя несколько минут спросила она.

Изможденный до предела Мейсон едва слышно ответил:

— Да. Развяжи мне руки.

Когда она перевернула его на спину и освободила сжатые кожаным ремнем локти, Мейсон едва слышно застонал и стал разминать затекшие суставы.

— Ты была неутомима.

Он произнес эти слова таким тоном, что можно было при желании рассмотреть в них некоторое сожаление. Она улыбнулась и с легкой насмешкой сказала:

— Я предупреждала тебя, что ты встретился с необычной женщиной.

Он молчал, стараясь отдышаться и прийти в себя.

— В тебе столько страсти…

Она откинулась на спину и, широко разбросав по постели руки, улыбалась.

— Да, мне нечего скрывать, — спокойно глядя в потолок сказала Вирджиния. — Меня жжет огонь неугасимого желания. Мои мысли зацепились за этот колышек и вращаются вокруг него с упорством достойным мула. Мы созданы для этого и жизнь которая у нас есть вполне достойна такого наслаждения. В нем есть все — и сладость, и боль, и муки, и экстаз. Я готова заниматься этим всегда — день и ночь.

— Интересно, сколько сейчас времени? — спросил Мейсон.

— Не знаю, — спокойно ответила она. Разве это так уж важно. По–моему главное — то, что мы получили удовольствие. Ведь люди рождены только для этого, а все остальное это плод их фантазий.

Мейсон повернул голову и с некоторым удивлением посмотрел на Вирджинию. Он не ожидал от нее философствований после того, что они только что совершили. Однако, похоже, ей действительно нравилась эта тема и она охотно говорила о том, что ее волновало.

— Дикари были рождены плодиться. Им было холодно и неудобно, — продолжала она. — Они выдумали себе убежище — пещеру и одежду — шкуры. Они скрыли от взоров друг друга свою наготу и, как только это стало запретным для взгляда, возвели в культ. Потом они построили города и стали торговать. Появились богатые и рабы. У богатых была возможность жить в свое удовольствие. Они много ели, сладко пили, хорошо одевались. Бедняки за гроши снимали с себя последние лохмотья, чтобы доставить удовольствие богатым. Нравственность и безнравственность развивались одновременно и, чем крепче нравственность, тем дороже и приятнее безнравственность. Всякие тиски нравственности и, так называемой морали, рождают все более сильные взрывы безнравственности. Люди достигли многого и только одно еще осталось для них тайной — их плоть. Именно потому, что плотные, непроглядные шторы уродливой средневековой морали скрыли для них доступ к этому.

Мне жалко тех, кто жаждет и одновременно боится этого, потому что невозможно бороться с исполином в тысячу раз более сильным чем сами.

Есть две силы правящие миром — деньги и плоть. И если, когда‑нибудь можно будет победить власть денег, то никогда не победить своей плоти, потому что она и есть сама жизнь.

Мейсон вдруг поймал себя на мысли — а не говорит ли она исключительно о собственной плоти? О собственном теле? Можно ли относиться к этому, как к абсолюту? Можно ли возводить это в ранг истины в последней инстанции.

Ее слова заставили Мейсона задуматься, но после того, что им довелось только что пережить вместе, он старался отгонять неприятные мысли и думать лишь о хорошем.

ГЛАВА 20

Пробуждение. Мейсон не в силах преодолеть порочную страсть. Судебное заседание продолжается. Адвоката начинают уважать. Роберт Бертран дает новые показания. Вирджиния Кристенсен стала жертвой оговора. Сексуальные притязания Бертрана встречены с осуждением. Защитник предъявляет суду новые вещественные доказательства, свидетельствующие о том, что свидетель обвинения пытался шантажировать Вирджинию Кристенсен. Второй раунд судебного процесса заканчивается в пользу адвоката.

У изголовья кровати зазвонил будильник. Мейсон, почти ничего не соображая, механически протянул к нему руку и нажал на кнопку. Звонок, который как ему казалось верещал как пожарная сирена, умолк.

Переживая все то, что происходило с ним в доме Вирджинии, Мейсон еще несколько минут лежал с закрытыми глазами не обращая внимания на шум наступившего за окном утра. Некоторое время он не в силах был стряхнуть с себя сонное оцепенение. Солнечные зайчики, отраженные оконным стеклом, причудливо извивались на потолке. Через открытое окно вместе с легким дуновением свежего утреннего ветра доносились таинственный шелест листвы и трели щегла, будто аккомпанировали пению старого дерева.

Мейсон, наконец, придя в себя открыл глаза и огляделся. Он лежал в спальне дома Элизабет Тимберлейн. Сама Бетти спала рядом с ним.

Мейсон быстро вскочил с кровати, пытаясь стряхнуть с себя сон и преследовавшие его видения. Не поворачиваясь к Элизабет, он набросил на себя синий махровый халат и, шлепая по полу босыми ногами направился в ванную.

Он включил холодную воду и встал под колючие струи, желая чтобы освежающая влага как можно скорее привела его в чувства и сделала его разум светлым и ясным.

Потоки воды хлестали по телу. Мейсон менял холодную воду на горячую, потом снова включал холодную. Контрастный душ позволил ему вернуться к нормальному состоянию.

Когда в конце концов он пришел в себя, кожа на его спине и плечах горела будто по ней провели наждачной бумагой.

Мейсон выключил воду, вышел из ванной и, встав перед зеркалом, принялся вытирать тело большим махровым полотенцем.

Не придав по началу этому значения, Мейсон с ужасом рассмотрел в зеркале что у него на животе и на паху остались темные красные пятна и, хотя он старался сейчас не вспоминать события прошедшей ночи, однако перед ним само собой всплыло лицо Вирджинии, ее тонкие нежные руки с открытой бутылкой шампанского и большой круглой свечой. Он мгновенно вспомнил тонкую струю расплавленного воска, которую Вирджиния лила ночью на его тело.

Чтобы не выдать себя Мейсон прикрыл следы ночного беспамятства полотенцем и сделал это очень вовремя, потому что в ванную в этот момент вошла Элизабет.

Он автоматически, даже не соображая что говорит, отвечал на ее вопросы и даже пытался шутить. В мозгах у него вертелось только одно — Вирджиния…

Да, день начинался не слишком удачно. Мейсон чувствовал себя утомленным и разбитым. А еще ему было ужасно неприятно из‑за того, что он обманывал Элизабет, хотя никаких моральных или семейных обязательств перед ней у Мейсона не было. Тем не менее его не покидало ощущение того, что он изменил Элизабет. Мейсон пытался успокоить себя тем, что ситуация, в которой он сейчас находится, позволяет поступать ему так, как он посчитает нужным. В конце концов Элизабет действительно не жена ему и еще не известно кому он изменяет — ей или Вирджинии.

Он раз за разом повторял себе, что он ничем не обязан Вирджинии, что они могут расстаться в любой момент, но какое‑то глубоко засевшее у него в душе чувство не позволяло ему успокоиться.

Что‑то порочное было в этой страсти. Порочное и запретное. Глубоко засевшие в его сердце и разуме уроки христианской морали, которые преподала ему примером собственной жизни Дюваль Маккормик, вызывали у него чувства протеста. Он понимал, что поступает неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Сейчас страсть была выше его разума. И Мейсону было еще противнее от того, что он прекрасно осознавал это.

Торопливо позавтракав, он распрощался с Элизабет, даже забыв поцеловать ее в щеку на прощание. Разумеется, такая мелкая, но не маловажная деталь не могла увернуться от Бетти, которая с мрачной задумчивостью посмотрела ему вслед.

Мейсон быстро сбежал по ступенькам крыльца к стоявшей во дворе машине и, бросив на заднее сидение автомобиля свой неизменный металлический полированный кейс с кодовыми замками, отправился в суд.

В десять начиналось судебное заседание по делу об обвинении Вирджинии Кристенсен в смерти Лоуренса Максвелла. Чтобы отвлечься в дороге Мейсон включил радиоприемник, но и здесь не смог укрыться от навязчивой реальности: «Сегодня в здании Верховного Суда города Бриджфорда», — вещал голос диктора: — «Будет продолжено заседание, на котором слушается дело по обвинению Вирджинии Кристенсен в смерти миллионера Лоренса Максвелла. Представителем обвинения на процессе выступает помощник окружного прокурора Терренс Мессина. Председательствует на суде всем вам известная Флоренс Кингстон. В качестве защитника мисс Кристенсен выступает неизвестный в нашем городе адвокат по фамилии Кэпвелл, Мейсон Кэпвелл. Вчерашнее заседание вызвало огромный интерес у средств массовой информации и общественности нашего города. Корреспондент нашей радиостанции, который присутствовал в зале суда рассказал, что если дело пойдет так дальше, то это будет наверняка самый интересный процесс в нашем городе с тех времен, когда его основали переселенцы из Англии. Судя по свидетельствам нашего корреспондента, первое судебное заседание больше напоминало дуэль, в которой состязались мистер Мессина и мистер Кэпвелл. Свидетели обвинения, которых помощник окружного прокурора вызвал в суд, оказались совершенно беспомощными перед энергичным напором мистера Мейсона Кэпвелла. Адвокат подзащитной своими точными и неожиданными вопросами поставил в тупик версию обвинения о том, что Лоуренс Максвелл умер в результате преступных деяний мисс Кристенсен. Помощник окружного прокурора выдвинул версию о том, что обвиняемая попыталась соблазнить покойного миллионера Максвелла, чтобы завладеть его состоянием. Союзником в осуществлении своего плана мисс Кристенсен, по словам обвинителя, избрала наркотики, а точнее кокаин. По свидетельству врача производившего вскрытие, доктора Левинсона, покойный Лоуренс Максвелл, страдавший сердечным заболеванием, перед смертью получил такую дозу кокаина, которая привела его к летальному исходу. Обвинитель, на основании показаний свидетелей, пытался доказать, что эту дозу кокаина Максвелл получил от своей любовницы Вирджинии Кристенсен. Однако адвокат мисс Кристенсен, мистер Мейсон Кэпвелл, обнаружил совершенно неожиданные факты, говорящие о том, что главный свидетель обвинения, секретарша покойного Лоуренса Максвелла Кэтлин Фримен, лечилась в клинике для наркоманов и алкоголиков, причем, попала она туда по причине злоупотребления кокаином. Этот факт был неизвестен обвинителю, а потому вчерашнее судебное заседание закончилось явно в пользу защиты. Хотя мистер Кэпвелл как адвокат совершенно не известен в городе, его поведение на вчерашнем судебном заседании приводит нас к выводу, что это один из наиболее профессионально подготовленных и компетентных юристов, которые когда‑либо работали в Бриджфорде. Итак, можно сказать, что судебное заседание начинается сегодня при счете один ноль в пользу адвоката. Кстати, временами, вчерашнее судебное заседание превращалось в настоящую словесную дуэль между обвинителем и защитником. Судья Флоренс Кингстон вынуждена была сделать несколько замечаний господам Мессине и Кэпвеллу. В этой связи мы с огромным нетерпением ожидаем начало сегодняшнего заседания, на котором будет продолжено слушание дела Вирджинии Кристенсен и, вполне возможно, решится ее судьба. Все будет зависеть от того, какие сюрпризы приготовили друг другу адвокат и обвинитель. На этом судебном процессе еще рано ставить точку: ситуация в любой момент может повернуться самым неожиданным образом. Мы будем постоянно держать вас в курсе происходящих в зале суда событий с помощью нашего корреспондента Джонатана Полларда. Оставайтесь на нашей волне и вы будете в курсе самых последних событий. Итак, вы слушаете радиостанцию… ». Мейсон выключил приемник. Очевидно в этом городе скоро запомнят его фамилию, потому что услышанное только что по радио им мнение было не единственным, подтверждавшим высокую юридическую репутацию Мейсона Кэпвелла. Сейчас он припомнил, что за завтраком Элизабет говорила ему о положительных откликах в газетах и о том, что его портрет появился в утреннем выпуске местного таблоида. Однако, все эти положительные отклики на первый опыт деятельности Мейсона как адвоката со стороны защиты, не поднимали ему настроения.

Еще больше его настроение ухудшилось, когда он пришел в зал заседаний и увидел лицо Терренса Мессины.

Губы помощника окружного прокурора змеились в ехидной усмешке. Мейсон сразу же догадался, что Мессина что‑то приготовил для него, специально что‑то такое, чтобы могло коренным образом изменить ход судебного разбирательства.

Зал заседания был полон. А Вирджиния Кристенсен уже сидела на своем месте, когда Мейсон уселся рядом не глядя на свою подзащитную. Он чувствовал себя виноватым и не осмеливался поднять глаза.

Судебный секретарь поднялся и торжественно провозгласил:

— Прошу всех встать. Судья Флоренс Кингстон.

Когда высокая негритянка медленно прошествовала к своему месту и уселась в кресло с высокой спинкой, публика тут же утихла и приготовилась к продолжению судебного разбирательства. Флоренс Кингстон посмотрела на помощника окружного прокурора и кивнув, сказала:

— Господин обвинитель, можете начинать. Мессина поднялся со своего места.

— Ваша честь, — обратился он к судье. — Я прошу разрешения пригласить в зал для дачи показаний следующего свидетеля обвинения — доктора Роберта Бертрана.

Судья кивнула:

— Разрешаю.

Распахнулись широкие дубовые двери и, миновав двух полицейских, стоявших у входа в зал, вошел элегантно одетый мужчина, который вчера уже выступал с показаниями.

Он решительно направился к секретарю суда, дал присягу на библии, сообщил свое имя, место работы и направился к креслу для свидетелей.

Вирджиния Кристенсен холодным безразличием проводила свидетеля и выдержала взгляд помощника окружного прокурора, который торжествующе посмотрел на нее. Прежде чем начался допрос свидетеля судья Кингстон сказала:

— Я предупреждаю вас, доктор Бертран, вы находитесь под присягой. Каждое ваше слово будет зафиксировано в протоколе, а потому напоминаю вам о необходимости говорить правду и только правду.

Затем она повернулась в сторону обвинителя:

— Прошу вас, мистер Мессина, можете задавать свои вопросы.

Помощник окружного прокурора, улыбаясь какой‑то недоброй улыбкой, подошел к барьеру за которым сидел немного седеющий, но еще моложавый доктор Бертран.

Казалось, свидетель был абсолютно спокоен. Мессина выдержал паузу, затем напрямую спросил:

— Доктор Бертран, вы знакомы с Вирджинией Кристенсен?

Помощник окружного прокурора показал рукой на обвиняемую, которая отвела взгляд в сторону.

— Да, — спокойно ответил свидетель.

Мессина немного помолчал.

— Хорошо, я сформулирую вопрос по–другому. Вы встречались с ней раньше?

Бертран сказал:

— Да.

Журналисты, присутствующие в зале заседаний, сразу же зашумели, почувствовав, что сейчас начнется самое интересное; выплывут пикантные подробности из жизни обвиняемой. По залу прошелся шепоток. Раздалось несколько удивленных возгласов. Судья Кингстон тут же хлопнула ладонью по столу.

— Тишина в зале, я требую тишины.

Когда волнение на скамьях для публики прекратилось, она продолжила:

— Если вы будете продолжать себя вести подобным образом, то я прикажу очистить зал от посторонних. И, заметьте, это мягкое предупреждение. Другой судья на моем месте освободил бы зал заседаний.

Шум в зале моментально стих, только в наступившей тишине было слышно как поскрипывает кожа на кресле на котором она сидела. Обвинитель подождал еще несколько мгновений, а затем повернулся к миссис Кингстон:

— Я могу продолжать, ваша честь? — спросил он. Убедившись в том, что ее требование к установлению тишины в зале заседаний соблюдено, судья кивнула:

— Продолжайте.

Мессина с удовлетворенной улыбкой сразу повернулся к Бертрану:

— Свидетель, вы разговаривали с миссис Кристенсен о своем пациенте Лоуренсе Максвелле?

— Да, разговаривал, — уверенно ответил он. — Вирджиния Кристенсен так же обращалась ко мне за медицинской помощью по поводу дисменореи.

Мессина вскинул голову:

— Уточните пожалуйста.

— Это легкие судороги сопровождающиеся окоченением мышц. Моя пациентка нуждалась в регулярном врачебном присмотре. Однажды она пришла ко мне в кабинет с журналом, на обложке которого была изображена фотография Лоуренса Максвелла. Кажется в разделе светская хроника. Там была и статья о мистере Максвелле. Возможно из тщеславия, я упомянул моей пациентке о том, что Лоуренс Максвелл так же лечится у меня. Судя по ее виду она была очень заинтригована.

Судя по лицу помощника окружного прокурора это сообщение было еще одним камнем в основании его теории о том, что именно Вирджиния Кристенсен виновна в смерти Максвелла.

— А что, в частности, она у вас спрашивала? — продолжил Мессина.

Мейсон насторожился, почувствовав недоброе. Сейчас его не покидало ощущение, что этому свидетелю нужно было уделить большее внимание с его стороны. Наверняка Деннис Уотермен мог бы разузнать о докторе Бертране нечто такое, что могло бы сыграть на руку защите. Однако, что сделано — сделано и упущенного не воротишь. Сейчас Мейсону приходилось лишь напряженно следить за допросом свидетеля.

Повернувшись к своей подзащитной, Мейсон увидел, что она с таким же настороженным вниманием наблюдает за разговором помощника окружного прокурора и сотрудника больницы имени Альберта Швейцера доктора Роберта Бертрана. Ее пальцы сжимали подлокотники кресла, из чего Мейсон сделал вывод, что Мессина может действительно раскопать нечто опасное для Вирджинии.

Доктор Бертран холодно посмотрел на мисс Кристенсен и ответил:

— Обвиняемая поинтересовалась у меня, какая болезнь у Лоуренса Максвелла. А когда я ответил, что у него больное сердце, она спросила погибнет ли он, если будет принимать кокаин.

Продолжая игру в незнание, обвинитель спросил:

— И что же вы ей ответили?

Бертран пожал плечами:

— Я сказал, что для Максвелла это будет равносильно игре в русскую рулетку.

Мессина торжествующе улыбнулся и, повернув лицо в зал, громко сказал:

— Я удовлетворен вашим ответом, доктор Бертран. Ваша честь, у меня больше нет вопросов к свидетелю.

Помощник окружного прокурора вернулся на свое место, сопровождаемый возбужденным шепотом с задних рядов. Судья Кингстон недовольная тем, что кто‑то осмелился нарушить тишину в зале яростно сверкнула глазами и шепот тут же прекратился.

— Мистер Кэпвелл, прошу вас, теперь ваша очередь.

Мейсон абсолютно не ожидая такого поворота дела, не спешил подойти к барьеру, за которым сидел свидетель. По дороге Мейсон лихорадочно придумывал тактику борьбы с обвинителем. Ему не оставалось ничего другого, как спросить у Бертрана:

— Скажите, свидетель, почему вы не рассказали о своих отношениях с Вирджинией Кристенсен раньше? Вчера в этом зале проводилось первое заседание суда присяжных по делу моей подзащитной, на котором вы уже выступали в качестве свидетеля, однако мы не слышали ваших заявлений о том, что вы знакомы с Вирджинией Кристенсен.

Доктор Бертран посмотрел на адвоката и, сдерживая ухмылку, произнес:

— А меня об этом никто раньше не спрашивал. Между прочим, я не имею привычки просто так распространяться о своих отношениях с женщинами.

В глазах Мейсона блеснули искры ярости.

— Хорошо, я спрошу вас прямо, — дрожащим от возбуждения голосом сказал он. — У вас были интимные отношения с Вирджинией Кристенсен?

Но помощник окружного прокурора мгновенно вскочил с кресла:

— Ваша честь, я возражаю! — воскликнул он, обращаясь к судье Кингстон.

Не дожидаясь ответа, Мейсон так же обратился к ней:

— Ваша честь, я докажу что мой вопрос не призван удовлетворить праздное любопытство.

— Я возражаю, ваша честь! — вновь повторил помощник окружного прокурора. — Адвокат пытается вынудить свидетеля к собственному умозаключению. Это не входит в компетенцию защиты. Господина адвоката должны интересовать только факты, а не то, что думает мой свидетель по тому или иному поводу. Интимные отношения свидетелей, также не являются предметом рассмотрения в этом суде.

Судья Кингстон надолго задумалась. Наконец, в стоявшей в зале заседания тишине раздался ее низкий голос:

— Продолжайте, мистер Кэпвелл. Возражение стороны обвинения отвергнуто.

Мейсон удовлетворенно улыбнулся и вновь обратился к доктору Бертрану:

— Я должен повторить свой вопрос?

Тот мотнул головой.

— Не нужно. Никаких отношений — я имею в виду интимные — у меня с мисс Кристенсен не было.

Мейсон язвительным тоном спросил:

— А почему? Она отказала вам?

Помощник окружного прокурора снова подскочил:

— Я протестую! — яростно закричал он. — Вопросы господина адвоката уводят судебное заседание в сторону от рассматриваемого предмета.

— Мои вопросы служат достижению цели. Я хочу лишь выяснить истину, — твердо возразил Мейсон.

Но Мессина все еще не мог успокоиться:

— Я протестую! — упрямо повторял он.

Наконец, судья Кингстон не выдержала. Насупив брови, она крикнула, как строгая учительница:

— Обвинитель и защитник, быстро подойдите ко мне!

Словно покорные школьники они быстро направились к высокому столу, за которым восседала Флоренс Кингстон.

Она наклонилась к Мессине и Кэпвеллу и тихо, чтобы не услышали зрители, присутствующие в зале заседаний, произнесла:

— Если вы роетесь в земле, то наверняка испачкаете себе руки. Однако, я хотела бы попросить мистера Кэпвелла делать свою грязную работу как можно скорее. Вы обещали достигнуть цели, однако каждый ваш вопрос вызывает возражение обвинителя. Что вы можете на это ответить?

Мейсон неприязненно посмотрел на помощника окружного прокурора и негромко произнес:

— Ваша честь, я обещал достигнуть цели и достигну этого очень скоро. Мне требуется задать лишь несколько вопросов свидетелю обвинения. К сожалению, господин обвинитель реагирует слишком эмоционально на каждое мое замечание. Я хотел бы заметить только, что защита не мешала прокурору проводить допрос свидетеля.

Скрипя сердце судья Кингстон должна была согласиться с доводами Мейсона. Недовольно поморщившись, она сказала:

— Ну ладно, честно говоря, мне уже надоело видеть вас вблизи. Задавайте свои вопросы, только поскорее.

Скорчив на лице недовольную гримасу, помощник окружного прокурора удалился. Заняв свое место, он принялся хмуро чиркать карандашом по лежавшему перед ним пустому листу бумаги.

Мейсон вновь обратился к свидетелю:

— Доктор Бертран, вы помните свою последнюю встречу с Вирджинией Кристенсен в ресторане «Кошка и скрипка».

Этот вопрос был отнюдь не случайным. Еще вчера, после окончания судебного заседания, Вирджиния рассказала Мейсону о том, что доктор Бертран приставал к ней, пытаясь сделать ее своей любовницей. Однако она отказала ему.

В ответ на вопрос защитника доктор Бертран безразлично пожал плечами и откинулся на спинку кресла.

— Да, я помню эту встречу, — сказал он. — Но это было не слишком запоминающееся событие, так что многого рассказать об этом я не смогу.

— Ну хорошо, — согласился Мейсон. — Меня не интересуют подробности меню в тот день, когда вы посещали ресторан вместе с моей подзащитной, но вы наверняка должны помнить одну важную вещь — как вы хотели овладеть Вирджинией Кристенсен.

Свидетель заморгал глазами, но тут же попытался взять себя в руки.

— Нет, я не помню этого, — недрогнувшим голосом сказал он.

Помощник окружного прокурора, все это время из подлобья наблюдавший за ходом допроса свидетеля, не выдержал и вновь запротестовал:

— Я возражаю, ваша честь.

Мейсон вопросительно посмотрел на судью, но та, властно подняв руку, остановила обвинителя:

— Можете продолжать, мистер Кэпвелл.

Ситуация в зале заседаний менялась с калейдоскопической быстротой. Если еще несколько минут назад и присяжные заседатели и публика были уверены в том, что Вирджиния Кристенсен самым коварным и хитрым способом, какой только можно было придумать, умертвила миллионера Лоуренса Максвелла, то сейчас вырисовывалась совершенно другая картина. После расспросов помощника окружного прокурора Вирджиния Кристенсен в глазах окружающих выглядела коварной отравительницей, которая обманным путем выудила информацию о состоянии здоровья несчастного старика и воспользовалась ею для того, чтобы привести в исполнение свои низкие замыслы.

Теперь же, после того как со свидетелем поработал адвокат, в глазах публики и присяжных заседателей Вирджиния выглядела несчастной жертвой противозаконных сексуальных притязаний доктора Бертрана. Это выглядело тем более отвратительно, что Вирджиния Кристенсен была пациенткой Роберта Бертрана и, принуждая ее к сожительству, он нарушал не только общечеловеческие моральные нормы, но и служебный долг, что в глазах многих выглядело гораздо страшнее, нежели безразличное отношение к какой‑нибудь из десяти заповедей.

Мейсон постарался развить свой успех.

— Ну так вот, если вы сами не помните, — сухо сказал он. — Я могу освежить вашу память, мистер Бертран. Если вы будете настаивать на том, что ничего подобного в ресторане «Кошка и скрипка» не случалось, я могу привести сюда двух официантов этого почтенного заведения и служителя автомобильной стоянки, которые очень хорошо запомнили, как вы силой пытались овладеть мисс Кристенсен.

Бертран по–прежнему выглядел хладнокровно.

— Я не помню этого, — ответил он.

Тогда Мейсон решил сменить тактику.

— Это была ваша последняя встреча с Вирджинией Кристенсен? — спросил он.

Свидетель наморщил лоб и спустя несколько мгновений развел руками.

— Сейчас мне тяжело об этом вспомнить. Возможно, так оно и было.

Мейсон медленно прошелся по залу и, подняв палец, веско повторил:

— Возможно…

Он выдержал паузу и, повернувшись к свидетелю, обвиняющим голосом сказал:

— Да, вам тяжело об этом вспоминать. Но я напомню: уже перед началом судебного процесса вы пытались шантажировать мою клиентку. И все это ради того, чтобы овладеть ею. Вы хотели склонить ее к сожительству, но она отказала вам.

Доктор Бертран прищурил глаза и зло посмотрел на защитника.

— Это ложь, — процедил он сквозь зубы.

Мейсон саркастически улыбнулся.

— Повторите это суду еще раз. Только погромче, — официальным тоном сказал он.

Но доктор Бертран не решился повторить фразу в том же виде, как произнес ее раньше.

— Это не совсем правда, — медленно проговорил он, — я не пытался склонять ее к сожительству.

Мейсон покачал головой.

— Вот как? В таком случае, я хотел бы продемонстрировать суду вещественное доказательство, которое имеется в моем распоряжении.

Он направился к своему столу, достал из чемодана диктофон и, щелкнув крышкой, извлек из него микрокассету.

Продемонстрировав ее всем собравшимся в зале так, чтобы кассету увидели даже в дальнем углу, он сказал:

— Моя подзащитная предоставила мне кассету из своего автоответчика. Думаю, что с помощью сделанной на ней записи мы сможем прояснить ситуацию.

Помощник окружного прокурора вновь не выдержал и вскочил со своего места.

— Ваша честь, я протестую.

Судья Кингстон сделала такой вид, словно постоянные протесты Терренса Мессины вызывали у нее головную боль.

— Я слушаю вас, господин обвинитель, — устало сказала она.

Мессина, бросив полный ярости взгляд на адвоката, резко взмахнул рукой.

— Ваша честь, мы не знаем, что это за кассета. У нас нет уверенности в том, что защитник получил ее законным путем. У стороны обвинения существует также подозрение, что эта запись подделана.

Однако судья Флоренс Кингстон раздосадованным жестом остановила обвинителя:

— Я не хуже вас знаю процессуальные тонкости, — сухо сказала она. — Прежде чем прослушать запись на этой кассете, адвокат должен предоставить заключение экспертов, касающееся аутентичности кассеты и подлинности сделанной на ней записи.

С этими словами она повернулась к Мейсону и, демонстрируя свое явное неудовольствие по поводу очередного протеста стороны обвинения, сказала:

— Что вы можете ответить по этому поводу, мистер Кэпвелл?

Мейсон сдержанно улыбнулся и, положив диктофон вместе с кассетой на стол, вновь покопался в чемоданчике. Достав оттуда два бланка, заполненных мелким шрифтом, он подошел к судье.

— Ваша честь, — произнес он, затем повернулся к помощнику окружного прокурора и продемонстрировал документы Мессине. — Господин обвинитель, у меня есть два заключения, вот они.

Держа бланки двумя пальцами, он продемонстрировал их и залу.

— Это свидетельства двух независимых аудиоэкспертиз. Кстати, услугами одного из специалистов, проводивших экспертизу, часто пользуется сам помощник окружного прокурора мистер Мессина. Так что, я думаю, у него нет оснований не доверять этим документам. Итак, специалисты утверждают, что эта кассета подлинная, что на ней ничего не изменено и не подделано. Еще раз хочу повторить, что результатами экспертизы, проводимой этими специалистами, пользуется сам обвинитель. В соответствии с ними неоднократно выносились судебные решения. А потому мистеру Мессине придется согласиться с этими выводами.

После этого Мейсон положил бланки на стол перед судьей. Флоренс Кингстон бегло просмотрела бумаги и кивнула:

— Я позволяю использовать эту пленку как вещественное доказательство. Можете продемонстрировать эту запись суду, мистер Кэпвелл.

У помощника окружного прокурора не оставалось иного выхода, как согласиться с доводами защиты. Изобразив на лице недовольную мину, он уселся на свое место и, сложив руки на груди, приготовился слушать.

Мейсон с видом победителя осмотрел зал, не оставив без внимания и доктора Бертрана, а затем вставил кассету в диктофон, щелкнул клавишей и включил громкость до отказа.

Зал и собравшиеся на галерке журналисты затихли, боясь пропустить хоть одно записанное на кассету слово. В воцарившейся тишине раздался тонкий свист — сигнал включения автоответчика, а затем присяжные заседатели, публика и репортеры услышали четкий, хорошо различимый голос доктора Роберта Бертрана:

— Это я. Я знаю, что ты слышишь меня. Черт тебя побери, возьми трубку.

В течение нескольких секунд в динамике восстановилась тишина, свидетельствовавшая о том, что доктор Бертран, очевидно, ожидал, когда Вирджиния Кристенсен подойдет к телефону.

Не дождавшись, он грубо заорал:

— Ты думаешь, что это мне надо? Ошибаешься, ты сама хочешь этого. Вирджиния, ты сделаешь то, что я говорю. Иначе, клянусь, я раздавлю тебя. Ты попадешь в тюрьму до конца своих дней.

На этом вполне можно было поставить точку, однако Мейсон не выключал телефон, потому что за первой записью на кассете следовала вторая.

Роберт Бертран звонил Вирджинии Кристенсен дважды. Во второй раз, сразу же после включения автоответчика, он закричал:

— Вирджиния, ты сука! Если ты посмеешь еще раз отказать мне, я упеку тебя в тюрьму, клянусь.

Вполне удовлетворенный произведенным на публику эффектом, Мейсон выключил диктофон и, направившись к свидетелю, спросил:

— Доктор Бертран, что вы хотели всем этим сказать?

Тот затравленно смотрел на адвоката, не решаясь ответить на его вопрос. Поскольку пауза затягивалась, Мейсон вновь повторил:

— Что вы имели в виду, когда обещали добиться того, чтобы мою подзащитную Вирджинию Кристенсен посадили в тюрьму?

Вновь не получив ответа на свой вопрос, Мейсон под аккомпанемент возбужденного шума в зале обвиняющим голосом произнес:

— Что ж, если вы не хотите отвечать, я могу дать ответ вместо вас. Вы никогда не рассказывали ей о Лоуренсе Максвелле и его здоровье. Этого разговора не было, он просто является плодом вашей излишне возбужденной фантазии.

Доктор Бертран мрачно взглянул на Мейсона и, поджав губы, упрямо повторил:

— Этот разговор был. Я рассказывал ей о том, что кокаин смертельно опасен для сердца мистера Максвелла. Но я рассказывал ей об этом потому, что она сама спрашивала меня. Я говорю правду.

Через несколько мгновений после своей оправдательной речи самообладание покинуло Бертрана, и последние свои слова он выкрикнул так, что помощник окружного прокурора обреченно закрыл глаза руками, а судья Флоренс Кингстон неудовлетворенно поморщилась. Мейсон, не скрывая своего презрения, отвернулся от свидетеля и спокойно сказал:

— У меня больше нет вопросов к свидетелю обвинения.

Он направился к своей подзащитной, которая встретила его радостной улыбкой. Мейсон ободряюще улыбнулся и уселся рядом.

Всем было очевидно, что и этот раунд судебного заседания выиграла защита. На каждую новую уловку обвинителя Мейсон находил точный и эффективный ответ. Разумеется, для защиты более всего удобно было представить Вирджинию Кристенсен жертвой сексуальных притязаний и зависти людей, признанных помощником окружного прокурора в главные свидетели обвинения. Это была вполне разумная и точная тактика.

Присяжные заседатели такие же граждане, как и обычные обыватели. Вряд ли кто‑то из них мог испытывать симпатию к человеку, пытающемуся шантажом и угрозами добиться расположения женщины. А потому Мейсон действовал совершенно правильно, уповая на эмоциональный эффект.

Помощник окружного прокурора, яростно сверкая глазами, смотрел на приезжего адвоката. Его тщательно подготовленная система обвинения рушилась, словно карточный домик. Свидетели, которых он избрал в свои союзники, оказались людьми недостаточно проверенными и надежными. Схема, которую перед началом судебного процесса составил для себя помощник окружного прокурора, завела сторону обвинения в тупик.

Перед Мессиной встала срочная необходимость искать что‑то новое. Дело явно затягивалось, а Терренс Мессина привык выигрывать свои дела быстро и решительно.

ГЛАВА 21

Напоминание о прошедшей ночи заставляет Мейсона испытывать смятение. Пустой лифт — почти идеальное место для занятий любовью. Подземный гараж. Любовь через осколки битого стекла. «Я больше не могу терпеть…» Кровь и экстаз.

Судебное заседание закончилось. Публика и репортеры покидали зал заседаний не спеша, явно удовлетворенные итогами слушания. Наиболее любопытные зрители подошли поближе к столу, за которым сидели адвокат и его подзащитные, и, не скрывая своего интереса, разглядывали Вирджинию Кристенсен.

Она напустила на себя очень серьезный вид и обвела любопытствующих холодным взглядом. Разумеется, такое проявление повышенного любопытства не могло остаться без внимания Мейсона.

— Господа, я попрошу вас разойтись.

Недовольно поморщившись, он встал с кресла и без особых церемоний принялся расталкивать окружающих.

— Моя подзащитная должна успокоиться. И вообще, здесь не цирк, вопреки тому, что утверждает судья.

Недовольно шумя, зрители стали расходиться. Помощник окружного прокурора неторопливо собрал документы в толстую кожаную папку и, бросив на Мейсона последний холодный взгляд, покинул зал. Его внешний вид, даже походка ясно говорили о том, что он намеревается на следующем заседании дать решительный бой стороне защиты. В любом случае, у него не оставалось иного выхода, если он хотел выиграть этот процесс. Пока все складывалось совершенно не так, как он планировал. Каждое заседание начиналось с лихой кавалерийской атаки, которая заканчивалась бесславным поражением, как только в дело вступал адвокат. «Очевидно, этот Кэпвелл неплохо подготовился, — думал помощник окружного прокурора. — Но он наверняка не предусмотрел некоторых деталей».

Мейсон и Вирджиния Кристенсен вышли сразу же после Мессины. Поскольку судебное заседание закончилось, делать в здании Верховного суда им было больше нечего. Сейчас Мейсон и его подзащитная направлялись к машине, расположенной в подземном гараже. Идти пешком не хотелось, и Мейсон решил воспользоваться лифтом. Однако возле дверей лифта уже стоял помощник окружного прокурора. Разумеется, никакого особого желания еще раз встречаться с ним не было ни у Мейсона, ни у Вирджинии, поэтому они немного задержались в коридоре, ожидая, пока Терренс Мессина удалится.

Вирджиния посмотрела на Мейсона влюбленным взглядом и благодарно погладила его по руке.

— Сегодня ты был просто великолепен, — негромко сказала она, едва пряча в уголках губ нежную улыбку.

Мейсон ободренно кивнул.

— Я же тебе говорил, что мы разнесем их в пух и прах. Господин обвинитель вынужден будет проглотить горькую пилюлю.

Она вдруг лукаво прищурила глаза.

— Я имела в виду не только это, помнишь, что произошло между нами ночью?

Мейсон, при упоминании о совсем недавних событиях, вздрогнул. Воспоминания о том, что произошло сегодня ночью между ним и Вирджинией в ее доме, не приносило ему особого удовольствия.

Он поторопился поскорее свернуть разговор и, увидев спину помощника окружного прокурора, входящего в двери лифта, облегченно вздохнул.

— Идем.

Он взял Вирджинию под руку и зашагал вместе с ней к лифту.

На площадке осталось несколько человек, которые, очевидно, также присутствовали на судебном заседании, а потому с любопытством смотрели на Мейсона и его подзащитную. Это не доставляло им особого удовольствия, а потому Мейсон решил дождаться, пока площадка не опустеет окончательно. Однако пара самых любопытных задержалась, что напомнило Мейсону о бремени славы.

Вновь открылась кабина лифта, с шумом раздвинулись блестящие, из нержавеющей стали, двери и блеснуло огромное, во всю стену, зеркало, расчерченное пополам алюминиевым поручнем.

Первыми в лифт вошли Мейсон и Вирджиния. Они встали в самой глубине кабины спиной к зеркалу. Любопытствующие последовали за ними, однако осознавая, очевидно, всю степень собственной назойливости, стояли повернувшись спиной к адвокату и его клиентке.

Когда двери сомкнулись, Вирджиния попросила стоявшего возле пульта молодого человека нажать кнопку подземного этажа. Тот исполнил просьбу Вирджинии не преминув бросить на нее любопытный взгляд.

— Благодарю вас, — сказала она.

Лифт медленно двинулся вниз, и Вирджиния, воспользовавшись тем, что никто на них не смотрит, осторожно запустила руку под пиджак Мейсона. Отодвинув в сторону полу пиджака, она нащупала замок на брюках Мейсона, и с замиранием сердца он почувствовал, как под ее пальцами застежка медленно разошлась в стороны. Ладонь Вирджинии скользнула в образовавшуюся щель, и Мейсон едва не вздрогнул, ощутив прикосновение мягких и теплых пальцев Вирджинии к своей мужской плоти.

Испытывая вполне объяснимое смятение, Мейсон стал растерянно хлопать глазами, вертеть головой по сторонам. К счастью, их попутчики стояли к Мейсону и Вирджинии спиной, однако на всякий случай он прикрыл нижнюю часть тела, где копошилась рука Вирджинии, металлическим кейсом.

Лифт остановился на первом этаже. Назойливые попутчики покинули кабину, оставив Мейсона и Вирджинию наедине. Однако их уединение длилось недолго. Не успели двери лифта закрыться, как в кабину вошел высокий пожилой седовласый негр в элегантном костюме с чемоданчиком в руке.

— Вы едете в подземный гараж? — вежливо поинтересовался он.

Вирджиния кивнула:

— Да.

Мейсон сейчас напоминал человека, который случайно оказался голышом в общественном месте. Разница заключалась лишь в том, что он был вполне прилично одет, однако, держа в руках чемоданчик, прикрывал срамное место.

Негр сделал вид, что не обратил внимание на довольно странную ситуацию и повернулся спиной к попутчикам.

На лице Мейсона выражалась гамма самых разнообразных чувств — от безумного наслаждения до невероятного смущения. Его щеки покрылись красными пятнами, глаза бессмысленно моргали. Он то и дело покусывал губы. Когда, наконец, он не выдержал и издал едва слышный, как ему казалось, стон, негр изумленно обернулся и, не скрывая своего недоумения, спросил:

— С вами все в порядке, сэр?

Мейсон растерялся, не зная, что ответить, но его спасло то, что лифт, наконец, достиг подземного гаража.

Облегченно вздохнув, Мейсон попытался изобразить на лице вымученную улыбку и торопливо произнес:

— Да, да, не беспокойтесь, все в порядке.

По лицу Вирджинии блуждала плотоядная улыбка, которую их попутчик понял совершенно определенно. Недвусмысленно кивнув, он сделал осуждающее лицо и отвернулся.

Вирджиния едва удержалась от того, чтобы не прыснуть от смеха, Мейсон же чувствовал себя куда напряженнее.

Когда двери лифта распахнулись, негр покинул кабину, оставив Мейсона и Вирджинию наедине. Кэпвелл уже попытался было выйти, однако Вирджиния преградила ему дорогу и, хитро улыбнувшись, сказала:

— Съездим наверх еще раз. — С этими словами она нажала на кнопку первого этажа и, даже не дождавшись, пока двери лифта закроются, снова сунула руку в брюки Мейсона, притянула его к себе и больно укусила за нижнюю губу.

Мейсон, который наконец‑то смог опустить чемодан, не удержался и в порыве страсти крепко обнял ее и приподнял над полом. Мерно тарахтела лебедка лифта, скрипел трос кабина поднималась наверх.

Прошло всего лишь несколько мгновений, которые показались Мейсону вечностью. Он был на седьмом небе от блаженства, когда Вирджиния, впившись в его губы, рукой массировала ему член.

Мейсон уже позабыл о тех неудобствах, которые испытывал в связи с воспоминаниями о прошедшей ночи. Он вновь почувствовал приступ нарастающей страсти, которая охватила его душу, словно пожар. Он прижался к ее губам и целовал их так долго, безудержно, неистово, как будто одним этим пытался охладить испепеляющее желание плоти. Сердце его билось все сильнее, и, чувствуя это, Вирджиния стала активнее работать рукой, распаляя его и без того безудержную страсть.

Лифт снова остановился на первом этаже, но, слава Богу, желающих воспользоваться его услугами, не было.

Вирджиния снова нажала на кнопку подземного гаража, и лифт отправился вниз, позволив любовникам обниматься и целоваться. Она прижалась к нему грудью и, обняв за талию, гладила ягодицы. Он ласкал ее бедра и гладкую атласную спину, чувствуя как она мелко вздрагивает каждым мускулом под его пальцами. С каждым мгновением их возбуждение и любовное исступление росло, как ком снега. По всему телу Мейсона разлилась сладостная дрожь, похожая на зуд. Ему стало трудно дышать. Стук сердца сбивал дыхание, в голове стоял дурман исступления. Он уже плохо видел свою партнершу и не обращал внимания на собственные вздохи и стоны. Бес плотского вожделения заставил его позабыть обо всем на свете.

Лифт, наконец, вздрогнул, остановившись, и двери открылись. Не обращая на это внимания, Мейсон и Вирджиния по–прежнему одаривали друг друга ласками, затем она вдруг резко отпрянула и, схватив Мейсона за руку, увлекла его в полутемное, обнесенное черной кафельной плиткой, просторное помещение подземного гаража, в котором возле стены стояло несколько машин. Над ними тянулась толстая металлическая труба электропроводки, с которой свисали три тускловатые лампочки без плафонов.

Мейсон не испытывал особого энтузиазма по поводу того, чтобы продолжить занятие любовью прямо здесь, в гараже.

— Пойдем, Мейсон, туда, к машинам, — сказала Вирджиния. — Мы сделаем это там.

Вытирая дрожащей рукой вспотевший лоб, он возразил:

— Нельзя, чтобы нас кто‑то увидел вместе. Это меня скомпрометирует.

Она не удержалась от смеха.

— Глупый, неужели ты думаешь, что будет от этого хуже? Или, может быть, — она заглянула ему в глаза, игриво улыбаясь, — может быть, ты боишься?

Мейсон немного замялся. Ему было страшно, потому что, если кто‑нибудь увидит его вместе с клиенткой, занимающегося любовью в подземном гараже Дворца правосудия, будет настоящий скандал. Но, с другой стороны, его неудержимо влекло вновь сблизиться с Вирджинией.

Тем временем она стала медленно расстегивать пуговицы на своей блузке, словно понимая, что Мейсон не откажет ей. Точнее, не откажет собственным желаниям.

А его охватило странное чувство. Он понимал, что пережитое им предыдущей ночью в постели с Вирджинией было таким необычным и глубоким, что простой половой акт уже не будет так волновать его, не сможет принести ему новых ощущений. Нужно было что‑то свежее, опасное, то, что будет горячить кровь и кружить голову.

Не дожидаясь ответа, Вирджиния прошла вдоль стены, бросив по пути на стоявшую возле колонны скамейку свой плащ. Подойдя к стоявшей под неярко светившей лампочкой автомашине, она легко вспрыгнула на капот и, подняв руку, ухватилась пальцами за трубу электрической проводки.

Мейсон с удивлением смотрел на свою подругу, нерешительно приближаясь к ней.

Вирджиния, улыбнувшись, поманила его пальцем.

— Ну, Мейсон, подходи, не бойся.

Словно загипнотизированный, он неотрывным взглядом смотрел на то, как Вирджиния, немного отклонив в сторону бедро и также неотрывно глядя ему в глаза, сняла с ноги туфельку с острой, заканчивающейся стальной набойкой шпилькой, и, несильно размахнувшись, ударила по лампочке.

Мелкие осколки стекла усыпали капот. Вирджиния, осмотревшись, не решилась поставить босую ногу на битое стекло, а потому вновь одела туфлю и, соблазнительно покачав бедрами, взглянула на Мейсона.

Тот медленно подходил и с каждым шагом, приближающим его к партнерше, Вирджиния рывками приподнимала юбку.

Мейсон с содроганием сердца наблюдал, как показались черная полоса резинки на чулках, блеснули белые бедра. Затем Мейсон увидел черные кружевные трусики, при созерцании которых у него вновь учащенно забилось сердце.

Медленно раскачивая бедрами из стороны в сторону, Вирджиния поднимала юбку все выше и выше. Мейсон же, позабыв обо всем на свете, словно лунатик, приближался к ней. Когда он остановился рядом с машиной и поставил на землю чемодан, взглядом не отрываясь от соблазнительного тела женщины, она вскинула руки вверх и ухватилась ими за трубу электропроводки, продолжая раскачиваться и манить к себе Мейсона.

Он выпрямился и несколько мгновений стоял в ошеломлении. Наверное, такими эротическими танцами пользовались одалиски, чтобы ублажить хозяина своего гарема. Мейсону, конечно, доводилось и раньше встречаться с подобным, однако никогда этот танец не был столь возбуждающим и восхитительным. Ведь Вирджиния делала это только ради его одного, и атмосфера в этом подземном гараже отнюдь не напоминала прокуренный ночной бар где‑нибудь в западном Лос–Анджелесе, где подобные зрелища пользуются неизменным успехом. Однако здесь Мейсон столкнулся не со стриптизом. Это было нечто совсем иное, не своим телом, а какой‑то необычной, непринятой среди других, свободой.

Ему казалось, что она делает это для того, чтобы продемонстрировать Мейсону — ну вот, посмотри, какими могут быть отношения между мужчиной и женщиной, посмотри, как она может вести себя, убедись в том, что у любви неограниченные возможности. Нужно только, чтобы оба партнера хотели этого.

И Мейсон почувствовал, что это завораживающее действие распалило его кровь. Он почувствовал, что с Вирджинией способен на все. Что сейчас он готов пойти даже дальше, чем прошлой ночью у нее дома.

И тогда он решился. Мейсон даже не заметил, как снял пиджак и отбросил его в сторону. Едва слышно ступая по бетонному полу, он подошел к капоту автомашины, на котором по–прежнему извивалась всем телом Вирджиния, и, протянув к ней руки, привлек женщину к себе. Она продолжала раскачиваться, то приближаясь, то удаляясь от лица Мейсона. Вначале он несмело уткнулся лицом в ее бедра, обхватив их сзади руками. Приложившись губами к тонкой бархатистой коже, обнажившейся выше резинки чулок, он вспомнил о смысле происходящего, и это удесятерило его желание. Руки его стали скользить все быстрее и быстрее, а лицо его, наконец, уткнулось в кружевное белье. Зубами уцепившись в трусики, он попробовал стянуть их с тела Вирджинии.

Когда она на мгновение отклонилась от него, он попробовал проделать то же самое руками. И тогда Вирджиния поддалась.

Он снял с нее кружевные трусики, которые упали на капот автомобиля, и Вирджиния смело переступила через них, сбросив носком туфельки на землю.

Мейсон уже не понимал, что происходит. Чувства так охватили его, что он поступал так, как диктовал ему инстинкт. Он исступленно припал губами к темнеющему между ног треугольнику волос. Вирджиния извивалась и изгибалась, держась руками за трубу электропроводки. Мейсон целовал ее все более и более страстно. Ему было невыразимо приятно. Она совершала свои плавные волнообразные движения, прижимаясь к его лицу низом живота и бедрами. Он обхватил руками ее стройные ноги, обутые в черные туфли на высоких тонких каблуках, и возбужденно шаря по ним руками, погружался все глубже и глубже в тело Вирджинии. А она отвечала на его поцелуи все более и более страстными движениями своего тела.

Наконец, она забросила ему на плечо правую ногу и позволила проникнуть в самую глубину. Мейсон едва не обомлел, почувствовав под своим языком горячую, раскрывшуюся плоть.

Но Вирджиния не дала ему как следует насладиться собой. Она вдруг стала медленно опускаться, и Мейсону пришлось обеими руками поддерживать ее за ногу и талию. Она делала это не спеша, давая возможность партнеру прийти в себя и немного охладиться. И в то же время, она как опытная соблазнительница, понимала, что это еще больше возбудит его и заставит сильнее желать ее.

Однако она не легла на капот автомобиля, как вначале показалось Мейсону. Ловко вывернувшись, она заставила сделать это его самого. Словно прикованный к черному треугольнику между ее ног, он медленно повернулся и начал ложиться спиной на капот автомашины. Женщина села ему на грудь, все ближе и ближе поднося к его губам содрогающееся лоно.

Мейсон едва не вскрикнул, ощутив, как острые осколки разбитой лампочки впиваются ему в спину. Однако она осторожно прикрыла ему рукой рот, словно говоря: тише, не надо. Порывисто дыша, Мейсон обхватил руками бедра Вирджинии и прижался губами к влажному выпуклому бугорку.

Ему было больно, но одновременно его радовало и наслаждение, получаемое от близости с женщиной. Два этих чувства — боль и радость — слились воедино. И он уже не мог себе представить свою близость с Вирджинией без этой сладостной, дурманящей и зазывающей боли. Наверное, именно такое чувство испытывала Вирджиния в детстве, когда рассказывала Мейсону о том, как она воровала клубнику в соседском саду, пробираясь к ней через заросли диких роз. Острые шипы и сладость. Женщина изгибалась, извивалась, постанывала. Ее глаза закатывались и прикрывались веками с длинными ресницами. Ее рот наполовину открылся, и влажные губы шептали:

— Еще, Мейсон, еще.

Он даже не обращал внимания на то, что временами начинает просто рычать от вожделения. Хватая губами и целуя все, что попадалось ему перед лицом, он терзал плоть Вирджинии, словно подсознательно ощущая желание доставить ей такую же боль и удовлетворение, какие сейчас испытывал сам.

Однако в ответ на его бурные и, даже где‑то грубые ласки, она лишь сильнее и сильнее прижималась к нему, громко демонстрируя свое наслаждение.

— Еще, еще, — просила она исступленным голосом. — Тебе это нравится, Мейсон? А я обожаю это.

Они уже совершенно позабыли о том, что находятся вдвоем в наполовину освещенном подземном гараже здания Верховного суда. Чувство опасности, которое поначалу останавливало Мейсона, теперь лишь волновало и возбуждало кровь. Ему было уже безразлично, увидит ли кто‑нибудь здесь влюбленную пару, которая не в силах сдержать свое желание, предается любви прямо на капоте автомобиля. Он просто позабыл обо всем, что существует вокруг. Закрыв глаза, он погружался в сладостное безумие, пытаясь доставить как можно больше удовольствия себе и партнерше. Он слышал слова Вирджинии, однако не отвечал на них по очень простой причине — рот его был занят другим, он ласкал ее тело.

С похотливым рычанием он прижался к взмокшим губам ее промежности, временами для большего наслаждения, покусывая их.

— О, — застонала она, — ты меня истязаешь. Я больше не могу терпеть.

Мейсон почувствовал, как она начинает изгибаться все сильнее и сильнее, стараясь оторвать свое лоно от его лица и передвинуться ниже, туда, где из раскрытой щели на брюках Мейсона торчал его возбужденный мужской приап.

Однако в этот момент ворота подземного гаража, которые открывались автоматически, с шумом раздвинулись, и в почти пустое помещение въехал автомобиль. Яркие, словно прожекторы, лучи включенных фар на мгновение скользнули по белым оголенным бедрам Вирджинии. Фосфорическим светом вспыхнула рубашка Мейсона, но любовники даже не вздрогнули.

Автомобиль медленно проехал мимо Мейсона и Вирджинии, и ей даже не понадобилось оглядываться, чтобы понять, что за ними внимательно наблюдают из машины.

Мейсон понял, что и ему доставляет пока необъяснимое удовольствие сознавать, что кто‑то подглядывает за ними. Вирджиния прогнулась и, запрокинув голову, обратила лицо к проехавшей мимо машине.

Автомобиль медленно свернул в соседний бокс и остановился рядом с колонной. Очевидно, оттуда было удобнее и безопаснее наблюдать. Мейсон услышал, как спустя несколько мгновений мотор заглох, и в гараже воцарилась полная тишина, которая нарушалась лишь легким скрежетанием битого стекла по капоту автомобиля, на котором он лежал спиной вниз.

Ему было больно, но он даже не старался отгонять эту боль. Он пытался смешивать ее с удовольствием, получаемым от тела Вирджинии, и это, действительно, было что‑то необычное, даже не такое, как ему удалось испытать предыдущей ночью.

Он снова попытался насладиться ее лоном, сильно сжав в руках ягодицы. Однако Вирджиния неожиданно прикрыла ему лицо рукой.

— Подожди, — шепнула она, — я сейчас.

Она расстегнула на себе блузку, и Мейсон увидел покачивающиеся над собой белые груди.

Он поднял лицо вверх и, увидев перед собой нежное обнаженное тело, высвободил одну руку и положил ей на грудь. Вирджиния задрожала, как от приступа лихорадки и своей ладонью прижала его руку к себе. Она дышала так тяжело и часто, что Мейсон почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Ведь это именно его ласки довели ее до такого исступления. Было видно, что она еле сдерживает крики похотливой радости.

Затем, в бессознательном порыве, Мейсон вновь приник к полным, мягким и липким губам. Вирджиния дернулась всем телом, пытаясь оторваться от него, уперлась рукой в его голову, но волна сладострастной истомы сковала ее. С тихим стоном она бессильно опускала свою голову все ниже и ниже.

Мейсон погрузил свой язык в нераспустившийся бутон любви, ощущая кончиком каждый бугорок, каждую складочку. Вирджиния затихла и вся погрузилась в трепетное предвкушение сладости, которая жарким потоком разлилась по ее телу от его губ.

Они делали это, совершенно не обращая внимания на то, что за ними наблюдают. Казалось, вокруг мог собраться весь город, весь мир. И тогда это не только не остановило бы любовников, а придало бы им еще больший пыл и привело в бурное неистовство.

Кроме того, что Мейсон никогда раньше не занимался любовью в подземном гараже, он испытывал возбуждение и еще по двум причинам — сегодня Вирджиния не брала инициативу на себя, а лишь спокойно принимала ласки, и к тому же, на них была одежда. Именно та одежда, в которой они сегодня находились на заседании суда. Это придавало какой‑то дополнительный импульс, словно еще раз подчеркивая греховность происходящего.

Мейсон погрузился уже так глубоко, что временами ему казалось, будто он задохнется. Недостаток кислорода туманил мозги, заставляя целиком отдаться во власть всепоглощающей плотской страсти. Ему уже все труднее и труднее было сдерживаться.

В прояснившемся на мгновение сознании, когда он откинул назад голову, чтобы поглубже вдохнуть свежего воздуха, мелькнула мысль — впервые в жизни он может кончить, не входя в партнершу.

Однако, словно почувствовав его настроение, Вирджиния неожиданно соскользнула с лица Мейсона и, двинувшись назад, к его возбужденному мужскому члену, села на него верхом, направив своей рукой его член себе во влагалище. И когда он достиг предела, она резко выпрямилась, согнув ноги в коленях. Теперь она сидела на нем, слегка выгнув стан, и он отлично видел, как его плоть торчит из ее тела.

Она застонала от наслаждения и, нагнувшись, принялась неистово целовать его. Сам Мейсон уже ничего не предпринимал — в этот момент все решала Вирджиния. Она сжимала ему плечи, вдавливала его в капот машины, и Мейсон чувствовал, как из прорезов на его спине течет теплая кровь.

Но это только возбуждало его, заставляло его испытывать огромное наслаждение и удовольствие. Он сжимал своими руками чуть прохладные в этом сыром подземном гараже бедра Вирджинии. А она, запустив пальцы ему в волосы, гладила его по голове.

Мейсон испытывал глубокую всепоглощающую радость, которая все увеличивалась с приближением оргазма. Он вздрагивал от каждого прикосновения женщины к его обнаженной груди и плечам, а та то замедляла, то ускоряла свои движения, доводя его до неистовства.

Наконец, он забился в судорогах и не в силах сдерживать рвущееся наружу удовольствие, забился в объятиях Вирджинии в экстазе плотского забытья. Его руки, сжимавшие тело партнерши, опустились и бессильными плетями повисли вдоль тела.

Когда Мейсон немного обмяк, Вирджиния задвигалась быстрее и, прикрыв глаза, протяжно застонала. Ее стон отдался гулким эхом в пустом подземном помещении. Мейсон почувствовал невыразимую радость и, подняв руки, прижал к себе женщину. Лицо его было мокрым от пота. Пальцы судорожно гладили округлые формы Вирджинии, которая все еще содрогалась всем телом. Наконец, судороги стали все реже и реже, и она в изнеможении легла на Мейсона.

Мейсон чувствовал ее влажное теплое дыхание и тоже шепотом ответил:

— Мне никогда не было так хорошо.

Он лежал на капоте автомобиля и невидящим взглядом смотрел на разбитую под потолком лампочку. Только сейчас ему стало понятно, что имела в виду Вирджиния, когда говорила о том, что люди — тоже животные. Он даже не знал, как относиться к себе самому после того, что произошло между ними за два последних дня. Она сделала так, что Мейсон, сам того не замечая, вел себя, как животное.

Это была не любовь, а какое‑то неистовство, их просто влекло друг к другу природное чувство. Возможно, именно поэтому они и оказались идеальными партнерами. Возможно, поэтому он испытывал такое наслаждение от необычного, греховного и порочного секса, который предложила ему Вирджиния.

Он вспомнил тот вечер в ресторане, когда попросил ее найти в зале таких же, как она. Именно о нем, о Мейсоне, говорила она, когда сказала, что обнаружила здесь только одного человека, подходящего ей по темпераменту — они действительно были одинаковыми. Мейсон, сам того не замечая, все время бросался в крайности. Сам себе он ни за что не признался бы в том, что не может жить спокойной и уравновешенной жизнью. Его постоянно влекло к противоречию, к протесту. В детстве и юности этот протест выражался в том, что он всегда конфликтовал с отцом, конфликтовал по любому поводу — будь то выбор дальнейшего пути после окончания школы, будь то отношения Мейсона с женщинами, которые всегда не нравились отцу, будь то глубоко затаившаяся и тщательно скрываемая от отца любовь к матери — Памеле.

Мейсон не знал меры в выражениях своего протеста. И, хотя он родился в богатой обеспеченной семье, в респектабельном американском городке, его поведение ничем не отличалось от стиля жизни панка из рабочего пригорода Ливерпуля или Манчестера.

Он всегда восставал против обыденности, против установившихся правил, против того, что все вокруг считали нормальным. Уж в чем в чем, а в конформизме Мейсона обвинить было нельзя. Он предпочитал броситься в объятия «Джонни Уокера» или «Джека Дэниелса», чем мириться с диктатом семьи и нести на себе груз правил общепринятой морали.

Это было не для Мейсона. Иногда он и сам понимал, что не способен жить спокойной, уравновешенной, размеренной жизнью, однако, не принимая окружающую его действительность, он никак не мог четко уяснить, в чем же он нуждается по–настоящему.

В этой жизни он перепробовал многое, если не все — так ему по крайней мере казалось, однако каждый следующий прожитый день приносил все новые и новые открытия.

Сейчас он познакомился с еще одной стороной собственной натуры. Очевидно, тяга к необычному привела и его в объятия Вирджинии Кристенсен. И хотя он боялся ее, а временами даже ненавидел, у него не было сил отказаться от этой, в чем‑то нелепой и для него самого неприемлемой, формы выражения любви.

Лишь в одном он себя сейчас не считал виновным — в супружеской неверности. Хотя, возможно, Элизабет Тимберлейн думала по–другому. Они успели прожить вместе лишь несколько дней, но за это время она уже так привязалась к нему, прикипела душой и телом, что вряд ли мыслила свое дальнейшее существование без этой любви. Что же касается Мейсона, то его отношение к Бетти было отнюдь не таким ясным и осознанным. Конечно, он понимал, что эта женщина любит его, готова сносить многое, лишь бы он был рядом с ней. Она надеялась на то, что когда‑то возникшее между ними чувство можно вернуть. Наверное, все женщины надеются на то, что способны вернуть к себе мужчину, но это отнюдь не всегда бывает так.

Мейсону было ясно, что Элизабет ждет от него много и в первую очередь — любви. Но он не мог дать ей сейчас этого чувства хотя бы потому, что сердце и разум его были целиком заняты Вирджинией. Он понимал, что с такой женщиной и с такой страстью он еще не встречался, а ведь его всегда влекли сильные чувства и переживания. Сейчас в образе Вирджинии он столкнулся именно с тем, против чего никак не мог устоять.

Бетти для Мейсона сейчас просто не существовала. Она была прекрасной, доброй женщиной, вполне достойной получить свою, пусть небольшую долю счастья в этой жизни; она была нежна, терпелива, заботлива, но Мейсону сейчас не это было нужно — ему хотелось гореть так, чтобы воображаемая нить накала в его душе в конце концов лопнула.

Мгновениями он ловил себя на мысли, что не знает как, когда и при каких обстоятельствах могут закончиться его отношения с Вирджинией, а они в конце концов должны были завершиться, как завершается все хорошее в этом мире.

Хорошее или плохое? Мейсон не мог ответить на этот вопрос. Сейчас для него все смешалось, утонуло в одном море страсти, в которое он погружался все глубже и глубже.

Чтобы не сойти с ума от размышлений о будущем, Мейсон гнал от себя все мысли на эту тему, только в этом было спасение — ни о чем не думать, жить сегодняшним днем, единственной, настоящей страстью, которая существует только в данный конкретный момент.

Что будет завтра? На это не смог бы ответить даже сам Господь Бог. Одно Мейсон знал совершенно точно: это Вирджиния своими ласками, своей безудержной исступленной тягой к наслаждению и боли пробудила в Мейсоне то, что долгие годы подспудно зрело в его душе, однако не находило выхода.

Мейсон уже начинал понимать, что его страсть к Вирджинии носит суицидальный, самоубийственный характер, такую страсть может оборвать только смерть одного из партнеров. Здесь не было границы, рубежа, до которого следовало бы идти. Вся эта страсть, уже самые первые ее проявления несли в себе скрытый заряд самоуничтожения.

Освободиться от этого обычным способом — порвать отношения, уехать, расстаться — было невозможно. Это напоминало неудержимое стремление мотылька приблизиться к горящей свече — Мейсон чувствовал, что он находится уже на полпути к всепожирающему огню, у него уже начинали гореть крылья, но ни боль, ни предвидение близкого конца уже не могли остановить его. Их отношения должны были очень быстро закончиться, однако Мейсон не хотел об этом думать. Сейчас ему было просто хорошо, хотя кожа на спине горела от порезов, а боль в локтях напоминала о ремне, которым Вирджиния стянула ему руки прошедшей ночью. Вот теперь он по–настоящему имел возможность убедиться в том, что такое сладкая ягода, до которой можно добраться, лишь оцарапав руки и ноги об острые шипы диких роз…

ГЛАВА 22

Сексуальный характер процесса привлекает публику. Население Бриджпорта разделилось на два лагеря. Новый свидетель обвинения. Мейсон в растерянности. Протест защиты отклонен. Джозеф Макинтайр — бывший возлюбленный Вирджинии Кристенсен. Подсудимая испытывает склонность к пожилым богатым мужчинам с больным сердцем. Бурное сексуальное прошлое Вирджинии используется обвинителем в качестве подкрепления своей версии. Больное сердце Джозефа Макинтайра. Вирджиния Кристенсен доводила своих возлюбленных до грани. Напоминание о связанных ремнем руках бросает Мейсона в холодный пот. Публика удаляется с судебного заседания, пресса остается в зале суда. Неопределенность в умах судебных заседателей и журналистов.

Очередное судебное заседание началось в десять часов утра следующего дня с традиционных слов секретаря:

— Встать, суд идет!

На этот раз публики в зале собралось еще больше, чем в оба предыдущих дня: в проходах стояли стулья, любопытствующие вместе с журналистами забили галерку до отказа. Это напоминало аншлаговое выступление какого‑нибудь столичного театра в затхлом провинциальном городишке.

Мейсону никогда не приходилось вести дела при таком стечении народа. Даже процесс Дэвида Лорана, который Мейсон в последний раз вел в качестве представителя обвинения, не вызывал такого громадною интереса публики, как суд по делу Вирджинии Кристенсен. Очевидно, разница была в личности покойного, хотя не меньший интерес вызывала и обвиняемая.

К тому же, как точно выразилась перед началом слушания судья Флоренс Кингстон, процесс этот носил явно выраженный скандально–сексуальный характер, а подробности интимной жизни миллионеров всегда живо волновали публику. Возможно, всем тем, кто сейчас присутствовал в зале заседания, подсознательно, а, может быть, и вполне осознанно, хотелось походить на Лоуренса Максвелла. Многие, наверное, даже мечтали о такой же смерти. И, хотя на первый взгляд это казалось несколько диким и сумасшедшим, какой‑то резон у этих людей был.

Ведь не все страстно жаждут от первого до последнего ее дня между скучной работой и скучным семейным бытом. Многие готовы были бы пожертвовать своей обеспеченной сытостью ради нескольких мгновений наслаждения.

Возможно, Мейсон, сам того не осознавая, принадлежал именно к такой категории людей. Умом он, возможно, и хотел быть таким, как все, нормальным обывателем, однако сердце каждый раз заставляло его поступать наперекор судьбе. А, может быть, именно в этом и была его судьба — поступать не так, как от него этого ожидают окружающие…

Как только высокая негритянка в черной судейской мантии торжественно прошествовала к своему месту, журналисты тотчас начали скрипеть перьями. Писать пока вроде было и не о чем, однако, словно соревнуясь друг с другом, репортеры еще до начала судебного заседания делали собственные прогнозы относительно того, как оно может завершиться. Два предыдущих заседания суда заканчивались победой защитника, а поскольку Мейсон Кэпвелл был абсолютно незнаком здешним рыцарям пера, они могли дать волю собственной фантазии.

Многие были уверены в том, что уж сегодня‑то помощник окружного прокурора Терренс Мессина даст бой приезжему адвокату. Зная упрямый и настойчивый характер Мессины, репортеры пи на секунду не сомневались в том, что уж для сегодняшнего заседания он приготовил нечто необычное, какой‑то сюрприз, который может в корне изменить ход процесса. В общем, не надо было обладать особым даром предвидения, чтобы догадаться о таком ходе событии, поскольку уже два дня подряд судебные заседания начинались именно с того, что помощник окружного прокурора предъявлял суду в качестве свидетеля абсолютно, как ему казалось, надежного человека, и, тем не менее, Мейсон Кэпвелл без видимых усилий преодолевал воздвигаемые на его пути препятствия.

Конечно, легкость, с которой он это делал, была обманчивой, однако каждый адвокат имеет право на собственные секреты. Секрет Мейсона Кэпвелла был прост, и имя ему было — Деннис Уотермен.

Пронырливый частный детектив не зря заслужил хорошую репутацию в Бриджпорте. За день он успевал провернуть несколько таких дел, на которые обычному следователю требовалось бы несколько недель.

Правда, и Уотермен был не всесилен, но Мейсону это станет ясно только после сегодняшнего заседания. Однако судьба будет все‑таки благосклонна к обоим, но об этом чуть позже.

Судья Кингстон стукнула деревянным молотком по столу и, обведя присутствующих в зале грозным взглядом, сказала:

— Считаю своим долгом предупредить публику и журналистов о том, что сегодня я буду особенно строго добиваться соблюдения порядка в зале. Малейший шум на местах будет пресекаться дежурными полисменами. Если же я посчитаю нужным очистить зал, то я сделаю это без малейших колебаний. Призываю всех к тишине.

Затем, немного помолчав, она добавила:

— Это в ваших же собственных интересах.

Публика, как и следовало ожидать, отреагировала на заявление Флоренс Кингстон гробовым молчанием — никому не хотелось упускать пикантные подробности из жизни Лоуренса Максвелла и, кроме того, сегодняшний день обещал развязку. Этот захватывающий судебный детектив подходил к концу, но никакой ясности ни у присяжных, ни у журналистов, ни у обывателей по поводу того, кто же все‑таки убил Лоуренса Максвелла, не было.

Весь маленький Бриджпорт разделился в эти дни на два враждующих лагеря. Одни были совершенно уверены в том, что коварная соблазнительница Вирджиния Кристенсен довела несчастного пожилого миллионера с больным сердцем до трагического конца, воспользовавшись своими сексуальными достоинствами и не побрезговав при этом помощью наркотиков. По глубокому убеждению этой части публики молодая белокурая особа с небесно–голубыми глазами и ангельским взглядом завела этот роман с покойным мистером Максвеллом с единственной целью — завладеть его миллионным состоянием. Особый вес этой версии в их глазах придавало то, что ее выдвинул и пытался доказать такой уважаемый в Бриджпорте блюститель закона, как помощник окружного прокурора Терренс Мессина.

Другая половина населения Бриджпорта столь же яростно и страстно защищала Вирджинию Кристенсен, считая ее жертвой гнусных интриг со стороны ближайшего окружения покойного миллионера, в которое входили его секретарша и лечащий врач. Эту версию подтверждали и факты, неожиданно всплывшие в ходе судебного разбирательства, — бывшая личная секретарша покойного Максвелла, Кэтлин Фримен, оказывается, имела куда более тесное знакомство с наркотиками и, в частности, с кокаином, чем несчастная Вирджиния Кристенсен, а лечащий врач Максвелла, доктор Роберт Белтран, был просто мерзким старым развратником, который пытался соблазнить и совратить ни в чем не повинную женщину. Эта более либеральная часть населения города вполне спокойно относилась к тому факту, что Вирджиния проявляла в сексуальной жизни некоторые необычные наклонности. Оправданием ей служил тот факт, что она, во–первых, была человеком искусства; во–вторых, современной американкой со вполне соответствующими нынешнему времени склонностями.

Каждое следующее судебное заседание приносило поклонникам Вирджинии Кристенсен радостную возможность убедиться в собственной правоте, а ее ненавистникам — разочарование и оттого еще усиливавшееся желание наказать белокурую бестию.

— Господин обвинитель, вам предоставляется слово, — сказала Флоренс Кингстон, открывая таким образом судебное заседание.

Мессина поднялся с места и, поправив пиджак, который в последнее время — наверное, из‑за крупных разочарований в ходе судебного процесса — сидел на помощнике окружного прокурора, обычно таком элегантном и подтянутом, мешковато и косо:

— Ваша честь, я хотел бы вызвать в зал заседаний нового свидетеля.

Судья Кингстон без сомнений кивнула:

— Хорошо.

Массивные дубовые двери, которые вели в зал заседаний, распахнулись, и в дверном проеме показался немолодой мужчина с сильно поредевшими седыми волосами и глубоко посаженными темными глазами.

Он шагнул через порог и, несмело осмотревшись по сторонам, зашагал между рядами кресел. Двое полисменов, которых судья Флоренс Кингстон вызвала в зал заседаний для обеспечения соблюдения порядка, расступились, пропуская нового свидетеля обвинения к тому месту, где сидел судебный секретарь.

Принеся на библии клятву говорить правду и только правду, он назвал свое имя и фамилию.

— Как вас зовут?

— Джозеф Макинтайр.

После принесения присяги Макинтайр направился к дубовому ограждению и уселся в кресло для свидетелей.

— Ты его знаешь? — шепотом спросил Мейсон, наклонившись к самому уху Вирджинии.

По ее лицу пробежала странная улыбка, но она ничего не ответила. Отвернувшись, Вирджиния сделала вид, будто занята изучением открывающегося за огромным окном живописного пейзажа. Мейсону ничего не оставалось, как насторожиться.

Внимательно осмотрев нового свидетеля, Мейсон почувствовал, как его охватывает тревога. Не надо было обладать особым даром предвидения, чтобы догадаться, что помощник окружного прокурора Мессина приготовил для адвоката очередной сюрприз. Появление нового свидетеля вполне могло изменить ход судебного заседания в пользу стороны обвинения. Однако имени и фамилии этого свидетеля в списке, подготовленном перед началом процесса, не было. Это давало Мейсону некоторый шанс.

Спасительная мысль тут же пришла Мейсону в голову. Подняв руку, он попросил у судьи разрешения подойти к ней. Миссис Кингстон, увидев жест адвоката, молча кивнула, позволив Мейсону подняться со своего места и проследовать к ней.

Однако следом за Мейсоном к судье заторопился и помощник окружного прокурора. Смерив нового свидетеля подозрительным взглядом, Мейсон сказал:

— Ваша честь, имя этого свидетеля не упоминалось в списке, который перед судебным заседанием предоставил обвинитель. Я не могу согласиться с тем, что мы будем вынуждены выслушать этого человека. Господину Мессине, — он сделал выразительный жест в сторону помощника окружного прокурора, — следовало позаботиться об этом заранее. Если он считает нужным обратиться к показаниям свидетеля, не зарегистрированного ранее в списках стороны обвинения, то это говорит не в его пользу.

— Почему же?

— Значит, предварительное следствие было проведено не на должном профессиональном уровне. Я вношу официальный протест.

Пока судья Кингстон раздумывала с ответом, помощник окружного прокурора принялся объяснять:

— Я могу все подробно рассказать, ваша честь, — живо заговорил он. — Мои люди только вчера нашли этого свидетеля. К сожалению, у меня уже не было времени для того, чтобы внести его в списки свидетелей обвинения, а потому я прошу разрешения, ваша честь, чтобы мистер Макинтайр выступил на сегодняшнем заседании. Его показания могут оказаться очень существенными и в корне изменить ход судебного разбирательства.

Судья озадаченно покачала головой:

— А почему вы искали его так долго? — поинтересовалась она.

У Мейсона появилась надежда на то, что судья не сможет закрыть глаза на такое вопиющее нарушение процессуального законодательства, поскольку ее внешний вид обнаруживал явное недоверие к словам помощника окружного прокурора. Однако надеждам Мейсона не суждено было сбыться.

— Мистер Макинтайр был на отдыхе и вернулся в Бриджпорт только вчера вечером, а потому, как вы сами понимаете, я не мог с уверенностью рассчитывать на то, что он примет участие в ходе судебного разбирательства.

Это объяснение вполне удовлетворило миссис Кингстон и, решительно кивнув, она сказала:

— Хорошо, я разрешаю. Можете приступать к допросу. А вы, господин адвокат, сядьте на свое место.

Выражение ее лица стало строгим и неумолимым. Мейсон понял, что неприятностей избежать не удастся. В душе проклиная себя за преступную беспечность — он уже начал праздновать победу после двух удачно завершившихся судебных заседаний — Мейсон отправился на место. «Ну, что ж, ничего не поделаешь, — подумал он, — если я когда‑нибудь буду заниматься адвокатской практикой в дальнейшем, нужно усвоить главное правило — не терять бдительности ни на секунду».

Не скрывая своего удовлетворения, помощник окружного прокурора направился к дубовому ограждению, за которым в кресле свидетеля сидел Джозеф Макинтайр. Макинтайр испытывал явное смущение, оказавшись при таком большом стечении народа в этом просторном старинном зале. В общем, его было нетрудно понять — ему предстояло рассказывать суду о подробностях своих взаимоотношений, в том числе и интимных, с Вирджинией Кристенсен.

Мессина начал свой допрос именно с этого:

— Мистер Макинтайр, вы знакомы с мисс Кристенсен, которая находится в этом зале?

В глазах свидетеля мелькнула такая глубокая тоска, что, наверное, только самое сухое и бесчувственное сердце могло не проникнуться жалостью к этому, прожившему немалую жизнь и, очевидно, повидавшему многое, седовласому, усталому человеку.

— Да, я знаком с ней, — тихо сказал он.

У Мейсона промелькнула мысль о том, что этот человек, видимо, серьезно болен. По крайней мере, об этом говорили явная одышка и то, что временами свидетель — возможно инстинктивно — прикладывал руку к груди в том месте, где находилось сердце.

— Мистер Макинтайр, каковы были ваши отношения с мисс Кристенсен? — продолжил Мессина.

Макинтайр помолчал, как будто воспоминания о Вирджинии причиняли ему сильную душевную боль:

— Мы… Мы были… любовниками, — запинаясь, ответил он. — Да, любовниками.

По залу прокатился легкий шумок, который, впрочем, тут же стих, стоило судье Флоренс Кингстон едва поднять глаза. Это был действительно неожиданный и ловкий ход со стороны помощника окружного прокурора. Мейсон совершенно упустил из виду то, что у Вирджинии, как и у всякой привлекательной молодой женщины, было множество поклонников и не только таких, как доктор Роберт Белтран. Очевидно, к некоторым она была более благосклонна, чем к Белтрану — ведь удостоился же Лоуренс Максвелл ее внимания. Но их связь длилась лишь на протяжении последнего года, а Вирджиния Кристенсен была далеко не девочкой, и потому не было ничего удивительного в том, что раньше ее связывали любовные отношения еще с кем‑то. Однако, ослепленный любовью Мейсон даже не допускал мысли о том, что необходимо поинтересоваться подробностями интимной биографии своей клиентки. Ему казалось вполне достаточным того, чтобы поподробнее разузнать о Лоуренсе Максвелле.

Мейсон почувствовал, как затылок его начинает покрываться холодным потом. Хотя новый свидетель обвинения еще ничего существенного не сообщил суду, у Кэпвелла появилось предчувствие, что этот раунд он проиграет, а, возможно, вместе с ним и все сражение. Это предчувствие можно было вполне объяснить тем, что у Мейсона не было никаких контраргументов против возможных обвинений, основывающихся на показаниях Джозефа Макинтайра. У Мейсона, вообще, ничего против Макинтайра не было. От осознания собственного бессилия в случае, если ситуация повернется для него неожиданным образом, Мейсон чуть не заскрипел зубами. «Дурак, последний дурак! — мысленно ругался он. — Я должен был это предусмотреть, я должен был мыслить категориями обвинителя! Черт возьми…»

Прекрасно понимая, в каком состоянии сейчас находится адвокат, помощник окружного прокурора бросил на него многозначительный взгляд и снова обратился к свидетелю:

— Как долго вы были вместе?

— Вы имеете в виду меня и Вирджинию? — несколько растерянно уточнил свидетель.

Помощник окружного прокурора развел руками:

— Ну, да, конечно, кого же еще.

Джозеф Макинтайр снова помолчал:

— Это длилось около года, — наконец неуверенно ответил он.

Обвинителя не устроил такой ответ:

— Вы не могли бы уточнить?

Джозеф Макинтайр промычал что‑то невразумительное, а потом, подняв голову, твердым и внятным голосом сказал:

— Год.

Мейсон сидел, понуро опустив голову, и лишь изредка поднимал взгляд на свою подзащитную. Как ни странно, она выглядела спокойной, однако Мейсон обратил внимание, что пальцы ее дрожат. Тем не менее Вирджиния без особого смущения поглядывала на своего бывшего любовника, который, напротив, старался не поворачивать голову в ту сторону зала, где сидели адвокат и обвиняемая.

Помощник окружного прокурора прохаживался по залу, делая после каждого вопроса достаточно продолжительные паузы, чтобы публика могла осознать значение сказанных им слов, а репортеры могли аккуратно перенести их в свои блокноты. Помощник окружного прокурора явно работал на публику и прессу. Впрочем, ничего предосудительного в этом не было, поскольку любой судебный процесс — это всегда спектакль для присутствующих в зале.

Разница состоит лишь в том, что от игры актеров ничего, кроме их собственной сценической карьеры не зависит, а здесь на карту поставлена судьба человека, который в зависимости от степени профессионализма окружающих его участников спектакля может заплатить свободой или жизнью за чьи‑то промахи.

Поэтому Мейсону претило работать на публику таким же образом, как это делал помощник окружного прокурора. Он, конечно, тоже был не чужд театральных поз, эффектных пауз и неожиданных ходов, однако это было для него не самоцелью, а лишь средством достижения цели. Такие ходы производят впечатление только тогда, когда они эффективны. Иначе злоязычные журналисты не преминут пройтись по дешевой театральщине и бессмысленному кривлянию.

В любом случае сейчас на коне был помощник окружного прокурора. Инициатива была в его руках, и, похоже, он уже не собирался ее упускать. Мейсону оставалось лишь, тоскливо подперев подбородок рукой, наблюдать за ходом допроса.

— Мистер Макинтайр, — продолжил Мессина, — сейчас я буду вынужден обратиться к той стороне вашей жизни, которая до сих пор оставалась вашей тайной. Это было известно только вам и вашей прежней возлюбленной — Вирджинии Кристенсен. Однако интересы рассматриваемого нами здесь дела неизбежно требуют того, чтобы об этом стало известно и суду. Вы понимаете это?

Макинтайр напряженно кивнул:

— Да, понимаю.

— Вы готовы сотрудничать с судом?

Тяжело вздохнув, свидетель снова кивнул:

— Да.

По залу вновь прокатился возбужденный шепот, который мгновенно затих где‑то в задних рядах, стоило судье Кингстон недовольно повести головой. Очевидно те, кто пришел на сегодняшнее заседание исключительно из желания услышать пикантные подробности сексуальной жизни Вирджинии Кристенсен, не прогадали. Сейчас начиналось самое интересное и захватывающее.

Следующий вопрос помощника окружного прокурора вознаградил их за напряженное ожидание:

— Как бы вы могли описать свою сексуальную жизнь с Вирджинией Кристенсен?

Несмотря на только что выраженную им готовность сотрудничать с судом в вопросах, касающихся его интимной жизни, Джозеф Макинтайр надолго задумался. Впрочем, это могло быть не только простое смущение, но и вполне объяснимые сложности с необходимостью сформулировать ответ на такой непростой вопрос как можно точнее. Правда, то, что наконец сказал Макинтайр, особой конкретностью не отличалось:

— Это… — он снова начал запинаться. — Это было весьма… бурно…

Хотя свидетелю показалось, что он нашел достаточно подходящее слово для ответа, помощник окружного прокурора не был этим удовлетворен:

— Я понимаю, что это очень личный вопрос, — с нажимом произнес Мессина, — однако я вынужден попросить вас быть поточнее. Что значит «бурная» сексуальная жизнь?

Губы свидетеля начали мелко подрагивать, что говорило о его излишнем волнении:

— Ну… Это было… очень часто, — наконец едва смог выговорить он.

На сей раз помощник окружного прокурора удовлетворенно кивнул:

— Так, значит это было очень часто, — повторил он. — А что касается интенсивности?

Макинтайр опустил голову и устало потер рукой лоб — воспоминания о сексуальной жизни с Вирджинией Кристенсен, очевидно, давались ему с большим трудом. Возможно, он просто никогда после этого не хотел вспоминать о том, что пришлось ему пережить в постели с этой женщиной.

Между прочим, единственным, кто прекрасно понимал чувства человека, сидевшего в свидетельском кресле, был не кто иной, как адвокат Вирджинии Кристенсен — Мейсон Кэпвелл. Он вдруг с ужасом подумал, что ему было бы еще тяжелее, если бы у него внезапно появилась необходимость отвечать на такие же вопросы. Он до сих пор не мог точно сформулировать, что произошло между ним и Вирджинией за два последних дня. Это действительно было очень бурно.

Словно в подтверждение его мыслей Джозеф Макинтайр медленно проговорил:

— Это очень трудно сформулировать.

Однако помощник окружного прокурора был настойчив в своих попытках вытянуть максимально возможное количество информации из такого ценного свидетеля:

— Вы постарайтесь, — негромко, но твердо произнес Мессина. — Может быть, вам помочь? Я буду задавать вам более конкретные вопросы, на которые вы сможете найти конкретный ответ. Итак: ваша сексуальная жизнь с мисс Кристенсен была очень напряженной?

Кусая губы, Макинтайр ответил:

— Да.

Лицо его стало покрываться мелкими бисеринками пота, и он дрожащей рукой полез в карман за носовым платком. Промокнув лоб и щеки, он приготовился слушать очередной вопрос Мессины.

— Вам приходилось нести основную часть нагрузки в ваших интимных отношениях?

Свидетель непонимающе мотнул головой:

— Что вы имеете ввиду?

— Я хотел уточнить, — торопливо произнес помощник окружного прокурора, — кто доминировал в ваших сексуальных отношениях?

Этот вопрос привел свидетеля в замешательство:

— Я не могу ответить… — растерянно произнес он.

— Хорошо, — кивнул Мессина, — я сформулирую вопрос иначе: для вас это была сильная нагрузка?

На сей раз Джозеф Макинтайр ответил более уверенно:

— Она всегда пыталась как можно больше разжечь, возбудить меня. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.

Помощник окружного прокурора, почувствовав, что разговор со свидетелем начинает двигаться в нужном ему направлении, обрадованно улыбнулся:

— Ну, разумеется, — многозначительно ответил он. — А теперь я попросил бы вас уточнить, каким образом она пыталась это делать?

Макинтайр низко опустил голову и негромко промолвил:

— Я не могу сейчас описать все те способы, к которым она прибегала.

Помощник окружного прокурора понял, что вторгся в запретную область, и поспешил облегчить вопрос:

— Сформулируйте это, пожалуйста, более абстрактно.

Макинтайр снова вытер платком вспотевшее лицо и слабым голосом произнес:

— В том состоянии, в котором я находился, мне было очень трудно сделать все, что она хотела.

— В каком же состоянии вы были? — быстро уточнил Мессина.

Очевидно, он уже знал ответ на свой вопрос, потому что в предвкушении ожидаемого радостно потирал руки.

— У меня было сердечное заболевание, — тяжело вздохнув, ответил Макинтайр.

По залу прокатился уже не легкий шумок, но настоящий ропот. Очевидно, каждый присутствующий на суде, посчитал необходимым выразить собственное мнение соседу, а потому судье Кингстон пришлось прибегнуть к помощи деревянного молотка, чтобы утихомирить собравшихся:

— Порядок! — выкрикнула она, угрожающе сверкнув глазами.

Хотя и не без труда, ей все‑таки удалось заставить публику замолчать, после чего допрос свидетеля был продолжен.

Помощник окружного прокурора, горделиво выпятив грудь, смахнул пылинку с лацкана пиджака и снова принялся за Макинтайра:

— И что же с вами было потом? Тот пожал плечами:

— А потом мне сделали операцию на сердце, мне вживили искусственный клапан.

Мессина понимающе кивнул:

— И что теперь?

Наверное, за все время допроса, это был единственный вопрос, на который Джозеф Макинтайр ответил со вздохом облегчения:

— Теперь со мной все в порядке, — он даже сделал попытку улыбнуться. — Мой врач сказал мне, что я смогу прожить еще очень долго, правда, при соблюдении некоторых ограничений, касающихся моего образа жизни.

Помощник окружного прокурора подошел к дубовой перегородке, за которой сидел свидетель, и продолжил задавать вопросы, опершись на нее рукой:

— О каких именно ограничениях вы говорите?

— Мне нельзя злоупотреблять алкоголем, табаком…

Помощник окружного прокурора, словно не удовлетворенный таким ответом, торопливо спросил:

— А как насчет ваших отношений с женщинами?

Макинтайр смущенно улыбнулся и пожал плечами:

— Доктор сказал, что с этим все в порядке, и я могу жить нормальной жизнью.

Такой поворот в ходе разговора вполне устраивал Мессину, потому что он мгновенно попытался увязать поднятую тему с той, что касалась Вирджинии Кристенсен:

— И как же развивались ваши отношения с мисс Кристенсен после операции, господин Макинтайр?

Тот болезненно поморщился:

— Наши отношения закончились, — простодушно ответил он. — Все сразу прекратилось, в один момент.

— Как прекратилось?

— Она меня оставила, ушла.

Помощник окружного прокурора выдержал весьма уместную в этот момент паузу, чтобы публика смогла быстро выстроить собственные версии происшедшего, а затем спросил:

— Мисс Кристенсен объясняла вам, почему она вас так неожиданно оставила?

Свидетель горько улыбнулся:

— Нет, она ничего не говорила. Просто ушла — и все.

— Ну, что ж, — удовлетворенно сказал Мессина, — с тех пор вы встречались?

Макинтайр уныло покачал головой:

— Нет, ни разу. Она как будто навсегда забыла о моем существовании. Это было, наверное, еще хуже, чем то, что пришлось испытывать в то время, когда мы с ней еще были любовниками.

Разговор грозил пойти в совершенно другую сторону, а потому помощник окружного прокурора поторопился вернуть Джозефа Макинтайра к той теме, которая по–настоящему интересовала обвинителя:

— Как вы думаете, почему мисс Вирджиния Кристенсен ушла от вас? Каковы были причины такого поступка?

Джозеф Макинтайр напряженно задумался, прикрыв лицо рукой, и Мейсон, который до сих пор сидел, молчаливо насупившись, понял, что наступил момент, когда он может вмешаться в ход допроса. Он вскочил с места и, вытянув вверх руку, воскликнул:

— Я протестую, ваша честь! Такой вопрос требует от свидетеля умозаключений. Сторона обвинения подталкивает господина Макинтайра к выгодным для нее выводам, а мы должны иметь дело только с фактами.

Судья Кингстон согласно кивнула:

— Возражение защиты поддерживаю, — сказала она. — Господин обвинитель, задавайте вопросы по существу дела.

Недовольно поморщившись, помощник окружного прокурора вынужден был согласиться с судьей:

— Хорошо, ваша честь, — кисло сказал он. — Разрешите продолжить?

— Да, продолжайте.

— Оставим в стороне вопрос о вашем здоровье, — после некоторого раздумья сказал обвинитель. — Сейчас я хотел бы снова вернуться к тем временам, когда вы с Вирджинией Кристенсен были любовниками. Вы сказали, что ваши сексуальные отношения с ней были бурными, интенсивными. Я хотел бы все‑таки более точно знать, какой смысл вы вкладываете в эти слова? Подумайте, не торопитесь. Вы должны точно и конкретно ответить на мой вопрос, от этого зависит судьба мисс Кристенсен.

В зале снова поднялся ропот, что вызвало у судьи Кингстон явное неудовольствие. Она уже было подняла молоток, чтобы застучать по столу, но в этот момент шум, как по команде, прекратился — ведь начиналась самая интересная часть разбирательства, и никому не хотелось пропустить ни слова из таких щекочущих нервы рассказов.

Свидетель наконец обдумал свой ответ и негромко произнес:

— Все это выглядело так, как будто она пыталась довести меня до грани, подтолкнуть к ней. Она всегда проявляла инициативу первой.

Помощник окружного прокурора понимающе наклонил голову и осторожно уточнил:

— Вы не могли бы привести суду какой‑нибудь конкретный пример.

Тяжело дыша, Джозеф Макинтайр обреченно покачал головой и снова принялся вытирать лоб уже наполовину мокрым платком.

— Если вам трудно, можете не отвечать, — попытался облегчить ему задачу помощник окружного прокурора, — но не скрою, меня очень интересует ответ на этот вопрос. В чем мисс Кристенсен проявляла инициативу? Она любила доминировать над мужчинами?

Но Макинтайр уже, очевидно, решился, потому что он успокаивающе поднял руку и, собравшись с мыслями, сказал:

— Для нее секс был игрой, она получала от него удовольствие, но не в обычном смысле, а по–другому. Я сейчас попробую это рассказать, но мне необходимо сосредоточиться.

Помощник окружного прокурора повернулся к сидящим в зале и успокаивающе поднял руки:

— Господа, я попрошу вас не шуметь. От вашего поведения зависит ход судебного процесса. Вопросы, которые мы вынуждены затрагивать в разговоре с мистером Макинтайром, глубоко интимны, а потому вы не должны мешать ему.

Когда публика утихомирилась, помощник окружного прокурора снова повернулся к свидетелю:

— Мистер Макинтайр, можете продолжать.

— Она никогда не позволяла себе потерять контроль над ситуацией, она всегда держала ее в своих руках. Вирджиния всегда говорила, что в постели я должен делать то, что она хочет.

Он умолк, напряженно наморщив лоб.

— Вы не могли бы привести конкретный пример?

Макинтайр выдавливал из себя слова по капле:

— Я попробую… сейчас…

Он надолго задумался, затем произнес:

— За несколько дней до операции она привязала меня к кровати.

В воцарившейся тишине было слышно, как под потолком жужжит муха. Помощник окружного прокурора едва скрывал торжествующую улыбку:

— Мисс Кристенсен использовала при этом наручники? — уточнил он.

— Нет, — поморщившись, сказал Макинтайр, — она… привязала мне руки ремнем.

При этих словах Мейсон вздрогнул, явственно вспомнив самого себя вчерашней ночью.

Зал отреагировал на такое сообщение подобающим образом: тишина взорвалась, сменившись возбужденным гулом. Судья Кингстон мгновенно схватила молоток и грохнула им по столу. Не слишком быстро, но все‑таки публика и репортеры утихли. Журналисты скрипели перьями, торопясь зафиксировать все, сказанное свидетелем. Через несколько часов эти сведения должны были появиться в вечерней прессе, чтобы все, кто не смог попасть на сегодняшнее судебное заседание смогли ознакомиться с шокирующими подробностями.

Мейсон явственно представил себе, как на первой странице местной газеты появится набранный аршинными буквами заголовок: «Подозреваемая в убийстве Лоуренса Максвелла привязывала своих любовников ремнем к кровати». Стараясь унять дрожь в руках, Мейсон вытащил носовой платок и промокнул вспотевшие виски.

Помощник окружного прокурора уцепился за последние слова Джозефа Макинтайра и, проявляя настойчивость, спросил:

— Что она говорила при этом? Мистер Макинтайр, я знаю, что вам тяжело, но эти сведения очень важны для суда. Прошу вас, расскажите обо всем более подробно.

Свидетель сделал болезненную мину на лице и, едва выговаривая слова, произнес:

— Она говорила, что будет трахать меня так, как никто никогда…

Его последние слова утонули в возмущенном гуле шокированной публики. На сей раз ни молоток судьи, ни ее возмущенные возгласы не помогли. Излишне перевозбудившаяся публика считала необходимым высказать все, что она думает по этому поводу. Из зала в адрес Вирджинии Кристенсен полетели грубые оскорбления.

На сей раз терпение Флоренс Кингстон лопнуло, и, в последний раз грохнув деревянным молотком по столу, она закричала:

— Я требую очистить зал! Секретарь, освободите зал суда от посторонних!

Обмениваясь друг с другом недовольными высказываниями, зрители неторопливо стали подниматься со своих мест и, сопровождаемые внимательными взглядами дежуривших на судебном заседании полицейских, стали покидать зал. Особенное возмущение распоряжением судьи Кингстон выражали журналисты. Один из наиболее смелых выкрикнул с галерки:

— Это незаконно! Пресса имеет право присутствовать на заседании суда!

Эти слова возымели свое действие, и Флоренс Кингстон, немного поразмышляв, снова стукнула молотком и добавила:

— Репортеры могут остаться.

Разумеется, они и сами не собирались уходить, поскольку никто из них не хотел лишать своих читателей или слушателей столь сенсационной информации. К тому же, близилось завершение судебного процесса и вот–вот должна была наступить драматическая развязка.

Поскольку в заочном споре между обвинением и зашитой после первых двух дней судебного процесса первенствовал адвокат Вирджинии Кристенсен — Мейсон Кэпвелл, а сейчас у обвинителя Терренса Мессины появился шанс склонить чашу весов на свою сторону, присяжные заседатели были поставлены перед трудным выбором.

Вряд ли кто‑то из находившихся сейчас в зале заседаний взял бы на себя смелость предсказать исход этого процесса. Судя по всему, у защитника оставались мизерные шансы на то, чтобы добиться вынесения оправдательного приговора — слишком убедительными и неожиданными были признания нового свидетеля обвинения. Появление на сегодняшнем заседании Джозефа Макинтайра действительно грозило внести перелом в ход дела. А именно это и было интересно публике, читающей и слушающей скандальную хронику.

В Бриджпорте, наверное, с самого дня его основания, не было столь громкого и скандального дела, как процесс по обвинению Вирджинии Кристенсен в убийстве миллионера Лоуренса Максвелла. На информации из зала суда наиболее расторопные и бойкие журналисты могли сколотить себе немалый моральный и материальный капитал. Подобного рода информация, само собой разумеется, занимала ведущее место в выпусках новостей и на газетных страницах. Каждый из репортеров считал своим долгом, на сколько это было в его силах, расписать леденящие душу подробности и сделать из этого далеко идущие выводы. В журналистской среде такие сенсационные дела иногда называли «кормушками». Оно и понятно — не слишком‑то приятно было изо дня в день расписывать подробности заседаний муниципалитета или тратить свой талант на интервью с очередным героем–садоводом, который умудрился вырастить трехметровой высоты кактус.

А потому на галерке, где собрались журналисты, последнее заявление судьи Кингстон было встречено с явным одобрением. Немного для виду повозмущавшись, репортеры снова навострили уши, стараясь не пропустить ни одну, даже самую на первый взгляд незначительную, деталь.

Мейсон сидел с совершенно потерянным видом. Сейчас его охватила волна таких противоречивых чувств, что он никак не мог разобраться с главным источником своего отвратительного настроения.

Во–первых, его терзало чувство обиды на Вирджинию из‑за того, что она ни словом не обмолвилась ему о существовании такого важного свидетеля. Разумеется, он и сам до некоторой степени был виноват в том, что не позаботился об этом. Однако дело, в конце концов, касалось самой Вирджинии. Если она была заинтересована в том, чтобы сохранить себе свободу и — что совсем не маловажно — восемь миллионов долларов, она должна была предупредить своего адвоката о всех возможных поворотах в деле. Конечно, Вирджиния не могла предусмотреть всего на свете, однако хотя бы словом заикнуться о своих прежних связях она была просто обязана. Судя по словам Джозефа Макинтайра, Вирджиния Кристенсен действительно любила доминировать над мужчинами, и если Мейсон Кэпвелл не придавал поначалу этому особого значения, то обвинитель Терренс Мессина прекрасно понимал, на чем можно построить свою версию убийства Лоуренса Максвелла.

Мейсон злился еще и потому, что помощник окружного прокурора отнюдь не скрывал от него своих намерений. Еще несколько дней назад, едва ли не при их первой встрече, Терренс Мессина заявил, что главной уликой обвинения, доказывающей виновность Вирджинии Кристенсен, будет ее тело.

Мейсон тогда не придал этому значения, и совершенно напрасно. Помощнику окружного прокурора нельзя было отказать в настойчивости в достижении своей цели. Он планомерно, один за другим, выдвигал все новые доводы в поддержку своей версии, и если с первыми двумя свидетелями обвинения Мейсону удалось, хотя и не без труда, справиться, то что делать с Джозефом Макинтайром он попросту не знал.

Перед началом допроса нового свидетеля у Мейсона еще теплилась надежда на то, что в ходе разбирательства всплывут какие‑нибудь подробности, за которые сможет уцепиться адвокат, чтобы оправдать свою клиентку. Однако, как показал ход допроса Джозефа Макинтайра, на импровизацию Мейсону надеяться не приходилось.

То, что говорил свидетель, выглядело для присяжных заседателей истиной в последней инстанции. Да, наверное, в каком‑то смысле так оно и было. У Мейсона не было ни малейшей зацепки. Если бы Вирджиния хотя бы предупредила его о существовании этого свидетеля…

Даже перед самым началом судебного заседания она ничего не сказала Мейсону. На что она надеялась? Может быть, у нее в запасе есть какие‑нибудь собственные аргументы против показаний, данных Джозефом Макинтайром? Не может быть, чтобы она не догадывалась, о чем будет говорить ее бывший возлюбленный. Наверняка, ей все это было известно — известно лучше, чем кому бы то ни было. Но она даже не посчитала нужным посоветоваться со своим адвокатом.

Мейсона удивляло, что Вирджиния совершенно спокойно слушала показания Джозефа Макинтайра, лишь изредка сверкая глазами — очевидно, ей тоже было неприятно это слушать.

Нет сомнений, что ей было не слишком приятно слушать этого богатого, но немолодого, лысеющего человека, с которым у нее когда‑то были сексуальные отношения.

Кроме того, Мейсон испытал самый настоящий шок, когда Джозеф Макинтайр сказал о том, что Вирджиния привязывала его ремнем к кровати. Мейсон почувствовал себя поначалу оскорбленным, а затем униженным. Не только ему довелось пережить подобное. Другими словами, его мужское достоинство было ущемлено. Мейсон даже теперь не мог понять — почему он так покорно отдался во власть Вирджинии, почему позволил ей так овладеть собой? Ответа на этот вопрос он не находил.

Но, что самое непонятное, — ему было приятно, ему нравилось, ему хотелось еще…

Тем временем публика, возмущенно обсуждая решение судьи, покидала зал. Флоренс Кингстон, гордо восседавшая на своем месте, суровым взглядом провожала удаляющихся из зала зрителей, ожидая, когда можно будет продолжить заседание. Наконец полицейские, следившие за порядком в зале, закрыли за последним человеком массивные звуконепроницаемые двери. Разумеется, те из публики, кому уж очень хотелось узнать подробности продолжавшегося судебного процесса, могли остаться в коридоре, за дверью, но шансов разузнать о чем‑то до окончания заседания у них практически не было.

Сейчас те, кто к началу сегодняшнего заседания восседали в креслах, позавидовали своим, как им по началу показалось, менее удачливым согражданам, которым пришлось ввиду отсутствия мест в зале отправиться на галерку к журналистам и репортерам. Сейчас они могли вполне успешно выдать себя за представителей пишущей братии, чем и не замедлили воспользоваться. Так что сказать, будто на заседании вовсе не осталось публики, было бы большим преувеличением. Но секретарь суда был не слишком проницателен, и именно так он и доложил судье Кингстон, когда дверь наконец захлопнулась. Судья была вполне удовлетворена тем, что опустел хотя бы зал, и бросила последний взгляд на галерку. Репортеры с вытянувшимися от любопытства лицами настороженно смотрели из‑за парапета балкона, в последний раз проверяя свои карандаши и листая блокноты.

Тишина царила и на скамье, где сидели двенадцать присяжных заседателей. Им предстояло по окончанию сегодняшнего заседания высказать свое мнение по его поводу. Однако даже невнимательный наблюдатель мог бы прочесть на лицах уважаемых жителей Бриджпорта, избранных для отправления правосудия, полную разноголосицу мнений и разнобой во взглядах. Разумеется, если бы процесс шел по прямой, без всяких особых изгибов и поворотов им было бы намного легче. А в настоящем случае их затруднения можно было понять — конкретных улик, свидетельствующих о виновности либо, напротив, невиновности Вирджинии Кристенсен просто не существовало. В самом деле, нельзя же было считать серьезным вещественным доказательством пару наручников или следы кокаина, обнаруженные в теле покойного. В конце концов сам Лоуренс Максвелл был отнюдь не ангелом, и любой мало–мальски сведущий адвокат мог бы без труда опровергнуть версию обвинения о том, что Вирджиния Кристенсен отравила своего возлюбленного наркотиками, зная о том, что у него больное сердце. Конечно, такая вероятность существовала, однако до тех пор, пока это не было неопровержимо доказано, Вирджиния Кристенсен автоматически считалась невиновной. А пытаться доказать подобное, основываясь только на эмоциях и иллюстрируя словами свидетелей возможность таких действий, было, по меньшей мере, наивно.

Юриспруденция — точная наука, а судебный процесс требует конкретных фактов и улик, а не апелляций к морали и нравственности.

Большинство жителей Бриджпорта, само собой, не одобряли действий Вирджинии Кристенсен, однако на этом основании выносить обвинительный приговор было бы явным беззаконием. Если в глазах общественности Вирджиния Кристенсен несомненно была преступницей, то присяжные заседатели должны были решить ее судьбу, основываясь на фактах и вещественных доказательствах, а не на пересудах досужих обывателей.

Вот почему на лицах двенадцати человек, избранных в качестве представителей правосудия, не отражалось почти никаких эмоций. Для них чувства и переживания остались за массивными дубовыми дверями зала суда. Они должны были демонстрировать свою полную беспристрастность и объективность, иначе судебный процесс мог бы превратиться в фарс, в бенефис господина обвинителя.

Во всяком случае, у многих складывалось такое впечатление, будто Терренс Мессина надеялся превратить дело Вирджинии Кристенсен в одно из высших достижений своей карьеры. Каждое утро, приходя в зал заседаний, он настраивался на полную и решительную победу. Ему казалось, что он сделал все для достижения быстрого и убедительного успеха. Для этого у него были, как ему казалось, все возможности — улики, показания свидетелей и, что самое главное, мотив преступления. Да, насчет мотива преступления помощник окружного прокурора Терренс Мессина не сомневался: восемь миллионов долларов — это такой куш, ради которого престарелого миллионера можно было не просто затрахать до смерти, Мессина вполне допускал и отравление, и даже другие, более коварные способы. С уликами было похуже, но, в конце концов, Мессина доводил до победного конца и не такие проблематичные дела. В этом его выручали красноречие и изворотливость. Он всегда умело организовывал судебный процесс и ловко выуживал необходимые ему сведения.

Судебный процесс по делу Вирджинии Кристенсен он организовал по проверенному сценарию, но на сей раз в лице не известного ему Мейсона Кэпвелла он встретил достойного соперника. Оба раза — с Кэтлин Фримен и Робертом Бертраном — помощник окружного прокурора угодил в ловушки, приготовленные для него изворотливым адвокатом. Причем Кэпвелл ударил именно в те места, которые Мессина считал неуязвимыми. Бывшая секретарша Лоуренса Максвелла оказалась наркоманкой, попавшей в центр по реабилитации алкоголиков и наркоманов именно по причине злоупотребления кокаином.

А ведь пункт отравления Максвелла кокаином был главным в системе обвинения, выстроенной помощником окружного прокурора. После того, как выяснилось, что Кэтлин Фримен — бывшая наркоманка, которая к тому же один раз уже засветилась, попробовав угостить своего шефа кокаином, уже ни один человек в этом зале не мог бы утверждать, что именно Вирджиния Кристенсен подсунула Максвеллу смертельную дозу наркотиков.

Терренс Мессина попытался опровергнуть доводы защиты показаниями второго свидетеля — доктора Роберта Бертрана. Из его слов следовало, что Вирджиния Кристенсен давно вынашивала планы отравления своего возлюбленного и специально для этого выуживала у лечащего врача информацию о здоровье Лоуренса Максвелла.

Однако, в руках у адвоката оказались такие неопровержимые доводы, свидетельствовавшие о том, что Вирджиния Кристенсен стала банальной жертвой сексуальных домогательств доктора Бертрана, что и эти доказательства обвинения рухнули, как карточный домик.

Теперь у Терренса Мессины оставался последний свидетель, на которого он возлагал последние надежды. Упрямо пытаясь доказать, что Вирджиния Кристенсен использовала свое тело в качестве средства убийства Лоуренса Максвелла, он нашел еще одного свидетеля, который мог бы помочь ему в этом.

Как ни странно, Джозеф Макинтайр выглядел еще более обеспокоенным, чем прежде, хотя можно было бы ожидать, что после того, как зал заседаний очистится, свидетель немного придет в себя. Однако сейчас он то и дело вытирал лившийся по вискам пот и нервно ломал пальцы. Возможно, такое нервное состояние Джозефа Макинтайра было связано с тем, что он надеялся избежать наиболее прямых и откровенных вопросов при большом стечении людей. Однако теперь он вынужден был бы выложить все, рассказать все подробности, касающиеся его сексуальных отношений с Вирджинией Кристенсен. Едва ли существовал на свете человек, которого обрадовала бы такая перспектива.

Мейсон, тяжело вздохнув, посмотрел на свою подзащитную. Она сидела, отвернувшись и прикрыв лицо ладонями. Мейсон не мог понять, пыталась ли она скрыть свои чувства или просто обдумывала ситуацию. Мейсон вдруг почувствовал, как в душе его просыпается жалость. Он вновь начал злиться, однако на этот раз на себя — как ему только пришло в голову обижаться на нее! Ведь ей сейчас так тяжело, а он ничем не может помочь этой несчастной женщине.

ГЛАВА 23

Судебное заседание продолжается при отсутствии публики в зале суда. Присяжным заседателям и журналистам становятся известны подробности интимной жизни Джозефа Макинтайра и Вирджинии Кристенсен. Смерть и оргазм. Джозеф Макинтайр изменил свое завещание в пользу любовницы. Обвинитель выражает благодарность свидетелю за проявленную готовность к сотрудничеству. У Мейсона нет вопросов к свидетелю обвинения. Защита потерпела поражение. Чаша весов склоняется в сторону обвинителя, Мейсон сомневается в невиновности своей подзащитной. Адвокат разрывает отношения с Вирджинией Кристенсен,

Единственным, кто сейчас чувствовал себя уверенно в этом зале, был помощник окружного прокурора Терренс Мессина. Он важно расхаживал перед трибуной суда, ожидая разрешения продолжить допрос свидетеля обвинения.

И судья наконец утвердительно кивнула головой, давая таким образом понять, что судебное заседание может быть продолжено.

Словно пытаясь ободрить своего свидетеля, Терренс Мессина улыбнулся, прежде чем задать очередной вопрос. Однако, к его немалому изумлению, Джозеф Макинтайр удрученно опустил голову, прикрыв лицо рукой. Очевидно, этого помощник окружного прокурора никак не ожидал, потому что он опешил и, растерянно моргая глазами, не знал с чего начать.

Придя наконец в себя, Мессина вновь обратился к Джозефу Макинтайру с вопросом о его сексуальных отношениях с Вирджинией Кристенсен:

— Итак, мистер Макинтайр, мы закончили наш разговор на том, что вы привели один весьма показательный пример из вашей интимной жизни. Итак, вы сказали, что за несколько дней до вашей операции на сердце Вирджиния Кристенсен связала вас ремнем во время занятий сексом.

— Да, — подтвердил Макинтайр слабым, сдавленным голосом.

Хотя в зале не было ни одного человека, и лишь на галерке, поскрипывая перьями, теснились журналисты, свидетель обвинения не осмеливался поднять глаза.

Скорее всего, он боялся встретиться взглядом со своей бывшей любовницей, которая, вызывающе подняв голову, неотрывно смотрела на него.

Мейсон вновь ощутил, как его охватывает чувство какого‑то благоговейного преклонения перед этой женщиной. Она сейчас совершенно беззащитна. Помощник окружного прокурора вытаскивает на свет все ее грязное белье, а она выглядит спокойной и невозмутимой. У самого Мейсона дрожали руки, и он безуспешно пытался успокоиться, Вирджинию же, казалось, ничего не смущало. Мейсону были не понятны причины этого хладнокровия, и от этого он нервничал еще сильнее.

— Скажите, мистер Макинтайр, после того, как она связала вас ремнем, что произошло между вами?

Свидетель ошеломленно поднял взгляд на помощника окружного прокурора:

— Вы имеете в виду подробности? — нерешительно уточнил он.

Мессина кивнул:

— Да–да, подробности. Я имею в виду — что произошло между вами после того, как она связала вам руки.

Макинтайр растерянным взглядом посмотрел на судью, однако она уверенно кивнула, подтверждая законность заданного Мессиной вопроса. Теперь уже свидетелю никто не мог помочь — он был обязан отвечать, как бы неприятно это ни было.

Макинтайр помолчал несколько минут, как будто снова переживал все события той ночи, восстанавливая их в памяти. Помощник окружного прокурора, защитник и судья внимательно и терпеливо ждали, пока свидетель соберется с мыслями, и лишь легкий шум на галерке, где собрались журналисты, свидетельствовал о том, что показаний Макинтайра с нетерпением ожидают в этом зале.

Наконец Макинтайр решился:

— Она… занималась… она мастурбировала, сидя надо мной… И при этом она рассказывала, как хочет, чтобы я вошел в нее… Мне казалось, что она хочет свести меня с ума. Я даже на мгновение подумал, что она добивается моей смерти.

Такие слова не могли не приободрить помощника окружного прокурора. Мессина, демонстрируя живейший интерес к рассказу своего свидетеля, быстро подошел к дубовому барьеру, за которым сидел Макинтайр, и заинтересованно спросил:

— И что, вас сразу же начало беспокоить сердце?

Макинтайр выглядел таким подавленным, что Мейсону на мгновение даже стало жалко этого несчастного, пожилого, наверняка, одинокого человека, которого вынуждают рассказывать о таких интимных подробностях. После каждого своего слова Джозеф Макинтайр беспокойно ерзал в кресле, как будто сидел на иголках:

— Мы… мы с ней занимались любовью… — наконец ответил он, — и она сидела на мне сверху. Каждый раз, когда я чувствовал приближение оргазма, она прекращала движение. Я… я не мог этого вынести… Я не мог дышать. Тогда мне действительно казалось, что я сейчас умру. С каждой секундой я задыхался все сильнее и сильнее. Сердце у меня билось так, что, казалось, что оно вот–вот разорвется. А потом она снова начинала двигаться. Я даже не помню, как долго это продолжалось…

Свидетель умолк и, низко опустив голову, едва слышно всхлипнул. Мейсону даже показалось, что он плачет. Помощник окружного прокурора состроил на лице мину глубокого сочувствия и, немного помолчав, чтобы дать возможность присяжным заседателям, судье и присутствующим на заседании журналистам проникнуться таким же сопереживанием к Джозефу Макинтайру, неожиданно сменил тему:

— В то время, когда у вас был роман с мисс Кристенсен, вы изменили свое завещание?

Немного успокоившись, Макинтайр поднял голову:

— Да.

Помощник окружного прокурора аккуратно подводил присяжных заседателей к необходимому для него выводу:

— Согласно вашему новому завещанию, мистер Макинтайр, кто должен был стать вашим главным наследником?

Макинтайр кивнул головой в сторону сидевшей рядом с Мейсоном Вирджинии:

— Она. Я был очень сильно влюблен в нее, — не скрывая горечи, произнес Макинтайр. — Я был полным глупцом.

Помощник окружного прокурора вполне мог бы удовлетворенно потереть руки, если бы позволяла ситуация. Оставалось задать только последний, не очень значительный вопрос:

— Скажите, мистер Макинтайр, в какую примерно сумму оценивается ваше наследство?

Ни на мгновение не задумываясь, свидетель ответил:

— Десять миллионов долларов.

Скрип перьев о бумагу засвидетельствовал, что о сумме наследства Джозефа Макинтайра исправно узнают читатели вечерних газет и слушатели новостей. Мейсон даже ненароком подумал, что мистеру Макинтайру теперь обеспечена еще одна встреча с какой‑нибудь молодой и обворожительной блондинкой. После этого чувство некоторой жалости, которое прежде испытывал Мейсон во время слезоточивого рассказа свидетеля обвинения, у него напрочь исчезло. Было очевидно, что, узнав о бедственном положении миллионера Макинтайра и его несчастном романе с Вирджинией Кристенсен, немалое число женщин попробует выказать ему свое участие.

Услышав ответ на свой последний вопрос, помощник окружного прокурора спокойно кивнул и ободряюще похлопал Макинтайра по плечу:

— Благодарю вас, у меня больше нет вопросов. Мне хотелось бы только высказать свою признательность мистеру Макинтайру за проявленную откровенность и готовность сотрудничать с судом.

Демонстрируя свое глубокое удовлетворение ходом дела, Терренс Мессина вернулся на место и спокойно уселся, откинувшись на спинку стула.

Судья Кингстон немного помолчала, будто собираясь с мыслями, хотя все, что сейчас от нее требовалось, — это предоставить защитнику возможность задавать вопросы свидетелю обвинения. Наконец, после несколько затянувшейся паузы она кивнула Мейсону и сказала:

— Теперь ваша очередь, господин адвокат.

Мейсон некоторое время колебался. Стоит ли игнорировать такую возможность. Он еще раз взглянул на Вирджинию, но та, равнодушно пожав плечами, отвернулась.

Делать было нечего:

— У меня нет вопросов, — устало сказал Мейсон. Судья Кингстон подняла деревянный молоток и, приготовившись стукнуть им по столу, сказала:

— На сегодня заседание закончено.

Стук молотка возвестил о том, что сегодняшний тяжелый день закончился полной победой обвинителя.

Откровенно говоря, такого провала Мейсон не ожидал. Он был уверен в том, что все возможности помощника окружного прокурора исчерпаны, и все, что он сможет предпринять, — это попытаться вытянуть нечто новенькое из бывшей секретарши Максвелла и его лечащего врача. Но вышло совсем не так, как ожидал Мейсон, и теперь ему приходилось смириться с поражением.

Мессина неторопливо собирал в кожаную папку свои бумаги, присяжные заседатели негромко переговаривались, а Мейсон зло схватил свой чемоданчик и, швырнув туда бумаги, резко выскочил из зала. Ему было стыдно за себя, за то, что он не предусмотрел этого коварного хода с новым свидетелем, который так удачно сделал Терренс Мессина.

Мейсон злился и на Вирджинию, не рассказавшую ему о существовании в ее жизни Джозефа Макинтайра. И в самом деле, не могла же она забыть о встречах с этим стариком! Хотя вряд ли она любила его. Впрочем, она вряд ли любила и Мейсона. А потому он решил как можно скорее покинуть здание дворца правосудия.

Мейсону действительно нужно было убежать, скрыться хотя бы на несколько часов от Вирджинии, чтобы улеглась обида и злость.

Однако она бежала вслед за ним:

— Мейсон, Мейсон, подожди! Остановись! Я тебе все объясню!

Он даже не оборачивался, делая вид, что не слышит ее. Но Вирджиния была настойчива. Она догнала Мейсона и схватила его за рукав:

— Подожди! Ты можешь меня выслушать?

Он высвободил свою руку и холодно бросил:

— Я не хочу тебя слушать.

Но она забежала вперед и преградила ему дорогу:

— Ты можешь остановиться и выслушать то, что я тебе скажу? — повторила она. — Выслушай, а потом сам решишь, что тебе делать дальше.

Мейсон понимал, что если сейчас он даст волю своим чувствам, то вполне может и поколотить Вирджинию, во всяком случае, у него были для этого все основания.

Тут взгляд Мейсона упал на открытую дверь балкона, откуда только что ушли журналисты. Он зло схватил Вирджинию за плечи, втолкнул в дверь и с грохотом захлопнул ее за собой.

Еле сдерживая себя, он грубо закричал:

— Ах, ты, дрянь! Почему ты не сказала мне раньше о Джозефе Макинтайре?! По–твоему, это было так трудно?

Вирджиния, опершись спиной на парапет, спокойно ответила:

— Нет, это было не трудно. Просто ты меня ни о чем подобном не спрашивал.

Мейсон побагровел от злости:

— Я не спрашивал потому, что надеялся на твою собственную сообразительность. Мне казалось, что это само собой разумеется, ведь от этого зависит ход судебного процесса. Неужели ты думаешь, что присяжные заседатели остались равнодушными к душещипательному рассказу Макинтайра? Они уже, наверняка, прокручивают у себя в головах комбинации с твоим участием. И, готов поклясться, вероятность того, что они считают тебя виновной, превышает процент, необходимый для вынесения обвинительного приговора. Ну, хорошо, допустим, я сделал промах, не спросил. Но ты‑то почему ничего мне не рассказала?!

Вирджиния загадочно улыбалась, из чего Мейсон сделал вывод, что она отнюдь не придает такого важного значения показаниям Джозефа Макинтайра, как это делает Мейсон. Глядя ему прямо в глаза, она медленно произнесла:

— Интересно, как ты считаешь: я должна была рассказать тебе о всех мужиках, с которыми когда‑нибудь спала?

Мейсон вскипел от ярости:

— Нет, Вирджиния! — кричал он, уже не беспокоясь, слышит его кто‑нибудь или нет. — Ты должна была рассказать мне не о всех мужиках, с которыми спала! Меня интересуют только те, которые богаты и у которых было больное сердце. А если и таких наберется слишком много, то ты должна была вспомнить хотя бы нескольких, которые включили тебя в свое завещание или сделали основной наследницей. А если и таких завещаний наберется кипа, то, пожалуйста, выбери из них те, в которых размер наследства превышает миллион долларов! Думаю, что на более мелкие суммы ты не стала бы тратить силы и энергию.

Вирджиния по–прежнему насмешливо смотрела на Мейсона, однако улыбка постепенно сползала с ее лица. Очевидно, потерять собственного адвоката все‑таки не входило в ее планы. В том положении, в котором она сейчас оказалась, это было бы по меньшей мере непредусмотрительно.

— Мейсон, неужели ты на самом деле веришь, что я убила Лоуренса? — слегка заискивающим тоном спросила она.

Мейсон никак не мог успокоиться:

— Я так не думаю! — рявкнул он. — Но после сегодняшнего заседания десять из двенадцати присяжных заседателей уверены, что именно так и было. А я даже не мог ничего сделать! Между прочим, это произошло из‑за того, что ты не посчитала нужным предупредить меня о существовании этого Макинтайра. Теперь я даже не знаю, как переубедить суд в том, что ты не доводила Лоуренса Максвелла до смерти.

Вирджиния уязвленно отвернулась:

— Ты сам представил меня в таком свете, — с обидой сказала она. Ты даже не замечаешь, что ведешь себя так, как будто я на самом деле виновна. Что с тобой произошло? Ты, что, с ума сошел?

Мейсон отвернулся и, тяжело дыша, сквозь зубы произнес:

— Да, я сошел с ума. Мне не нужно было с тобой связываться.

Она вскинула голову:

— Ты имеешь в виду — когда решил стать моим адвокатом? — осторожно уточнила она.

Мейсон, не оборачиваясь, махнул рукой:

— Я имею в виду — когда разрешил себе влюбиться в тебя.

Эти слова привели Вирджинию в ярость. Не выдержав, она бросилась к Мейсону, схватила его за плечи и развернула лицом к себе. Неотрывно глядя ему в глаза, она напряженно проговорила:

— Ах, так ты, оказывается, влюбился в меня?

Мейсон чувствовал, как на него накатываются волны бессмысленной, жестокой злобы. Он готов был наброситься на Вирджинию с кулаками, но последними усилиями воли сдерживался. Мученически застонав, он закатил глаза и аккуратно снял с себя ее руки, как бы подчеркивая наступающую в их отношениях официальность:

— Вирджиния, с этого момента ты являешься только моей клиенткой. Я больше не хочу ни о чем слышать. Тебе это понятно? Считай, что все прочие отношения между нами закончились. С этого момента ты — только моя подзащитная, и все! И запомни, я больше не хочу разговаривать на эту тему.

Она удивленно подняла брови:

— Только клиентка, и ничего больше?

В ее голосе Мейсон услышал легкую издевку, как будто она не верила в решительность его намерений покончить с этой ненормальной, неестественной страстью. Словно подчиняясь ее невидимому давлению, Мейсон сбавил обороты:

— Да, — уже менее уверенным голосом сказал он, — мы будем поддерживать отношения только на официальном уровне.

Как ни странно это выглядело, однако чем менее уверенным становился Мейсон, тем больше его слова начинали убеждать Вирджинию. В ее голосе появилась обида, а кончики губ стали мелко подрагивать, говоря о том, что она вполне серьезно начинает относиться к его словам:

— Так что, я больше не нравлюсь тебе? — обиженным и одновременно вызывающим тоном заявила она. — Ты больше меня не хочешь?

Смущенно опустив глаза, Мейсон потер переносицу:

— По–моему, дело не в этом, — тяжело вздохнув, сказал он.

— Так в чем же?

Мейсон вдруг рассмеялся:

— Если ты так настойчиво пытаешься узнать правду, так слушай: мне просто кажется, что я не в твоем вкусе.

Она непонимающе взглянула на него:

— Почему?

Мейсон кисло улыбнулся:

— Во–первых, я достаточно молод. Во–вторых, у меня нет банковского счета, который исчисляется миллионами долларов. И, наконец, в третьих, у меня вполне здоровое сердце. Думаю, что все это тебя вряд ли устраивает.

В ее взгляде вспыхнули искры:

— Это несправедливо, — с затаенной злобой проговорила она. — К тому же, у меня складывается впечатление, что ты — человек, который должен безгранично верить в меня, чтобы защищать, первым считаешь меня виновной. Ты думаешь, мне это нравится?

Мейсон уже понемногу начинал справляться со своими чувствами:

— Может быть, это и несправедливо, — холодным, сухим голосом сказал он. — Может быть, ты и права. Однако так оно есть на самом деле, и с этим ничего не поделаешь. Наверное, тебе не хотелось бы этого, однако я вынужден еще раз повторить — между нами все кончено. Я больше не хочу поддерживать с тобой никаких внеслужебных отношений. Ты — просто моя клиентка и все. А если тебе это не нравится, то можешь найти себе другого адвоката.

Лицо Вирджинии стало пурпурным, глаза метали молнии. Тоном глубоко оскорбленного человека она проговорила:

— Ах, вот как? Мейсон, ты еще об этом пожалеешь.

Он упрямо мотнул головой:

— Нет. Мы должны расстаться. От этого зависит и твоя дальнейшая судьба. Если я по–прежнему буду относиться к тебе не как к своей подзащитной, а как к женщине, в которую влюблен, то вполне может случиться так, что размышлять над превратностями судьбы тебе придется уже в тюремной камере. А я этого совершенно не хочу.

Он гордо отвернулся, демонстрируя свое нежелание продолжать этот тяжелый разговор.

На этот раз Вирджиния просто потеряла самообладание. Наверное, она с большим удовольствием вкатила бы Мейсону пощечину или что‑нибудь в этом роде, однако его спасло то, что он стоял отвернувшись.

— А пошел ты в задницу! — заорала она, бросаясь к двери, которая вела с галерки в коридор.

Мейсон даже не обернулся, зная, что это бесполезно. Женщину, которая находится в такой степени возбуждения, не стоило останавливать, это было бесполезно.

Он остался на галерке один, сжимая в руке тяжелый чемодан с документами. Ситуация, конечно, была не из самых благоприятных.

Мейсон не знал, что ему нужно делать дальше. Он даже сомневался в том, стоит ли вести дело Вирджинии Кристенсен, или, может быть, лучше отказаться от него. Судя по ее поведению, ей это было уже все равно, кто станет ее адвокатом. Лишь одно Мейсон знал твердо — теперь, после этого он не имеет морального нрава возвращаться к Вирджинии. Он должен объяснить все Бетти и, возможно, она поймет.

ГЛАВА 24

Мейсон пытается восстановить отношения с Элизабет Тимберлейн. Инициатива наказуема. «Ты просто трахался со своей клиенткой!» Бетти охвачена истерикой. Вирджиния звонила в кафе «Красный заяц». « Убирайся, Мейсон!» Вынужденное возвращение к Вирджинии. Мейсон не может устоять перед искушением. Наручники — это уже слишком. Сам того не осознавая, Мейсон превращается в животное. Именно это и нужно Вирджинии. «Вирджиния, какая же ты сука…»

Лучшим способом для того, чтобы сбросить наваждение и попытаться замолить грехи, была встреча с Элизабет.

Правда, на это Мейсон долго не решался. Он чувствовал, как у него замирает сердце от одной только мысли о том, что с Вирджинией все покончено и предстоит неприятное объяснение с Элизабет. Ему не хватало на это решимости.

Усевшись в машину, он долго колесил по городу, пытаясь успокоиться. Добравшись до океанского берега, он остановил машину и, выйдя из нее, долго смотрел на волны, захлестывавшие прибрежный песок. Мейсон не хотел сейчас вспоминать о том, какие отношения связывали его с Мэри, с Элизабет, с Вирджинией — все это было слишком болезненно. Однако, в конце концов надо было на что‑то решаться, Мейсон вернулся в машину и направил ее к кафе «Красный заяц». Остановившись возле принадлежавшего Элизабет заведения, Мейсон долго не решался выйти из машины. Сделав еще несколько кругов по кварталу, где располагался «Красный заяц», он наконец понял, что если он не сделает этого сейчас, то потом объясняться с Бетти ему будет еще тяжелее.

Как всегда в предвечернее время кафе было полно посетителей. Мейсон быстро вошел в зал и, не обращая внимания на любопытные взгляды, которые бросала на него сидевшая за столиками публика, поспешил к Бетти.

Остановившись у стойки, за которой суетилась Бетти, Мейсон попытался приветливо улыбнуться ей. Однако вместо этого у него получилась какая‑то кривая и не слишком убедительная улыбка.

Элизабет была занята у аппарата для варки кофе. Обернувшись, она смерила его холодным взглядом, и у Мейсона мелькнула мысль, что Бетти обо всем догадывается.

Но он попытался успокоить себя тем, что его отношения с Вирджинией Кристенсен закончены. Он пришел признаться во всем, и Бетти должна была его простить.

В зале кафе стоял шум: разговаривали люди, звенели бокалы, в углу за столиком кто‑то громко объяснялся со своей девушкой, что еще раз напомнило Мейсону о цели его прихода сюда.

Когда Мейсон остановился у стойки, посетители потеряли к нему интерес и занялись собственными делами. В самом деле, кому какое может быть дело до того, что приятель хозяйки пришел к ней на работу поговорить о делах или просто переброситься парой ничего не значащих фраз.

Молодая официантка крутилась возле аппарата, разливавшего соки, и изредка бросала осторожные взгляды на хозяйку заведения.

Мейсону все это не понравилось — и то, как неприветливо официантка смотрела на него, и то, как холодна с ним Элизабет. Он думал, что Бетти сразу начнет расспрашивать его о работе, о том, как прошло сегодняшнее заседание суда, однако этого не происходило.

Необходимо было как‑то начать разговор, который совсем не клеился, и Мейсон решил взять инициативу на себя:

— Элизабет, а где сейчас Винни? — нарочито беззаботно спросил он. — Я хотел бы сводить его куда‑нибудь.

Она обернулась и зло посмотрела на Мейсона:

— Я увезла его в загородный лагерь, — холодно ответила она. — Пусть побудет там некоторое время. Думаю, что вам больше не стоит встречаться.

Мейсон понял, что предстоит действительно серьезный разговор, и решил собраться с мыслями, прежде, чем продолжать его.

Элизабет принялась перетирать бокал за бокалом, стоявшие на подносе возле стойки, хотя они и так сверкали хрустальным блеском. В ее движениях чувствовалась какая‑то скованность, нервозность. Казалось, что она может сейчас своими тонкими руками раздавить стекло или того хуже — бросить стаканом в Мейсона. Она вся кипела, едва сдерживая свои чувства, едва сдерживая слова, которые вертелись у нее на языке. Она давно припасла их для Мейсона, только ждала удобного случая, чтобы разом высказать ему все наболевшее и таким образом подвести черту под их отношениями.

Она уже поняла, что между ними ничего не получится, и все ее надежды и помыслы, обращенные в совместное будущее, были напрасны.

Мейсон об этом еще не знал и даже не догадывался, хотя чувствовал себя сейчас весьма неуютно. По его коже пробегал странный холодок, который, наверное, всегда охватывает мужчину, когда ему предстоит решительное объяснение с любящей его женщиной.

Он поставил локти на стойку и, прикрыв руками лицо, долго молчал. Он боялся поднимать глаза, но боковым зрением все время наблюдал за движениями Элизабет, как бы подталкивая ее к тому, чтобы она как можно быстрее решилась на продолжение разговора.

Однажды взяв инициативу в свои руки, он почувствовал, как обжегся, и теперь не осмеливался произнести ни слова. Ему хотелось, чтобы поскорее наступила либо развязка, говорившая об окончательном завершении их отношений, либо примирение.

Однако несколько минут между ними царило напряженное, отчужденное и холодное молчание.

Так и не дождавшись от Элизабет возобновления разговора, он снова произнес:

— Сегодня я очень устал, Бетти. К сожалению, это судебное заседание я проиграл. Честно говоря, я чувствую себя, как побитая собака, а ты даже не хочешь улыбнуться мне. Ну, посмотри, как я улыбаюсь тебе.

Кислая усмешка на его лице отнюдь не свидетельствовала о теплых чувствах, которые он испытывает к Бетти, это была скорее неприятная и вымученная обязанность, что не могло укрыться от женщины. Мгновение спустя, он и сам это понял, а потому натужная улыбка исчезла с его лица, и он растерянно опустил голову.

Элизабет брезгливо поморщилась и с неприязнью посмотрела на Мейсона:

— Это ты называешь работой? — издевательски сказала она. — Да ты просто трахаешься со своей клиенткой.

Нервно теребя в руках бокал, она сделала какое‑то неловкое движение и столкнулась с проходившей мимо официанткой. Бокал со звоном разлетелся на мелкие осколки, усыпав пол под ногами Бетти.

Но это было еще не все: официантка, которая несла в руках поднос, уставленный стаканами с соком, от толчка пошатнулась, и на пол посыпались еще несколько стаканов. По залу разнесся грохот и звон разбитого стекла, а официантка в ужасе закричала:

— Мисс Тимберлейн! Что вы делаете?

Однако, увидев обращенное к ней лицо хозяйки заведения, на котором красовалась гримаса злобы и ненависти, девушка тут же спохватилась и, торопливо поставив на стойку поднос с уцелевшими стаканами, схватила тряпку:

— Ничего–ничего, я сейчас уберу.

Дрожащими руками Элизабет закрыла лицо и отвернулась. Услышав, что в зале кафе воцарилась напряженная тишина, Мейсон обернулся. Все посетители притихли и, лишь изредка перешептываясь друг с другом, смотрели на хозяйку «Красного зайца» и ее приятеля. Почувствовав себя словно сидящим на скамье подсудимых, Мейсон густо покраснел и повернулся к Бетти:

— Может быть, мы продолжим наш разговор в каком‑нибудь более подходящем месте, — нерешительно предложил он.

Едва не плача, она отмахнулась:

— Да отвяжись ты…

В следующее мгновение Бетти бросилась на кухню, и Мейсону не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Вбежав в открытую дверь, он увидел, как между плитами, уставленными дымящимися кастрюлями и кипящими маслом сковородками, бежала Элизабет. Она открыла застекленную дверь черного входа и выскочила во двор, туда, где обычно разгружались машины, привозившие продукты.

Мейсон бросился за ней. На улице уже начинало темнеть, и в пустом, плохо освещенном дворе кафе он увидел прижавшуюся к стене Элизабет. Она стояла, отвернувшись спиной и прикрыв руками лицо. Плечи ее вздрагивали.

Мейсон испытал по отношению к этой прекрасной женщине глубокую жалость. Ему хотелось как‑то успокоить ее, ободрить, сказать какие‑то теплые слова, но язык не поворачивался.

Он лишь осторожно прикоснулся к ее плечу, однако Элизабет резким движением сбросила с себя его руку.

— Послушай, Бетти… — нерешительно произнес он. Не оборачиваясь, она сквозь слезы сказала:

— Убирайся, Мейсон. Слышишь? Я не хочу тебя видеть. Нам не о чем разговаривать.

Мейсон попытался ее успокоить:

— Бетти, я хочу тебе все объяснить.

Она резко обернулась и, вспылив, закричала:

— Убирайся!

Мейсон болезненно поморщился:

— Но, может быть, нам стоит объясниться…

Она повернулась и, размазывая по щекам лившиеся из глаз слезы, выкрикнула:

— Какие объяснения могут быть после того, что произошло между тобой и этой шлюхой?!

С виновато–усталым видом Мейсон поднял руки:

— Ну, зачем ты так? Не надо называть ее шлюхой. Какой бы она ни была, она — моя клиентка, и я должен защищать ее.

Элизабет обвиняюще ткнула в него пальцем:

— Ты должен делать это в постели? — закричала она. — Ты мог бы найти для этого более удобное место, например, зал суда.

Мейсон еще пытался оправдываться, делая вид, что ничего серьезного между ним и Вирджинией Кристенсен не произошло:

— Ну, почему ты решила, что мы проводим с ней время в постели? — не слишком убедительно промямлил он. — С чего ты это взяла?

Элизабет сквозь слезы мстительно рассмеялась:

— Люди видели твою машину, стоящую возле ее дома у реки.

Мейсон пожал плечами:

— Но она — моя клиентка, и я должен был обсудить с ней подробности судебного заседания. Чтобы хорошо исполнять свои обязанности, я просто обязан общаться с ней.

Элизабет вытащила из кармана платья носовой платок и, вытирая слезы, спросила:

— А почему это обязательно должно было происходить у нее дома, а не в твоем офисе, например?

Мейсону нечего было возразить, и потому он постарался перевести разговор:

— Бетти, зачем ты слушаешь сплетни, которые разносят по городу досужие обыватели? Я могу понять этих людей, им слишком скучно живется, а потому они радуются любой подвернувшейся возможности посудачить на любую тему.

— Ты сейчас готов на любую ложь, лишь бы оправдаться, — обвинительным тоном сказала Элизабет. — У меня не было никакой необходимости слушать чьи‑то сплетни, она сама сюда звонила.

У Мейсона глаза поползли на лоб:

— Что?!

— Да, — всхлипывая, ответила Бетти. — Она звонила сюда и искала тебя. Тебе этого мало?

Мейсон недоверчиво повел головой:

— И что она сказала?

Бетти махнула рукой и отвернулась:

— Ей ничего особенного и не нужно было говорить. Все стало понятно по ее голосу, когда она называла твое имя. Я все поняла. Или ты думаешь, что я несмышленая девочка? Мне все абсолютно ясно.

Мейсон еще пытался бодриться:

— Бетти, но это же ничего не значит! Ты уже начинаешь фантазировать. Какая разница, каким тоном Вирджиния произносила мое имя?

Элизабет вскинула голову и посмотрела на Мейсона с такой ненавистью, что он поежился:

— Что она с тобой сделала? — сказала Бетти. — Откуда у тебя эти пятна на шее и следы ногтей на плечах? Ты думаешь, что я ничего не вижу? Ошибаешься. А где ты поранил спину? Что это такое?

Слова Элизабет совершенно сразили Мейсона. Он растерянно топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу. Никаких слов для оправдания у него сейчас не было.

— Ну, что же ты молчишь? — снова спросила Бетти. — А я‑то надеялась на то, что мы сможем быть с тобой счастливы. Что нам мешало? Мы успели провести вместе несколько счастливых дней, и думала, что все постепенно наладится. Разве это было так трудно? Я ведь не просила тебя непременно решать все сразу. Я ничего от тебя не добивалась, я надеялась, что ты сам сможешь понять, как я к тебе отношусь, и сделаешь правильные выводы. А вместо этого я получила плевок в лицо.

Мейсон поморщился:

— Ну, зачем ты так? — жалобно произнес он.

— Да! — нервно выкрикнула она. — Это именно так и называется — плевок в лицо. Ты занимался этим на виду у всего города, ты забыл, что мы живем в маленьком Бриджпорте, а не в Лос–Анджелесе, где людям абсолютно безразлично, что происходит друг с другом, и где всем наплевать на соседа за стеной. Наверное, там или где‑нибудь в Нью–Йорке ты мог бы совершенно спокойно предаваться своим шалостям, рассчитывая, что об этом никому не станет известно. А здесь все обо всех знают. Ты даже не представляешь, как мне тяжело каждый день выслушивать рассказы о твоих похождениях. Да, я — тебе не жена, не законная супруга, но это не значит, что меня можно вот так холодно и расчетливо оскорблять, при этом делая вид, что ничего не происходит. Я — тоже человек, я — женщина, которая тебя любит…

Она вдруг осеклась и несколько мгновений помолчала:

— Любила… — наконец, выговорила она. Мейсон устало потер глаза:

— Бетти, послушай… Я, конечно, виноват, но поверь — то, что произошло между мной и Вирджинией, не имеет к тебе никакого отношения. Это касается только меня. Ты не должна так сильно переживать по этому поводу.

Бетти едва не задохнулась от злости:

— И ты еще смеешь говорить мне такое! — воскликнула она. — Разве я давала тебе повод для подобного отношения?

Мейсон растерянно развел руками:

— Но я…

Она не дала ему возможности оправдаться:

— Я больше не хочу видеть тебя в своем доме! — закричала Элизабет. — Убирайся, ты мне больше не нужен!

— Но я думал, что… — промямлил Мейсон. Она холодно сверкнула глазами:

— Раньше нужно было думать, сейчас уже поздно.

— Мы могли бы… — все еще пытался спасти ситуацию Мейсон.

Она замахнулась, чтобы нанести ему пощечину, однако затем, внезапно передумав, опустила руку:

— Да, мы могли бы. Только для этого не надо было с ней трахаться, — резко выкрикнула она.

Мейсон с ужасом увидел, что слезы, еще несколько минут назад заливавшие глаза Элизабет, высохли, и что теперь кроме злобы и ненависти к нему в глазах у нее ничего нет. Он действительно оскорбил ее чувства, убил в ней надежду.

Опустив голову, Мейсон мучительно пытался собраться с мыслями, стараясь понять, как поступить, как хотя бы восстановить мир. Однако в его голове стучала одна единственная мысль — ты ей не нужен, ты должен уйти.

Посчитав разговор законченным, Элизабет развернулась и, хлопнув дверью черного хода, исчезла в кафе. У Мейсона не оставалось другого выхода, как только смириться с ее словами и уйти. Разумеется, через кухню и кафе выходить на другую сторону улицы было в его положении, по меньшей мере, неразумно, а потому Мейсон поплелся через задний двор мимо мусорных баков и использованных картонных ящиков. Выйдя на улицу, он даже обрадовался, что все произошло так, как произошло. Это было странно, непонятно, но получалось именно так — Мейсон был рад тому, что их отношения с Элизабет закончились. Рано или поздно они должны были завершиться чем‑то подобным, потому что любви по отношению к ней он не испытывал.

Элизабет Тимберлейн не была той женщиной, с которой он собирался связывать свою судьбу. И дело тут было вовсе даже не во внезапно возникшем романе Мейсона с Вирджинией. Он ясно отдавал себе отчет в том, что у его отношений с Элизабет нет будущего. Это была просто какая‑то дань ностальгическим воспоминаниям о юности и, возможно, таким образом Мейсон просто пытался оправдаться перед самим собой. К тому же, он с трудом мог представить себе свою семейную жизнь в Бриджпорте, где у него, кроме Элизабет, никого больше не было. Планы семейной жизни он строил лишь тогда, когда полюбил Мэри…

Окончательно запутавшись в своих мыслях и раздумьях, Мейсон махнул рукой и постарался поскорее забыть об этом неприятном разговоре. Слава Богу, все позади, и теперь у него была возможность определиться и в своих отношениях с Вирджинией. Кроме того, ее дом был единственным, куда Мейсон мог теперь пойти. Еще несколько часов назад он считал, что порвал с Вирджинией навсегда, однако страстная любовь не могла закончиться так просто.

Сейчас у него был повод появиться в доме Вирджинии — ведь именно она звонила в кафе Бетти, разыскивая его. И сейчас Мейсон считал себя вправе появиться в доме Вирджинии для окончательного выяснения отношений с ней.

Он летел по городу, не разбирая сигналов светофоров, обгоняя быстро мчавшиеся машины. Он ругался вслух, ругал самого себя, Бетти, Вирджинию, Терренса Мессину, судью Флоренс Кингстон и особенно этого богатого старика — свидетеля обвинения Джозефа Макинтайра.

Мейсону казалось, что весь мир ополчился против него, как будто все поставили себе целью испортить ему жизнь.

Каждый новый день вместе с неиспытанной прежде радостью приносил ему и новые, еще более глубокие разочарования. И это было невыносимо… Не жалея протекторов, Мейсон резко нажал на педаль тормоза, остановив машину возле дома Вирджинии. Автомобиль повело юзом, и, даже не дожидаясь, пока машина окончательно остановится, Мейсон выскочил на тротуар. Он бежал по гулкому дощатому настилу, и ему казалось, что только его шаги звучат в затихшем вечернем городе.

Он буквально ворвался в дом своей клиентки и закричал во все горло:

— Вирджиния, Вирджиния, где ты?!

Облаченная в белый шелковый халат, она спокойно вышла из своей спальни на галерею второго этажа и Мейсон прочитал в ее глазах холодное спокойствие:

— Я знала, что ты придешь сюда.

Не пытаясь сдерживаться, Мейсон закричал:

— Ты звонила Бетти!

Вирджиния пожала плечами:

— Ну и что?

Из горла Мейсона вырвался какой‑то клокочущий звук и он резко взмахнул рукой:

— Что ты ей сказала?

Вирджиния снова пожала плечами так, как будто и на самом деле ничего тревожного не произошло:

— А что я ей могла сказать? Разве это имеет сейчас какое‑нибудь значение?

— Имеет! — рявкнул он.

Она спокойно смотрела ему в глаза, но губы ее постепенно кривились в злобной усмешке:

— Да, я звонила ей, — наконец мстительно ответила она. — А как ты думал, Мейсон? Я тоже имею на тебя право. Нам, между прочим, было о чем поговорить.

Мейсон ожидал всего, чего угодно, но только не этого. Он не верил в то, что Вирджиния начнет издеваться над ним и вести себя так вызывающе.

Он стал медленно подниматься к ней по лестнице, ведущей на второй этаж. Вирджиния осторожно, шаг за шагом, отступала и, наконец, остановилась в дверях спальни:

— Как ты думаешь, Мейсон, что я могла ей сказать? — жестко проговорила она, не сводя с него пристального взгляда. — Я, например, могла дать ей добрый совет. Ведь твоя ненаглядная Элизабет даже не подозревает, чего ты на самом деле хочешь. Только мне известно, что тебя возбуждает. Вы с ней, наверное, и переспать‑то как следует не могли.

Пока Мейсон подходил к ней все ближе и ближе, она, не спеша, продолжала говорить:

— А может быть, я сказала ей, что между нами все кончено. Ты не допускаешь мысли об этом, Мейсон? Я вполне могла обрадовать ее — ведь еще сегодня днем ты утверждал, что между нами все кончено, и мне больше не на что надеяться.

Когда Мейсон разъяренно сверкнул глазами, она не выдержала и спиной попятилась в спальню. Осознав, что ее слова вызвали у него ненависть, Вирджиния растерянно оглянулась по сторонам, словно опасаясь, что Мейсон сейчас набросится на нее.

Медленно подступив к ней, он и на самом деле схватил Вирджинию за плечи и, вложив в свое движение всю испытываемую им злость, сильно толкнул ее. Вирджиния не удержалась и упала на пол. Мейсон тут же начал укорять себя за свою несдержанность, ему показалось, что он причинил ей сильную боль, и она не сможет подняться. Однако, приподнявшись на локтях, Вирджиния с какой‑то абсолютно необъяснимой нежностью посмотрела на Мейсона:

— Вот видишь, как это легко у тебя получается, — тихо сказала она, не отрывая от него влюбленного взгляда. — Теперь ты понял меня. Я знала, что мы понимаем друг друга — я тоже этого хотела.

Медленно развязав узел на поясе, стягивавшем полы халата, Вирджиния раздвинула ноги. Легкая шелковая материя соскользнула с ее тела в стороны, обнажив полную высокую грудь. Не сводя взгляда с Мейсона, Вирджиния провела по груди руками, немного приподняв соски.

Мейсон, как завороженный, смотрел на это обнаженное тело. Она, безусловно, была великолепна. Ее большие груди с розовато–коричневыми сосками могли свести с ума кого угодно; бархатная нежная кожа ее живота и груди манила и привлекала Мейсона к себе; волнообразные формы ее тела, казалось, излучали непреодолимый соблазн роскошной красоты.

Она смотрела на Мейсона со сладострастной улыбкой, ее розовые влажные губы едва заметно вздрагивали. Мейсон замер в каком‑то оцепенении, убаюкиваемый все нараставшим биением собственного сердца. Ее красота заворожила его, наполняя каким‑то сладостным ощущением тепла. Злоба и ненависть таяли, как персик во рту, и, почувствовав это, Вирджиния вдруг широко улыбнулась милой нежной улыбкой.

Ее нескрываемая страсть покорила Мейсона. Не в силах стряхнуть с себя оцепенение, он опустил руки и, тяжело дыша, смотрел на нее.

Блеск ее больших голубых глаз будоражил ему душу, сердце бессильно замирало, все его тело начало содрогаться от нетерпения, желания, радости — так неожиданно все произошло.

Мейсон растерялся, не зная, что делать, о чем говорить. А она смотрела на него с глубоким сексуальным опьянением, зрачки ее расширились и излучали силу, пронизывавшую ему сердце. Мейсон млел от одуряющего сладострастия. Казалось, что и она не меньше его упивается безмолвием, так внезапно сменившим грубость и злобу. Под его пристальным взглядом ее тело начало дрожать. Время от времени колени и бедра Вирджинии судорожно подергивались. Совершенно безотчетно Мейсон шагнул ей навстречу и, тяжело дыша, остановился у нее в ногах.

Словно понимая, какую она имеет над ним власть, Вирджиния медленно приподняла руку и, широко открыв влажные губы, сунула в рот палец. Сделав несколько откровенно возбуждающих движений, она медленно вытащила мокрый палец изо рта и провела им по своей нежной шее ниже, туда, где соблазнительно трепетали ее полные груди.

Оставляя за собой на нежной бархатистой коже влажный след, палец медленно двигался по груди, затем ниже к животу… Мейсон смотрел на ее движения в возбужденном оцепенении.

Ему ни о чем не хотелось говорить, казалось, что малейший звук может разрушить это безумное возбуждающее очарование.

Вирджиния искоса смотрела ему в лицо, склонив голову на бок. Ее глаза блестели и все больше воспламеняли Мейсона. Ему вдруг показалось, что сердце его останавливается, и он начинает подниматься к небесам.

Едва слышно шурша, полы халата окончательно разъехались, и Мейсон увидел прикрывающие ее лоно черные кружевные трусики. Неотрывно глядя на него, Вирджиния провела пальцем по животу и запустила руку под край трусиков.

Он едва заметно вздрогнул, почувствовав, что сейчас начнется самое невыносимое. Похоже, именно об этом говорил Джозеф Макинтайр, рассказывая на сегодняшнем судебном заседании о своей интимной жизни с Вирджинией Кристенсен.

Она целиком и полностью завладела им, управляя им по своему желанию. Мраморная белизна ее тела манила и притягивала Мейсона, но сейчас все его внимание было сосредоточено на ее руке, едва заметно вздрагивавшей под черным кружевным бельем. Мелкая сеточка ткани не могла скрыть маленький треугольник темных волос на ее лобке.

Мейсон почувствовал, что ему непреодолимо хочется ощутить руками это нежное тело, в сладострастной истоме приникнуть к нему и сполна насладиться им.

Женщина смотрела на него в сексуальном опьянении, глаза ее подернулись сладострастной поволокой и в то же время иногда в них проскакивали озорные искорки.

Мейсон не выдержал этого зрелища и, попытавшись перебороть себя, резко отвернулся, сжав руками виски. Он пытался запретить себе смотреть на этот мраморной белизны живот со вдавленным пупком, мягкий, как подушка из нежного атласа. Больше всего на свете Мейсону хотелось сейчас положить на него голову, закрыть глаза и забыть обо всем земном в сладостном сне.

Мелкие капли пота увлажняли кожу женщины, придавали ей свежесть и какую‑то необычайную привлекательность. Лицо Вирджинии пылало, яркий румянец залил ее щеки, глаза сверкали, рот приоткрылся — секунда, и Мейсон был бы возле нее. Он все еще пытался совладать со своими чувствами и заставить себя уйти, однако ноги не двигались, а кровь стучала в висках, вызывая головную боль.

Не давая ему опомниться, Вирджиния глубоко вздохнула, сладострастно закатила глаза и застонала.

Потом она откинулась на спину и принялась другой рукой одновременно ласкать себе грудь. Мейсон, хотя и стоял отвернувшись, всем телом ощущал каждое ее движение, каждый ее стон и вздох передавался ему, словно впитываясь через кожу.

Наконец Мейсон не выдержал и опустил руки. Капитулировав перед Вирджинией, он стал медленно расстегивать пуговицы пиджака, освобождаясь от ненужной уже одежды. Спустя несколько мгновений он уже снимал с себя рубашку и галстук…

Колени его дрожали, когда он повернулся к Вирджинии и, опустившись на пол, стал медленно наклоняться над ней.

Дрожа всем телом от переполнявшей его страсти, Мейсон поцеловал Вирджинию в полуоткрытые губы. Их языки слились в поцелуе. Его руки принялись нежно ласкать тело Вирджинии, которое отвечало на каждое его прикосновение то дрожью, то резкими ответными движениями.

Обхватив рукой тонкую гибкую талию, Мейсон прижал к себе ее мягкий живот. Почувствовав его близость, Вирджиния все плотнее и плотнее прижималась к Мейсону, словно предлагая ему свое тело.

Ее правая рука продолжала все активнее и активнее массировать лобок и то, что было расположено чуть ниже его.

Мейсон буквально глотал ее поцелуи, овладевая ее обнаженным телом.

Не давая его губам оторваться от своих, Вирджиния вдруг высвободила руки и, извиваясь всем телом, поползла под кровать. Мейсон следовал за ней, опираясь на руки и колени. Все это сопровождалось протяжными глубокими стонами, которые перерастали в исступленное рычание.

Обняв одной рукой Мейсона за шею, другой Вирджиния шарила под кроватью. Наконец она что‑то нашла и медленно, будто боялась испугать мужчину, будто боялась нарушить то, что между ними происходило, вытащила руку.

Хотя у Мейсона были закрыты глаза, он почувствовал это едва заметное движение. Приподняв веки, он тут же схватил руку Вирджинии за запястье.

Она сжимала в ладони блестящие никелированные наручники и, увидев их, Мейсон задрожал всем телом. Он уже знал, что его ожидает. Соблазнительно улыбаясь, она приподняла руку и тряхнула наручниками перед его лицом. Раздался едва слышный металлический звон, и Мейсон, словно отгоняя наваждение, тряхнул головой.

Оторвавшись от губ Вирджинии, он яростно сверкнул глазами и с нажимом произнес:

— Давай поиграем в другую игру.

Прижав женщину к полу, Мейсон вырвал из ее пальцев стальной браслет и сомкнул его на запястье правой руки Вирджинии. Она судорожно извивалась, пытаясь вырваться из его тесных объятий.

Но мужчина был сильнее — он прижал Вирджинию спиной к покрытому лаком паркету, защелкнул браслет и повернул женщину на бок.

Она неожиданно засмеялась, как будто именно этого и ожидала от Мейсона. Резко повернув ее на живот, он обхватил стальной цепочкой наручников ножку тяжелой кровати и сомкнул второй браслет на запястье левой руки Вирджинии. Сейчас она оказалась прикованной к кровати.

Мейсон решил, что настало время вновь стать мужчиной, стать хозяином положения. Возбужденно хрипя, он сорвал с Вирджинии черные кружевные трусики, широко раздвинул ей ноги и стал торопливо расстегивать ремень на своих брюках.

Расстегнув молнию, он даже не удосужился снять брюки и, обнажив свою мужскую плоть, вонзил ее в женщину, которая продолжала судорожно извиваться.

Она несколько раз пыталась укусить его за руку, резко вскидывая голову, однако Мейсон уже добился того, чего хотел, и теперь ему оставалось только довести это до конца.

Он грубо и жестоко насиловал ее. Вирджиния была сейчас лишь инструментом в его руках. Никогда прежде он не замечал за собой такого желания доминировать, покорить партнершу. Это Вирджиния своей неуемной страстью, своими издевательствами и насмешками довела его до такого.

Возможно, она поняла, что в этот момент лучше покориться Мейсону, что сейчас — он победитель. В любом случае вырваться она не могла, и Мейсон грубо овладел ею, вкладывая в этот акт всю свою злость, всю силу своего негодования, презрения и ненависти, которые накопились в его душе за все время их странного романа.

Насилуя Вирджинию, он явственно вспоминал то, как она властвовала над ним и подчиняла своим желаниям. Он словно мстил ей за всех мужчин, которые прежде оказывались в ее власти. Это был грубый и злобный акт, в котором наслаждение было перемешено с болью и ненавистью.

Наконец, хрипло зарычав, Мейсон почувствовал, что не может больше сдерживаться, и завершил акт, в изнеможении упав лицом ей на спину. Она уже не извивалась, не пыталась сопротивляться, а только тихо постанывала. Ему показалось, что он, наконец, добился своего, что теперь он властвует над Вирджинией, что он в силах справиться со своими чувствами и может перебороть себя. Однако это длилось недолго. Как ни странно, но вдруг Мейсон заподозрил, что она даже испытала удовольствие от этой животной близости:

— Ну, что? — грубо проговорил он, застегивая брюки.

Она медленно повернула к нему лицо, и Мейсон в ужасе отшатнулся.

На лице Вирджинии была блаженная улыбка. Мейсону даже показалось, что она смотрит на него с благодарностью. Он с ужасом взглянул на ее окровавленные запястья, перетянутые наручниками. Очевидно, она испытывала настоящую боль от впившегося в кожу металла.

Отвернувшись, Вирджиния демонстративно слизнула кровь со своей руки, при этом она издала глубокий, протяжный стон, но это был стон не боли, а блаженства. Он попытался что‑то сказать, однако Вирджиния опередила его:

— Если бы все мужчины были такие робкие и нерешительные, каким ты был прежде, — с блаженной улыбкой сказала она, — то женщинам пришлось бы жить с собаками. Я всегда мечтала отдаться настоящим животным страстям и наслаждениям.

Мейсон потрясенно отшатнулся:

— Ты этого от меня и хотела? — едва слышно произнес он.

Она негромко рассмеялась:

— Ведь тебе хотелось схватить меня и растерзать? — словно угадав его мысли, спросила она. — А я хотела отдаться тебе именно такому. Я хотела, чтобы ты в животном порыве страсти схватил меня, как вещь, и, безобразно распяв, овладел моей плотью исступленно, безумно, бесчувственно.

Он мотал головой, будто отказываясь слышать ее слова:

— Нет… Нет…

— Для многих это оскорбление, — продолжала она, — а я хотела отдаться тебе именно так.

Ничего не говоря. Мейсон медленно поднялся, застегнул брюки, накинул рубашку, пиджак и, трясущимися руками застегиваясь, как лунатик, вышел из спальни.

Он медленно спускался по лестнице на первый этаж. Даже не оглянувшись, он вышел из дома и остановился на дощатом причале.

Склонившись над рекой, Мейсон долго глядел на темную воду. Потом, зачерпнув ее пригоршней, плеснул себе в лицо.

Холодная вода немного отрезвила его. Как будто только сейчас вспомнив о том, что осталось в спальне, он оглянулся — там было темно и тихо. Немного поколебавшись, он все‑таки решил вернуться. На ходу вытирая мокрое лицо, он прошел через холл первого этажа и поднялся по лестнице в спальню.

— Где ключ? — спросил он у Вирджинии, которая по–прежнему лежала на полу со скованными наручниками руками.

Она ничего не ответила, и Мейсону пришлось самому шарить в тумбочке, стоявшей у изголовья кровати, чтобы найти ключ от наручников.

Наконец, среди завалов косметики, каких‑то тюбиков, флакончиков и коробочек он обнаружил ключ и, наклонившись над Вирджинией, расстегнул стальные браслеты. Она, казалось, не обращала на него внимания. Лежа на полу с закрытыми глазами, Вирджиния счастливо улыбалась. Всем телом содрогнувшись от этого зрелища, Мейсон брезгливо швырнул ключ на пол и, не оборачиваясь, решительно вышел из спальни. На сей раз он быстро прошел через холл и, покинув дом, уселся в машину. С мрачной решимостью повернув ключ в замке зажигания, он медленно отъехал от плавучего дома и, набирая скорость, повел машину к центру города.

В первый момент после этой грубой и насильственной близости с Вирджинией ему казалось, что он пересилил себя, преодолел эту порочную и греховную страсть. Однако он ошибался — победа все‑таки осталась за Вирджинией. Это именно она сделала так, что он полностью потерял контроль над своими чувствами и эмоциями и набросился на нее, как животное, в очередной раз подтверждая ее слова.

Мейсон думал, что отомстит ей, грубо и исступленно надругавшись над ее телом, однако оказалось, что это лишь доставило ей удовольствие. Она все тонко рассчитала, своим поведением она довела Мейсона до исступления, заставив его потерять голову и отдаться во власть инстинктов. Он даже не осознавал, что делает, а делал он, как в конце концов выяснилось, именно то, чего хотелось самой Вирджинии.

Мейсон не хотел думать об этом, но мысли сами лезли ему в голову:

— Дурак, дурак, — упрямо повторял он сам себе, — ты исполнил все ее прихоти, ты вел себя, как скотина, ты даже не мог допустить мысли о том, что ей это приятно, а она вертела тобой, как игрушкой. Тряпка!

Ругая сам себя, он остановил машину у ближайшего же бара, и резко хлопнув дверью, направился в заведение.

Единственное, что сейчас могло помочь ему — это хорошая порция виски.

Он так давно не пил, что первый большой глоток «Джека Дэниелса» обжег ему горло. Едва не поперхнувшись, Мейсон закашлялся, но сейчас нельзя было останавливаться, и Мейсон залпом допил стакан до конца.

— Еще двойной, — сказал он бармену, придвигая ему по стойке пустой стакан.

Потный толстяк в мокрой рубашке с недоумением посмотрел на явно слишком возбужденного посетителя, но, не говоря ни слова, до краев наполнил стакан густой темно–коричневой жидкостью.

Сделав несколько глотков, Мейсон обреченно опустил голову и прикрыл глаза. Разливавшаяся по жилам приятная слабость приносила облегчение и позволяла забыть о том, что произошло несколько минут назад. Постепенно охватившее его тепло заставило Мейсона забыть о только что испытанном унижении и целиком отдаться во власть давнего приятеля — алкоголя.

Вскоре он захмелел и, пьяно покачиваясь из стороны в сторону, стал едва слышно бормотать:

— Вирджиния, какая же ты сука… Сука… Как я ненавижу тебя… Но я доведу твое дело до конца.

ГЛАВА 25

Ночевать придется в здании Верховного Суда. Большое количество спиртного не всегда помогает расслабиться. Малоприятная перспектива провести ночь на жестких стульях заставляет Мейсона действовать. Диван — это лучше, чем стулья. Юриспруденция, как и бизнес, делается людьми в хороших костюмах. Преимущество английской шерсти перед всей прочей. Теплый плед способствует хорошему сну.

После того, что произошло между Мейсоном и Вирджинией Кристенсен в ее доме, он уже не мог вернуться ни к Элизабет, ни к Вирджинии. Когда, пошатываясь, он вышел из бара, он даже не представлял себе, где проведет эту ночь.

Спасительная мысль пришла ему в голову, когда, оставив машину, он брел по главной улице города.

Несколько огней, горевших в окнах кабинета в здании Верховного Суда, подсказали ему выход из положения. В конце концов, он был официально назначенным на процесс Вирджинии Кристенсен адвокатом, и власти на вполне законных основаниях выделили ему собственный офис. Вместо того, чтобы тащиться в гостиницу, он мог с таким же успехом переночевать в своем кабинете, сохранив при этом лишний полтинник.

За время пребывания в Бриджпорте тысяча с небольшим долларов, которые оставались у него в кармане после переезда из Нью–Йорка, начали быстро подходить к концу. В немалую сумму обходилась аренда автомобиля. Сильный удар по карману нанесли также несколько ужинов в различных ресторанах и уплата услуг частного детектива Денниса Уотермена.

К сожалению, на последнем судебном заседании Мейсон присутствовал в качестве статиста. А ведь он вполне мог бы довериться Уотермену и дать ему поручение собрать информацию о Вирджинии.

Мейсон проклинал себя за доверчивость, влюбчивость, нежелание прислушиваться к чужим советам.

Но он не мог ничего поделать с собой и лишь глушил свою тоску в вине. Несмотря на большую дозу выпитого виски, он чувствовал себя не опьяневшим, а просто наглотавшимся спиртного.

Это часто случалось с Мейсоном — он хотел выпить для того, чтобы забыться, оставить где‑то далеко все свои проблемы, горести и переживания. А получалось наоборот — он накачивался спиртным до самого подбородка, однако ж это совершенно не спасало его. Он становился похожим просто на заполненный до самой крышки бочонок с вином. Веки его опускались, уголки губ бессильно кривились, но проблемы никак не хотели покидать его. Наоборот, они разрастались до вселенских масштабов, закрывая собой весь окружающий мир.

Это было отвратительное чувство: вместо того, чтобы напиться, позабыть обо всем, он еще сильнее злился на всех и, в первую очередь, на самого себя. Он не мог найти спасения даже в спиртном, которое превращало его в едва передвигающееся и туго соображающее подобие человека.

Каждое утро, просыпаясь после очередной бессмысленной пьянки, Мейсон проклинал себя и давал клятву, что больше никогда в жизни не прикоснется ни к чему крепче диетической «Кока–колы». Однако клятвы так и оставались пустыми словами.

Решимости Мейсона покончить с пагубной привычкой хватало только до первой банки спасительного холодного пива. А после того, как он окончательно приходил в себя, ему снова хотелось крепко выпить. Ему казалось, что жизнь его идет под откос, и все последние недели подтверждали это предположение.

Он терял любимых, друзей, родной дом, отца и самого себя. Разъезжая по Америке и останавливаясь в дешевых мотелях, он пытался найти смысл собственного существования, ухватиться за что‑то ускользающее, невесомое, что одни называют целью в жизни, другие — ее моральным оправданием.

Однако результат все время был один — Мейсон не мог убежать от самого себя, не мог решить своих проблем и только еще глубже и глубже погружался в пучину глубокого пьянства.

Облегчение принесли лишь последние несколько дней, когда Мейсон приехал в Бриджпорт и в качестве адвоката занялся делами Вирджинии Кристенсен. У него, впервые за очень долгое время, действительно появилась какая‑то настоящая цель. Он пытался доказать себе и другим, что его существование на этой земле не лишено смысла, что он может помочь человеку, попавшему в беду.

И пусть все оказалось не так, как он хотел, пусть порочное, бесстыдное, греховное чувство овладело им, пусть он изменил неписанному моральному кодексу адвоката — никогда не заводить романы с клиентками, он все‑таки был намерен довести это дело до конца. Что из того, что он оказался слаб, поддался чарам Вирджинии, это не должно сказываться на его профессиональных обязанностях. Он должен делать свое дело честно и грамотно, иначе перестанет уважать самого себя. То, что произошло между ним и Вирджинией, не должно заставить его отказаться от этого дела. Как ни складывались обстоятельства, он обязан делать все так, чтобы потом ему не было стыдно хотя бы за самого себя…

Шатаясь, он прошел через холл на первом этаже здания Дворца правосудия и на удивленный взгляд дежурившего внизу полисмена не слишком внятно пробормотал:

— Мне сегодня придется поработать над делами.

Полицейский, высокий немолодой мужчина с седыми усами, сочувственно посмотрел на слишком поздно вспомнившего о своих делах адвоката и понимающе кивнул.

— Как я понимаю, вам требуются ключи от кабинета?

Мейсон, у которого от изрядного количества выпитого спиртного едва поворачивался язык, предпочел ответить дежурному полицейскому кивком головы. Тем не менее это не сняло остроту проблемы.

— А вы помните номер вашего кабинета? — спросил полисмен.

Осоловело хлопая глазами, Мейсон принялся шарить по карманам. Разумеется, сейчас, в таком состоянии, даже никакое невероятное усилие не могло бы заставить его сосредоточиться, по большому счету он даже не знал, в каком кабинете у него находится офис, потому что обладая хорошей зрительной памятью, всегда безошибочно находил свой кабинет в хитросплетениях коридоров Дворца правосудия.

Однако, занимая кабинет, он на всякий случай, записал его номер в свою записную книжку. Именно ее он и пытался сейчас найти.

В конце концов, его титанические усилия увенчались успехом и, помахивая перед носом маленьким блокнотом в кожаной обложке, он радостно заулыбался.

Полисмен, стараясь дышать пореже, чтобы не вдыхать глубоко проспиртованный воздух, который создавал вокруг Мейсона ясно обозначенное энергетическое поле, терпеливо ждал, пока поздний посетитель обнаружит необходимую ему запись.

Наконец, Мейсон радостно ткнул пальцем в нужную страницу и, не в силах выговорить сильно отяжелевшим языком сложносочиненное слово, повернул блокнот к полицейскому. Взглянув на запись, пожилой блюститель порядка повернулся к висевшему на стене небольшому шкафчику и, открыв стеклянную дверцу, снял с крючка ключ от кабинета Мейсона Кэпвелла. После этого полисмену пришлось также долго, терпеливо дожидаться, пока Мейсон нетвердой рукой попадет блокнотом в карман. Справившись в конце концов с непослушной книжечкой, Мейсон взял протянутый ему ключ и, скороговоркой поблагодарив полисмена, поплелся к лифту.

В подобных ситуациях Мейсон всегда надеялся на автопилот, и он его никогда не подводил. Вот и сейчас, войдя в шумно раскрывшуюся перед ним дверь лифта, Мейсон автоматически нажал на кнопку третьего этажа и, привалившись к алюминиевому поручню, стал дожидаться, пока стальная кабина не выпустит его.

Когда лифт остановился, и двери снова разъехались в стороны, Мейсон выпал из лифта и наверняка познакомился бы с мраморным покрытием пола, если бы машинально не уцепился рукой за дверцу. Немного постояв для сохранения равновесия, он быстро сориентировался в расположении дверей и, безошибочно выбрав нужную, направился к ней.

Как ни странно, но с замком он справился почти мгновенно. Лишь несколько секунд ушло на то, чтобы вставить ключ в замочную скважину. Нет, руки у него не дрожали, просто нарушенный вестибулярный аппарат никак не мог остановить качающий из стороны в сторону организм. Но Мейсону довольно быстро удалось справиться с креном и, спустя несколько мгновений, он уже распахнул дверь кабинета.

Офис встретил его довольно неуютно. Мейсон в первое мгновение даже пожалел, что не захватил с собой из бара еще одну бутылку «Джека Дэниэлса». Здесь можно было спать только напившись до бесчувствия. Та мебель, которая украшала, если можно так выразиться, этот кабинет, годилась разве что для коротких официальных бесед с посетителями, но уж никак не для того, чтобы проводить на ней ночь.

С кислой миной на лице Мейсон осмотрел простой деревянный стол и пару стульев с выгнутыми ножками. Кроме них в кабинете был лишь небольшой железный сейф, который ну никак не годился для того, чтобы скоротать на нем время до утра.

Перед Мейсоном вновь встала неразрешимая проблема. В самом деле — не ложиться же прямо в брюках и пиджаке на жесткий, холодный пол. Нет, здесь определенно требовалось что‑то другое. Нетвердо переступая с ноги на ногу, он направился к двери и, широко распахнув ее, выглянул в коридор. Слава Богу, здесь было тихо и пусто. На половину выключенное освещение было на руку Мейсону, он вполне мог заняться своим черным делом.

Собственно ничего особенно преступного в мыслях у Мейсона не было. Просто он решил пройтись по коридорам и поискать что‑либо более подходящее, нежели простой деревянный стол и стулья. На мгновение в его помутившимся сознании мелькнула однажды уже виденная картина: небольшой матерчатый диванчик на тонких ножках, на котором, весело болтая ногами, сидели две молоденькие журналистки и с сигаретами в руках обсуждали подробности судебного процесса. Мейсон определенно где‑то видел этот диван, причем, как ему казалось, недалеко от собственного офиса.

Припадая временами к стене, чтобы не упасть, он медленно тащился по коридору, заглядывая во все закоулки и на всякий случай дергая ручки запертых кабинетов.

К сожалению, чиновники, работавшие в здании Верховного Суда, аккуратно следовали своим должностным инструкциям. Все, как один, кабинеты оказались запертыми.

Тяжело дыша, Мейсон остановился в том месте, где коридор разделялся на два расположенных под углом друг к другу узких прохода. Нет, это определенно было не здесь.

Уныло потерев покрытый щетиной подбородок, Мейсон развернулся и пошлепал назад. На этот раз дорога далась ему легче, потому что он вспомнил то место, куда ему необходимо было отправиться.

Оно, действительно, находилось на противоположном конце коридора перед лестничной площадкой, по которой можно было спуститься в зал заседаний.

Так оно и есть. Не скрывая своей радости, Мейсон воскликнул:

— Ух ты!

На маленьком, но вполне уютном диванчике, вполне можно было провести ночь. Но, разумеется, не здесь. Мейсону повезло — диванчик оказался легким и даже в его состоянии пригодном для переноски.

Пошатываясь, Мейсон взгромоздил на себя диван и, словно Иисус Христос, несущий свой тяжкий крест, потащил его к распахнутой двери своего кабинета. Этот труд оказался не менее тяжким, чем путь Христа на голгофу.

Разумеется, сравнение с Господом нашим здесь не вполне уместны, однако то, что сейчас вынужден был делать Мейсон, вполне напоминало пародийный вариант Нового завета.

Кряхтя и сопя, поминутно останавливаясь, чтобы передохнуть, и беззлобно, пьяно ругаясь, Мейсон добрел до дверей офиса и здесь столкнулся с новой проблемой: диван был слишком велик для того, чтобы его можно было втолкнуть в дверь. Здесь требовалось нечто неординарное. И Мейсон, не смотря на отяжеленное алкоголем сознание, смог проявить блестящий изобретательский талант.

Перевернув диван, поставив его на торец, Мейсон все‑таки протолкнул его в дверь. Правда, сам при этом чуть не упал. Но это было уже не существенно. Главное было сделано — у Мейсона было вполне пристойное место для ночлега.

Оставалось, правда, еще одна маленькая проблема: нужно было чем‑то накрыться. Разумеется, для этой цели Мейсон вполне мог бы использовать собственный пиджак, однако сложность состояла в том, что пиджак у него был один, и в нем Мейсону еще нужно было выступать на заседаниях суда. Никакой алкоголь не мешал ему твердо осознавать тот факт, что адвокат в мятом пиджаке вызывает резкое неприятие суда присяжных заседателей. Вряд ли кто‑то сможет всерьез поверить аргументам человека, который предыдущую ночь провел под забором, каким бы красноречивым и убедительным он не был и какие бы ценные факты и доказательства не представил. Юриспруденция, как и бизнес делается людьми в хорошо отутюженной и элегантно сидящей одежде. Те, кто не обращает на это внимание, обречены на полный провал своей деловой или юридической карьеры.

Мейсон впитал это еще с детских лет, можно сказать, с молоком матери, с самого раннего возраста он видел своего отца каждое утро красующимся перед зеркалом в хорошо сидящем и великолепно выглаженном костюме.

— Мейсон, если ты хочешь стать деловым человеком, — говорил СиСи, — ты должен следить за собой в любой ситуации. И, упаси тебя бог, прийти на службу в мешковатом, плохо сшитом и, ко всему прочему, измятом пиджаке.

Позже, когда Мейсон подрос, и пришло время для него самого одевать костюмы, отец строго требовал от него следить за своей одеждой. Си и всегда покупал Мейсону костюмы от лучших портных, отдавая предпочтение английской швейной промышленности. По его глубокому убеждению, только лондонские портные шили то, что было не стыдно носить считающим себя респектабельным джентльменом человеку. Си и Кэпвелл всегда весьма скептически относился к широко разрекламированным в прессе итальянским, французским и прочим экзотическим торговым маркам. Какие‑то Пьер Карден, Карл Лагерфельд или Кристиан Диор для СиСи просто не существовали. Он считал, что продукцию этой фирмы могут использовать только стремящиеся к внешнему эффекту дешевки вроде новоиспеченных звезд Голливуда. А считающие себя серьезными деловые люди обязаны носить только продукцию лондонских домов одежды.

Иногда Мейсону казалось, что его отец таким образом просто пытается скрыть тот факт, что он сам был отнюдь не английским лордом или французским баронетом, чего хочется, наверное, каждому богатому американцу. Впрочем, он не находил в увлечение отца английскими костюмами ничего предосудительного, лишь изредка посмеиваясь над упрямым неприятием отца модных нововведений вроде скошенных лацканов и обрезанных воротников. Си и был консервативен по своему духу, и консервативная английская одежда как нельзя лучше подходила ему. Впрочем, любой бизнесмен такого уровня, как СиСи Кэпвелл, вполне разделял его убеждения в том, что касалось одежды.

Это долгое лирическое отступление понадобилось нам для того, чтобы объяснить важность вставшей перед Мейсоном проблемы — он никак не мог позволить себе улечься спать в пиджаке и брюках. Слава Богу, за те несколько дней, которые Мейсон провел в Бриджпорте, он еще не успел слишком измять свой костюм, хотя ему приходилось побывать в некоторых переделках. Однако ни капот автомашины в подземном гараже Дворца правосудия, ни пол в доме Вирджинии Кристенсен, не смогли оставить сколько‑нибудь заметных следов на брюках и пиджаке из великолепной английской шерсти, сшитых, к тому же, известным лондонским кутюрье. Только сейчас Мейсон смог понять, насколько прав был его отец, отдавая предпочтение британскому текстилю.

Короче говоря, Мейсону требовалось сейчас какое‑нибудь одеяло или, на худой конец, что‑то вроде покрывала. Это была куда более сложная задача, чем предыдущая.

Кое‑как затолкав диванчик в дальний угол комнаты, чтобы быть подальше от двери, Мейсон тяжело опустился на его мягкие подушки и, обхватив двумя руками тяжелую, как чугунная сковорода, голову, стал мучительно размышлять — под чем ему провести наступившую ночь. На чем — он уже, слава Богу, знал.

К сожалению, сейчас стояло лето, и люди ходили без пальто. Однако лето было холодным, и немного натужно поразмыслив над этим, Мейсон пришел к выводу, что у него есть надежда.

Позаботившись о том, чтобы закрыть за собой дверь, он поплелся по коридору к кабине лифта. Это путешествие затруднялось тем, что Мейсону вдруг мучительно захотелось спать. Он уже готов был наплевать на все неудобства и неприятности, связанные с ночевкой на диване, но генетическая структура крови не позволяла вернуться назад в кабинет и рухнуть на диван в костюме и ботинках.

Ввалившись в лифт, он нажал на кнопку первого этажа и вынужден был уцепиться за поручень, чтобы не уснуть на ходу в мягко и плавно двигающемся лифте. Кстати говоря, под ногами у Мейсона лежал небольшой коврик, который вполне мог бы пригодиться в кризисной ситуации. Однако Мейсон думал сейчас о другом. Он вспомнил о том, что видел несколько минут назад прекрасный полицейский плащ, который висел за спиной у дежурного на первом этаже Дворца правосудия.

Сильно кренясь набок, он вышел из лифта, когда стальные двери с шумом раскрылись. Седоусый полисмен встретил его с недоуменной улыбкой.

— Вы уже успели закончить свои дела? — полюбопытствовал он, обратившись к нетвердо шагавшему навстречу ему адвокату.

Мейсон остановился рядом с высокой стойкой, за которой сидел полицейский, и, пьяно хлопая глазами, ткнул пальцем в висевший на стене плащ.

— Пр… Простите… сэр… — едва выговаривая слова и запинаясь едва ли не каждую секунду, проговорил Мейсон. — В моем… кабинете… очень холодно… Я… не могу… работать… в таких условиях… Вы не могли бы… одолжить мне… свой плащ… Я обязательно верну его вам… когда буду возвращаться назад…

Мейсону пришлось истратить столько усилий для того, чтобы произнести эту фразу, что он, тяжело дыша, опустил голову. Понимающе улыбнувшись, седоусый полицейский нагнулся куда‑то под стойку и спустя несколько мгновений положил перед Мейсоном нечто такое, что он и не надеялся увидеть.

Это был теплый пушистый плед в крупную коричневую клетку. Мейсон ошеломленно захлопал глазами, а полисмен сказал:

— Думаю, что вам пригодится вот это, сэр. Здесь действительно довольно холодно, и я уже давно принес из дома то, чем можно укрыть ноги в свежие прохладные ночи.

Воспитание не позволило Мейсону просто так воспользоваться добротой дежурного полисмена.

— А… вы? — едва удержавшись от того, чтобы не икнуть, спросил он.

Полисмен широко улыбнулся.

— Не беспокойтесь, у меня есть плащ. К тому же, сегодня не самая холодная ночь в этом году. Я вполне смогу обойтись тем, что у меня есть.

Посчитав такое объяснение вполне исчерпывающим, Мейсон тут же сгреб плед в охапку.

— Благодарю вас… — пролепетал он, а затем, спохватившись, добавил, — сэр.

— Не стоит благодарности, — едва сдерживая разбиравший его смех, ответил полисмен. — Спокойной ночи.

Мейсон рассеянно кивнул головой и, пробормотав то же самое в ответ, направился к лифту.

— Спокойной ночи.

Пока он шел по огромному пустому холлу, слыша доносившиеся как будто откуда‑то со стороны гулкие шаги, сердце его стало трепетать от радости. Собственно говоря, повод для этого был очень незначительный — Мейсон всего лишь нашел место и возможность переночевать. Однако сейчас он по–настоящему почувствовал, что напился. Он, действительно, позабыл обо всех проблемах, которые окружали его, о неразберихе в сердечных делах, о своей неопределенности в отношениях с Бетти, о своем желании разорвать все, что было между ним и Вирджинией Кристенсен, о том, что он проиграл очередной раунд судебного заседания — он забыл обо всем. Сейчас его просто переполняла радость от ожидаемой встречи с мягким диваном и пушистым теплым пледом. Сейчас он хотел только этого. И не такие трагедии, катастрофы, горести и переживания не могли бы заставить его опечалиться.

Вот сейчас он был по–настоящему счастлив.

Ввалившись в кабину лифта, он почти не глядя ткнул кнопку третьего этажа и, вместе с пледом прислонившись к стене, положил голову на мягкую шерсть и задремал на ходу.

Очнувшись, он увидел, что дверь лифта открыта, а сам он стоит прислонившись к стене вместе с толстым шерстяным свертком. Опомнившись, Мейсон мотнул головой и, постаравшись сохранить остатки сознаний еще на несколько минут, зашагал к раскрытой двери своего кабинета.

Ввалившись в офис, он захлопнул за собой дверь и, дважды повернув ключ в замке, едва слышно пробормотал:

— Чтобы не беспокоили…

Направившись к дивану, Мейсон положил на него шерстяной плед и, плюхнувшись на мягкие подушки, стал стаскивать с себя ботинки. За ними последовали костюм, брюки, рубашка и галстук. С последним пришлось повозиться, дольше всего, потому что узел никак не желал развязываться и повиноваться слегка окостеневшим пальцам Мейсона. Однако и здесь дала себе знать аристократическая выучка. В конце концов, Мейсон не просто стащил с себя галстук, одиноко висевший у него на обнаженной груди, но и умудрился сохранить узел нетронутым.

Мейсон, наконец, в изнеможении улегся на диван и, прикрывшись толстым шерстяным пледом, блаженно захрапел.

ГЛАВА 26

Ранний визит частного детектива Денниса Уотермена в офис Мейсона Кэпвелла. «Я такое нашел!» Пиво, желанное пиво… Уотермен — истинный американец. «Гиннес» — это сила. Диван нужно вернуть на место.

Ему показалось, будто прошло всего лишь несколько минут с тех пор, как он смежил глаза и опустил голову на подушку дивана, когда в дверь настойчиво постучали. Мейсон постарался сделать вид, что ничего не слышит и будто его вообще нет в этом кабинете. Повернувшись на бок, он натянул на голову плед и сделал попытку продолжить сон. Однако его блаженство длилось недолго.

Раздался новый стук в дверь, и он услышал знакомый низкий голос частного детектива Денниса Уотермена, который еще раз постучав кулаком по дверному косяку, заорал:

— Мейсон, я знаю, что ты здесь, проснись!

В изнеможении застонав, Мейсон стащил с головы плед и, сонно хлопая глазами, выглянул в окно.

Уже наступило утро и хотя оно было таким же сырым и прохладным, как вчера и позавчера, Мейсон почувствовал, что встречает новый день в куда более спокойном и уверенном настроении, чем прежде. Возможно, свою роль сыграло близкое знакомство с «Джонни Уокером» и «Джеком Дэниэлсом», которые оставили в его душе неизгладимый след. Возможно, он только сейчас начал осознавать, что произошло с ним вчера. В любом случае, сейчас это было не столь важно. Мейсон просто был рад этому новому дню.

— Ну открывай же, — нетерпеливо кричал за дверью Уотермен. — Мейсон, у меня к тебе есть срочное дело.

Натужно кряхтя, Мейсон отбросил в сторону коричневый шерстяной плед и сиплым голосом ответил:

— Сейчас иду, подожди, мне нужно одеться.

Еще не стряхнув с себя остатки сна, он поднялся и, поочередно снимая со спинки стоявшего рядом с ним стула рубашку, брюки, галстук и пиджак, стал одеваться.

Даже не удосужившись завязать шнурки на ботинках, он поплелся к двери. Несмотря на вполне приличное настроение, Мейсон чувствовал себя отнюдь не блестяще. Немалое количество выпитого вчера виски весьма настойчиво напоминало о себе ярко выраженной головной болью. Еще одеваясь, Мейсон тяжело вздыхал и кряхтел. Очевидно, для того, чтобы встретить наступивший день в приличной форме, ему придется сходить за пивом.

Но это будет позже, а сейчас Мейсон шел открывать дверь Деннису Уотермену. Повернув ключ в замке, он потянул за ручку.

Ничего не понимая, он с недоумением смотрел на радостно улыбавшегося и возбужденно размахивавшего руками темнокожего детектива.

— Что случилось? — пробурчал Мейсон, сонно утирая лицо рукой. — Тебе удалось обнаружить настоящего убийцу Лоуренса Максвелла? Или, может быть, выяснилось, что он покончил самоубийством?

Уотермен не обратил никакого внимания на мрачноватый юмор Мейсона. Все также радостно переминаясь с ноги на ногу, он стоял перед дверью, и глаза его сияли возбужденным блеском.

— Мейсон, ты не поверишь, я такое нашел! Ты просто ахнешь.

Мейсон не разделял энтузиазма Уотермена.

— Ну проходи, — кисло сказал он, морщась от головной боли.

Весело размахивая руками, частный детектив вошел в кабинет и, сунув руку во внутренний карман плаща, достал оттуда полиэтиленовый пакет с видеокассетой.

— Ты так радуешься, — пробурчал Мейсон, — как будто мы уже выиграли судебный процесс. А, между прочим, вчерашние показания этого Джозефа Макинтайра свели на нет все мои усилия в предыдущие дни. Теперь я даже не знаю, что делать.

Мейсон немного лукавил. Но объяснялось это скорее его плохим самочувствием, чем общим настроением. Он подозревал, что частный детектив раскопал что‑то интересное — слишком профессионально и уверенно действовал этот парень.

Как бы подтверждая его мысли, Уотермен помахал перед лицом Мейсона пакетом с видеокассетой.

— Ты помнишь, что это такое?

Мейсон пожал плечами.

— Я даже не знаю, что это такое, — буркнул он.

— Это кассета с записью, которую мы нашли в доме Лоуренса Максвелла, когда он умер, помнишь? — спросил Деннис.

Поскольку Мейсон молчал, ничего не отвечая, Уотермен добавил:

— Ну помнишь, где эта Вирджиния Кристенсен трахалась с Максвеллом, помнишь?

Еще не окончательно проснувшись, Мейсон, кряхтя, вытирал лицо.

— Ну помню, помню, — не слишком радостно ответил он.

Уотермен радостно кинул:

— Отлично. Собирайся. Сейчас мы поедем ко мне.

Мейсон нахмурил брови.

— Зачем?

— Я тебе кое‑что покажу, — радостно сообщил частный детектив. — Такого ты наверняка не ожидал увидеть.

Мейсон тяжело вздохнул и, отряхивая пылинки с пиджака, стал приводить себя в порядок.

— А ты уверен в том, что нам обязательно нужно ехать к тебе? — кисло промямлил он.

Уотермен возбужденно замахал руками.

— Уверен, уверен.

Словно не обращая внимания на радостное возбуждение Денниса Уотермена, Мейсон подошел к окну и посмотрел на открывавшуюся перед ним панораму реки, где уже, вовсю пыхтя, работал неутомимый буксир. Хотя небо было затянуто тучами, и солнечные лучи лишь кое–где едва пробивались сквозь плотную пелену облачности, было похоже, что к полудню тучи рассеются, и погода значительно улучшится. Во всяком случае, Мейсону этого очень хотелось.

Поморщившись от очередного приступа головной боли, Мейсон помассировал затылок и, обернувшись к Уотермену, сказал:

— Ну ладно, раз тебе так хочется, поехали. Только учти, сначала мы заедем в какой‑нибудь бар.

Уотермен грубовато расхохотался.

— Похоже, ты вчера перебрал, а, парень? Я понимаю, холодное пиво в твоем состоянии это идеальный выход из положения. Ладно, тут неподалеку находится одно славное местечко, в котором я часто провожу свободные вечера. Там отличный бармен, у которого всегда есть холодное пиво. Ты какое предпочитаешь с похмелья?

Мейсон на мгновение задумался и почесал нос.

— Не знаю, — пожал он плечами, — наверное, «Будвайзер лайт».

Уотермен так радостно вскинул руки, как будто всю жизнь только и мечтал о том, чтобы услышать от кого‑нибудь столь ценное сообщение.

— Мейсон, да ты классный парень, — с непонятным для его собеседника энтузиазмом воскликнул он.

— Почему?

— Я тоже обожаю «Будвайзер лайт». Я считаю, что это самое лучшее американское пиво во всем мире. Знаешь, в армии мне пришлось служить на территории Западной Германии. Всю жизнь до этого я слышал разговоры о том, что лучшее пиво в мире — немецкое. А тут, сам понимаешь, я попал на авиабазу возле Франкфурта, знаешь, километров двадцать от города. Каждый вечер мы ездили туда за пивом.

Опережая его рассказ, Мейсон скептически ухмыльнулся.

— Сейчас ты, наверное, расскажешь мне о прелестях немецкого пива.

Но Уотермен неожиданно отрицательно покачал головой и высоко поднял вверх палец.

— Немецкое пиво — дрянь, — веско произнес он. — В нем слишком много солода и слишком мало настоящего аромата. Каждый раз, когда я пил эту франкфуртскую бурду, у меня складывалось такое впечатление, будто в недобродивший солод долили спирта. И даже не удосужились как следует развести. Оно, конечно, крепкое, но у пива должен быть свой настоящий, неповторимый аромат, а в противоположном случае, оно превращается в кошачью мочу.

Мейсон, немного удивленный резким заявлением Уотермена, пожал плечами.

— Неужели тебе так и не удалось обнаружить среди немецких сортов пива тот, который можно было назвать хорошим?

— Все немецкое пиво — дерьмо, — не стесняясь в выражениях, повторил Уотермен. — Оно годится только для брюхатых бюргеров, которые, напившись, раскачиваются на стульях и горланят свои отвратные тирольские песни. Знаешь, познакомившись с этой немецкой блевотиной, я только сильнее полюбил наше американское пиво. Они там могут думать про себя все, что угодно, но я‑то знаю, о чем говорю. Лучше «Будвайзера» нет ничего на свете. Лучше «Будвайзер лайт» может быть только ночь любви с прекрасной женщиной. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Уотермен озорно посмотрел на Мейсона и подмигнул ему. В планы Кэпвелла отнюдь не входил разговор о сексуальных развлечениях. Это могло только всколыхнуть в его душе воспоминания о нескольких прошедших днях. А потому, он постарался перевести разговор на только что затронутую тему.

— А что ты скажешь на счет «Гиннеса»? — спросил он Уотермена.

Темнокожий детектив на мгновение задумался. На сей раз лицо его растянулось в широкой улыбке и, подняв вверх палец, он сказал:

— «Гиннес» — это сила. Я даже не могу сказать, что это пиво. Это настоящий нектар.

— Нектар черного цвета, — с некоторой иронией добавил Мейсон.

Уотермен пожал плечами.

— Ну и что? Пусть он будет хоть зеленым, лишь бы его можно было пить. А «Гиннес» можно пить. Это классная штука. Когда я увольнялся из армии, меня из любопытства занесло в Лондон. Вот там я и узнал, что такой настоящий «Гиннес». До этого я даже названия такого не знал. А тут пришлось зайти в один маленький ресторанчик, по–моему, они называются у них «пабы». И — ты не представляешь, что меня там ожидало. Оказалось, что в этом баре продают только «Гиннес», но самых разных сортов. Это было великолепно.

Он мечтательно закатил глаза к потолку, словно еще раз переживая моменты знакомства с темным напитком, именуемым «Гиннес».

Мейсон, который вполне разделял убеждения Уотермена на этот счет, не менее мечтательно произнес:

— Да, было бы неплохо его сейчас сюда.

— Вот именно, — добавил чернокожий детектив. — Я бы сейчас тоже не отказался от кружечки темного «Гиннеса». Между прочим, именно с тех пор я и уважаю англичан. Знаешь, нация, которая смогла создать такой божественный напиток, вполне достойна почтительного отношения к себе. Правда, у них там есть пара вещей, которые мне совершенно непонятны.

— Например? — спросил Мейсон. — Что ты имеешь в виду?

Уотермен несколько смущенно улыбнулся.

— Ну например, я совершенно не понимаю их увлечение своим странным футболом.

— Почему же? — недоуменно вскинул брови Мейсон.

— Потому что футбол должен быть американским, это настоящее зрелище. Когда двадцать крепких парней заваливая друг друга, прорываются в зону. А что такое английский футбол? Там даже руками нельзя брать мяч, разве это правила? И к тому же, что это за игра, в которой пара человек бегает за мячом, а остальные медленно переползают по полю от одних ворот к другим. И это называется футбол?

Уотермен произнес все это таким уничижительным тоном, что Мейсону даже стало жалко англичан, которые тратят свое время и нервы на совершенно никчемные, по представлениям Денниса, развлечения.

— Ну, а что тебе еще не понравилось в Англии? — со все возрастающим любопытством спрашивал Мейсон. — Наверное, двухэтажные автобусы?

Неожиданно для него частный детектив ответил:

— Нет, двухэтажные автобусы мне как раз очень понравились. Мне не понравились их такси, которые уже наверное лет сорок не меняются.

Мейсон улыбнулся:

— А, ты наверное, имеешь в виду эти неуклюжие черные «астон–мартины» образца сорок шестого года, которые до сих пор колесят по Лондону.

Уотермен с радостной улыбкой кивнул.

— Ага. На наших дорогах они бы уже наверное давно развалились. У меня складывалось такое впечатление, будто они не способны выжать больше сорока миль в час.

— А может быть, для Лондона другие машины и не нужны? — как бы высказывая предположение, произнес Мейсон.

— Может быть, — ответил Уотермен. — В любом случае, эта машина не для американца.

Зачем‑то оглянувшись по сторонам, Мейсон сказал:

— Ну ладно, пошли. Раз уж ты припас для меня какой‑то сюрприз, поехали к тебе.

Выйдя за двери кабинета, он сунул ключ в замок и, повернув его пару раз, неожиданно замер на месте.

— Что случилось? — недоуменно спросил Уотермен. — Ты что‑то забыл?

В ответ Мейсон лишь озабоченно хлопнул себя ладонью по лбу.

— Идиот, — воскликнул он, — как же я забыл? Все надо вернуть на место.

— Ты о чем? — недоуменно спросил Уотермен.

По–прежнему ничего не отвечая, Мейсон принялся открывать замок, и, войдя в кабинет, позвал за собой темнокожего детектива.

— Деннис, помоги мне, — озабоченно сказал он. — Я тут кое‑что позаимствовал, это нужно вернуть на место.

Уотермен развел руками.

— С удовольствием помогу тебе. Что ты имеешь в виду?

Мейсон ткнул пальцем в стоявший в дальнем углу кабинета диван, на котором лежал толстый пуховый плед.

— Вот это.

С нескрываемым удивлением Уотермен посмотрел на Мейсона.

— Ты что, хочешь сказать, что этого дивана у тебя в кабинете не было?

— Ну разумеется. Разве можно осчастливить приезжего адвоката нормальной мебелью? Разумеется, нет. Я думаю, что не без указания мистера Мессины мне отвели именно эту конуру, в которой кроме стульев и стола больше ничего нет.

Уотермен будто только сейчас вспомнил о том, что Мейсон провел эту ночь в несколько необычном месте.

— Слушай, а что ты здесь делал? — недоуменно наморщив лоб, просил он. — Какого черта тебя понесло в этот офис, если с таким же успехом ты мог бы переночевать и в гостинице?

Мейсон постарался уклониться от прямого ответа на этот не слишком приятный вопрос.

— Да так, дела были, — неопределенно пожав плечами, сказал он.

Это отнюдь не убедило Уотермена.

— Какие, к черту, дела после того, как выпил?

Он заглянул в глаза Мейсону и, лукаво улыбнувшись, сказал:

— Ты что‑то темнишь, приятель.

Поскольку Мейсон недовольно отвернулся, Уотермен постарался не говорить больше на эту тему.

— Ну ладно, ладно, — добродушно сказал он. — Где ты стащил этот диван?

— Здесь недалеко, я покажу, — ответил Мейсон. — Честно говоря, я даже с трудом себе представляю, как мне удалось вчера затащить эту штуку в кабинет. Сейчас я, наверное, и за ножку‑то его не подниму.

Озадаченно почесав затылок, Уотермен махнул рукой.

— Ну ладно, не дергайся, Мейсон. С этой штукой я и сам справлюсь, без твоей помощи. Ты мне только покажи, куда идти. Не забывай о том, что я бывший спортсмен. Мне, между прочим, иногда полезна хорошенькая встряска. А то жена совсем затравила, толстеешь, мол. Я и сам прекрасно понимаю, что толстею, но ничего не могу с собой поделать.

Уотермен, как показалось Мейсону, с некоторым удовлетворением похлопал себя по внушительному животу.

— Что ж делать, — продолжил он, — такова наша доля. Это плата за то, чему мы посвятили нашу юность.

Мейсон сочувственно кивнул.

— Да, платить приходится за все.

После того, как он снял с дивана шерстяной плед, Уотермен без видимых усилий взвалил мебель себе на спину и, умудрившись протиснуться с ней через дверь кабинета, вышел с ней в коридор.

— Идем, Мейсон, чего ты ждешь?

Словно очнувшись от некоторого оцепенения, Мейсон едва заметно вздрогнул и торопливо вышел из кабинета. Закрыв дверь на ключ, он зашагал впереди Уотермена, показывая ему дорогу к тому закоулку возле лестницы, где раньше стоял этот диван.

Спустя полминуты все было закончено. Оставалось только вернуть дежурному полицейскому любезно предоставленный им плед, а затем Кэпвелла и Уотермена ожидал пивной бар.

Решив не пользоваться лифтом, они спустились по лестнице на первый этаж и подошли к стойке, за которой сидел высокий седоусый полисмен, встретивший вчерашнего позднего посетителя радостной улыбкой.

— А, это вы, сэр, рад вас видеть. Как вы себя чувствуете? — спросил полицейский, поднимаясь со стула.

Мейсон положил плед на стойку и, не забыв поздороваться, сказал:

— Доброе утро, все очень хорошо. Благодарю вас, вы меня сильно выручили.

Полицейский удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, если так. Жена всегда говорит мне: делай добро людям и они отплатят тебе тем же.

— Надеюсь, что когда‑нибудь я смогу ответить вам такой же любезностью, — сказал Мейсон, пожимая ладонь этому спокойному и уверенному в себе полицейскому.

Нагнав в дверях опередившего его частного детектива, Мейсон радостно хлопнул Уотермена по плечу.

— Ну что, за пивом?

ГЛАВА 27

«Будвайзер Лайт» приносит облегчение. Лоуренс Максвелл спал не только с Вирджинией Кристенсен. Миллионер любил пользоваться видеокамерой в собственной спальне. Подвижная камера. У секретарши покойного — вполне приличная фигура.

Спустя через полчаса они уже сидели в не слишком просторном офисе частного детектива Денниса Уотермена и неспеша потягивали пиво из маленьких бутылочек.

— Ну вот, — наконец облегченно вздохнул Мейсон. — Кажется, я пришел в норму. Ты прав, Деннис, я вчера, действительно, немного перебрал. Это, наверное, из‑за того, что Мессина на вчерашнем заседании обвел меня вокруг пальца. Честно говоря, я не ожидал от него такой прыти. Мне казалось, что после того, как два дня подряд я громил его, он уже не сможет опомниться и прийти в себя. Однако, как оказалось, я ошибался.

Уотермен согласно махнул рукой.

— Вот именно, Мейсон, его нельзя недооценивать. Мессина парень резвый и не любит, когда его обходят на поворотах. Я уверен, что, будь его воля, он бы вообще не доводил дело до судебных процессов, добиваясь осуждения подозреваемых еще на стадии расследования. Мессина всегда уверен в своей правоте и будет делать все возможное, чтобы доказать тебе это. А то, что он несколько раз прокололся, только подзадорило его, разожгло его азарт. Он же итальянец, а у итальянцев, как тебе известно, горячая кровь. Думаю, что это не последний сюрприз, который он тебе приготовил. Впрочем, у него осталось уже мало времени. Конечно, если бы ты раньше знал про этого Джозефа Макинтайра, то мы, наверняка, смогли бы что‑нибудь предпринять. Но, клянусь тебе, я еще не сложил руки. Я тоже кое‑что могу. Но, в отличие от Мессины, я делаю это для того, чтобы людей понапрасну не упекали за решетку. Да и к тому же, Мейсон, ты мне нравишься, ты хороший парень.

Уотермен отставил в сторону опустевшую бутылку и, поднявшись с кресла, похлопал своего визави по плечу. Ему явно хотелось выразить свою симпатию по отношению к Мейсону каким‑нибудь другим, более энергичным способом, однако сейчас нельзя было забывать о том, что их ждет еще очень важное дело.

— Слушай, а который час? — неожиданно встрепенулся Мейсон, осушив вторую бутылку.

Уотермен взглянул на наручные часы:

— Половина десятого.

— Вот черт, — выругался Мейсон, — через полчаса начинается судебное заседание, а я к нему совершенно не готов. Правда, одно хорошо — голова перестала болеть. А это уже немаловажно.

Уотермен загадочно улыбнулся.

— Ничего, сейчас ты узнаешь, какой сюрприз я приготовил для тебя и для нашего общего друга мистера Мессины. И думаю, что настроение у тебя сильно улучшится. Это не сможет не обрадовать тебя.

Мейсон укоризненно посмотрел на своего темнокожего приятеля.

— Деннис, мне совершенно не понятно, зачем ты темнишь? Ты не сказал ни единого слова за все время, пока мы ехали к тебе. Что там за тайна? Мог бы уже и рассказать.

Уотермен хитро засмеялся:

— Ничего подобного, — подняв палец, сказал он. — Ты должен увидеть все это собственными глазами, иначе, не сможешь понять того потрясения, которое довелось испытать мне вчера вечером.

Отвернувшись в сторону, Мейсон едва слышно пробормотал:

— Вчера вечером мне тоже пришлось испытать пару потрясений.

— Что, что? — не разобрав, переспросил Деннис. Мейсон махнул рукой.

— Ничего, это я так, про себя.

— А, — понимающе протянул Уотермен. — Ты, наверное, не доволен тем, что я до сих пор держу тебя в потемках. Ну ладно, смотри.

Он вытащил из кармана плаща все ту же злосчастную кассету в полиэтиленовом пакете и, помахав ею перед глазами пока еще ничего непонимающего Мейсона, направился в дальний угол комнаты, где на подставке стоял небольшой телевизор и под ним — видеомагнитофон.

— Ты же говорил, что это запись, на которой Вирджиния со стариком Максвеллом, — сказал Мейсон. — Что там может быть нового для меня? Все видели эту запись, в том числе, помощник окружного прокурора и следователи. Там же обыкновенные статичные кадры, снятые со штатива видеокамерой.

Уотермен радостно потер руки.

— А вот и ошибаешься, приятель. Сейчас я тебе это докажу. Все видели только одну запись, ту, где Вирджиния Кристенсен трахается с Лоуренсом Максвеллом, правильно?

Мейсон кивнул:

— Правильно. А что ты имеешь под словом одна?

Уотермен аккуратно достал кассету из пакетика и, сдув с нее несуществующую пыль, сунул в окошко видеомагнитофона.

— Это, между прочим, оригинал, — многозначительно подняв палец, сказал он.

Вот это сообщение впервые за все утро было по–настоящему сюрпризом для Мейсона. Он непонимающе пожал плечами.

— Как ты умудрился достать оригинал, Деннис? Ты что, обокрал полицейский участок? Помощник окружного прокурора посадит тебя на кол, если узнает, что ты лишил следствие такой важной улики.

Темнокожий детектив успокаивающе поднял руку.

— Не беспокойся, Мейсон, все сделано чисто. Так, что даже помощник окружного прокурора не подкопается. У меня есть друзья в следственном управлении. Я взял эту кассету в долг, обязавшись ее вернуть.

Мейсон пожал плечами:

— А зачем тебе понадобился оригинал? Мог бы и переписать.

Уотермен на мгновение задумался.

— Ты знаешь, честно говоря, я об этом даже не подумал. То есть, у меня мелькнула такая мысль, но я решил, что будет лучше, если ты увидишь все это на оригинале, чтобы не было подозрений в том, что это подстроено. Дело в том, что все, даже полицейские следователи и эксперты, просматривая эту кассету, делали одну и ту же ошибку.

Мейсон был уже до такой степени заинтригован, что нетерпеливо вскочил со стула и направился к Уотермену.

— Ты можешь говорить поконкретнее?

Тот уверенно кивнул.

— Могу. Все смотрели эту кассету с начала, но никто не удосужился промотать ее до конца. Все думали, что там больше ничего нет. А это не так.

— А что там, что такое записано на этой кассете? Насколько я видел, там, действительно, больше ничего нет. Обычный белый шум, как будто кассетой больше никогда не пользовались.

Уотермен игриво повертел рукой.

— А вот и неправда, — радостно констатировал он. — Эта кассета уже использовалась Максвеллом, но после этого он ее стер, — записав наверх, как он трахался с Вирджинией Кристенсен. Однако один фрагмент предыдущей записи все‑таки остался. Сейчас ты увидишь.

На его лице красовалась такая довольная улыбка, что, казалось, что Уотермен с нею родился и с ней умрет.

Включив телевизор, он дождался, пока экран засветится ровным белым светом, и нажал на кнопку видеомагнитофона.

Хотя Мейсон ожидал увидеть нечто неординарное, пока что ему приходилось в очередной раз смотреть на то, как прикованный наручниками к постели миллионер Лоуренс Максвелл вздыхал и стонал, двигаясь вместе с сидевшей на нем верхом Вирджинией Кристенсен. Недовольно поморщившись, Мейсон сказал:

— Да перекрути ты это в конце концов, сколько можно смотреть на одно и то же.

Деннис хихикнул:

— Что, не нравится? Ну ладно, сейчас перемотаю. Извини, я не думал, что это заставит тебя нервничать.

Уотермен перемотал ленту почти до самого конца и, наконец, остановил. На экране замельтешил белый электронный снег.

— Сейчас, сейчас ты все увидишь и ахнешь, — предупредительно сообщил детектив, переминаясь с ноги на ногу возле телевизионного экрана.

— Короче говоря, он просто снимал с рук. Это, наверное, потом у него появился штатив. А до этого он пользовался обыкновенной переносной камерой, — добавил Деннис, пока Мейсон наблюдал за рябившей в глазах пустой лентой.

Наконец, экран вновь озарился светом. Мейсон увидел уже знакомую ему спальню миллионера Лоуренса Максвелла, ту же самую огромную постель, на которой он умер, просматривая эту же видеокассету, затем ему показалось, что он снова видит Вирджинию Кристенсен, однако на сей раз это была другая женщина. И Мейсон не сразу узнал ее.

Считая своим долгом все объяснить, Уотермен снова повторил:

— Вначале наш миллионер, как и все обычные граждане, снимал видеокамерой с руки. Ты знаешь, у кинематографистов это называется «подвижная камера». Наверное, у него была целая видеотека с записями своих красоток. Смотри.

На экране, улыбаясь и прикрывая руками объектив, двигалась обнаженная женщина. Волосы у нее были чуть темнее, чем у Вирджинии. Разметавшись, они закрывали лицо. Именно поэтому Мейсон никак не мог определить кто это.

Наконец, женщина подняла голову, и Мейсон сразу же узнал ее. Это была секретарша покойного Максвелла Кэтлин Фримэн.

Для пущей убедительности Деннис Уотермен нажал на кнопку стоп–кадра. Мейсон потрясенно смотрел на счастливо улыбавшееся лицо Кэтлин Фримэн, которая взирала на него из спальни Лоуренса Максвелла. Мейсон ошеломленно покачал головой.

— Деннис, ты молодец. Я знал, что ты не оставишь меня одного в беде. Это просто потрясающе.

Он подскочил к темнокожему детективу, в порыве благодарности обнял его за шею и чмокнул в толстую щеку.

Тот смущенно проворчал:

— Мейсон, ты что, с ума сошел? Поосторожней с такими нежностями. У меня все‑таки есть жена. Ты что, хочешь, чтобы она ревновала меня к мужчинам?

Показав крепкие белые зубы, он широко улыбнулся и добавил:

— Ну что, неплохой сюрприз я тебе сегодня приготовил?

ГЛАВА 28

Мейсон может считать себя вполне подготовленным к новому заседанию суда. Адвокат вызывает в суд свидетельницу обвинения Кэтлин Фримэн. Журналисты высказывают различные версии происшедшего. Помощник окружного прокурора испытывает повышенную нервозность. Лоуренс Максвелл изменил завещание не в пользу Кэтлин Фримэн. Улики свидетельствуют о том, что свидетельница обвинения умалчивала о важных подробностях. Чек из аптеки — несомненная улика. Адвокат обвиняет свидетельницу в том, что она подсыпала кокаин в лекарство от насморка. Заседание суда заканчивается победой защиты.

Без пяти минут десять возле здания Дворца Правосудия, как называли Верховный Суд в Бриджпорте, остановился автомобиль, из которого вышли Деннис Уотермен и Мейсон Кэпвелл. На сей раз Мейсон решил воспользоваться машиной частного детектива, лишь завернув к своему автомобилю и взяв оттуда металлический кейс с полированными, словно зеркало, стенками. Туда перекачивали еще некоторые документы, приготовленные для адвоката частным детективом Деннисом Уотерменом.

Теперь уже Мейсон почти не сомневался в том, что ему удастся успешно довести до конца это дело. Документы, добытые Уотерменом, представляли действительно ценный капитал, который бы позволил ему успешно противостоять выпадам помощника окружного прокурора Терренса Мессины.

Пройдя через переполненный публикой холл здания Верховного Суда, Мейсон поднялся в зал заседаний и, пройдя через почти заполненные ряды кресел, уселся на свое место.

Вирджиния Кристенсен уже сидела в кресле, сложив руки на груди. Смерив Мейсона любопытным взглядом, она сказала:

— Доброе утро.

Стараясь не ввязываться в разговоры со своей подзащитной, Мейсон сдержанно ответил:

— Здравствуй, Вирджиния.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась она.

Сделав безразличный вид, он пожал плечами:

— Нормально.

— Думаю, что мистер Мессина приготовил нам сегодня очередные сюрпризы, — медленно проговорила она, пряча улыбку в уголках губ.

Мейсон посмотрел на нее с некоторым удивлением, но ничего не ответил.

Судебное заседание началось с того, что секретарь суда поднялся со своего места и знакомым торжественным тоном сообщил:

— Прошу всех встать.

В зал заседаний вновь вошла Флоренс Кингстон и, не глядя на публику, прошествовала к своему месту. Когда она уселась в массивное кресло с высокой спинкой и перевела взгляд с помощника окружного прокурора на адвоката, Мейсону стало ясно, что миссис Кингстон сегодня находится в благодушном настроении. Она даже не посчитала нужным предупредить находившуюся в зале публику о необходимости соблюдать тишину.

Стукнув молотком по столу, судья Кингстон открыла судебное заседание.

Мейсон поднял руку, попросив таким образом слово. Флоренс Кингстон кивнула.

— Пожалуйста, господин защитник.

Мейсон медленно поднялся со своего места, поправил и без того хорошо сидевший на нем пиджак и, немного прокашлявшись, сказал:

— Ваша честь, я хотел бы начать сегодняшнее заседание с допроса свидетеля обвинения Кэтлин Фримэн.

Судья Кингстон обвела взглядом зал.

— Миссис Фримэн присутствует на сегодняшнем заседании? — строго спросила она.

Секретарь суда тут же вскочил с места.

— Мы приглашали всех свидетелей обвинения на сегодняшнее заседание, — ответил он.

— Очень хорошо. Просьба защиты удовлетворена. Можете вызвать Кэтлин Фримэн для дачи показаний.

Обращаясь к стоявшим у массивных дубовых дверей полицейским, судебным секретарь громко произнес:

— Защита вызывает свидетеля обвинения Кэтлин Фримэн.

Спустя несколько минут двери распахнулись, и полицейские отошли в сторону. В зал вошла секретарша покойного миллионера Лоуренса Максвелла. Она выглядела спокойной и уверенной в себе. Пройдя мимо рядов кресел, заполненных публикой, Кэтлин Фримэн направилась к свидетельскому месту и уселась в кресло за высокими дубовыми поручнями.

Судья напомнила ей о том, что дача ложных показаний карается законом. В ответ Кэтлин Фримэн кивнула головой и с чувством собственного достоинства сказала:

— Я уже приносила присягу и знакома с процедурой судебного заседания. Клянусь говорить правду и только правду.

Журналисты, собравшиеся на галерке с блокнотами и ручками в руках, стали активно перешептываться между собой.

— Слушай, Джонни, этот адвокат Кэпвелл наверняка что‑то задумал. Позавчера он уже уличил эту Кэтлин Фримэн в том, что она была наркоманкой. Интересно, кем она окажется сегодня?

— Не знаю. Вполне возможно, что адвокату этого показалось мало и теперь он собирается сделать из нее обвиняемую.

— Ты так думаешь?

— А что? Такое вполне возможно. Во всяком случае, на моем веку такое уже происходило. По–моему, в семьдесят пятом году в Бронксе уже была подобная история. Там одна девица отравила своего любовника, а вину за это свалила на соперницу, которая собиралась выйти за него замуж. Ничто не ново под луной.

— Эта Кэтлин Фримэн не похожа на убийцу. Скорее, ею могла быть Вирджиния Кристенсен. Посмотри, настоящая белокурая стерва. Она же прекрасно понимает, что ни один мужчина не устоит перед ее красотой. Обычно такие и способны на преступление.

— А доказательства? Какие улики существуют против нее? То, что Кэтлин Фримэн показала, будто она нюхала наркотики? Ну так это еще ничего не значит. Ну, нюхала. Кто в наше время этим не занимается? И потом, не забывай о презумпции невиновности. Пока не доказано, что она отравила своего любовничка, любой обвинительный приговор будет выглядеть просто издевательством над здравым смыслом.

— А что такое здравый смысл? Мы уже слышали эти слова. По–моему, доктор Левинсон говорил что‑то о здравом смысле. А закончилось все это тем, что адвокат в пух и прах разнес его показания. Вот тебе и здравый смысл.

— Ладно, Дик, ты и сам не хуже меня все понимаешь. Небось, тоже не первый год работаешь судебным репортером. Тут все ясно как божий день. Вирджиния Кристенсен отправила своего старикашку–любовника, чтобы получить огромный куш, а все остальное — это просто ерунда. Даже если и не удастся доказать, что она виновна в его смерти, никто в этом городе не будет сомневаться в том, что именно она подсунула кокаин, да еще заставила после этого заниматься сексом. Вот бедняга и не выдержал.

— А если ее оболгали? Такое ведь тоже может быть. Лечащий врач Максвелла заикался что‑то о том, будто Вирджиния Кристенсен усиленно интересовалась состоянием здоровья своего старичка, а адвокат весьма умело повернул этот вопрос невыгодной для обвинителя стороной. Бертран элементарный развратник. По–моему, он просто захотел отомстить ей за то, что она ему не дала.

— Ага, а как по–твоему, много ли мужиков удержалось бы от того, чтобы не потащить ее к себе в постель? И что, все они ее за это ненавидят?

— А почему бы и нет? Вот ты, например, Джонни, был бы благодарен бабе, которая тебе отказывает без всяких на то видимых оснований?

— Дик, ну ты загнул. Я же из‑за этого не бегу в суд и не говорю, что она убийца.

— А может быть, он такой возбудимый и легко ранимый?

— Вот–вот, именно об этом я и подумал вчера, когда слушал эту запись с автоответчика. Тихий такой, спокойный парниша…

Помощник окружного прокурора недоуменно оглядывался. Он никак не ожидал, что адвокат снова вызовет его свидетельницу. Именно ту свидетельницу, на которую он делал главную ставку в ходе этого судебного разбирательства.

Терренс Мессина суетливо перекладывал бумаги в толстой папке, всматривался в страницы, исписанные мелким почерком, делая вид, что занят своим делом и не придает особого значения предстоящему допросу Кэтлин Фримэн. Однако его суетливое поведение как нельзя лучше говорило о том, что он сильно обеспокоен. По его внешнему виду нетрудно было догадаться, что он не мог скрыть удивления по поводу демарша, предпринятого стороной защиты. Появление в зале его свидетельницы вызвало у помощника окружного прокурора сильное подозрение в том, что он не довел до конца дело, касающееся Кэтлин Фримэн. Наверное, ему, действительно, следовало порасспросить ее подробнее относительно взаимоотношений с Лоуренсом Максвеллом и Вирджинией Кристенсен. Возможно, он что‑то упустил…

Судья Флоренс Кингстон позволила адвокату приступить к допросу свидетеля:

— Начитайте, мистер Кэпвелл.

Мейсон вышел на середину зала и, медленно расхаживая из стороны в сторону, принялся вести допрос.

— Миссис Фримэн, сегодня я буду очень конкретен, и поэтому заранее прошу вас очень точно и конкретно отвечать на все мои вопросы, особенно это касается чисел.

Она посмотрела на адвоката с некоторой опаской, но спустя мгновение, кивнула:

— Хорошо, я согласна.

Прежде чем начать допрос, Мейсон еще раз взглянул на помощника окружного прокурора, который ерзал в кресле, стараясь не поворачиваться в сторону своего соперника.

— Итак, миссис Фримэн, — произнес Мейсон громким, четко поставленным голосом, — какую сумму вы должны были унаследовать до того, как мистер Максвелл изменил завещание в пользу мисс Кристенсен?

Миссис Фримэн некоторое время молчала.

— Двести пятьдесят тысяч долларов, — наконец негромко ответила она.

Мейсон удовлетворенно кивнул:

— Ясно, четверть миллиона. Ну что ж, это вполне солидная сумма. А какое количество денег вы унаследовали согласно последнему завещанию мистера Максвелла?

Свидетельница вновь помолчала, словно опасаясь на людях произносить эту цифру. Однако Мейсон терпеливо ждал, и она вынуждена была ответить:

— Десять тысяч долларов.

Когда по залу прокатился возмущенный ропот, и судья Кингстон уже было потянулась к молотку, миссис Фримэн торопливо добавила:

— Десять тысяч долларов — это очень большие деньги, и я благодарна мистеру Максвеллу за то, что он вообще обо мне вспомнил.

Мейсон с сомнением покачал головой.

— Но за столько лет службы это сущая мелочь, или вы так не считаете, миссис Фримэн?

Она гордо подняла голову и несколько оскорбленным голосом ответила:

— Я не жадный человек.

Мейсон скептически хмыкнул.

— Он вычеркнул вас из завещания, бросил вас ради молодой женщины, и вы…

Помощник окружного прокурора не выдержал и, замахав рукой, вскочил со своего места.

— Ваша честь, я возражаю. Защитник пытается подтолкнуть свидетеля к умозаключениям. Это недопустимо.

Флоренс Кингстон недовольно поморщилась.

— Господин обвинитель, я пока не заметила, чтобы защитник подталкивал свидетеля к умозаключениям. Пусть продолжает.

Мессина вынужден был с посрамленным видом опуститься в свое кресло. Похоже, что этот адвокат Кэпвелл начинает обходить его. Кэтлин Фримэн оказалась очень ненадежной свидетельницей. А сам он весьма не предусмотрительно потерял к ней интерес после первого же судебного заседания. Этого не следовало делать, потому что за спиной у Кэтлин Фримэн был большой багаж прожитой ею жизни. И в нем могло оказаться многое. И в частности, то, чем с удовольствием воспользовался бы адвокат.

Но теперь помощник окружного прокурора мог надеяться на какой‑нибудь неожиданный подарок судьбы. Ход судебного заседания теперь целиком зависел от адвоката.

Для того, чтобы избежать возможных протестов со стороны обвинения, Мейсон несколько изменил тактику. Он снова стал задавать конкретные вопросы, которые требовали прямых и однозначных ответов.

— Ваши отношения с мистером Максвеллом были очень близкими? — спросил он.

Миссис Фримэн непонимающе повела головой.

— Что вы имеете в виду?

— Вы были любовниками? — спросил Мейсон.

Ни секунды не сомневаясь, Кэтлин Фримэн заявила:

— Нет.

Прежде чем задать следующий вопрос, Мейсон подошел к столу и, открыв свой металлический чемодан, достал оттуда видеокассету в прозрачной полиэтиленовой пленке. Многозначительно продемонстрировав ее миссис Фримэн, он затем показал ее собравшимся в зале публике и репортерам.

— Господа, здесь у меня имеется видеозапись, сделанная покойным Лоуренсом Максвеллом. Пока что, кроме меня, эту видеозапись никто не видел. Я обязательно предоставлю ее суду для того, чтобы присяжные заседатели могли убедиться в верности моих слов.

Он подошел к дубовым ограждениям, за которыми сидела свидетельница обвинения и, продемонстрировав ей пленку, сказал:

— Видеозапись на этой кассете свидетельствует о том, что вы, миссис Фримэн, только что солгали когда говорили мне, что не были любовниками с Лоуренсом Максвеллом. Зачем вы это сделали?

Кэтлин Фримэн подавленно опустила голову и, кусая губы, молчала.

Тогда Мейсон вновь повернулся в зал и громко произнес:

— Здесь доказательство того, что Кэтлин Фримэн и Лоуренс Максвелл находились в весьма близких интимных отношениях. Эту видеозапись сделал сам покойный. Очевидно, еще в те времена, когда они были близки с миссис Фримэн.

Мейсон подошел к столу, за которым восседала судья Кингстон, и положил видеокассету перед ней.

— Ваша честь, прошу приобщить это к делу как вещественное доказательство.

Судья удовлетворенно кивнула:

— Продолжайте, мистер Кэпвелл.

Мейсон направился к свидетельнице:

— Итак, я еще раз повторяю свой вопрос. Вы были любовниками?

Даже после того, как Мейсон уличил ее во лжи, Кэтлин Фримэн не нашла в себе сил ответить прямо.

— Мы встречались.

Мейсон сунул руки в карманы брюк и прошелся по залу.

— Как долго это продолжалось?

— Несколько месяцев.

— А как ваши отношения закончились?

Кэтлин Фримэн молчала, и Мейсон, чтобы облегчить ей задачу, решил по–другому сформулировать вопрос.

— Вы встречались до тех пор, пока он не познакомился с Вирджинией Кристенсен?

Свидетельница кивнула и едва слышным голосом произнесла:

— Да.

В зале вновь поднялся легкий шум, который, впрочем, прекратился сразу же, как только судья Кингстон грозно повела головой.

После того, как тишина была восстановлена, Мейсон вновь продолжил вопрос:

— Вы любили Лоуренса Максвелла?

Мейсон заметил, как в уголках глаз Кэтлин Фримэн блеснули слезы.

— Да, конечно, я любила его, — сдавленным голосом произнесла свидетельница.

Мейсон немного подождал, обдумывая следующий вопрос, который он собирался задать Кэтлин Фримэн.

— Как вы считаете, не было ли слишком жестоким то, что мистер Максвелл обменивался с вами откровениями на интимные темы после того, как ваши любовные отношения были закончены? Ведь вам, наверняка, не нравилось, что покойный рассказывал о своей интимной жизни с мисс Кристенсен в таких подробностях, которые могли бы, наверняка, шокировать вас.

Кэтлин Фримэн не удержалась и всхлипнула.

— Это не имеет никакого отношения к тому делу, которое рассматривается на этом заседании, — сквозь слезы сказала она.

Помощник окружного прокурора уже готов был вскочить со своего места с очередным протестом против действий защитника, но Мейсон опередил его, быстро сказав:

— Хорошо, я перефразирую вопрос. Были ли вы обижены на то, что мистер Максвелл оставил вас ради романа с этой молодой женщиной? Было ли вам от этого больно?

Вопрос выглядел вполне безобидно, и помощник окружного прокурора вынужден был проглотить свой протест.

Кэтлин Фримэн также не почувствовала никакого подвоха в этих словах адвоката, а потому, вытерев слезы носовым платком, ответила с обидой в голосе:

— А как вы думаете? Как по–вашему я должна была себя чувствовать? Я знала, что этот роман не будет продолжаться долго, но, когда Лоуренс бросил меня ради Вирджинии Кристенсен, я была просто раздавлена.

Мейсон бросил на нее удивленный взгляд.

— А почему вы были уверены в том, что роман Лоуренса Максвелла с Вирджинией Кристенсен не мог продолжаться долго?

Та зло посмотрела на обвиняемую и, не скрывая своей ненависти, ответила:

— На таких, как она, мужчины не женятся.

Мейсон немного помолчал.

— Хорошо, мы сейчас не будем обсуждать, на ком женятся мужчины, а на ком нет. Вы надеялись, что после того, как роман Лоуренса Максвелла с моей подзащитной закончится, он вернется к вам?

— Да.

Мейсон ожидал такого ответа и был подготовлен к нему.

— А разве Лоуренс Максвелл не говорил вам, что предлагал Вирджинии руку и сердце, а она его отвергла?

Свидетельница уклонилась от прямого ответа на этот вопрос.

— Она получила от него все, что хотела, — ответила Кэтлин Фримэн.

Потеряв терпение, помощник окружного прокурора снова вскочил со своего места и воскликнул:

— Ваша честь, я возражаю. Адвокат пытается сделать из свидетельницы обвиняемую.

Судья Кингстон хмуро покачала головой.

— Возражение отвергнуто. Адвокат имеет право продолжить допрос, — не вдаваясь в подробные объяснения, ответила миссис Кингстон.

— Свидетельница, поясните, пожалуйста, что конкретно вы имели в виду, когда отвечали на мой последний вопрос?

Утирая слезы, Кэтлин Фримэн ответила:

— Я любила его и никогда не причинила ему боль, даже если бы он этого просил.

Обвинитель вновь нетерпеливо замахал рукой.

— Я возражаю, ваша честь.

На этот раз миссис Кингстон оценила вопросы адвоката совершенно противоположным образом.

— Протест поддержан, — сказала она. — Секретарь, вычеркните, пожалуйста, последний вопрос мистера Кэпвелла из судебного протокола. Мистер Кэпвелл, вы просто хотите вывести свидетельницу из состояния душевного равновесия или у вас есть какая‑либо другая тактика? — сурово нахмурив брови, обратилась она к защитнику.

Чтобы совсем не лишиться слова, Мейсон был вынужден пойти на попятную.

— Ваша честь, мои вопросы вызваны только стремлением выяснить истину. Я не собирался оскорблять свидетельницу либо выводить ее из состояния душевного равновесия. Этого требуют лишь особенности нашего судебного процесса.

Судья смилостивилась и, вынеся последнее предупреждение, разрешила Мейсону продолжать допрос.

— Итак, — продолжил он, — миссис Фримэн, вы дали показания, что были подругой Лоуренса Максвелла.

Она уже немного успокоилась и, теребя в руках мокрый носовой платок, ответила:

— Да.

Мейсон отправился к столу и снова полез в свой полный сюрпризов и секретов чемоданчик. Достав оттуда небольшой листок с чернильным штемпелем, он направился к свидетельнице.

— Поскольку вы были подругой мистера Максвелла, то ходили по его просьбе в аптеку, покупали ему лекарства, в том числе, аэрозольный препарат от насморка, которым мистер Максвелл пользовался в последние дни перед смертью. Это так?

Кэтлин Фримэн настороженно подняла голову.

— Да, — не слишком уверенно ответила она. — Но насчет лекарства от насморка я не помню.

Мейсон повысил голос:

— Миссис Фримэн, я вынужден предупредить вас о необходимости говорить правду и только правду. Один раз я уже уличил вас во лжи, — угрожающе произнес он, — не заставляйте меня снова делать это.

Не дожидаясь ее ответа, он помахал перед лицом Кэтлин Фримэн бумажкой, которую держал в руке и, больше обращаясь к присяжным заседателям и судье, чем к свидетельнице, воскликнул:

— Я хочу продемонстрировать вам вещественное доказательство. Это чек из аптеки, на котором стоит собственноручная подпись миссис Фримэн. Надеюсь, что она не станет этого отрицать. В день смерти она принесла ему аэрозольный флакон с лекарством от насморка. Это та самая упаковка, которая привела к его смерти. Другого лекарства подобного рода в доме мистера Максвелла не было обнаружено.

Кэтлин Фримэн неуютно заерзала в кресле, пытаясь что‑то возразить, однако Мейсон, не дав ей раскрыть рта, обвиняюще воскликнул:

— Правда ли, что вы насыпали туда кокаин?

Свидетельница растерянно вертела головой по сторонам, пытаясь найти защиту у помощника окружного прокурора и судьи.

Однако, Мейсон, возвысив голос настойчиво продолжал:

— Правда ли то, что вы отравили его из‑за того, что ревновали мистера Максвелла, из‑за того, что он вычеркнул вас из своего завещания?

Совершенно потеряв самообладание, свидетельница разрыдалась и, закрыв лицо руками, выкрикнула:

— Нет! Нет! Нет!

Мейсон вел себя настолько вызывающе, что помощник окружного прокурора не успел ничего возразить. Вместо него пришел черед возмущаться судье.

— Господин адвокат, я вынуждена вынести вам очередное предупреждение, — недовольно сказала она. — Ваше поведение совершенно неприемлемо. Вы находитесь не на театральных подмостках, а в зале суда. Господин Мессина был прав — не пытайтесь сделать из свидетельницы обвиняемую. Секретарь, вычеркните последние слова адвоката из судебного протокола. У вас еще есть какие‑нибудь вопросы к свидетельнице, господин защитник?

Мейсон еще не успел что‑нибудь ответить, как бывшая секретарша Лоуренса Максвелла со слезами на глазах воскликнула:

— Я больше не буду отвечать на вопросы без присутствия своего адвоката!

Мейсон не особенно расстраивался по этому поводу, его вполне удовлетворяли те ответы, которые услышал зал и присяжные заседатели. Вежливо наклонив голову, он повернулся и зашагал к своему месту.

Зрители, присутствовавшие в зале, следили за ним с нескрываемым любопытством. В этом не было ничего удивительного — почти проигранный, казалось, вчера судебный процесс несколькими точными ходами адвокат обвиняемой смог повернуть в другую сторону.

Помощник окружного прокурора вынужден был с унынием констатировать, что сегодня господин Кэпвелл переиграл его.

Мейсон явно добился того, что общественное мнение и судебные заседатели теперь были на стороне его подзащитной. Бывшая секретарша Лоуренса Максвелла оказалась отнюдь не той беззащитной, страдавшей от невнимания своего босса жертвой интриг Вирджинии Кристенсен, как это пытался представить на первом судебном заседании обвинитель.

У многих складывалось такое впечатление, что, еще немного, и адвокату удалось бы полностью снять обвинение с Вирджинии Кристенсен, и тогда подозрения в смерти Лоуренса Максвелла пали бы на его секретаршу.

Однако, несмотря на столь удачное завершение заседания, Мейсон понимал, что радоваться рано. Процесс еще не был закончен, и в ходе судебного разбирательства вполне могли всплыть неожиданные подробности, которые бы в корне изменили дело.

Помощник окружного прокурора, насупившись, сидел в своем кресле и, не поднимая головы, барабанил пальцами по столу. Его вполне можно было понять: приезжий адвокат, который мог похвастаться только полным отсутствием опыта на поприще защиты, переигрывал его по всем статьям. На каждый изощренный ход обвинения защитник отвечал контрвыпадом, превосходившим по эффективности все, что предпринимал помощник окружного прокурора.

Шансы на благоприятный для обвинения исход судебного процесса против Вирджинии Кристенсен с каждым днем сводились к нулю. А ведь все начиналось так хорошо…

Когда Мейсон занял свое место, в зале поднялся шум. Возбужденная публика обменивалась мнениями по поводу только что услышанного, а журналистская братия усиленно скрипела перьями, занося в блокноты все подробности прошедшего судебного заседания.

Зрителям и слушателям дневных новостей было бы весьма любопытно узнать о том, что на покойного Лоуренса Максвелла претендовала не только белокурая красотка Вирджиния Кристенсен, но и изрядно уступавшая ей во внешних данных и возрасте Кэтлин Фримэн.

Особую пикантность этому факту придавало то, что в подтверждение своих слов защитник предоставил в распоряжение суда видеокассету с записью, сделанной самим покойным миллионером.

— А скромница Фримэн на самом‑то деле оказалась стреляной птичкой, — не отрывая взгляда от блокнота, сказал своему приятелю уже знакомый нам репортер Джонни.

Корреспондент вечерней газеты Дик Портер, также погруженный в работу, торопливо ответил:

— А как, по–твоему — до тридцати шести лет она дожила девственницей?

Джонни, он же Джонатан Поллард — корреспондент местной радиостанции, в ответ лишь рассмеялся.

— Похоже, мистер Максвелл готов был одарить своим вниманием и деньгами каждую, кто ныряла к нему в постель. Щедрый был парень… При его‑то капиталах, двести пятьдесят тысяч — сущая безделица. Она вполне могла рассчитывать на большее.

Дик пожал плечами.

— Видно, в постели она сильно уступала своей сопернице, раз он отписал Вирджинии Кристенсен целых восемь миллионов. А знаешь, что ему больше всего нравилось в сексуальной жизни с этой белокурой красавицей?

— Что?

— То, что она была хорошо знакома с садомазохистскими делами. Похоже, мистер Максвелл, как и всякий богатей, испытывал комплекс излишней полноценности. Ему хотелось подчиняться, а не доминировать. А такие женщины, как Кэтлин Фримэн, способны только валяться в ногах и целовать возлюбленному ноги. Ему нужна была такая, как наша красавица Вирджиния. Я не удивлюсь, если узнаю о том, что она наряжалась в кожаное белье, брала в руки плетку и, стегая его по спине, заставляла ползать на четвереньках и лаять, как собака.

— Ты думаешь, что у них могло зайти так далеко?

— А что в этом особенного? Почему миллионер не имеет право хоть на минуту почувствовать себя собакой? Наверняка, она одевала туфли на высоких каблуках, и он с удовольствием целовал ей ноги…

В другое время и в другом месте такие разговоры вполне могли бы привлечь внимание окружающих. Однако, сейчас каждый был занят своим делом. К тому же, все остальные думали о том же самом, а возможно, в еще более пикантных подробностях.

Разумеется, журналисты не собирались выносить на суд читающей и слушающей публики все свои домыслы. Они предоставляли эту возможность самим обывателям.

Пожалуй, сегодня произошло одно из самых интересных судебных заседаний за все время процесса над Вирджинией Кристенсен. Наверняка, многие из присяжных заседателей склонялись к мысли о том, что пора прекратить слушания и разобраться со всей горой накопившихся фактов.

Словно почувствовав их настроение, судья Флоренс Кингстоун подняла деревянный молоток, стукнула им по столу и заявила:

— В судебном заседании объявляется перерыв. Процесс возобновится в четырнадцать ноль–ноль.

Мейсон удовлетворенно вздохнул и, обменявшись улыбкой со своей подзащитной, стал складывать документы в чемодан.

ГЛАВА 29

Форма одежды имеет немаловажное значение для женщины, особенно если она — обвиняемая. Улики, представленные стороной защиты, не убеждают даже самого адвоката в невиновности его подзащитной. Вирджиния Кристенсен — жертва или преступница? Обвиняемая собирается защищать себя сама. Мейсон пытается образумить Вирджинию, но его усилия бесполезны. Несколько советов адвоката.

Мейсон даже не обратил внимание на то, что его подзащитная сегодня одета куда более скромно, чем в предыдущие дни. Поначалу он не придал этому значения, вполне справедливо посчитав, что форма одежды женщины — это ее личное дело. Он просто не подумал над тем, что это может иметь какой‑то смысл.

Однако, как оказалось, Вирджиния сделала это вполне намеренно, поскольку была уверена в том, что сегодня — последний день судебного процесса.

Она вышла из зала суда уверенно и решительно. Мейсон шагал за ней, вполне удовлетворенный результатом заседания. Однако, его беспокоили кое–какие мелкие детали, на которые он поначалу не обратил внимания — вроде одежды Вирджинии.

Пока он размышлял об этом, его подзащитная на ходу бросала:

— Она все это подстроила… Я в этом никогда и не сомневалась.

— Что? — рассеянно переспросил Мейсон.

— Я говорю, что это Кэтлин Фримэн убила Лоуренса и подставила меня! — зло восклицала Вирджиния. — И ей это почти сошло с рук!

Мейсон немного замедлил шаг, размышляя вслух:

— Знаешь, Вирджиния, что больше всего беспокоит меня? — спросил он, озабоченно потирая руки. — Эти документы, которые раздобыл для меня Деннис… Я никак не могу понять, в чем там дело, но меня не покидает ощущение, как будто в этом есть какой‑то подвох.

Она так же замедлила шаг, не скрывая своей явной заинтересованности словами Мейсона.

— А чем тебя не устраивают документы? Ты имеешь в виду этот чек из аптеки?

Мейсон подошел к небольшому балкону, который выходил в холл и, поставив чемоданчик возле ног, оперся локтями на барьер:

— Да, что‑то не так с этим чеком… Я никак не могу понять, зачем ей было нужно на нем расписываться?.. Лекарство‑то дешевенькое, всего три доллара стоит… Если она собиралась его отравить, то для чего ей было светиться? Она могла бы просто отдать деньги и уйти. А Кэтлин вместо этого расписалась, причем выписала свою фамилию чуть ли не каллиграфическим почерком…

Вирджиния подошла к нему сзади.

— И что же?

Мейсон пожал плечами.

— Да так, ничего. Эта ерундовая бумажка от такого же ерундового лекарства совершенно изменила ход судебного процесса и повернула дело в другую сторону. Можно даже сказать, что открылся абсолютно новый взгляд на происшедшее.

Вирджиния старалась скрыть свое беспокойство.

— Но почему тебя это так сильно волнует? — осторожно спросила она.

Мейсон немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Не знаю, — наконец, задумчиво произнес он. — Но все это произошло как‑то легко и быстро, как будто даже не я этим занимался. Мне кажется, что все как‑то произошло без моего участия. Я не знаю, что это значит, но мне как‑то не по себе.

Вирджиния совершенно точно поняла все сомнения Мейсона.

— Может быть, ты думаешь, что это я убила Максвелла? — вызывающе спросила она.

Мейсон повернулся и внимательно посмотрел ей в глаза. Она смело выдержала его взгляд, а потому адвокат даже не нашелся, что возразить. Он попытался замять этот разговор.

— Нет, я имел в виду совершенно другое, — с плохо скрытой растерянностью произнес он. — Мне кажется, что ход судебного процесса вышел из‑под моего контроля и я теперь оказался просто сторонним наблюдателем.

Вирджиния усмехнулась.

— Но ведь это же ты попросил вызвать на сегодняшнее заседание Кэтлин Фримэн. Значит все шло так, как ты хотел. А потому, мне совершенно непонятны твои сомнения. Неужели ты думаешь, что тебя кто‑то обманывает?

Мейсон подавленно умолк не в силах ничего возразить, потому что Вирджиния совершенно точно определила его нынешнее состояние. Ему действительно казалось, что он стал игрушкой в чьих‑то руках, что кто‑то до сих пор ему неизвестный, ведет с ним какую‑то странную игру, используя в своих собственных интересах и направляя его действия в выгодное для него русло. У Мейсона еще не было никаких доказательств этого. Было лишь какое‑то смутное ощущение, смешанное с ожиданием надвигающейся беды.

Процесс приближался к концу. Для стороны защиты все складывалось как нельзя очень удачно — все свидетели, вызванные помощником окружного прокурора в суд для того, чтобы поддержать его версию о том, что Вирджиния Кристенсен убила Лоуренса Максвелла, как оказалось, были лично заинтересованы, чтобы представить случившееся именно в таком свете. Никаких конкретных улик, которые могли бы подтвердить теорию обвинения Терренса Мессины не было. Его намерение использовать в качестве вещественного доказательства тело обвиняемой ни к чему не привело.

Адвокату раз за разом удавалось разрушать все доводы обвинения, заставив суд присяжных заседателей разделиться на две примерно равные половины: одни были убеждены в том, что Вирджиния Кристенсен абсолютно невиновна, другие видели в ее отношениях с Лоуренсом Максвеллом преступный умысел.

Однако, обвинитель не смог до сих пор представить сколько‑нибудь убедительных объяснений и доводов в пользу того, что его теория верна.

Каждое новое судебное заседание начиналось с того, что он искал подтверждение своей версии в показаниях свидетелей. И поначалу все складывалось довольно убедительно.

Вполне можно было поверить в то, что Вирджиния Кристенсен проявляла интерес к наркотикам. Без сомнения, она должна была знать о состоянии здоровья миллионера, и совершенно неубедительными выглядели ее слова о том, будто она была уверена в отсутствии у Лоуренса Максвелла каких‑либо сердечных болезней.

Для женщины, страстно любящей мужчину, это выглядело слишком неестественно — не могла она не интересоваться состоянием его здоровья.

То, что она расспрашивала об этом лечащего врача Лоуренса Максвелла, доктора Роберта Бертрана, укрепляло версию Терренса Мессины. Показания же Кэтлин Фримэн, казалось, неопровержимо свидетельствовали о том, что Вирджиния Кристенсен употребляла кокаин.

Однако, на поверку все оказывалось совершенно по–иному.

Мейсон явственно продемонстрировал публике и присяжным заседателям, что доктор Роберт Бертран вполне мог оболгать Вирджинию исключительно из чувства мести по отношению к ней.

Кэтлин Фримэн — бывшая секретарша покойного Лоуренса Максвелла оказалась самой заурядной наркоманкой, которая лечилась в реабилитационном центре по поводу злоупотребления кокаином.

А на сегодняшнем судебном заседании и вовсе оказалось, что Кэтлин Фримэн сама покупала это злосчастное лекарство от насморка, которое, по заключению судебно–медицинских экспертов, в смеси с кокаином и привело к печальному концу.

Чаша весов колебалась каждый день, вызывая у многих присяжных заседателей чувство острого сожаления о том, что они согласились заниматься этим делом. Ведь все они были простыми обывателями, которые никогда прежде в своей жизни не привлекались к решению судебных дел. Многие из них даже не обладали достаточным для этого образованием. На них оказывали влияние не факты, аргументы и доказательства, а то, с какой степенью эмоциональности обвинитель и защитник делали свое дело. И трудно было сказать, кто в данной ситуации находится в более выгодном положении — Мессина или Кэпвелл.

С одной стороны, помощник окружного прокурора пытался вызвать у публики и заседателей чувство законного возмущения. Он расписывал в самых живописных выражениях коварство очаровательной белокурой интриганки, которая поставила своей целью обольстить и отправить на тот свет пожилого, не слишком здорового миллионера только для того, чтобы обеспечить себе беззаботное будущее.

Однако, в этой позиции помощника окружного прокурора был и некоторый изъян. Заключался он в том, что люди с простыми чувствами и эмоциями склонны, кроме вполне законных негодования и возмущения, испытывать еще и жалость.

Человек, сидящий на скамье подсудимых, для очень многих людей является не столько преступником, сколько жертвой. К тому же этот случай был особенным: ответ перед судом держала молодая, красивая женщина, к которой могли испытывать зависть и злорадство только пожилые матроны.

Большинство же мужчин, сидевших в зале, наверняка, мечтали о том, чтобы умереть в объятиях такой красотки. При этом их не смущали ни наручники, ни кокаин…

Поэтому Мейсону, в какой‑то степени, было легче делать свое дело, чем обвинителю. И, тем не менее, один из доводов помощника окружного прокурора ему так и не удалось опровергнуть.

Вирджиния Кристенсен действительно испытывала тягу к пожилым, богатым мужчинам, страдавшим заболеваниями сердца. Была ли в этом какая‑то закономерность или нет?.. Это еще предстояло узнать.

Одно Мейсон знал твердо — показания Джозефа Макинтайра были весьма убедительны, и, если даже он поверил словам бывшего любовника Вирджинии Кристенсен, то что уж говорить о присяжных заседателях…

Самое печальное заключалось в том, что Мейсон не знал, как опровергнуть показания Макинтайра. У него не было никаких доказательств, никаких фактов, свидетельствовавших бы о том, что Макинтайр говорит правду или что его показания представляют собой полуправду.

Вполне возможно, что Макинтайр о чем‑то умалчивал, чего‑то не договаривал. И Мейсон даже не сомневался в том, что ему вполне удалось бы найти причины, по которым свидетель это делает.

Однако, сейчас в распоряжении Мейсона не было никакой информации. Возможно, именно поэтому он ощущал себя щепкой, плывущей по бурному морю. Он мог надеяться лишь на то, что ветер утихнет, и ему удастся с приливом добраться до берега. Больше рассчитывать было не на что. У Мейсона не было ни времени, ни возможности что‑то предпринять.

Он поклялся себе до конца довести это дело, однако, сомнения не покидали его.

Это прекрасно чувствовала и Вирджиния.

Так и не дождавшись от него сколько‑нибудь внятного ответа, она развернулась и медленно зашагала по направлению к лифту.

Мейсон взял чемодан и двинулся за ней.

Его подзащитная не скрывала своей обиды.

— Вирджиния, подожди! — воскликнул он, догоняя ее. — Подожди!

Он схватил ее за руку и повернул к себе.

— Погоди! Ты не должна так переживать. Я совсем не хотел сказать, что ты виновна. Просто мне показалось, что от меня на этом судебном процессе больше ничего не зависит.

Они подошли к лифту и дождались, пока площадка освободится.

— Послушай, Мейсон, — сверкнув глазами, сказала Вирджиния, — если тебя не убедили доказательства, то как они могут убедить суд присяжных?

В ее голосе слышался такой вызов, что Мейсон не нашелся, что ответить.

Он нажал на кнопку лифта и, спустя несколько мгновений, большие никелированные двери с шумом раздвинулись.

Адвокат и его подзащитная вошли в кабину. Мейсон, входя последним, нажал на кнопку подземного гаража.

Вызывающее заявление Вирджинии так и осталось без ответа. Поэтому она еще раз повторила, не глядя на Мейсона:

— Да, ты думаешь, что это я убила его…

Лифт плавно скользил вниз. Вспыхивали и гасли лампочки, указывающие этажи.

На этот раз Мейсон не мог промолчать.

— А почему бы и нет… — медленно проговорил он. Это было столь оскорбительно для Вирджинии, что она гордо отвернулась.

— Ну что ж, этого и следовало ожидать, — обреченным голосом сказала она. — Ничего удивительного… В этом зале все бабы считают меня шлюхой, а мужики видят во мне только бессердечную сучку, которой хотят отплатить за всех тех, кто сосал у них на автостоянке!.. Я не могу оставить этого просто так!

Мейсон медленно повернул голову к своей подзащитной.

— Что ты собираешься делать?

Сквозь плотно сжатые губы она твердо сказала:

— Я дам показания.

Мейсон с сомнением покачал головой.

— Ты уверена в том, что это необходимо? Учти, тебе придется давать присягу. Если помощник окружного прокурора сможет уличить тебя в неправде — тебе крышка.

Лифт остановился, и двери кабины мягко разошлись в стороны.

Мейсон и Вирджиния вышли в гараж.

— Мейсон, ты должен понять, — словно оправдываясь сказала она, — суд признает меня виновной, если я не смогу изложить собственную версию происшедшего.

Мейсон уже не хотел ничего слушать. Он быстро шагал между рядами автомашин туда, где в дальнем углу гаража стоял его автомобиль. Вирджиния торопилась за ним, но он даже не считал нужным подождать ее.

Они шли по тому самому подземному гаражу, где уже встречались раньше.

— Почему ты ничего не говоришь? — торопливо восклицала она. — Ты боишься, что мои показания могут все испортить?

Мейсон резко остановился и, повернувшись к Вирджинии, сказал:

— Если обвиняемый вынужден сам давать показания, то это значит, что дело идет из рук вон плохо. Это значит, что адвокат упустил инициативу из своих рук и уже не может ни на что повлиять. Если ты хочешь взять свою судьбу в собственные руки, пожалуйста, бери, но учти, что я больше ничем не смогу тебе помочь. Ты будешь отвечать на все заданные тебе вопросы, как ты считаешь нужным…

Мейсон говорил, разрубая ладонью воздух, словно пытаясь придать своим словам большую убедительность и вес. Но Вирджинию не убедили его слова, она по–прежнему была уверена в том, что должна дать показания пред судом. Правда, для того, чтобы заставить Мейсона поверить в то, что этот ход поможет ей оправдаться, она попробовала использовать другие аргументы.

— Если адвокат защищает человека в суде, то это, наверное, должно означать, что его подзащитный виновен. Правильно?

Мейсон пожал плечами.

— Это не всегда так.

— Но в большинстве случаев так. Верно? — настаивала она.

Мейсон вынужден был согласиться.

— Да, и именно поэтому им лучше всего хранить молчание, полагаясь на профессиональное мастерство адвоката. Если они берут дело защиты в собственные руки, то это, почти наверняка, означает проигранный процесс. Ты не знаешь процессуальных тонкостей; ты не знаешь, какие каверзные вопросы могут задать тебе; ты не знаешь, что можно говорить, а что нельзя; ты не знаешь, что могут использовать в твоих интересах, а что — против тебя. Почти в любом случае это приводит к печальным результатам. Когда я брался за твое дело, я не хотел, чтобы тебя осудили. Ты помогала мне, предоставляя в мое распоряжение факты и улики. Но, слава богу, никто, ни о чем тебя не спрашивал. Сейчас же все будет наоборот. Ты скажешь о том, что любила Лоуренса, что между вами были любовь и взаимопонимание, а обвинитель припомнит наручники и сделает из этого вывод, что ты просто стремилась доминировать над ним, подчинить его своей власти. Ты скажешь, что провела с ним только вечер перед смертью, но и в этом случае обвинитель будет доказывать, что к тому моменту, когда ты покинула его дом, он был уже мертв. И на каждый из подобных вопросов тебе нужно будет найти аргументированный и достоверный ответ. Иначе, присяжные заседатели не поверят тебе и сделают совершенно однозначный вывод о том, что ты лжешь. Ты понимаешь, Вирджиния?

С этими словами он схватил ее за плечи стал трясти, словно забыл о том, что перед ним стоит хрупкая молодая женщина.

— Это как детектор лжи! — кричал он. — Не забывай, что ты будешь проходить это испытание при большом стечении народа. У тебя не будет даже достаточно времени для обдумывания вопросов. Каждая запинка или замешательство будут истолкованы однозначно против тебя. Все будут слышать каждый удар твоего сердца, на тебя будут направлены сотни глаз. И от того, как ты ответишь на все вопросы, будет зависеть твоя судьба. Обвинитель не упустит такого прекрасного шанса — окончательно разделаться с тобой. Он уже и гак обозлен на нас с тобой за то, что ему не удалось переманить присяжных на свою сторону. Ты будешь ступать по лезвию ножа, по раскаленным углям!.. Небольшой наклон в сторону — и тебе крышка! Ты это понимаешь?

В ее глазах были одновременно такая боль и такая преданность, что Мейсон не выдержал и оттолкнул Вирджинию от себя.

— Ты ничего не понимаешь! — потрясенно сказал он и, махнув рукой, отвернулся.

Но Вирджиния уже твердо знала, чего она хочет, и почувствовала, что вполне сможет добиться этого от Мейсона.

— А я не хочу, чтобы моя вина была доказана судом присяжных заседателей, — твердо ответила она, выдержав паузу, достаточную для того, чтобы Мейсон осознал смысл сказанных ею слов. — Ты должен предоставить мне возможность выступить на этом процессе. Я требую, чтобы ты перед началом заседания обратился к судье с просьбой дать мне выступить. Если ты не сделаешь этого, я официально добьюсь, чтобы тебя отстранили от ведения моего дела, и буду защищать себя сама.

Мейсон потрясенно покачал головой.

— Ты — самоубийца. Хорошо, я сделаю так, как ты хочешь. А теперь, пожалуйста, — он пристально посмотрел ей в глаза, словно подчеркивая смысл последнего слова, — оставь меня в покое.

Она взяла его за руку и с болью в голосе сказала:

— Ты не должен обижаться на меня. Я знаю, на что иду, и уверена в том, что мне удастся оправдаться. А, что касается наших отношений…

Мейсон не дал ей договорить. Он резко взмахнул рукой, демонстрируя свою неприязнь.

— Я сейчас не хочу говорить об этом! Если тебя не устраивает то, что ты услышала от меня вчера, то я готов еще раз поговорить на эту тему, но не сейчас.

У нее на глазах появились слезы.

— Почему?

— Потому, что сейчас у нас есть более важные дела. И если ты не хочешь к сегодняшнему вечеру оказаться в тюрьме, то должна очень хорошо подумать над тем, что говорить. Если хочешь — могу дать тебе несколько советов.

По ее молчанию Мейсон понял, что Вирджиния готова его выслушать.

— Как ты знаешь, в свое время я тоже работал помощником окружного прокурора со стороны обвинения, то есть, занимался тем же самым, чем сейчас занимается Терренс Мессина. Я прекрасно знаю, на что он будет давить. Сейчас показания двух его главных свидетелей — Кэтлин Фримэн и Роберта Бертрана — практически опровергнуты. Я могу почти что со стопроцентной уверенностью сказать, что он не станет обращаться к той информации, которую они предоставили. У него остался только один надежный свидетель — Джозеф Макинтайр. И потому тебя будут расспрашивать именно о нем. Приготовься к тому, чтобы как можно более убедительно и точно отвечать на вопросы, связанные с вашей совместной жизнью с Джозефом Макинтайром. Во всяком случае, зацепиться за что‑то более серьезное Мессина не может. Он, конечно же, будет спрашивать о подробностях того вечера, который вы провели с Лоуренсом Максвеллом перед его смертью. На все вопросы ты должна давать конкретные, четкие и твердые ответы, никаких колебаний. Любое колебание будет истолковано ни в твою пользу. И вообще, ты должна вести себя так, чтобы у присяжных не было ни малейших сомнений в твоей честности. Честность — вот единственное, что может спасти тебя от обвинительного приговора. Но эта честность должна быть как бы… — он замялся подыскивая нужное слово, — демонстративной, что ли… Показной… Множество честных людей, которых я видел перед собой в суде, давали абсолютно правдивые, но совершенно неубедительные показания. Просто потому, что не знали, как себя вести, как сформулировать точный ответ. Из‑за этого были сломаны и покалечены человеческие судьбы. Постарайся держать себя в руках и не давать волю чувствам. Перед началом заседания просто отложи эмоции в сторону. Они тебе уже ничем не смогут помочь, лишь помешают. И помни — нет ни одного вопроса, на который ты могла бы не дать ответ. Не считая, конечно, тех случаев, когда я сам буду решать, что неприемлемо, и выдвигать официальные протесты. Правда, судья Кингстон с таким же успехом может их отклонять. А потому, последнее правило — ты должна знать ответы на все возможные вопросы. Вполне вероятно, что о чем‑то тебя не спросят. Но это еще не значит, что ты не должна знать на это ответ. Вот что я хотел тебе сказать прежде, чем ты решишься занять кресло свидетеля.

Оставив Вирджинию стоять у колонны подземного гаража, Мейсон медленно подошел к машине, уселся в кресло водителя, поставил рядом с собой чемодан, повернул ключ в замке зажигания и медленно выехал, даже не оглядываясь в ту сторону, где стояла его подзащитная и… все еще возлюбленная…

ГЛАВА 30

Развязка драматического судебного процесса близится с каждым часом. Пощечина — женский метод борьбы с соперницей. Сторона защиты вызывает Вирджинию Кристенсен в суд для дачи показаний. Подробности вечера, ставшего роковым для Лоуренса Максвелла. Наручники — игрушка для миллионера. «Зачем наблюдать за незнакомыми людьми, если можно посмотреть, как это делают друзья?» Защита вполне удовлетворена показаниями обвиняемой. Обвинитель пытается уличить Вирджинию Кристенсен во лжи. Обвиняемая не теряет присутствия духа. «Вы часто занимались любовью в наручниках?» Лоуренс Максвелл любил играть… Вирджиния Кристенсен бросила Джозефа Макинтайра не потому, что он сделал операцию на сердце. Я застала его в постели с другим мужчиной…» Момент истины наступил. Мейсон Кэпвелл — триумфатор. Вирджиния Кристенсен признана невиновной.

Перед началом очередного и, как все не без основания ожидали, последнего заседания по делу Вирджинии Кристенсен, холл Дворца Правосудия гудел, как переполненный пчелами улей.

Неслыханное для Бриджпорта количество горожан пришло в здание Верховного суда для того, чтобы оказаться свидетелями развязки драматического судебного процесса, длившегося уже четвертый день.

Сейчас никто не смог бы с полной уверенностью предсказать исход процесса. Даже искушенные в подобных делах журналисты пребывали в полном недоумении.

Каждое судебное заседание приносило очередной сюрприз. Сейчас в кулуарах прокатились слухи о том, что адвокат намерен просить судью о том, чтобы обвиняемая Вирджиния Кристенсен дала показания под присягой. Некоторые склонны были истолковать это, как слабость позиции адвоката, который вынужден был прибегнуть к последнему средству. Некоторые, напротив, склонны были считать, что лишь совершенно уверенный в своей невиновности человек способен отважиться на такое.

В любом случае, интерес к судебному процессу, проходившему во Дворце правосудия, достиг высшей точки. Нетерпеливое ожидание публики подогревалось еще и тем, что сегодня должен быть вынесен окончательный приговор. Так что имело смысл, даже не попав в зал суда, толкаться в коридоре в ожидании вынесения приговора. Что и собирались делать многие, кому не хватило бы мест в зале заседаний.

Хотя был еще только полдень, самые нетерпеливые и предусмотрительные журналисты уже устанавливали аппаратуру в холле Дворца Правосудия и на его ступеньках. Снова и снова, уже в который раз, проверялись камеры, диктофоны, кассеты и осветительные приборы. Все должно было быть готово к тому моменту, когда двери зала суда распахнутся, и оттуда выйдет либо оправданный обвиняемый, либо удовлетворенно потирающий руки обвинитель.

Вирджиния Кристенсен стояла в большом, отделанном большими мраморными серыми плитами, помещении женского туалета и приводила себя в порядок.

Внимательно разглядывая свое лицо в зеркале, она аккуратно убирала те мелочи, которые казались ей излишними, но должны были подчеркнуть ее облик скромной и ни в чем не виновной жертвы наговора.

Для того, чтобы соответствовать тому облику, который она избрала для своей оправдательной речи, ей даже пришлось пожертвовать едва заметной черной родинкой над верхней губой.

Вирджиния посчитала, что есть смысл ликвидировать детали, которые подчеркивали бы сексапильную внешность. Сегодня нужно было быть поскромнее.

Вирджиния выбрала неяркую, почти прозрачную помаду и решила не пользоваться тушью для ресниц и косметикой для бровей. Сегодня ее главным оружием должны были стать маскирующий карандаш и пудра.

С самого утра она также позаботилась о прическе. В отличие от предыдущих дней, когда она приходила на заседание суда с пышными распущенными волосами, сегодня она свернула их в тугой пучок и заколола шпилькой.

Ничто не должно было дать повод присяжным заседателям подозревать ее в желании понравиться. Она должна была рассчитывать только на милосердие.

Дверь туалета неожиданно распахнулась и туда вошла Элизабет Тимберлейн, бывшая подруга Мейсона Кэпвелла.

Сделав вид, что не замечают друг друга, женщины занялись своими делами: Элизабет стала мыть руки, а Вирджиния, лишь едва заметно покосившись в сторону соперницы, снова занялась своим лицом.

Спустя несколько мгновений, Вирджиния закончила наводить макияж и стала складывать косметику в свою сумочку. Хотя она старалась выглядеть спокойной и уверенной в себе, ее дрожащие руки выдавали волнение.

Покончив со своими делами, Вирджиния осторожно приблизилась к Элизабет и остановилась у нее за спиной.

Их взгляды встретились в зеркале.

В глазах Элизабет была такая ненависть и злоба, что она вполне могла бы испепелить свою соперницу, если бы взгляды могли убивать.

Вирджиния постаралась не отводить глаза.

— Пожелай мне удачи, — едва дрожащим от волнения голосом сказала она.

Элизабет едва не опешила от такой наглости. Повернувшись, она долгим изучающим взглядом сверлила свою соперницу, а затем, не выдержав, размахнулась и влепила ей пощечину.

Не ожидая от Вирджинии никакого ответа, Элизабет схватила сумочку с умывальника и вышла из туалета.

Вирджиния еще долго смотрела на свое отражение в зеркале, держась рукой за покрасневшую щеку. Глаза ее стали жесткими и злыми.

Когда публика, наконец, заняла свои места в зале суда, а журналисты столпились на галерке, приготовив блокноты и ручки, судебный секретарь торжественно провозгласил:

— Прошу всех встать.

Когда судья Кингстон и присяжные заседатели заняли свои места, Мейсон не дожидаясь начала заседания, поднялся со своего места и направился к судье.

После того, как он объяснил судье Кингстон позицию защиты, она после некоторых раздумий кивнула. Подозвав к себе секретаря, она изложила ему просьбу защиты и, спустя несколько мгновений, в зале услышали:

— Сторона защиты вызывает для дачи показаний Вирджинию Кристенсен.

Публика имела возможность убедиться в том, что слухи всегда имеют под собой какую‑то реальную почву.

Слегка пошумев, публика успокоилась.

Вирджиния легко поднялась со своего места и, не спеша, медленно и плавно двинулась к месту, предназначенному на судебных заседаниях для свидетелей. Она напоминала гибкую и изящную серну — настолько естественными и очаровательными были ее движения.

Элизабет Тимберлейн, которая сидела в дальнем углу зала, холодными глазами наблюдала за тем, как Вирджиния Кристенсен усаживается в кресло за высоким дубовым барьером.

— Ваше имя и фамилия? — обратился к ней секретарь. — Вирджиния Кристенсен, — спокойно ответила она.

— Защита вызвала вас для дачи показаний, — продолжил судебный секретарь. — Для этого вы должны принести присягу.

Вирджиния с достоинством поднялась.

— Я готова.

Судебный секретарь поднес ей библию, на которую она положила руку.

— Клянетесь ли вы говорить правду и только правду? — произнес секретарь.

Вирджиния высоко подняла голову и громким, уверенным голосом ответила:

— Клянусь говорить правду и только правду, и ничего, кроме правды. Да поможет мне Бог.

Секретарь занял свое место. Но прежде, чем начался допрос обвиняемой, судья Кингстон сказала:

— Считаю своим долгом предупредить вас, мисс Кристенсен, что все, о чем вы скажете, может быть использовано против вас.

Вирджиния кивнула.

— Да, я уже слышала эти слова, когда мне предъявляли обвинение.

Миссис Кингстон не слишком удовлетворенно отвернулась.

— Ну что ж, тем лучше. Итак, господин адвокат, приступайте к допросу. Хочу также предупредить вас, мистер Кэпвелл, что вы не должны уходить от существа дела.

Мейсон кивнул и, поднявшись со своего места, аккуратно поправил пиджак.

Он начал задавать вопросы, остановившись посреди зала. Мейсон говорил ровным, спокойным голосом, стараясь хотя бы первоначально придать уверенность своей клиентке, не заставляя ее слишком глубоко влезать в подробности интимной жизни с Лоуренсом Максвеллом, а лишь обращаясь к фактам.

— Мисс Кристенсен, — осторожна начал он, — я бы хотел, чтобы вы изложили так, как они сохранились у вас в памяти, события в тот роковой вечер, когда скончался мистер Лоуренс Максвелл.

— Мы провели полдня в ресторане «Грин Маунтин», а пообедав, вернулись домой, когда было еще довольно рано. К сожалению, в тот день у Лоуренса был насморк, и я хотела пораньше уложить его в постель, а сама отправиться домой. Он действительно чувствовал себя не очень хорошо.

— Вы не могли бы поконкретнее вспомнить, в каком часу это произошло?

— Около шести… — почти не колеблясь, ответила Вирджиния. — Я помню, что когда мы вошли в дом, большие настенные часы отбивали шесть ударов. Я, правда, не считала, но машинально взглянула на стену. Да, действительно было шесть часов.

— И что же произошло дальше?

— Мы отправились наверх, на второй этаж, в его спальню. Лоуренс разделся и лег в постель.

Тут она умолкла, словно давая адвокату возможность задать свой очередной вопрос.

— Но вы не уехали домой?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Почему?

На лице ее появилась печальная улыбка.

— Как я вам уже сказала, Лоуренс не очень хорошо себя чувствовал, и мне казалось, что у нас не должно возникнуть никаких сложностей… Но он не захотел отпускать меня.

— Он чего‑то боялся?

— Нет… Он просто хотел заняться любовью… — ответила она и, немного помолчав, добавила. — Я тоже этого хотела.

В зале поднялся легкий шум, и Мейсон прекратил задавать вопросы, давая возможность судье утихомирить публику.

Миссис Кингстон была вынуждена прибегнуть к помощи деревянного молотка, и зычно воскликнула:

— Господа, я призываю вас к порядку! По–моему, ничего сенсационного в том, что вы услышали, нет. Я не собираюсь ежеминутно выносить вам предупреждения!

Дождавшись тишины, она продолжила:

— Я предупреждала вас об открытом скандальном сексуальном характере этого процесса перед его началом. Если вам очень захочется обсуждать подробности, то делайте это, пожалуйста, за стенами зала заседаний.

Не дожидаясь, пока ропот окончательно утихнет, Мейсон продолжил:

— За что вам нравился Лоуренс Максвелл?

Лицо Вирджинии разгладилось.

— Он был, действительно, привлекательным мужчиной.

— Вы любили его?

Она улыбнулась.

— Очень.

Мейсон немного помолчал.

— Хорошо. В таком случае, почему вы не дали свое согласие выйти за него замуж?

Это был довольно сложный, но необходимый вопрос. Мейсон надеялся, что Вирджиния не станет над ним долго раздумывать, и его ожидания оправдались.

— К сожалению, Лоуренс до знакомства со мной несколько раз уже был женат, — ответила Вирджиния. — Однако ни один его брак не отличался особой продолжительностью. А я хотела, чтобы наши отношения длились долго, и потому отказала ему.

— Вы хотели длительного брака?

— Да.

Вполне удовлетворившись этим ответом, Мейсон перешел к другой теме.

— Мисс Кристенсен, вы готовы ответить на вопросы, касающиеся ваших интимных отношений в тот вечер?

Она уверенно кивнула:

— Да.

— В таком случае, расскажите мне о тех наручниках, которые обнаружили эксперты, когда проводили обыск в доме Максвелла. Почему они оказались в спальне?

— Это была наша игрушка. Лоуренс подарил мне их на день Святого Валентина. Он сказал, что это подарок влюбленного мужчины.

Мейсон выдержал паузу.

— Значит, наручники были преподнесены вам самим мистером Максвеллом. С какой целью? Чтобы вы использовали их во время занятий любовью?

Она на мгновение задумалась, и Мейсон уже стал мысленно ругать себя за то, что обратился к этой теме. Однако молчание Вирджинии длилось недолго.

— Да, — спокойно ответила она. — Лоуренсу это нравилось. В жизни он всегда был сильным, доминирующим мужчиной. Точно также он вел себя в делах. Однако в постели ему хотелось, чтобы кто‑нибудь доминировал над ним. Ему, нравилось то, что я делаю. Это была просто игра.

Очередная волна шума покатилась по залу заседаний, что мешало дальнейшему проведению допроса. Судья наклонилась к микрофону и, не пытаясь особенно сдерживаться, выкрикнула:

— А ну‑ка ведите себя пристойно!

Шум мгновенно стих, потому что дело близилось к развязке, и никому не хотелось оказаться за дверью.

— Мисс Кристенсен, разъясните, пожалуйста, суду, как чувствовал себя Максвелл в постели. Говорил ли он, что у него возникают какие‑то проблемы, что у него одышка? Не рассказывал ли он вам о том, что у него наступают легкие помутнения сознания в моменты оргазма?

Она пожала плечами.

— Нет, все было в порядке. Да, он, действительно, тяжело дышал. Однако это вполне естественно для занятий любовью. Я не думаю, что есть мужчины, которые пытаются сдерживаться в такие моменты. Он вел себя совершенно обычно для человека его возраста.

— А у вас уже был опыт занятий любовью с людьми, состояние здоровья которых было похожим на состояние здоровья мистера Максвелла?

Она уверенно кивнула:

— Да.

— С кем же?

— С известным суду Джозефом Макинтайром.

Только спустя несколько мгновений Мейсон понял, что этот вопрос был совершенно излишним. Не было никакой необходимости лишний раз напоминать суду присяжных заседателей о том, что у Вирджинии уже были связи с богатыми пожилыми мужчинами. Поэтому он поторопился вновь вернуться к выяснению обстоятельств последнего вечера жизни Лоуренса Максвелла.

— Как долго вы занимались с ним любовью в тот раз?

Она ненадолго задумалась.

— Ну, может быть, час, или час с четвертью. Я не брала с собой в постель секундомер.

На губах ее появилась легкая усмешка. На галерке для журналистов Джонни и Дик перебросились парой фраз:

— Слушай, а ты способен заниматься любовью час с четвертью?

— Я уже вообще забыл, когда этим занимался.

— Почему?

— Ты что, забыл, я же собрался разводиться с женой.

— Почему обязательно с женой?

— Потому что с другими мне некогда. Это только миллионеры, которым не надо думать о хлебе насущном, могут менять девчонок, как вышедшую из моды обувь.

— Этому парню можно позавидовать. Трахаться целый час и после этого еще не жаловаться на сердце и одышку, это просто невероятно…

— Да, не то что мы с тобой…

— Мисс Кристенсен, — продолжил Мейсон, — что было после того, как вы закончили заниматься любовью?

Ни на мгновение не задумываясь, она ответила:

— Я поцеловала его и, проследив, чтобы он принял лекарства от насморка, отправилась домой.

Мейсон едва заметно поморщился. Ей совершенно не было смысла упоминать об этом злополучном лекарстве. Это могло только насторожить присяжных заседателей.

— Когда вы узнали, что мистер Максвелл умер?

— Только на следующий день.

Ее ответ звучал вполне убедительно, и Мейсон стал немного успокаиваться. Хоть тут‑то она не подкачала.

— А когда вы узнали, что получите деньги по завещанию мистера Максвелла?

Она спокойно улыбнулась.

— Когда об этом сказали мне вы.

Мейсон решил, что на этом его миссию можно считать законченной. Если не считать двух–трех мелких проколов, допрос Вирджинии прошел нормально. Она вела себя вполне спокойно, уверенно отвечала на вопросы, и ее поведение говорило о непоколебимой уверенности в собственной невиновности.

Пока что Вирджиния вполне уверенно выполняла те указания, которые дал ей Мейсон перед началом этого заседания. Однако самое тяжелое было впереди. Сейчас за Вирджинию должен был взяться помощник окружного прокурора.

Мейсону хотелось оттянуть этот момент как можно дальше. Однако приходилось отступить перед неизбежностью.

— Ваша честь, я закончил допрос свидетельницы, — сказал адвокат.

Судья Кингстон кивнула.

— Хорошо, мистер Кэпвелл, можете сесть. Господин Мессина, приступайте к допросу свидетельницы.

Помощник окружного прокурора, хмуро слушавший рассказ Вирджинии Кристенсен, оживился и, направившись к стойке, за которой сидела обвиняемая, произнес:

— Ну что ж, вы вполне убедительно изложили некоторые аспекты ваших взаимоотношений с мистером Максвеллом. Меня же интересует не это. Сейчас я хотел бы узнать о ваших отношениях с доктором Робертом Бертраном и мистером Джозефом Макинтайром. Итак, судя по вашим показаниям и по той информации, которая стала нам известна ранее в ходе судебного разбирательства, до того, как встретиться с Лоуренсом Максвеллом, вы поддерживали отношения именно с этими мужчинами. Напомните нам еще раз, в какой последовательности это было?

Вирджиния смущенно опустила голову.

— Вначале я встречалась с Джозефом, а потом с доктором Бертраном, — упавшим голосом ответила она.

Мейсон понял, что наступает кульминационный момент. Если помощнику окружного прокурора удастся переломить ход следствия, то все пойдет насмарку. Именно этого он боялся.

Обвинитель, действительно обратился к более болезненным и невыясненным до конца обстоятельствам, сейчас у Вирджинии не было никакой возможности получить помощь со стороны. Ей приходилось самой давать ответы на все вопросы. Но, хотя бы взглядом, Мейсон мог ей помочь.

Словно почувствовав его мысли, Вирджиния подняла голову и с надеждой посмотрела на Мейсона. Он ободряюще улыбнулся и едва заметно кивнул.

Вирджиния поняла намек и в дальнейшем каждый раз, когда помощник окружного прокурора задавал ей особенно трудный вопрос, украдкой бросала взгляды на своего адвоката.

Помощник окружного прокурора продолжал допрос.

— Значит, непосредственно перед тем, как начать роман с Лоуренсом Максвеллом, у вас были отношения с доктором Робертом Бертраном, — сказал он. — Как долго они продолжались?

Вирджиния на мгновение задумалась.

— Около семи месяцев.

Мессина кивнул.

— Хорошо. А теперь скажите суду, сколько времени прошло с того момента, как вы расстались с Робертом Бертраном и до встречи с Лоуренсом Максвеллом?

Вирджиния ненадолго задумалась.

— Около четырех месяцев.

Помощник окружного прокурора уцепился за эти слова, как будто именно в них заключалось совершенное Вирджинией Кристенсен преступление.

— Итак, — повысив голос, воскликнул он, — за это время вы пытались познакомиться с мистером Максвеллом. Вы постоянно искали встречи с ним в галереях, музеях, на приемах и вечеринках.

Это, действительно, выглядело, как обвинение, и Вирджиния недоуменно хлопала глазами. Мейсон почувствовал, что Мессина загнал его подзащитную в угол, откуда она не сможет выбраться без посторонней помощи. Поэтому он вскочил с места и, яростно вскинув вверх руку, воскликнул:

— Я возражаю, ваша честь! Обвинитель пытается воздействовать на чувства мисс Кристенсен. Он подталкивает ее к неверным умозаключениям.

Судья Кингстон, которая заинтересованно следила за ходом допроса, на сей раз приняла сторону обвинения.

— Господин адвокат, я не услышала ничего подобного. Ваше возражение отвергнуто. Обвинитель, можете продолжать.

Стук молотка возвестил о том, что над головой Вирджинии Кристенсен начинают сгущаться тучи.

Агрессивное поведение помощника окружного прокурора свидетельствовало о том, что он перехватил инициативу и теперь постарается не упустить ее.

— Я еще раз повторяю вопрос, мисс Кристенсен, — жестко произнес он. — Вы узнали от своего прежнего возлюбленного, доктора Роберта Бертрана, который был лечащим врачом Лоуренса Максвелла, о том, что у покойного миллионера было больное сердце. Это стало для вас побудительным мотивом к действию, и вы начали искать знакомства с мистером Максвеллом, пользуясь своими внешними данными. Это правда?

Услышав такую гневную обвинительную тираду, Мейсон поежился и словно вжался в кресло. Он не знал, что мог бы ответить на месте Вирджинии. Ситуация, по его мнению, усугублялась еще и тем, что подзащитная словно забыла о существовании своего адвоката и даже не взглянула в его сторону.

Но, слава богу, она ответила так, как было нужно.

— Нут, я не знала о существовании Лоуренса Максвелла до тех пор, пока мы с ним не познакомились, — совершенно спокойно ответила она и только после этого посмотрела на Мейсона.

Он стал так обрадованно трясти головой, что обратил на себя внимание окружающих. Почувствовав на себе несколько любопытных взглядов, Мейсон тут же успокоился и даже прикрыл глаза рукой, чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов.

Помощник окружного прокурора весьма скептически отнесся к последнему заявлению обвиняемой, о чем свидетельствовал сардонический тон, которым был задан его следующий вопрос.

— Мисс Кристенсен, позвольте мне усомниться в том, что вы говорите правду. Неужели вы никогда раньше не встречали фотографии Лоуренса Максвелла в газетах?

Она безразлично пожала плечами.

— Я не читаю газеты.

Несмотря на агрессивность тона прокурора, ответ выглядел настолько обыденным и обычным, что мало у кого возникло сомнение в искренности Вирджинии, тем не менее Терренс Мессина продолжал ставить под сомнение истинность ее утверждений.

— Итак, вы можете поклясться на Библии, — сказал он, — что только благодаря случайному совпадению вы встречались и с мистером Лоуренсом Максвеллом, который умер от смертоносного сочетания секса и кокаина, и с доктором Робертом Бертраном, который лечил его от наркотического отравления?

Вирджиния подняла голову и свысока посмотрела на помощника окружного прокурора. Едва заметно улыбаясь, она ответила:

— А что в этом удивительного? Бриджпорт — очень маленький город. Мне кажется все это вполне естественным. Скажу больше, я даже встречалась с мужчиной, который встречался с женщиной, с которой встречались вы.

В зале возник оживленный шум, потому что слова Вирджинии Кристенсен попали в точку. Бриджпорт был, действительно, маленьким городом, где невозможно было скрыть от соседа, какая болезнь у вашей собаки. Не выдержали даже некоторые из присяжных заседателей. Наклонившись друг к другу, они стали перешептываться.

Мейсону было даже жаль смотреть на судью Кингстон, которая, застонав едва ли не в полный голос, повернулась к обвиняемой.

— Мисс Кристенсен, вы можете просто отвечать на вопросы, которые вам задают? Без комментариев.

Едва справившись с радостной улыбкой, Вирджиния откинулась на спинку кресла и слегка снисходительно ответила:

— Я просто пытаюсь объяснить, как все было на самом деле. Мне показалось, что так будет лучше.

— М–да, — разочарованно протянула судья и, повернувшись к окружному прокурору, махнула рукой.

— Ладно, продолжайте.

Терренс Мессина вернулся на свое место и, немного покопавшись в документах, вытащил оттуда протокол с результатами экспертизы.

— Мисс Кристенсен, в тот вечер, когда умер мистер Максвелл, вы смотрели с ним сделанную накануне запись порнографического характера?

Вот это уже было опасно. Мейсон понял, что нельзя терять ни секунды, потому что по законам штата Нью–Джерси даже один такой факт может быть основанием для возбуждения уголовного дела. В интересах его клиентки было всячески избегать упоминания о подобных вещах.

Поэтому Мейсон вскочил с места и поднял вверх руку.

— Ваша честь, я возражаю против использования обвинителем термина «порнографический».

Миссис Кингстон еще ничего не успела возразить, как помощник окружного прокурора согласился с доводами защиты.

— Хорошо, назовем это записью эротического характера.

Этот вопрос ничуть не смутил Вирджинию. Она вновь снисходительно улыбнулась.

— Лоуренс говорил, зачем смотреть на то, как занимаются сексом незнакомые люди, когда можно смотреть на друзей.

Ее ответ прозвучал настолько двусмысленно и даже вызывающе, что публика не могла оставить такое без внимания. Возмущенный гул прокатился по залу, затихнув где‑то в задних рядах. Правда, нельзя было не отметить, что многие при этом улыбались.

— Что было после того, как вы закончили заниматься любовью?

Вирджиния пожала плечами.

— Я ведь уже говорила. Я поцеловала Лоуренса, проследила за тем, чтобы он принял лекарство и, накрыв его одеялом, ушла.

— Почему же в таком случае видеомагнитофон остался невыключенным?

Вирджиния развела руками.

— Наверное, он просто забыл.

Помощник окружного прокурора вскочил со своего места и с неожиданной яростью воскликнул:

— А я вам скажу, как все обстояло на самом деле. Это вы забыли выключить видеомагнитофон, потому что ваш друг мистер Максвелл уже скончался. И вы просто торопились поскорее покинуть дом.

Это был уже не вопрос, а настоящее оскорбление. Во всяком случае, адвокат мог представить это поведение помощника окружного прокурора именно в таком свете. Чем он и не преминул воспользоваться.

— Ваша честь, — вскочил Мейсон, — я подчеркиваю грубое поведение господина обвинителя. Это недопустимо. Вина моей подзащитной еще не доказана, и право делать выводы принадлежит присяжным заседателям.

Судья Кингстон благосклонно взглянула на Мейсона.

— Я поддерживаю возражение защиты, — сказала она.

Повернувшись к Мессине, она строго покачала головой.

— Господин обвинитель, держите себя в руках. Можете продолжить.

Мессина кивнул и, чуть понизив голос, спросил:

— Вы часто занимались любовью в наручниках?

Вирджиния на мгновение задумалась.

— Это зависело только от Лоуренса, от его желания. Я готова была делать все, что он захочет. Иногда он хотел заниматься любовью в наручниках, иногда нет. Все зависело от настроения. Но вообще‑то ему это нравилось, и мы довольно часто прибегали к такому способу.

Мессина удовлетворенно кивнул.

— Об этом говорят и многочисленные ссадины на запястьях покойного, об упоминаниях которых вы, господа присяжные заседатели, можете найти в протоколе судебно–медицинской экспертизы.

Он вновь повернулся к Вирджинии.

— Скажите, мисс Кристенсен, а в тот вечер все было, как обычно?

Она непонимающе посмотрела на Мессину.

— Что вы имеете в виду?

— Вы говорили, что в начале одели на него наручники, а затем стали заниматься сексом.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, все обстояло не так. Мы сначала занялись любовью, а потом я одела на него наручники.

Помощник окружного прокурора недовольно поморщился и, боком повернувшись к Вирджинии, обронил:

— Большое спасибо за то, что вы меня поправили. Я сформулирую вопрос по–другому. Вы как‑нибудь по–другому проявляли свою доминирующую роль над партнером?

— Как это?

— Может быть, вы били его? Вы использовали какие‑либо предметы для того, чтобы причинять мистеру Максвеллу физическую боль?

Направленность его вопросов вновь начала приобретать опасный для Вирджинии характер, и Мейсон поспешил ей на помощь.

— Я возражаю! — крикнул он с места. — Специфика сексуальных отношений между моей подзащитной и покойным Лоуренсом Максвеллом не имеет отношений к выдвинутому против моей подзащитной обвинению.

Судья Кингстон надолго задумалась, но не найдя никакого определенного ответа на этот вопрос, обратилась к помощнику окружного прокурора:

— Что вы можете ответить, мистер Мессина?

Тот гордо поднял голову.

— Я думаю, что господин защитник напрасно волнуется. Я собираюсь выяснять не подробности сексуальных игр Вирджинии Кристенсен и Лоуренса Максвелла, а только обстоятельства, которые привели к его смерти.

Очевидно, слова обвинителя звучали достаточно убедительно, потому что судья Кингстон, еще немного подумав, сказала:

— Возражение защиты отвергнуто. Мисс Кристенсен, — она повернулась к обвиняемой, — отвечайте на вопросы обвинителя, но кратко и четко.

Помощник окружного прокурора удовлетворенно скрестил руки на груди и остановился рядом с массивным дубовым ограждением, за которым сидели двенадцать присяжных заседателей.

— Мне повторить вопрос? — спросил он. Вирджиния отрицательно покачала головой.

— Нет. Я все хорошо слышала. Я никогда не причиняла боли Лоуренсу.

Мессина не унимался.

— Вы унижали его?

Она спокойно смотрела обвинителю в глаза.

— Нет, никогда.

Тот возбуждался все сильнее и сильнее, бросая слова, словно камни в грешницу.

— Тогда как вы объясните использование наручников? В доме мистера Максвелла обнаружили еще кое–какие игрушки, свидетельствующие о том, что вы причиняли ему физические страдания. Об этом же говорят и результаты судебно–медицинской экспертизы. У него были обнаружены следы не только на руках, но и на лодыжках. А также на спине и груди.

Мисс Кристенсен медленно покачала головой.

— Я никогда не делала этого намеренно. Это нельзя было назвать болью в обычном понимании этого слова. Лоуренс просто любил играть. У нас были приняты именно такие правила игры.

Хотя она держалась достаточно спокойно и уверенно, Мейсон чувствовал, как затылок у него покрывается потом, холодным потом. Вопросы помощника окружного прокурора были отнюдь не случайными. Он медленно, но целенаправленно вел Вирджинию к признанию собственной вины.

Он немного сменил тему, заставив Мейсона насторожиться еще больше.

— Мисс Кристенсен, судя по показаниям свидетелей и отдельным фактам из вашей жизни, у вас есть слабость к богатым пожилым мужчинам. Это правда?

Вопрос, действительно, был хитрым, и Вирджиния с надеждой взглянула на своего адвоката.

Мейсон едва заметно кивнул. Ей, действительно, следовало это признать, однако, очень осторожно.

Но обвиняемая не стала ничего скрывать:

— Да, я люблю уверенных в себе мужчин, которые не бояться экспериментировать.

— Уточните.

Вирджиния немного помолчала.

— К сожалению, молодые мужчины обычно не обладают тем запасом опыта и достаточными денежными средствами, которые позволяют не бояться чего‑то необычного. К этому склонны, скорее, мужчины в возрасте. Именно такие, какие приходят ко мне в галерею.

— То есть вы хотите сказать, что у вас достаточно элитарная галерея, куда приходит избранная публика?

Вирджиния уверенно кивнула:

— Да.

— Вы установили высокую цену за вход в вашу галерею?

— Да. Сюда приходят люди с деньгами. Я же не обязана просить у них налоговую декларацию.

Помощник окружного прокурора саркастически улыбнулся.

— То есть вы хотите сказать, что и доктор Бертран, и мистер Лоуренс Максвелл, и Джозеф Макинтайр были вашими любовниками только потому, что это совпадение?

Вирджиния наморщила лоб.

— Я не совсем поняла, что вы хотите этим сказать. Скорее всего, это действительно было совпадением.

Обвинитель торжествующе вскинул руку и повернулся лицом к залу.

— Итак, господа, вы слышали. Это было простое совпадение. И у Джозефа Макинтайра, и у Лоуренса Максвелла было плохое сердце, оба они были богаты и оба включили мисс Вирджинию Кристенсен в свое завещание, — победоносно закончил он.

Вирджиния поторопилась возразить.

— Я ничего не знала о том, что у Лоуренса слабое сердце. Он говорил мне только о том, что у него легкая аритмия. По моему убеждению, это не означало, что он болен.

Помощник окружного прокурора вернулся и с сардонической улыбкой воскликнул:

— Что ж, я даже готов сделать вид, что поверил вам. Возможно, вы ничего не знали о сердечном заболевании мистера Максвелла, однако вам было хорошо известно, какое сердце у Джозефа Макинтайра.

Это был, действительно, непреложный факт, и Вирджинии ничего не оставалось, как признать его.

— Да, — потупив глаза, ответила она.

Мейсон в душе молился богу, умоляя его смилостивиться. Если дело пойдет так дальше, то спустя несколько мгновений помощник окружного прокурора сможет доказать присяжным коварный умысел в действиях его подзащитной. Допрос шел по сценарию, разработанному Мессиной.

Мейсон сидел, низко опустив голову и прикрыв рукой глаза. Сейчас ему приходилось испытывать самые тяжелые минуты за все время этого судебного процесса. Он никак не мог помочь своей подзащитной, и это ощущение собственного бессилия заставляло его кусать губы.

— Я могу рассказать вам, мисс Кристенсен, что было дальше в ваших отношениях с мистером Макинтайром, — не скрывая своего торжества, продолжал помощник окружного прокурора. — После того, как он сделал операцию на сердце, и ему поставили искусственный клапан, здоровье вашего бывшего возлюбленного пришло в норму. То есть ваши шансы на то, чтобы быстро овладеть завещанным вам наследством, свелись к нулю. Что же вы сделали после этого? Вы его бросили, он вам больше стал не нужен. Это так?

Мессина был уверен в том, что загнанная в угол, Вирджиния Кристенсен не станет ничего отрицать. Именно сейчас должен был наступить момент истины.

И он наступил. В уголках глаз Вирджинии проскользнули С1езы, и слабым сдавленным голосом она ответила:

— Я ушла от него совсем по другой причине.

— По какой же? — продолжал давить на нее помощник окружного прокурора.

На ее лице было написано такое смятение, как будто она собиралась вот–вот признаться в уголовном преступлении. Вирджиния беспомощно переводила взгляд с Мейсона на помощника окружного прокурора, но, почувствовав, что поддержки ей ожидать неоткуда, в конце концов ответила:

— Мы больше не могли оставаться вместе, потому что я застала его в постели.

Она низко опустила голову и умолкла, едва слышно всхлипывая.

Обвинитель даже позволил себе покуражиться.

— Ну конечно, для такой сексуально раскрепощенной женщины как вы, это весьма уважительная причина. Извините, мисс Кристенсен, но при всем желании я бы не мог вам поверить.

Вирджиния торопливо достала из сумочки носовой платок и вытерла промокшие глаза.

— Это правда, — всхлипывая, ответила она. — Я не могла конкурировать…

Кривляясь, помощник окружного прокурора подошел к тяжелому дубовому ограждению, за которым сидела свидетельница.

— Это звучит очень интригующе, мисс Кристенсен. Интересно, что же такого делала с Джозефом Макинтайром в постели та, другая, из‑за чего вы не могли с ней конкурировать? Она что, полосовала его бритвой?

Мейсон весь съежился, ожидая, что спустя несколько мгновений его подзащитная потеряет самообладание, и обвинитель совершенно справедливо сможет сделать вывод о ее виновности.

Однако случилось совсем наоборот.

— Я застала его в постели с мужчиной… — едва слышно ответила Вирджиния.

Это сообщение было настолько ошеломляющим, что в зале воцарилась полная тишина. Никто не мог предположить такого неожиданного поворота.

Не ожидал этого и помощник окружного прокурора. Он растерянно хлопал глазами, руки его бессильно опустились, на лице было написано глубокое разочарование.

Однако он попытался опровергнуть слова обвиняемой.

— Это звучит не слишком убедительно…

Не слишком убедительными звучали слова самого Мессины. Но сейчас ему нужна была пауза для того, чтобы собраться с мыслями и продумать план дальнейших действий.

Обреченно покачав головой, Вирджиния ответила:

— Я и сама бы этому не поверила. Мне казалось, что он совсем не такой. Я ничего не знала об этой стороне его натуры. После того, как это случилось, я почувствовала себя преданной, мне нечего было ему сказать, нечего предложить. И поэтому я ушла. Я не стала ничего объяснять, потому что была не в силах сделать это. Ему было легче думать, что я ушла из‑за денег. На самом деле я бросила его по другой причине. Теперь вы знаете из‑за чего.

Обвинитель вновь попытался поставить под сомнение ее слова.

— Мистера Макинтайра здесь нет, — тяжело вздохнув, сказал он и развел руками, — поэтому вы взяли на себя смелость говорить о нем все, что угодно. Ну, разумеется, ведь он же не может защитить себя.

Вирджиния смело вскинула голову.

— Джозеф здесь. Спросите у него об этом сами.

Взволнованный гул пронесся по залу, и все посмотрели в дальний угол, где у самого окна, прикрыв лицо рукой, сидел Джозеф Макинтайр.

Самым последним повернулся помощник окружного прокурора. Он все еще надеялся на то, что Джозеф Макинтайр опровергнет слова Вирджинии Кристенсен. В этом был его последний шанс.

Но надежде Терренса Мессины не суждено было сбыться. Под взглядами десятков обращенных на него любопытных глаз Джозеф Макинтайр медленно поднялся со своего места и, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул пристально смотревшему на него Терренсу Мессине.

— Вирджиния сказала правду…

Еще раз растерянно кивнув, Макинтайр, едва переставляя ноги, направился к выходу. Он выглядел таким подавленным и уничтоженным, что Мейсону сразу стало жалко этого сгорбленного, мгновенно пестревшего как будто еще на десять лет, человека. Щеки Джозефа Макинтайра подергивались, руки дрожали. У него был такой вид, как будто вживленный ему сердечный клапан мгновенно отказал. Втянув голову в плечи и держась рукой за стену, Джозеф Макинтайр прошел к двери и еще раз оглянулся.

Чтобы не встречаться с ним взглядом, Вирджиния тут же опустила голову.

Стоявший у выхода полисмен услужливо распахнул двери, и Макинтайр покинул зал судебного заседания. Все это происходило в такой мрачной скованной тишине, что даже Мейсону был слышен каждый шаркающий шаг Макинтайра.

Когда двери за ним с громким скрипом захлопнулись, собравшаяся публика и журналисты мгновенно обратились на обвиняемую.

Это исчезновение Джозефа Макинтайра было более красноречивым, чем любой возможный ответ, который он мог бы дать на слова Вирджинии Кристенсен. Но теперь и публика, и присяжные заседатели смотрели на обвиняемую совершенно другими глазами. Она вновь стала, по их представлениям, мученицей, жертвой, а это не могло не сыграть в ее пользу.

Даже некоторые присяжные заседатели стали ободряюще кивать ей головами, демонстрируя свое сочувствие и понимание.

А она смотрела на зал глазами, полными слез. По ее щекам стекали крупные капли влаги, оставляя за собой широкие ручейки. Даже не пытаясь прикрыть лицо руками, Вирджиния лишь беззвучно вздрагивала.

Это был переломный момент. Теперь уже ни у кого не могло оставаться сомнений в том, что Вирджиния Кристенсен не виновна в смерти Лоуренса Максвелла.

Теперь даже ее главному непримиримому врагу — помощнику окружного прокурора Бриджпорта Терренсу Мессине стало ясно, что он бессилен что‑либо сделать. Он проиграл, и проиграл окончательно и безнадежно. Кто был в этом виноват — сам ли Мессина, приезжий ли адвокат Мейсон Кэпвелл, либо обвиняемая Вирджиния Кристенсен, было уже не столь важно. Затевая эту кашу с Джозефом Макинтайром, помощник окружного прокурора не подозревал, чем это обернется.

Воцарившаяся, после того как Джозеф Макинтайр покинул зал, тишина становилась уже просто гнетущей, и судья Кингстон, дабы прервать неловкую паузу, обратилась к помощнику окружного прокурора:

— Господин обвинитель, у вас есть еще вопросы к мисс Кристенсен? — спросила она, уже заранее зная ответ.

Тот отрицательно покачал головой.

— У стороны обвинения больше нет вопросов.

Втянув голову в плечи, Мессина двинулся к своему месту. Когда он уселся, Вирджиния Кристенсен носовым платком вытерла мокрое лицо и, облегченно вздохнув, откинулась на спинку кресла.

После того, как обвиняемая дала показания, которые несомненно произвели глубокое впечатление как на присутствующих в зале публику и журналистов, так и на двенадцать присяжных заседателей, которые должны были решить ее судьбу, заседание суда можно было закрывать. Никакой необходимости в том, чтобы выяснять еще какие‑нибудь подробности, не было.

Тем не менее, дабы соблюсти необходимые судебные процедуры, миссис Кингстон обратилась к адвокату:

— Мистер Кэпвелл, у вас есть еще какие‑нибудь вопросы к мисс Кристенсен? — спросила она.

Мейсон спокойно встал и, поправив пиджак, сказал:

— Нет, ваша честь.

Судья Кингстон понимающе кивнула:

— Хорошо, можете садиться. Я объявляю перерыв заседания суда до вынесения присяжными заседателями вердикта.

Публика, вовсю дав волю чувствам, стала покидать зал заседаний. Коридоры и залы во Дворце правосудия были полны. Присутствовавшие на сегодняшнем заседании оживленно обменивались мнениями по поводу ожидаемого приговора, но в целом среди них царило редкое единодушие. Это не внушало мысль о том, что присяжные заседатели вынесут обвинительный приговор.

Перерыв длился не слишком долго. Очевидно, присяжные заседатели испытывали достаточно редкое для таких случаев единодушие и не слишком колебались с вынесением вердикта. Тем не менее, когда двенадцать горожан, избранных для вынесения приговора, вышли из комнаты для совещаний в зал, места для публики и галерка, на которой собрались журналисты, были заполнены до отказа. Среди зрителей были и секретарша покойного Лоуренса Максвелла Кэтлин Фримэн, и его бывший лечащий врач Роберт Бертран, и Элизабет Тимберлейн.

По лицу Кэтлин Фримэн не трудно было догадаться, какого приговора она желает для своей соперницы.

Наконец, все заняли свои места, и лишь кресло судьи Флоренс Кингстон пустовало. В зале воцарилось тягостное молчание. Журналисты изредка перебрасывались фразами, стараясь не упустить самый важный момент.

Впрочем, процесс уже прошел свою пиковую точку, и сейчас осталось лишь формально зафиксировать его исход.

Наконец, массивная дверь отворилась, и секретарь предупредительно вскочил.

— Прошу всех встать.

Флоренс Кингстон неторопливо прошествовала к своему месту и последний раз на этом процессе взяла в руки деревянный молоток.

Стук гулко разнесся под сводами старинного зала, после чего собравшиеся услышали голос судьи Кингстон:

— Дамы и господа, на протяжении четырех дней вы были свидетелями судебного процесса по делу в обвинении Вирджинии Кристенсен в убийстве Лоуренса Максвелла. Вы выслушали доводы обвинения и защиты, ознакомились с показаниями свидетелей и самой обвиняемой, на основании фактов, полученных в ходе предварительного следствия и подробностей, которые выяснились уже на самом судебном процессе, присяжные заседатели должны были вынести свой вердикт, надеюсь, что они судили беспристрастно и объективно. В ожидании вынесения приговора мне остается только надеяться на справедливость нашей судебной системы, которая всем дает шанс.

Повернувшись к дубовому ограждению, за которым на широких скамьях сидели присяжные, она спросила:

— Господа заседатели, вынесли ли вы окончательный вердикт в деле «Соединенные Штаты против Вирджинии Кристенсен»?

Солидный седовласый мужчина, который, очевидно, принял на себя обязанность говорить от имени остальных одиннадцати своих коллег, неторопливо, с чувством собственного достоинства, поднялся с места и, обращаясь к судье, сказал:

— Да, ваша честь.

С этими словами он достал из внутреннего кармана пиджака белый конверт и подал его судебному секретарю, который услужливо покинул свое место, подбежав к седовласому присяжному.

Спустя несколько мгновений конверт уже был в руках у судьи Флоренс Кингстон, наслаждаясь важностью момента, она неторопливо открыла конверт и достала оттуда сложенный вдвое листок бумаги.

Хмыкнув, она отложила конверт и вердикт в сторону, поднялась со своего места, и призывая к вниманию, и без того царившему в зале, подняла руку.

— Суд присяжных города Бриджпорта, ознакомившись со всеми обстоятельствами дела Вирджинии Кристенсен, единогласно признал ее невиновной, — громко возвестила она.

Среди зрителей поднялся возбужденный гул. Самые проницательные журналисты похватали свои блокноты и метнулись к выходу, стремясь поскорее сообщить своим читателям, зрителям и слушателям об окончательном исходе процесса.

Вирджиния, которая сидела рядом с Мейсоном на месте обвиняемой, закрыла лицо руками и в истерике расхохоталась. По лицу Мейсона блуждала рассеянная улыбка. Он как будто еще не верил тому, что услышал.

Его первое и, возможно, единственное в жизни дело, в котором он принял на себя обязанности защитника, закончилось успешно. Он смог доказать всем и, в первую очередь, самому себе, что имеет право называть себя юристом.

По щекам секретарши Лоуренса Максвелла Кэтлин Фримэн текли слезы. Она нервно вскочила со своего места и заторопилась к выходу. Ее нетрудно было понять. Она надеялась совсем на другой исход.

Заканчивая процесс, судья громко сказала:

— Судебное заседание закончено. Обвиняемая может покинуть здание суда.

Публика, шумя и жестикулируя, стала медленно покидать зал, с головой погрузившись в обсуждение разнообразных пикантных подробностей и драматических поворотов судебного процесса.

Терренс Мессина неподвижно сидел в своем кресле, задумчиво барабаня пальцами по крышке стола. На его лице было написано такое глубокое разочарование, что Мейсону стало даже немного жаль своего бывшего соперника. Он наверняка многое ставил на этот процесс. Однако его надежде не суждено было сбыться. Он сделал все, что мог, все, что было в его силах, ему казалось, что этого будет вполне достаточно для победы, однако фортуна отвернулась от него. Но, что самое обидное, он проиграл совершенно неизвестному, впервые занявшемуся этим делом, юристу. И Мессина не находил себе никакого оправдания. Он был обязан выиграть, все козыри были у него в руках.

Мейсон долго не мог покинуть свое место потому, что ему приходилось пожимать руки, принимая поздравления от наиболее восторженных поклонников, наконец он смог подняться, сложить документы в чемодан и направиться к выводу. Однако Вирджиния, схватив за рукав пиджака, остановила Мейсона.

— Подожди, — нежным и ласковым голосом произнесла она, — мне нужно поговорить с тобой.

Мейсон повернулся к ней.

— Что?

— Большое тебе спасибо, Мейсон. Еще чуть–чуть и ты меня саму убедил бы, что я невиновна, — наклонившись к самому его уху, тихо произнесла Вирджиния.

Мейсон, словно не понимая о чем она только что сказала, вертел головой, пытаясь прийти в себя, Вирджиния, неторопливо сунув под мышку сумочку, вышла из зала медленной плавной походкой. Теперь она была очень богатой женщиной и могла чувствовать себя вполне уверенно.

Мейсон как вкопанный стоял посреди пустеющего зала, сжимая в руках тяжелый чемодан с документами. Его худшие опасения оправдались…

Услышав за своей спиной шаги, Мейсон обернулся. Сзади стоял помощник окружного прокурора Терренс Мессина, который вначале выразительным взглядом проводил удаляющуюся из зала Вирджинию Кристенсен, а потом обратился к Мейсону:

— Ну что ж, процесс закончен. Теперь можешь сваливать отсюда, — не скрывая своей неприязни, сказал он. — Ты добился чего хотел. Но учти, если ты захочешь остаться в этом городе, я сделаю твою жизнь похожей на ад.

Мейсон криво усмехнулся:

— А я и не собираюсь оставаться здесь.

Мессина, в последний раз с презрением глянув на адвоката, удалился следом за Вирджинией Кристенсен.

Мейсон остался один в большом гулком зале заседаний. Он даже не пытался осознать, что только что сказала ему Вирджиния. Все и так было ясно — его подставили. Его сделали игрушкой в этой коварной игре, а он‑то думал, что она действительно любит его…

ГЛАВА 31

Мейсон навещает свою бывшую подзащитную. Роберт Бертран замешан в преступлении. Мейсону наконец, становится известна правда. "Я люблю трахаться…". Револьвер должен стрелять. Роберт Бертран оказался сильным противником. Смерть настигает Вирджинию. «Ты проиграл это дело, приятель…»

Поздним вечером машина Мейсона Кэпвелла остановилась у дома Вирджинии Кристенсен. Вечер был тихим и спокойным, вода тихо плескалась у причала, и ничто не напоминало Мейсону о тех нескольких днях, которые оставили такой горький след в его жизни.

Так же, как всегда, горели низкие фонари–торшеры по краям причала. Вокруг стояла, нарушаемая лишь легким плеском воды, тишина.

Мейсон вышел из машины и, несколько раз опасливо оглянувшись по сторонам, медленно зашагал по дощатому настилу, который вел к дому. Каждый его шаг отдавался у него в ушах гулким эхом.

Мейсон подошел к дому и подергал за ручку. Дверь была заперта. Большие окна на первом этаже дома были зашторены и из‑за них даже не пробивался ни единый луч света. Но Мейсон знал, что Вирджиния находится дома. Он двинулся вокруг дома по узкой дощатой галерее с невысокими поручнями.

Поскольку дверь была закрыта, у Мейсона не оставалось никакого другого выхода, как проникнуть в холл через открытое окно с другой стороны дома, там, где оно выходило на воду.

Мейсон остановился возле окна, услышав приглушенные голоса, доносившиеся из холла.

— Зачем ты пришел? — говорила Вирджиния.

В ответ послышалось какое‑то грубое восклицание, но Мейсону не удалось разобрать слов. Он лишь понял, что с Вирджинией в доме находится какой‑то мужчина.

После того, что она сказала ему сегодня в суде, он уже не сомневался в том, что должен до всего докопаться сам. Он чувствовал себя виноватым перед самим собой. Правда он не знал, что будет делать дальше, но в одном был твердо уверен — он должен проникнуть в дом.

Осторожно толкнув окно, Мейсон убедился, что оно не закрыто. Спустя несколько мгновений, мужская фигура в хорошо скроенном английском пиджаке скользнула в окно и проникла в холл. Здесь было темно, но в большую комнату проникал свет из ярко освещенной кухни.

Мейсон осторожно сел в кресло рядом со столиком, на котором стояла лампа. Следующие слова, которые он услышал, принадлежали Вирджинии:

— Перестань скулить.

Судя по шуму, который доносился из кухни, Вирджиния смешивала коктейли — раздавался звон металлической ложечки о стекло, и было слышно, как женщина встряхивает напитки.

— Ты знал, — продолжила она, — что после этого судебного процесса твоя карьера пойдет прахом. Тебя никто не заставлял это делать. Ты все прекрасно понимал и пошел на это в здравом уме. Так что обижаться тебе не на кого, кроме себя.

Стараясь ничем не выдать своего присутствия, Мейсон прислушивался к каждому слову, доносившемуся из кухни. Когда в ответ на слова Вирджинии раздался мужской голос, Мейсон мгновенно узнал его — это был доктор Роберт Бертран, бывший лечащий врач Лоуренса Максвелла.

Именно его Мейсон уличил в сексуальных преследованиях по отношению к Вирджинии Кристенсен. Теперь Роберт Бертран снова был вместе с ней, и, судя по всему, доминирующее положение в их отношениях занимала Вирджиния.

Голос Бертрана был полон обиды и недовольства:

— Так ты будешь жить со мной? — спросил он безнадежным тоном.

Мейсон услышал, как она рассмеялась.

— Да, теперь я состоятельная женщина, — сказала Вирджиния. — И я думаю, что в наших с тобой отношениях все будет хорошо. Однако, ты ясно должен отдавать себе отчет в том, что мы не будем жить вместе. Я не отказываю тебе, ты можешь приходить, но только тогда, когда я позову тебя.

— Как же так? — обескуражено сказал Бертран. — Ведь мы договаривались совсем по–другому. Ты говорила, что тебе стоит избавиться от Максвелла и получить деньги, а уж после этого мы сможем делать все, что захотим. Ты обещала мне, что останешься со мной. Мы же хотели уехать отсюда. Или ты уже забыла о своих собственных словах?

Свою обиженную тираду доктор Бертран закончил повышенным тоном, что Вирджиния совершенно однозначно расценила как угрозу.

— Бобби, я не понимаю, что это за тон? Если ты хочешь шантажировать меня, то у тебя ничего не получится. Со мной дело ясное — меня никто не станет судить дважды за одно и то же преступление. Так что, мне бояться нечего, а вот тебе следовало бы поостеречься. Если тебя не устраивают условия нашего сотрудничества, то я могу надолго упрятать тебя в тюрьму за лжесвидетельство и дачу ложных показаний. Надо было думать, что делаешь.

Вирджиния с двумя высокими стаканами вышла из кухни и включила в холле свет. Каково же было ее удивление, когда она увидела, сидящего в зале рядом с журнальным столиком, Мейсона. Он сидел, подперев голову рукой и выражал явную заинтересованность.

— Мейсон, — только и смогла ошеломленно проговорить она.

Из кухни, услышав ее возглас, выбежал доктор Бертран. Сейчас на нем не было строгого делового костюма, он, как и всякий молодящийся мужчина, одел джинсы и короткую куртку. Яростно сверкнув глазами, Бертран воскликнул:

— Он слышал нас!

Судя по лицу Вирджинии, ее первый испуг прошел, и она уже взяла себя в руки.

— Это мой адвокат, успокойся, Бобби, — слегка насмешливо сказала она. — Он не может свидетельствовать против меня.

Нахмурившись, Бертран ответил:

— Я бы защищал тебя не хуже, чем он, а может быть и лучше.

Вирджиния громко рассмеялась.

— Вполне возможно, — снисходительно согласилась она, — только тебе бы никто не поверил.

Мейсон саркастически усмехнулся:

— Интересно, а что было бы в том случае, если бы я с тобой не переспал?

Вирджиния отпила коктейль из высокого стакана и спокойно пожала плечами:

— А это всегда помогает.

Бертран потрясенно смотрел на Вирджинию, словно не в силах поверить только что услышанному.

— Ты что, спала с ним?

Она присела на краешек стола рядом с Мейсоном и, развратно улыбаясь, промолвила:

— Ну, это вряд ли можно называть таким словом. Мы ведь с тобой не ложились в постель, правда, Мейсон?

Бертран стоял с выпученными глазами и хватал ртом воздух. Вирджиния смерила его снисходительным взглядом.

— Ну, почему у тебя такой обиженный вид, Бобби? Что из того, что я с ним трахнулась? Я трахалась с тобой, с Макинтайром, с Максвеллом, я со всеми трахалась. Я люблю трахаться и таким образом я заработала себе на жизнь восемь миллионов долларов.

Мейсон тяжело вздохнул.

— Да, все понятно. Значит ты трахнула доктора Бертрана, он тебе рассказал о своем богатом и серьезно больном пациенте, который ходит по грани между жизнью и смертью. И ты протрахала себе дорогу в его завещание, да? Ты знаешь как это делать.

Вирджиния демонстративно смаковала крепкий напиток.

— Что ж тут удивительного, от меня редко отказываются мужчины, — едва заметно пожав плечами, сказала она. — Я могу делать с ними все, что хочу.

Мейсон кисло усмехнулся:

— Значит, доктор Бертран достал для тебя кокаин?

— Да, — спокойно подтвердила Вирджиния, — и тем самым следов не осталось.

Доктор Бертран не сдержался и возмущенно взмахнул руками:

— Вирджиния, зачем ты ему все это рассказываешь?

Она посмотрела на Бертрана с таким видом, как будто перед ней был ничтожный червяк, который не заслуживал даже того, чтобы его раздавили.

— Да это он все рассказывает нам, — зло сказала она.

Мейсон ошеломленно качал головой.

— Господи, как я раньше не догадался? Ты же все великолепно продумала. Когда Бертран выступил на суде в первый раз, ты стала виновной в глазах всех. Потом ты дала мне кое–какие данные, я его скомпрометировал в глазах присяжных заседателей и публики, и ты стала ангелом, настоящим ангелом, разве что без крыльев.

Он немного помолчал, обхватив голову руками.

— Да, ты настоящий гений.

Вирджиния победоносно улыбнулась:

— Извини, Мейсон, но о тебе я такого сказать не могу. Я всегда считала, что эта запись на автоответчике — это немножко слишком, но ты даже на это клюнул, Мейсон.

Она встала со стола.

— И вообще, что ты здесь делаешь, Мейсон? Ждешь, когда какой‑нибудь богатей отдаст концы? И тогда ты сможешь найти себе нового клиента?

Она показал рукой в сторону Бертрана:

— Вот Бобби, я думаю, понадобится адвокат. У него начинаются крупные неприятности.

Бертран обозленно сверкнул глазами. Если бы Вирджиния была более внимательна, она бы поняла, что еще слово и он набросится на нее с кулаками.

— Да ты про меня ни черта не знаешь, — сквозь зубы процедил он.

Вирджиния весьма опрометчиво отмахнулась от него:

— Ты прав, я про тебя уже и думать забыла.

Она поднесла к губам стакан, но выпить не успела.

— Ах ты сука! — заорал Роберт Бертран, бросаясь на Вирджинию. — Я рисковал ради тебя жизнью.

Он размахнулся и ударил ее наотмашь. Вирджиния упала на пол, а Бертран накинулся на нее сверху и стал душить.

Мейсон вскочил с кресла и бросился на помощь Вирджинии. Он схватил Роберта Бертрана за шею и принялся оттаскивать от своей бывшей возлюбленной и подзащитной.

Бертран был вынужден выпустить Вирджинию из своих тесных объятий и заняться Мейсоном. Теряя равновесие, Бертран отшатнулся от Вирджинии и вместе с Мейсоном въехал в висевшее на стене зеркало в старинной витой раме. Стекло раскололось, и сверкающие осколки посыпались на пол. Рама рухнула под ноги отчаянно боровшимся мужчинам, заставив Мейсона отскочить в сторону.

Вирджиния, воспользовавшись тем, что ее прежние возлюбленные были заняты выяснением отношений между собой, вскочила и бросилась бежать.

На мгновение Мейсон потерял бдительность и пропустил сильный удар по печени, который локтем нанес ему Бертран. Воспользовавшись тем, что его противник был на время парализован, Бертран бросился за Вирджинией, нагнал ее и толкнул в спину. Она вновь упала на пол, разбив огромную мексиканскую вазу. Испуганно визжа, Вирджиния пыталась вырваться из крепких рук доктора Бертрана.

Мейсон вскочил и снова бросился на Бертрана, но тот оказался крепким орешком. Он ударил Мейсона в живот, затем по шее — и тот рухнул на низкий стеклянный столик, ломая и круша посуду, которая была на нем расставлена.

Мейсон захрипел от боли, на мгновение едва не потеряв сознание. В глазах у него засверкали искры и он очумело мотал головой, пытаясь поскорее прийти в себя.

Вирджиния взбежала по лестнице на второй этаж, но Бертран метнулся следом за ней и успел схватить ее за полу кимоно. Атлас затрещал в его пальцах и ткань разошлась по шву. Взбегая по ступенькам на второй этаж в свою спальню, Вирджиния ударила доктора Бертрана ногой в лицо.

Он громко вскрикнул от боли и покатился вниз по ступенькам. Судорожно карабкаясь, Вирджиния распахнула дверь спальни и, бросившись к стоявшему возле кровати комоду, стала трясущимися руками выдвигать один ящик за другим. Вышвыривая белье, которым были заполнены ящики комода, она наконец обнаружила, лежавший на дне и сверкавший никелированной поверхностью, револьвер.

Вирджиния схватила оружие и, взведя курок, уже хотела было бежать вниз, однако в этот момент за ее спиной возникла фигура Роберта Бертрана, который успел перехватить Вирджинию за руки. Он выкручивал ей запястья, пытаясь вырвать пистолет. Вирджиния сопротивлялась как могла — она извивалась, пыталась укусить Бертрана за руку, но ей не удавалось этого сделать.

Мейсон, который не мог еще как следует прийти в себя, услышал, прогремевший на втором этаже дома в спальне Вирджинии, выстрел.

Это в пылу борьбы Вирджиния нажала на курок. Пуля разбила стоявшую рядом с кроватью настольную лампу.

Бертран ударил Вирджинию ребром ладони по шее, и она, срывая с окна шелковую полупрозрачную штору, упала на пол. Бертран поднял пистолет и уже собирался было выстрелить в женщину, когда сзади на него налетел Мейсон. Он толкнул Бертрана в спину изо всех сил. Тот машинально нажал на курок, и прозвучал еще один выстрел. Пуля глубоко застряла в дубовой панели стены.

Бертран заревел от ярости и отшвырнул Мейсона в сторону. Пытаясь попасть в Вирджинию, он снова и снова нажимал на курок. Грохот еще двух выстрелов разорвал ночную тишину над набережной реки, но пули не причинили никакого вреда Вирджинии, лишь разбив оконное стекло.

Мейсон снова бросился на противника, стараясь дать Вирджинии возможность бежать. Она лежала на полу, запутавшись в полупрозрачной ткани шторы, и судорожно пыталась освободиться.

Мейсону еще никогда не приходилось оказываться в таких ситуациях, а потому ему пришлось очень туго. Бертран оказался крепким противником и прошло еще несколько минут прежде, чем Мейсону удалось — возможно по счастливому стечению обстоятельств — оттолкнуть Бертрана от себя и перебросить через перила балкона.

Его противник, нелепо взмахнув руками, в одной из которых по–прежнему был зажат револьвер, упал со второго этажа на пол. Он ударился спиной о дубовый паркет и затих.

Мейсон, тяжело дыша, облокотился на перила и посмотрел вниз. Там под экзотическим растением с острыми шипами, стоявшим в большой кадке, на полу лежал доктор Бертран. Снизу доносились громкие стоны и хрип.

Револьвер отлетел на несколько метров в сторону, и Бертран, который еще не потерял сознания, вытянув руку, пытался доползти до него.

— Боже мой… — потрясенно произнес Мейсон, отшатнувшись от перил. — Боже мой…

Потрясенно обхватив голову руками, он двинулся в глубину спальни.

Мебель вокруг была сломана, пол устилали мелкие осколки разбитого стекла.

— Боже мой, — снова прошептал Мейсон, увидев, что Вирджиния лежит у разбитого окна в своем белом атласном кимоно, зажимая рукой рану на шее.

Дрожащими руками Мейсон внимательно осмотрел рану, из которой сочилась кровь.

— Не волнуйся, не волнуйся, — прошептал он, — все будет в порядке.

Она открыла глаза и, поморщившись от боли, произнесла:

— Увези меня отсюда, Мейсон, я тебя очень прошу.

Мейсон поторопился успокоить ее:

— Все будет в полном порядке. Конечно, я увезу тебя отсюда.

Мейсон попытался поднять ее с пола.

— Не надо, — едва слышно сказала она, — я сама пойду.

Закрывая рану рукой, она с помощью Мейсона приподнялась с пола, и он, обхватив ее рукой за талию, повел женщину к выходу из спальни. Тяжело дыша, они медленно шли к двери, и вдруг в спальне раздался выстрел. Вирджиния вздрогнула и на се белом кимоно, прямо под сердцем, проступило темное пятно крови.

Мейсон выпустил Вирджинию и с изумлением обернулся. На лестнице лежал доктор Бертран. Зажав пистолет двумя руками, он стрелял в Вирджинию.

Вторая пуля попала ей в живот, чуть пониже первой, и тело ее стала заливать алая кровь.

Вирджиния зашаталась и, медленно отступая назад, упала спиной на половину разбитое окно. Осколки стекла посыпались наружу и, нелепо взмахнув руками, Вирджиния упала в воду, окружавшую дом.

Мейсон подбежал к окну, позабыв о докторе Бертране, но тот уже потерял сознание.

Когда Мейсон выглянул в окно, он увидел покачивающееся в воде тело Вирджинии. Хотя глаза ее были уже закрыты, она все еще выглядела живой. Пятна крови на кимоно расплылись и казались чем‑то неестественным и непристойным.

Широко раскрытыми глазами Мейсон долго смотрел на труп, а затем, пошатываясь от усталости и перенесенного нервного потрясения, зашагал к телефону.

Спустя четверть часа, возле дома Вирджинии Кристенсен, на набережной у реки, было светло как днем. Виноваты в этом были фары полицейских машин и мигалки автомобилей скорой помощи.

Полицейские расхаживали по дому, проводя измерения, снимая отпечатки пальцев, чтобы восстановить ход событий, приведших к печальному концу жизни Вирджинии Кристенсен.

На балкон, где в оцепенении стоял Мейсон, глядя на темную колышущуюся воду, вышел помощник окружного прокурора Терри Мессина.

Доктора Роберта Бертрана, которого удалось привести в чувство, двое дюжих полицейских подняли с пола и, нацепив ему на запястья наручники, повели вниз. Спустя несколько секунд включившаяся сирена полицейского «Форда» сообщила о том, что виновного в смерти Вирджинии Кристенсен доктора Роберта Бертрана увезли в тюрьму.

Нельзя сказать, чтобы это особенно радовало или удручало Мейсона. Он чувствовал себя настолько подавленным, что уже не обращал внимания на подобное событие.

Мессина неторопливо высунул из кармана пачку сигарет «Кэмэл» и, сунув сигарету в рот, щелкнул зажигалкой. Выпустив в свежий вечерний воздух несколько колец табачного дыма, Мессина подошел к Мейсону. Услышав за своей спиной шаги, Кэпвелл обернулся и встретился взглядом с холодными проницательными глазами помощника окружного прокурора.

Вдыхая табачный дым тот оперся на перила балкона и, словно обращаясь сам к себе, произнес:

— Интересно, что такое карма?

Затем, повернув голову к Мейсону, он спросил:

— Слушай, приятель, ты веришь в то, что все уже заранее предначертано на небесах?

Мейсон неотрывно смотрел на воду.

— Нет, — задумчиво сказал он.

Помощник окружного прокурора в очередной раз сильно затянулся табачным дымом и, хмуро покачав головой, сказал:

— Не знаю, как это называется — карма или возмездие. Ну, в общем, каждый всегда получает то, что и должен получить.

Он немного помолчал и слегка иронично, насколько это было уместно в подобной ситуации, добавил:

— Кроме адвокатов, конечно…

Мейсон, вдруг, поднял голову и, внимательно посмотрев на помощника окружного прокурора, тихо сказал:

— Этот процесс я должен был проиграть.

Тот пожал плечами:

— А ты и проиграл его.

Мессина бросил недокуренную сигарету в воду.

По гулкому дощатому настилу двое полицейских катили носилки, где под темным мокрым полиэтиленом лежало тело Вирджинии Кристенсен.

ГЛАВА 32

Элизабет вынуждена расстаться с последней надеждой. Мейсону больше нечего делать в Бриджпорте. Пар «У Ферри». Последний совет помощника окружного прокурора Терренса Мессины Мейсону Кэпвеллу — «Избегай блондинок…» Мейсон едет на Запад.

Утро Мейсон встретил в полицейском участке.

После того, как были закончены все формальности, сняты показания и зафиксированы в протоколах, его охватило нестерпимое желание как следует выпить.

Теперь, после того, как все закончилось, ему действительно нечего было делать в этом городе.

Бриджпорт отнюдь не был тем местом, где ему хотелось провести остаток жизни в тихой семейной гавани. Узнав о том, что произошло, Элизабет приехала в участок, где в дежурной части, устало откинувшись на спинку стула, сидел Мейсон.

— Здравствуй, — тихо сказала она, останавливаясь перед ним.

Мейсон, который почти дремал с закрытыми глазами, очнулся и устало ответил:

— Здравствуй. Зачем ты здесь?

Она долго смотрела на Мейсона так, словно ей хотелось сказать что‑то важное. Но она не знала, с чего начать.

Мейсон тоже молча смотрел на нее, терпеливо ожидая ответа.

Наконец, она виноватым тоном сказала:

— Я думала… После того, как все закончилось, может быть, мы еще не сказали все друг другу…

Мейсон тяжело вздохнул и отвернулся. Еще одна встреча с Элизабет не доставляла ему никакого удовольствия.

— Мне кажется, что мы уже все решили, — неохотно ответил он.

Только сейчас сообразив, что невежливо сидеть, когда дама стоит, Мейсон не без труда поднялся со стула и, сунув руки в карманы брюк, направился к двери.

Они вышли на улицу.

Мейсон стоял на крыльце, опершись локтем на невысокие перила.

— Как Винни? — неожиданно спросил он. Элизабет пожала плечами.

— Надеюсь, что спит. Кстати, он вчера вечером спрашивал о тебе.

— А что именно? — не оборачиваясь, спросил Мейсон. — Он спрашивал, почему ты так долго не приходишь. Ты ему очень понравился.

Мейсон хмыкнул.

— Интересно, почему?

Бетти немного помолчала.

— Наверное, ты был просто добр к нему. Его отец относился к Винни совсем по–другому.

Они надолго умолкли.

Мейсон смотрел на свинцового цвета волны, которые заливали покрытый крупной галькой берег. Кусочек океанского побережья был виден метрах в двухстах от полицейского участка. И, хотя уже наступил тяжелый серый рассвет, Мейсону не хотелось спать.

Он снова, как о несбыточной мечте, подумал о стаканчике хорошего бренди, но голос Элизабет отвлек его.

— Ты не хочешь вернуться?

Мейсон даже не думал на эту тему. Ему казалось, что все уже закончено, и нет смысла ворошить прошлое.

Этот опыт оказался неудачным, и о нем нужно было поскорее забыть. Не нужно давать надежду…

— Нет, — односложно ответил он и повернулся к Бетти. Ее глаза были полны слез.

Покопавшись в карманах, Мейсон достал оттуда носовой платок и протянул его женщине.

— Не надо плакать. В том, что произошло между нами, не было особого смысла. Прошлое невозможно вернуть. О нем лучше только вспоминать. Впрочем, это тоже неблагодарное занятие.

Внезапно ему стало ясно, что эта женщина по–прежнему любит его. В душе Мейсона что‑то дрогнуло и заныло. Но отступать назад было поздно.

Действительно, все уже закончилось, и теперь нужно смотреть в будущее.

Вот с будущим‑то и были основные проблемы…

Но Мейсон просто был не в состоянии думать об этом. Перед ним сейчас стояли две главные задачи: поскорее добраться до ближайшего бара, а потом уехать из Бриджпорта.

В полицейском участке его задерживали лишь формальности. Только сейчас он получил возможность понять, каким огромным количеством совершенно ненужных процедур обставлена работа полиции. Но, слава Богу, уже почти все закончилось. Мейсону оставалось лишь ждать, пока в полицейском управлении получат подтверждение его документов, для чего приходилось связываться с Калифорнией.

А пока он вынужден был продолжать этот тягостный, никому не нужный разговор с Бетти.

Всхлипывая, она вытерла глаза и уже почти безнадежно спросила:

— Ты уедешь?

Мейсон снова отвернулся.

— Да.

Наконец‑то, она поняла, что разговор бесполезен и, молча сунув мокрый платок в его карман, осторожно положила руку на его плечо.

— Прощай… я буду всегда помнить тебя…

Он не нашел в себе сил повернуться и посмотреть ей в глаза.

— Прощай, Бетти… Прости… — только и смог выговорить Мейсон.

Спустя несколько мгновений, он услышал за своей спиной негромкий стук шагов и, скосив голову набок, увидел удаляющуюся фигуру Элизабет Тимберлейн.

Все было закончено.

Не осмеливаясь взглянуть в ту сторону, где исчезла Бетти, Мейсон устало потер лоб и вернулся в полицейский участок.

Дежурный полисмен встретил его облегченным вздохом.

— Мистер Кэпвелл, мы уже опасались, что придется вас искать.

— А что случилось? — кисло спросил он. Полицейский выглядел таким обрадованным, словно ему только что сообщили о рождении сына.

— Мы получили подтверждение из Калифорнии, — сказал он. — У вас больше нет необходимости задерживаться в участке.

Мейсон кивнул.

— Ну, слава Богу! А то я думал, что мне придется здесь торчать до вечера.

Он торопливо кивнул, словно боясь, что его смогут еще по какой‑то причине задержать в участке.

— Счастливо, приятель. Где у вас тут ближайший бар?

Полицейский криво усмехнулся.

— Боюсь, что в такую раннюю пору вы вряд ли обнаружите хоть одно работающее заведение. Хотя… нет, подождите. В конце Принстон–лейн есть бар, который работает круглосуточно. По–моему, он называется «У Ферри». Правда, думаю, что в такое время там уже нет ни одного посетителя.

На сей раз Мейсон улыбнулся совершенно искренне.

Он протянул руку для прощального рукопожатия.

— Счастливо.

Полицейский ответил ему сочувственной улыбкой.

— До свидания, мистер Кэпвелл.

Мейсон уже открывал дверь, когда услышал за спиной торопливый возглас.

— Мистер Кэпвелл, вы забыли свой чемодан!

Мейсон остановился у порога и, чертыхаясь, вернулся обратно. Этот металлический полированный кейс словно нес какое‑то проклятие. Пора, наверное, было от него избавиться…

Мейсон вышел на улицу и, пошатываясь временами от усталости, зашагал по Принстон–лейн, узкой улочке викторианской эпохи, окруженной двухэтажными домами в старинном стиле. Улочка выходила почти к самому океану.

На вывеске, над подъездом предпоследнего дома Мейсон прочитал надпись: «У Ферри». Дверь действительно была открыта.

Мейсон вошел в полутемное прокуренное помещение и сразу же направился к стойке бара.

Как ни странно, в заведении было довольно многолюдно для такого раннего часа — человек пять–шесть.

Еще более странным было то, что в человеке, сидевшем к нему спиной за стойкой бара, Мейсон узнал помощника окружного прокурора Терренса Мессину.

Тот сидел вполоборота, неторопливо потягивая виски из широкого стакана, и держал в руке сигарету. Тонкая струйка дыма поднималась вверх, сливаясь с серо–синим облаком под потолком бара.

Мейсон поставил чемоданчик рядом с высоким стулом и уселся по соседству с Мессиной.

Тот даже не повернул голову в сторону Мейсона.

— Я знал, что ты придешь, — спокойно сказал Мессина.

Как показалось Мейсону, Терренс произнес эти слова с некоторым удовлетворением.

— Почему?

— А в этом городе больше некуда пойти. Только здесь работают круглые сутки.

До невероятности худой бармен, терпеливо дожидавшийся, пока Мейсон поднимет руку, тут же бросился к новому посетителю, когда увидел этот жест.

— Что будете пить?

Мейсон смерил его тощую нескладную фигуру удивленным взглядом. За время своих скитаний по Америке он привык к тому, что человек за стойкой бара должен быть по меньшей мере упитанным. Про себя Мейсон подумал, что у этого парня какое‑нибудь гормональное заболевание. Однако, вслух, разумеется, произнес совсем другое:

— Двойной бренди, а потом дважды «Джек Дэниэлс»…

По лицу бармена расплылась такая радостная улыбка, как будто Мейсон был для него самым дорогим гостем за всю его карьеру.

— У нас есть хороший французский бренди! — восторженно сказал он. — И совсем недорого…

Мейсон устало махнул рукой.

— Давай. Хотя… нет, подожди…

Бармен, который уже метнулся к уставленной разнокалиберными бутылками полке, замер, как вкопанный, и в ужасном предчувствии отмены заказа, медленно повернулся к Мейсону. Однако, его опасения были напрасны.

— Приятель, сначала налей мне крепкого кофе. Самого крепкого, который только можешь приготовить.

Бармен стал радостно трясти головой.

— Разумеется. Я приготовлю вам такой кофе, что ложка будет стоять в нем но стойке смирно, как солдат на плацу.

Мейсон с некоторым удивлением поднял брови, но шустрый бармен уже исчез в закоулках кухни, откуда донесся звон посуды и громкий крик:

— Вам «арабику» или «мокко»?

— Все равно, — ответил Мейсон, — лишь бы с кофеином…

Грохот включенной кофемолки возвестил о том, что заказ Мейсона был принят к исполнению.

— А я вот спать не хочу, — после очередного глотка виски сказал помощник окружного прокурора. — Не хочу, хоть убей.

— Охотно понимаю. Я испытываю то же самое, но на всякий случай решил зарядиться. Мне предстоит еще долгий день.

Глубоко затянувшись сигаретой, Мессина искоса посмотрел на своего бывшего противника.

— А что ты собираешься делать?

Мейсон кисло улыбнулся.

— Ну… ты же сказал мне убираться из города. Думаю, что будет единственным верным выходом.

— И куда же ты отправишься?

— Не знаю. Точно уверен лишь в одном — не на Восток. Мне не нравится ваш холодный океан.

— Ну, разумеется, — Мессина пожал плечами. — Разве может сравниться Атлантика, где каждый день только и приходится ждать дождей и ветра, с вашей Калифорнией?

Мейсону не понравился несколько снисходительный тон, с которым помощник окружного прокурора отозвался о его родной Калифорнии. Но он благоразумно решил промолчать, чтобы не ввязываться в бессмысленный спор.

— Между прочим, — не дождавшись ответа, продолжил Мессина, — раньше я работал в Лос–Анджелесе.

Мейсон никак не успел прокомментировать это сообщение, потому что из черного проема кухни с большой чашкой дымящегося кофе выбежал тощий бармен и поставил заказанный Мейсоном напиток на стойку.

— Ваш кофе, сэр. Самый крепкий, как вы и просили.

Мейсон отпил немного дымящегося, пахучего напитка и удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, а теперь давайте бренди.

Бармен бросился исполнять заказ и, спустя несколько мгновений, широкий стакан с золотисто–янтарным бренди стоял перед Мейсоном.

Плеснув в кофе немного французского нектара, Мейсон стал смаковать образовавшийся коктейль, словно позабыв о том, что рядом с ним сидит его бывший соперник.

Так и не дождавшись от Мейсона какой‑нибудь реакции на свои слова о Лос–Анджелесе, помощник окружного прокурора снова обратился к этой теме.

— Я уехал оттуда, потому что в Лос–Анджелесе мне ужасно не нравилось. Это — не Америка… Так же, как Нью–Йорк тоже — не Америка…

Мейсон пожал плечами.

— Возможно. Я тоже никогда не испытывал особой любви к Лос–Анджелесу. Мне всегда казалось, что он слишком велик.

Допив до конца свой виски, Мессина попросил еще.

Бармен тут же плеснул ему в стакан «Джека Дэниэлса».

— Знаешь, Мейсон, — впервые обратившись к нему по имени, сказал помощник окружного прокурора, — я хочу дать тебе два совета.

Мейсон промолчал, и Мессина расценил это, как согласие выслушать.

— Первый совет — не живи в Лос–Анджелесе. А второй — избегай баб, которые строят из себя сплошную невинность. Особенно блондинок…

Не дожидаясь реакции Мейсона на свои слова, помощник окружного прокурора залпом выпил виски, достал из кармана смятую двадцатку, положил ее на стойку и, похлопав Мейсона по плечу, молча вышел из бара.

Мейсон брел по покрытому крупной галькой океанскому берегу. У него немного кружилась голова после выпитого, но походка была вполне твердой и уверенной.

Увидев перед собой небольшой заброшенный причал, Мейсон взошел на скрипучие доски и остановился, подставив лицо порывам свежего, прохладного ветра.

Вдохнув несколько раз полной грудью, Мейсон уселся на причал, свесив вниз ноги. Он положил на колени свой металлический кейс с полированными, словно зеркало, стенками.

— Ну, что, друг? — обращаясь неизвестно к кому, сказал он. — С делами я разобрался. Ты уж извини, но мне это больше не нужно.

Открыв замки и подняв крышку, Мейсон достал из чемодана стопку документов и, медленно разрывая их на мелкие кусочки, стал швырять в воду.

Вскоре вода под причалом покрылась мелкой бумажной ряской, колыхавшейся на волнах.

Избавившись от всех бумаг, теперь уже совершенно ненужных, Мейсон захлопнул чемодан и повертел его в руках.

— Ну, а с тобой что делать? — тяжело вздохнув, сказал он. — Ладно, пока подождем. Может быть, ты еще на что‑нибудь сгодишься?

После этого Мейсон полез во внутренний карман уже изрядно измятого пиджака и, нащупав там несколько бумажек, вытащил их наружу.

— Да, негусто… — уныло протянул он, расправляя в руках три измятые стодолларовые банкноты и кое–какую мелочь. — Ладно, надеюсь, что на автостоп до Невады хватит, а там и пешком можно дойти.

Еще немного посидев на причале, Мейсон, наконец‑то, поднялся и, взяв чемоданчик под мышку, словно папку, неторопливо зашагал по узкой асфальтированной дорожке, которая выводила на бетонный хайвей.

Когда, спустя четверть часа, увидев его поднятую руку, рядом с Мейсоном притормозил огромный грузовик с надписью «Джексон и Халоран. Перевозка грузов на дальние расстояния», Мейсон открыл дверцу и, поднявшись на ступеньку, сказал:

— Добрый день.

Шофер, — крепкий широкоплечий парень в перевернутой козырьком назад бейсболке — с улыбкой ответил:

— Привет. Тебе куда?

— На Запад…

Шофер широко улыбнулся.

— Садись. А что это у тебя под мышкой?

Мейсон уселся в кресло, захлопнул за собой дверцу и только после этого ответил:

— Думаю, что подушка…

Content

Генри Крейн, Александра Полстон
Санта–Барбара III. Книга 1

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32