Анатолий Дроздов

Штуцер и тесак

Глава 1

Авария на шоссе М-8, оно же Е-95, произошла ранним осенним утром. В эти октябрьские дни дороги нередко заволакивают туманы, так случилось и в этот раз. Видимость, плохая даже на высоких участках шоссе, в низинах сократилась до 50 метров. При таких условиях обгон – занятие клинических идиотов, но один нашелся. BMW X5 с российскими номерами резким маневром обогнул попутную фуру и выскочил на встречную полосу. Владелец не успел порадоваться мощи движка и отточенной управляемости «коня», как навстречу из тумана выскочил Lexus RX с украинскими номерами. Сманеврировать оба водителя не успели. Визг стираемых об асфальт шин, удар…

Немецкие и японские кроссоверы – автомобили крепкие, о безопасности водителей и пассажиров их производители заботятся. Но суммарная скорость, превышавшая 150 км/час… К тому же через пару секунд сцепившиеся на шоссе машины догнала фура. Затормозить ее водитель не успел… Груду железа, в которую превратились кроссоверы, могучим ударом снесло с асфальта и сбросило в кювет.

Скорую помощь и МЧС вызвал водитель фуры – он в аварии почти не пострадал. Первыми прилетели «эмчээсники». Гидравлическими ножницами они разрезали кузова бывших кроссоверов и извлекли из них четыре тела – троих мужчин и одну женщину. Мужчинам медицинская помощь не требовалась, а вот женщина, которую достали с заднего сиденья «лексуса», еще дышала. Ее передали подлетевшей бригаде «скорой». Та действовала профессионально. Пострадавшую переложили на складную каталку и засунули внутрь автомобиля. Следом вскочили медсестра, женщина лет сорока, и фельдшер, мужчина лет тридцати. Перед тем, как скрыться в карете, он сказал водителю:

– Гони, Иванович! Совсем плохая. Не довезем…

Иванович погнал. Включив мигалку и сирену, он притопил педаль газа и помчался по влажной от тумана ленте шоссе. Завывая, скорая неслась в недалекий Могилев, где в извещенной бригадой клинике, спешно готовили операционную. Но поистине это день выдался несчастливым. На съезде к городу «скорую» не пропустил грузовик, который вез на мясокомбинат бычков. Его водитель то ли не услышал сигнал, то ли не счел нужным уступить дорогу. Тяжелый, стальной бампер ЗИЛа еще советской постройки снес «скорую» с дороги, и та, слетев с асфальта, перевернулась несколько раз на крышу и обратно. Погибли все: и медицинская бригада, и их чудом уцелевшая в аварии пациентка. Помощь не понадобилась никому, что и зафиксировали прибывшие к месту ДТП экипажи других карет скорой помощи.

Одновременно, правда, произошло странное: на месте аварии не обнаружили тела фельдшера. Поначалу на это не обратили внимания – не до того было, но потом кто-то из медиков сообразил, что бригада в разбитой машине не полная. Поначалу подумали, что фельдшера выбросило из машины, когда та кувыркалась. Осмотрели дорогу, обочины, луг на месте аварии – никого. К поискам подключилась спешно вызванная МЧС – и опять-таки безрезультатно. Предположили, что фельдшер вышел из «скорой» на пути в Могилев. Это выглядело невероятным: не мог медик бросить пациента в такой ситуации, но иной версии не нашлось. Пробовали пропаже звонить – телефон оказался недоступен. Руководство подстанции скорой помощи решило разобраться с фельдшером после его возвращения на работу или в общежитие, где проживал холостой медик. Этого, однако, не случилось: ни в тот день, ни в последующие. Человек словно испарился. Уехать он не мог: в его комнате остались документы и вещи, а также деньги, которые обнаружили в древней емкости для стерилизации шприцев, которую пропавший фельдшер хранил в тумбочке. Все это нашла милиция, в которую поступило заявление от руководства подстанции, встревоженного исчезновением работника. В милиции завели розыскное дело, привлекли поисково-спасательный отряд «Ангел»[1], который по обычной практике распространил фото и описание пропавшего человека в интернете и на листовках. Никакого эффекта: никто таинственно исчезнувшего фельдшера не видел. Спустя положенный срок вещи потеряшки увезли в камеру хранения, а комнату выделили другому медику. Со временем об исчезнувшем забыли. Се ля ви, как говорят французы…

* * *

Над мной пел соловей. Щелкал, выводил рулады, заливался, демонстрируя миру радость. Некоторое время я лежал, слушая птаха и пытаясь понять, где нахожусь. В раю? А там поют соловьи? Возможно, не бывал. Я на том свете? Вполне вероятно. Последнее, что я запомнил: удар, взлетевшее с носилок тело пациентки, следом – мое, и несущаяся навстречу задняя дверь скорой. Перед тем, как врезаться в нее головой, я разглядел возникшую между нами тонкую, радужную пленку, похожую на мыльный пузырь. Только этот пузырь занял все пространство салона кареты. Дальше была темнота…

Выходило, что я умер, и соловей поет надо мной погребальную песню? Что-то слишком жизнерадостно для такой. И какие соловьи в октябре? Хотя на том свете нет времен года. Подумав, я прислушался к себе. Тело ныло, саднила голова, и вообще ощущения хреновые. Странно. Мертвым не больно.

Попытался открыть глаза. С правым это вышло, а вот левый не подчинился – веко будто приклеили. Но и одним глазом рассмотрел, что не рай. Я лежал под деревом. На фоне светлеющего неба явственно различались мощные ветви, с тонких свешивались прихотливо вырезанные листья. Дуб… Сомневаюсь, что в раю растут дубы.

Попробовал сесть. Получилось. Голова полыхнула болью, от чего я зашипел, но сдержал готовое сорваться с языка ругательство. Стараясь не тревожить саднящую тыковку, осмотрелся, осторожно поворачиваясь всем торсом. Я находился в телеге, а та стояла под дубом, возвышавшимся посреди небольшой поляны. Вокруг виднелись тлеющие костры и лежавшие возле них люди. Они были укрыты странными, темно-серыми одеялами. Присмотревшись, я понял, что это шинели. Необычного покроя, не похожие на те, что доводилось видеть прежде, но точно не одеяла – у тех не бывает воротников-стоек и погон. Тело внезапно ощутило колючую ткань, и я перевел взгляд вниз. Меня укрыли такой же шинелью: толстой, из грубого сукна серого цвета. На ней имелся стоячий воротник и погон желтого цвета. Это ж какие войска такие носят?

Решив не заморачиваться, я откинул шинель. Здрасьте! Гол как сокол, даже носки сняли. В больнице это нормально, но я не в клинике. В палатах не растут дубы, а пациентов не кладут в телеги на постеленное поверх сена рядно. Шинелями их не укрывают, о соловьях вовсе молчу. Невидимый птах все также надрывался в ветвях, не обращая внимания на шевеление внизу. С чего ему обращать? У него своя жизнь…

Хотелось пить, а также того, что противоположно этому процессу. Подумав, я осторожно выбрался из телеги и, стараясь не задеть спящих, отправился искать воду. Она где-то неподалеку: соловей не поет вдали от водоема, ему нужно периодически смачивать горлышко. Откуда знаю? Не на асфальте рос.

Небольшой ручей обнаружился на краю поляны: я его прежде услышал, чем увидел. Сбегая по небольшому склону, вода журчала в узком русле. Прежде, чем напиться, я тоже пожурчал – разумеется не в ручей, а в кустики неподалеку. Затем, встав на колени, напился обжигающе холодной, практически ледяной воды. Ручей явно брал начало в роднике. Утолив жажду, я всмотрелся в свое отражение в воде. Красавец, блин! Голова замотана какой-то тряпкой, левая сторона лица в засохшей крови, потому и глаз не открывался. Я аккуратно смыл кровь, пустив по ручью бурые разводы. Глаз открылся, слава богу! Я потащил с головы тряпку, но ткань присохла к ране, пришлось отмачивать. Содрав, наконец, тряпку с головы, я рассмотрел ее. Чья-то нижняя рубаха, сшита из грубого полотна, без воротника и пуговиц. Простирнув ее в ручье, осторожно отер влажным рукавом кровяные корки вокруг раны. Прическу я ношу короткую, стригся недавно, так что затруднений не возникло. Спустя несколько минут удалось рассмотреть рану – насколько позволяло изображение в воде. Не слабо меня приложило! Косой разрез повыше виска, идущий ото лба к затылку с левой стороны черепа. Длиною сантиметров десять. Похоже, повреждена только кожа. Здесь много сосудов, от чего и крови натекло много. Ничего страшного, но шить надо – края раны далеко разошлись. Если не стянуть, заживать будет долго, да и шрам останется жуткий.

Подумав, я отстирал кровь с запачканной рубахи – в холодной воде это удалось легко, отжал ее и накинул на себя. Хоть какая-то одежда! Влажная, грубая ткань плотно облекла тело, стало холодно. Зато срам прикрыт – рубаха длинная. Древнее словечко «срам» всплыло в памяти само, и я подивился этому. Откуда? Внезапно, пораженный одной мыслью, заспешил обратно. Босые ноги оставляли на усыпанной росой траве темный след, зябли от влаги, но я не обращал на это внимания. Оказавшись на поляне, уставился на то, чем зацепился взглядом на пути к ручью, но, томимый жаждой и нуждой, не придал значения.

Ружья! Составленные в пирамиду, с торчавшими над стволами длинными, трехгранными штыками, они прекрасно различались в свете еще не показавшегося над горизонтом солнца. Не веря собственным глазам, я подошел ближе. Никакого сомнения: русские пехотные ружья образца 1808 года. Калибр – 7 линий или 17,8 миллиметров. Мушка припаяна к последнему кольцу у края ствола. Толку от нее мало – шатается, но для того, чтобы стрелять на расстоянии, когда у человека видны белки глаз – это примерно 50 метров, можно обойтись и без нее. Откуда знаю? Приходилось держать в руках, правда, реплику, а не оригинал, но меня уверили, что она идентична образцу. Эти ружья репликами не являлись. Остро заточенные штыки – на новоделах они тупые, потертые ложи и приклады. Я нагнулся и осторожно понюхал дульный срез ближнего ружья. Из него стреляли, причем, относительно недавно. Из ствола несло характерным запахом серы, который оставляет сгоревший дымный порох.

Выпрямившись, я внимательно осмотрел поляну. Теперь взгляд подмечал то, на чем ранее не задерживался. Пара телег с выпряженными лошадьми, одна крытая брезентом фура, тоже без коня, составленные в пирамиды ружья, необычная одежда спавших у костров людей. Не все из них были укрыты шинелями. Зеленые мундиры с фалдами и обшлагами, отделанными сукном такого же, но более темного цвета, белые, полотняные штаны с пуговицами по наружным сторонам голеней. Надеты поверх сапог. В головах спящих кожаные ранцы, рядом лежат кивера в холщовых чехлах. Егеря, если не ошибаюсь… Не похоже на лагерь реконструкторов, которые довелось видеть. Не было современных палаток, мангалов, валяющихся в траве пластиковых и стеклянных бутылок (как же без них?), цветных упаковок и прочих мелочей, говорящих о двадцать первом веке. Здесь царил девятнадцатый. «Полностью аутентичный», – как сказал бы мой приятель Илья, изображавший на сходках реконструкторов гвардейского поручика.

У меня закружилась голова. Некоторое время я стоял, пытаясь осмыслить увиденное. Мысли носились в голове, как тараканы по кухне алкоголика, и никак не хотели собраться воедино. Как я сюда попал? Почему? И что теперь делать? Так и не придя к какому-либо решению, я потащился к телеге, от которой отправился искать воду. Полежу, подумаю… Не удалось. При моем приближении из-за телеги вынырнула фигура. На незнакомце оказался оказался серый мундир с фалдами, застегнутый на латунные пуговицы, и такого же цвета штаны, на голове красовалась фуражка с козырьком. Небритое, заспанное лицо…

– Куда-то ходил, барин? – спросил странный тип.

– Пить, – пояснил я.

– Кликнул бы меня, – укорил тип. – Я бы принес.

– Не знал, – пожал я плечами. – А ты кто?

– Фурлейт.

Ага, возчик.

– Звать как?

– Пахом, – сообщил возчик.

– Объясни мне, Пахом, как я оказался здесь?

– Дык, подобрали, – пожал он плечами.

– Где?

– У дороги. Ты, барин, на траве лежал – совсем голый, голова в крови. Мнили, мертвый. Мертвяков у дорог чичас много, – он вздохнул. – Хранцуз наскочит, побьет и обдерет до нитки. Вот и тебя так: сабелькой по головке приложили, одежу сняли и кинули помирать. Не помнишь?

Француз, значит. С эпохой, кажется, определись. Я покрутил головой.

– Отшибло, значит, – заключил Пахом. – Оно и понятно. А, может, то не хранцуз был, а лихие люди. Много их чичас. Фельдфебель подошел глянуть, тронул и кажет: «Живой!» Не бросать же християнскую душу? Велел подобрать и положить в телегу. Я тебе своей рубашкой голову замотал. Гляжу: снял и на себя на надел?

– Другой одежды у меня нет, – повинился я. – Раздобуду, верну.

– Ничо! – махнул рукой. – Мы с понятием. Только барской одежи тута нетути.

– С чего ты взял, что я барин?

– Ну, дык… – удивился он. – Сам белый, гладкий, кожа чистая, руки без мозолей, не то, что мои, – он показал большие растопыренные пятерни. – Ты своими ничего тяжелее ложки не подымал, – он усмехнулся.

– Фельдшер я.

– Вона как! – удивился он. – Фершал – человек полезный, в нашем баталионе имеется, а еще лекарь. Только нет их тута. Отбились мы от своих, – он снова вздохнул. – От Салтановки, где с хранцузом бились, одни идем.

Ага!

– Давно бились?

– Дык, третьего дня.

То есть позавчера. Вот и дата подплыла. Бой под Салтановкой случился 23 июля 1812 года по новому стилю. Сегодня 25-е. Салтановка – рядом с Могилевом, ехать до нее всего ничего. Был я там. Часовенка стоит в память о подвиге солдат и офицеров корпуса Раевского. Сам генерал, если верить легенде, шел в наступление впереди солдат, ведя за руки малолетних сыновей. Только не было этого. Старший и вправду был с отцом, но не в первых рядах, а младший, подросток, собирал в это время грибы в лесу. Но и там залетевшая шальная пуля пробила ему панталоны. Жаркий бой случился. Французы записали себе победу, поскольку русские отступили. Но в стратегическом плане победили наши. Даву не смог преградить дорогу Багратиону, и 2-я Западная армия соединилась с 1-й у Смоленска. Вернее, пока еще не соединилась, это в августе предстоит.

– Хранцузы нашу роту в лес загнали, – пояснил Пахом. – Много их было. Сидели там до темноты. Потом выбрались, а наших нет. Чичас догоняем.

Понятно… Ладно, с этим позже разберемся. Нужно заняться собой.

– Хочу зашить рану, – сказал я, указав на голову. – Поможешь?

– Дык, не умею, – растерялся Пахом.

– Я сам. Нужны игла с ниткой, бритва, чистая тряпица, вода, зеркало. Хорошо бы хлебного вина. Найдутся?

– Вино у каптенармуса, – почесал в затылке Пахом. – Спрошу.

Он ушел к стоявшей неподалеку фуре и вскоре вернулся с низеньким, плотным мужичком в мундире. Выглядел тот заспанным.

– Зачем вам вино, господин? – спросил хмуро.

– Для дезинфекции, – пояснил я и добавил, увидев непонимание на его лицо. – Кожу вокруг раны смазать и иглу с ниткой в нем подержать. Мне мало нужно.

– Ладно, – сказал тот и ушел к фуре. Пахом устремился следом. Вернулся жестяным стаканом от манерки[2], который бережно нес перед собой. Я забрал стакан у возчика и заглянул внутрь. Внутри болталось граммов пятьдесят прозрачной жидкости. Я понюхал – сивуха. Сгодится. Рядом с телегой нашелся тлеющий костерок. Я выкатил из него веткой уголек побольше, сдул с него пепел и примостил поверх поданную Пахомом иглу – из тех, что называют «цыганскими». Меньшей у возчика не нашлось, что не удивительно. Мундиры на солдатах из грубого сукна, такое тонкой иглой не проткнешь. Тем временем Пахом взял медное ведро и сбегал за водой. К его возвращению верхняя часть иглы раскалилась. Я смочил поданную возчиком тряпицу в воде, обернул ею пальцы, взял иглу за ушко, и уперся острием в ветку. Надавил. Игла легко согнулась – мягкое здесь железо.

– Пошто иголку спортил? – спросил Пахом.

– Не спортил, а приготовил, – ответил я и бросил иглу в стакан. Там коротко пшикнуло. – Сможешь сбрить волосы вокруг раны?

– Не сумлевайтесь, барин! – заверил возчик. – Я его благородие брил. Рука у меня легкая.

Не соврал. Забрав у меня влажную тряпицу, он протер ею кожу вокруг раны и в несколько взмахов опасной бритвы очистил от волос. Обошлось почти без боли. Вот и хорошо. Не то затянет волос в рану, прорастет внутрь – воспаление гарантировано. Я достал из стаканчика иглу, заправил в ушко нитку, и бросил их обратно.

– А сейчас потихоньку лей воду на рану! – велел, наклонившись.

Возчик подчинился. Осторожно действуя тряпкой, я смыл засохшую корку. Почувствовал, как побежала по щеке кровь. Ничего, это не страшно.

– Держи зеркало!

Наблюдая свое отражение в достаточно большом – в половину листа А 4 – зеркале в деревянной раме (и как только нашлось?), я протер сивухой кожу вокруг раны и подцепил кончиком иглы кожу на одном ее краю, затем – на втором. Больно, млять! Зашипев сквозь стиснутые зубы, протянул нитку и стянул кожу первым узелком. Подняв с травы бритву, обрезал нитку.

– Давай я буду резать, барин! – предложил Пахом. – Ловчей выйдет.

Я молча протянул ему бритву. Дальше мы работали вдвоем. Стежок (больно, твою мать!), узелок, и бритва в руках возчика режет нитку. Теперь дальше… К концу этой пытки я чувствовал себя, как выжатая тряпка. Сил не осталось, все ушло на терпение. Похоже, что ругался не про себя, а в голос, вон Пахом на меня уважительно поглядывает. После процедуры болела голова, подрагивали руки, но дело сделано. Я протер грубый шов сивухой и обессиленно сел на траву.

– Дурно, барин? – спросил Пахом.

– Ничего, – ответил я. – Спасибо тебе, братец! Помог.

– Ништо! – махнул рукой с зажатой в ней бритвой возчик. – Тебе вино нужно?

– Нет.

Пахом подхватил стаканчик с травы и опрокинул его содержимое в рот. Смачно крякнул и оскалился, показав желтые зубы.

– Деготь найдется? – спросил я. – Березовый?

– Как не быть, – ответил Пахом.

– А масло?

Он задумался.

– То, которым ружейные замки смазывают, – пояснил я.

– У каптенармуса, – сказал Пахом.

– Нужно не больше ложки. И еще мел.

Мел у солдат этого времени должен быть, им пуговицы чистят.

Возчик кивнул и ушел к фуре. Я тем временем отер мокрой тряпицей кровь с лица, затем простирнул ее, плеснув воды из ведерка, и оторвал узкую полоску. Жаль, Пахом водку выпил, пригодилась бы. Не сообразил. Ладно, переживем. Деготь неплохое средство против воспаления, на его основе Вишневский свою знаменитую мазь сделал, в Великую Отечественную много жизней спасла. Вторым компонентом мази стало касторовое масло. Но его даже смешно спрашивать – не завезли еще в Россию клещевину, из семян которой давят касторку. Негде взять и третий компонент[3]. Будем делать из того, что есть.

Вернулся Пахом с глиняной плошкой в одной руке и горсточкой порошка мела в другой. Сопровождал его все тот же плотненький мужичок в мундире. На лице его читалось любопытство.

– Что делать будешь барин? – спросил каптенармус, подойдя.

– Мазь для заживления ран.

– Эк, как! – удивился он.

Я забрал у Пахома плошку и мел. Он метнулся к телеге, вернулся с глиняным горшочком и поставил его на траву. Я заглянул – деготь, запах характерный. Отсыпав в плошку чуток мела, я вернул остаток Пахому, взял тонкую веточку, и обмакнул ее кончиком в горшок. Если не ошибаюсь, пропорция дегтя в мази – одна тридцатая. Точно выдержать не удастся, ну, и ладно. Опустив веточку в плошку, я стал ею энергично мешать. Спустя минуту получил нечто похожее на старый мед, только эта субстанция ощутимо воняла – как в пословице про ложку дегтя и бочку меда. Хм… А ведь это мысль! Мед обладает бактерицидным свойством, и если заменить им масло… Только где ж взять?

Наложив мазь на полоску ткани, я налепил ее на зашитую рану, предварительно попросив Пахома подержать зеркало. Надеюсь, будет держаться. Бинты просить бесполезно – нет их здесь, иначе не мотали бы рубашку на голову.

Лагерь просыпался, и наша возня привлекла внимание. Несколько солдат подошли ближе и, сгрудившись, с любопытством наблюдали за процессом. Внезапно они раздались в стороны, пропустив вперед широкоплечего, жилистого мужчину в кивере. Его обветренное, загорелое лицо украшали пышные полубакенбарды, а вот усов не было совсем, как, впрочем, и у солдат. Не положено их пехоте, только кавалеристам.

– Что тут? – спросил жилистый, хмуро глянув на Пахома.

– Барин себя лечит, господин фельдфебель! – торопливо доложил возчик. – Рану на голове зашил, потом мазь сделал и сверху налепил, – он ткнул пальцем в полоску на моей голове.

– Разумеешь в лекарском деле? – посмотрел на меня фельдфебель.

– Фершал он! – сообщил Пахом.

Я подтвердил его слова кивком.

– Раненых глянешь? – спросил фельдфебель.

– Показывайте! – согласился я.

Меня отвели в дальний конец поляны, где расстеленных шинелях лежали три солдата. Я удивился такому малому числу, но потом вспомнил. В этой войне русская армия, отступая, будет оставлять раненых, поручая их местным жителям или «человеколюбию неприятеля», как писал классик[4]. Человеколюбием французы не страдали, хотя раненых не трогали. Как, впрочем, не слишком лечили и кормили. Самим жрать было нечего, да и лекарств не хватало. Повезло тем, кого взяли к себе и смогли выходить местные жители, остальные просто умерли – и таких было подавляющее большинство. Хотя это будет позже, пока русские армии отступают организованно и раненых не бросают. Значит, остальные погибли.

Осмотр троицы егерей подтвердил предположение: раны оказались не тяжелыми. Две штыковых – в плечо и в бок, последняя не проникающая. У третьего егеря пуля разорвала широкую мышцу на спине, не повредив кости. Я вытребовал у каптенармуса еще водки, промыл и зашил раны. Затем смазал швы остатками мази и налепил поверх тряпицы. Егеря выдержали мои манипуляции стоически – ни стона, ни мата.

– Благодарствуйте, барин! – сказал один, и другие нестройно присоединились.

– Идем! – сказал фельдфебель, когда я закончил.

Меня отвели к повозке. Внутри на сене лежал офицер. Это было видно по эполетам и нагрудному знаку. Эполеты без бахромы, позолоченный знак несет серебряного двуглавого орла. Если не ошибаюсь, капитан[5], наверное, командир роты. Левое бедро замотано тряпками прямо поверх панталон, на них – засохшее пятно крови. Выглядел офицер неважно: бледное лицо в капельках пота, обметанные губы. Нас встретил взглядом, в котором читалась боль.

– Вот, ваше благородие, – доложил фельдфебель, – фельдшер сыскался. Себе голову зашил, Курихина, Савушкина и Петрова лечил. Разбирается вроде.

– Точно фельдшер? – спросил недоверчиво капитан.

Ну, да, видок у меня еще тот. Голова залеплена, кровь на рукаве… Вернее, на груди – обляпался, когда раны шил.

– Да, – сказал я.

– Звать как?

– Платоном. Платон Сергеевич Руцкий.

– Дворянин?

В глазах его полыхнуло удивление.

«Да!» – едва не сказал я, но вовремя спохватился. Дворяне здесь все посчитаны и внесены в списки, что не удивительно – привилегированное сословие. Узнают, что соврал, – гарантированный билет в Сибирь. Если, конечно, не убьют раньше…

– Мещанин города Могилева.

– Sur la route comme il s'est avéré[6]? – внезапно спросил капитан по-французски.

– Fuir les Français[7], - ответил я на том же языке.

– Pourquoi[8]?

– Je suis russe[9].

– Для мещанина Могилева ты слишком хорошо говоришь на французском, – скривился офицер.

– Долго жил за границей. Во Франции и… – я едва не сказал «в Германии». Нет здесь такой страны. Есть Пруссия, а также мозаика из немецких княжеств, герцогств, владений епископов, которые Наполеон в большинстве своем ликвидировал, создав основу для будущего объединенного государства. Поэтому промолчим. – Кельне. Недавно вернулся в Россию. А тут война…

– Ладно, – сказал капитан. – Позже поговорим. Пулю из ноги достать сможешь?

– Инструмент нужен.

– Где я его тебе возьму? У нас ни бинтов, ни корпии[10]. Вообще ничего.

Я задумался. Рана у капитана, похоже, слепая. Извлечь пулю можно зондом, но вот взять его негде. Разве что…

– Гвоздь найдется? – спросил у фельдфебеля. – Вот такой, – показал пальцами.

– Зыков? – обернулся тот к каптенармусу, маячившему за нашими спинами.

– Сей момент! – выпалил тот и убежал. Обратно вернулся с длинным, кованым гвоздем. Я взял его и рассмотрел. Тяжелый. Где-то «стопятидесятка» по-нашему. Четырехгранное тело, квадратная шляпка – не маленькая. Подойдет.

– Нужно обрубить шляпку с трех сторон, – показал я фельдфебелю. – Края загладить оселком, как и сам гвоздь, чтобы тот стал гладким и блестел. Здесь не тереть, – я ткнул пальцем во внутреннюю часть шляпки. – Сделаете?

Фельдфебель кивнул.

– Еще понадобится хлебное вино, чистые тряпки и вода. Ее нужно вскипятить и остудить. Люди в помощь.

– Сделаем, господин!

Фельдфебель с каптенармусом ушли.

– Беретесь, Платон Сергеевич? – спросил меня офицер.

– Да, ваше благородие.

– Семен Павлович Спешнев. Вы не военный человек, обращайтесь ко мне по имени-отчеству. Приходилось доставать пули?

– Да, – соврал я. – Но предупреждаю: будет больно.

– Ничего! – махнул он рукой. – Потерплю. Только сделайте, не то помру. Лихорадка бьет.

Подошли присланные в помощь егеря. Втроем мы вытащили капитана из повозки и уложили на разосланную на траве шинель. Я размотал накрученные поверх раны тряпки – последний слой пришлось отдирать, и приказал стащить со Спешнева сапоги, рейтузы и нижнее белье. Егеря проделали это ловко и бережно. Капитан выдержал пытку молча, только зубами скрипел. Я склонился и рассмотрел кровившую на бедре рану. Края красные, с синеватым оттенком, но черноты нет. Потрогал пальцем припухлость. Горячая, организм борется. Взяв снятые с капитана рейтузы и кальсоны, изучил проделанное пулей отверстие. М-да… Вырванные пулей куски ткани в ране. Плохо.

Тем временем вернулись фельдфебель с каптенармусом. Мне вручили надраенный до блеска гвоздь, превращенный в зонд. Нормально сделали, сгодится. Я ополоснул его водой и воткнул шляпкой вниз в стакан с хлебным вином, который по моему знаку наполнил каптенармус.

– А теперь его благородие пусть выпьет, – указал на манерку с водкой в руках каптенармуса. – После чего дайте ему в зубы ремень, не то раскрошит их, когда стану доставать пулю.

Указание выполнили беспрекословно: даже капитан послушно заглотил водки из манерки, после чего сжал зубами ремень. Вот и хорошо. Я помыл руки в теплой кипяченой воде, намочил в ней тряпицу и отер от крови края раны. Следом прошелся водкой. Взял гвоздь-зонд. Ну, с Богом!

Инструментальное зондирование раны нужно делать быстро – меньше мук для пациента. Зонд резко вошел в рану (капитан дернулся и замычал) и где-то на половине своей длины уперся в нечто твердое. Ага! Теперь зонд в сторону, подцепить и аккуратно тащить к себе… Кровяной сгусток, в котором с трудом угадывалась пуля, показался над кожей бедра, я подхватил его пальцами левой руки и вытер о тряпицу. Внимательно рассмотрел. Не повезло, удалось достать только пулю, тряпки остались внутри. Об этом говорило и отсутствие обильного кровотечения из раны.

– Достал? – спросил меня капитан, выплюнув ремень и приподняв голову.

– Пулю – да, – сообщил я, показав ему свинцовый кругляш. – Но в ране остались вырванные ею куски рейтуз. Нужно извлечь, не то приключится Антонов огонь. Потерпите еще.

– Давай! – обреченно кивнул капитан и сам сунул ремень в рот.

В этот раз следом за сгустком из раны толчком выплеснулась кровь – темная, венозная. Замечательно, артерия не задета – я этого боялся больше всего. Затампонировав рану тряпицей, я промыл сгусток в воде. В пальцах он расслоился на два кусочка. Все. Протерев края раны водкой, я забинтовал ногу.

– Кладите его благородие в телегу, – сказал егерям.

– А рейтузы? – спросил фельфебель.

– Пока не надевать.

– Наскочит француз, а я с голым задом, – проворчал капитан. Надо же! Я думал, что он без сознания – отключился при втором зондировании.

– Нужно будет менять повязки, – сказал я. – Каждый раз снимать рейтузы? Для начала их нужно постирать – все в крови.

– Хорошо, – кивнул капитан. – Синицын! – он посмотрел на фельдфебеля. – Фельдшера накормить, одеть и обуть. Найдешь во что?

– Подыщем, ваше благородие! – кивнул фельфебель.

– Обращаться с ним уважительно. Он сын дворянина.

Капитан вздохнул и закрыл глаза. Егеря бережно подняли его с земли и положили в телегу, прикрыли шинелью. Я стоял в недоумении. С чего Спешнев взял, что я сын дворянина? Через мгновение пришло осознание, что туплю. Во-первых, имя дворянское. Есть здесь негласная традиция. Детей крестьян и мещан не называют Платонами, также, как, скажем, Александрами, Павлами и Николаями. Поп не позволит. Вот Пахом или Силантий – пожалуйста. Отчество у меня тоже «благородное». Я говорил с капитаном по-французски, а ему учат только дворян. Нет, дворня помещика может знать тоже, но слуг не зовут Платонами…

Кто-то осторожно тронул меня за локоть. Я оглянулся – фельдфебель.

– Идемте, господин фельдшер!

– Как тебя звать, Синицын? – спросил я.

– Антипом.

– А по отчеству?

– С отчеством не положено, – хмыкнул он. – Я не дворянин.

– А все же?

– Потапович.

– Можно мне так звать?

– Коли желаете, – пожал он плечами.

– Тогда идем, Антип Потапович…

Глава 2

Печет… Лето 1812 года в России выдалось необыкновенно жарким, с ливнями и грозами. Была даже буря, которая, если верить историкам, сократила армию Наполеона на несколько тысяч человек. Они умерли, не выдержав льющихся с неба потоков воды и ветра. Ну, не знаю… Историки, симпатизирующие Наполеону, пишут об огромных небоевых потерях «La Grande Armée»[11] уже в первые дни войны. Мол, солдаты тысячами умирали от голода, диареи, холода (летом!), и их трупы валялись вдоль дорог, отмечая путь захватчиков вглубь России. Если это действительно так, то можно радоваться, хотя шагать по дороге в такое пекло хреново. Мне еще ничего – одет легко. Каптенармус выдал мне нижнюю рубаху с кальсонами и егерские полотняные панталоны на пуговицах. Жарко, но егерям хуже. На них суконные мундиры, на головах – тяжелые, кожаные кивера. Они, между прочим, защищают голову от удара саблей – эдакие каски этого времени. На плечах егерей ружья весом в 4,5 килограмма, сбоку на перевязи – тесак, она же полусабля (1,2 кг), за спиной – ранец с манеркой, поперек груди – шинельная скатка, сбоку – сумка с патронами и прочими принадлежностями. Килограммов двадцать на себе каждый тащит, если не больше. Сложить вещи в повозки нельзя – мало их у остатков роты, много меньше, чем положено по штату. Почему, можно не спрашивать, от Салтановки отступают. К тому же коней следует беречь. Лошадь существо нежное: перегрузишь – отбросит копыта. Это человек будет тащить, он выносливее. Поэтому все, кроме раненого капитана топают пешком, в том числе и я. Пахом и другие возчики, то бишь фурлейты, вышагивают рядом с повозками. Идут раненые, которых я лечил, их только разгрузили от поклажи и иногда подсаживают в повозки. М-да… У нас бы прописали постельный режим и носили еду в палату. Крепкие люди в этом времени.

Топаю босиком, обуви у каптенармуса не нашлось. И без того грех жаловаться: одели, накормили. Отвели к костру, где я с другими егерями похлебал из котелка жидкой гречневой каши и загрыз ее черным сухарем. Обычная пища русских солдат. Казна выдает им муку и крупу – это все[12]. Хочешь щей? Покупай капусту и картошку из ротных артельных сумм, которые формируются из вычетов из жалований, заработанных вольными работами средств и наградных денег. Нет их? Тогда хлеб и каша. А вот английскому солдату в этом времени помимо хлеба, дают рис, горох, овощи, мясо. Выпивка – каждый день: пол литра вина или стакан бренди. И платят ему в одиннадцать (!) раз больше. Откуда знаю? Читал. Русскому солдату мясо и водка положены только в войну[13]. И почему я не попал в Англию?

Ладно, не пищим, спасибо и на этом. Еще каптенармус выдал мне сумку на ремне через плечо и манерку. Кроме нее в сумке лежит пара тряпок, иглы с нитками, в том числе согнутая мной для шитья ран, гвоздь-зонд и черный сухарь. Вот и все имущество.

Босиком идти не в напряг. Грунтовую дорогу покрывает толстый слой пыли; она мягкая, теплая и приятно скользит между пальцев. А вот то, что десятки ног взбивают ее вверх, и она липнет к потному лицу, лезет в глаза, нос, рот… Ладно, переживем. Главное, голова почти не болит, сотрясения мозга не наблюдается. Я, кстати, вспомнил, как получил рану. Случилось это после того как меня сюда выбросило. Я стоял, недоуменно оглядываясь по сторонам, как вдруг на дороге показались всадники в странной одежде. Один из них направляет лошадь ко мне, выхватывает из ножен саблю, блеск стали, удар… Очнулся я уже в телеге.

По всему выходит, что попал я сюда не голышом, меня ударили саблей и ограбили до нитки, сняв даже носки. С обмундированием и обувью у «Grande Armée» плохо – поизносились и обтрепались, пока шли по Европам, вот и разбойничают на дорогах. Прав Пахом… Кто-то из французских кавалеристов сейчас щеголяет в куртке с надписью «скорая помощь» на спине. Что еще на мне было? Тонкий джемпер под горлышко, форменные брюки, белье и кроссовки. В карманах: бумажник, ключи и смартфон. В бумажнике – несколько купюр, банковская карта, проездной и немного мелочи. Не разжились французы. А вот смартфон жалко – недавно купил. Отличный экран с диагональю в шесть дюймов, быстрый процессор, емкая батарея. Правда, толку от него здесь… Императору России звонить? Сарказм.

Хрен с ними, бумажником и смартфоном, мне-то что делать? Как жить в этом мире, куда меня выбросила в момент аварии непонятная сила? «Повезло» мне попасть из аварии на войну. У себя бы я, наверное, погиб, но и здесь выжить трудно. Для чего неведомый кто-то зашвырнул меня в 1812 год? Помочь предкам выиграть войну? Смешно. Они и без меня прекрасно справятся. 12 июня Наполеон вторгся в Россию, форсировав Неман, а к декабрю ноги захватчика не останется на русской земле. «Grande Armée» перестанет существовать. Наполеона прижмут к Березине, и он едва выскользнет из окружения, бросив остатки своего войска. Сотни тысяч французов, поляков, немцев и итальянцев останутся лежать в русской земле. Но и наших погибнет много, причем, не только солдат. Огромные потери будут среди мирного населения. Французы отберут у них еду и одежду, разрушат или сожгут дома, люди будут умирать от голода и холода…

Могу ли я их спасти? Как? Кто станет слушать нищего оборванца? Я здесь никто, и звать меня никак. Представим, что являюсь к главнокомандующему объединенной армией Барклаю де Толли и объявляю: так, мол, и так, Михаил Богданович, позвольте представиться: попаданец из 21 века. Неплохо знаю историю Отечественной войны, поэтому могу уберечь вас от ошибок в этой кампании. Первым делом перестаньте чистить ружья толченым кирпичом…[14] Три раза «ха»! Во-первых, к Барклаю меня не допустят – рылом не вышел. Хуже того, примут за сумасшедшего и пристроят на цепь в скорбный дом. Во-вторых, Михаил Богданович и без меня прекрасно знает, что делать. Он лучший стратег русской армии. Благодаря ему, она не стала ввязываться в генеральное сражение, в котором ее бы уничтожили, а отступала в полном порядке, растягивая коммуникации противника, что впоследствии и положило конец «Grande Armée». От голода и холода захватчиков сдохло больше, чем от русских пуль и штыков. Заслуги Барклая потом приписали Кутузову, хотя тот просто не стал менять стратегии предшественника, хотя его к этому понуждали. Мудрый был старик…

Что еще можно сделать? Полевую кухню «изобрести»? Читал я о таком. Солдаты, дескать, были в восторге, генералы – тоже. Глупо изобретать то, что уже есть. В порядках «Grande Armée» движутся десятки полевых кухонь. Почему не больше? Дорого. Если французам, которые ограбили Европу, не по карману, что говорить о России? У нее и без того на армию уходит 70 % государственного бюджета, потому экономят, как могут. Полкам нередко выдают сукна и кожи, а уж те сами шьют мундиры и тачают сапоги. Промышленность России массовый выпуск кухонь не потянет, она и с производством ружей не справилась – часть пришлось закупать в Британии и Австрии. Хотя русские ружья хороши – надежней французских.

Отсюда вывод: в политику и изобретательство не лезем. Задача: выжить. Для этого нужно находиться при армии. Отстанешь – и кавалеристы Наполеона довершат начатое. Эвакуируешься в тыл – сдохнешь. Если не от голода, то в тюрьме. Документов у меня нет, капитану я назвался мещанином Могилева, а это подозрительно. Население бывших польских земель встретило французов цветами, в России об этом знают. Шпиономания в тылу цветет. В лучшем случае сошлют в Сибирь, в худшем – выдадут на расправу толпе. Были такие случаи. Думаете, почему следом за отступающей из Москвы армией Наполеона тащились тысячи французских артистов, парикмахеров, портных и других гастарбайтеров из Европы? Ничего хорошего их не ждало. Припомнили бы им восторженную встречу французских войск. Судьба беглецов сложилась печально – из России вырвались единицы, остальные остались лежать у обледенелых дорог. Мужчины, женщины, дети… Так что – нет, машем и улыбаемся.

Теперь второе. Кем я могу быть в армии? Фельдшером? Как бы не так! Во-первых, документов нет, квалификацию не подтвердить. Во-вторых, она у меня совершенно другая. Что я знаю о лекарствах начала 19 века? Ничего. Что лекарства! В интернете я видел полевой набор хирургических инструментов этого времени. Из них опознал только скальпель. Что делать остальными, понятия не имею. Устроят мне экзамен, зададут пару вопросов, затем нагнут и дадут пинка. Медицинская стезя исключается.

Вступить в армию? Мещанина, которым я назвался, вольноопределяющимся не возьмут. Это привилегия других сословий. Только в рекруты. Дадут ружье, поставят в первую линию пехоту, а там – ядро, картечь или штык. Даже если уцелеешь – 25 лет службы. Через 4 года можно стать унтером, через 12 – офицером, после чего получить право на отставку и выйти в нее нищим. Подавляющее большинство офицеров русской армии служат ради жалованья и других доходов не имеют, несмотря на то, что 90 процентов из них дворяне. Приходилось читать об Аракчееве – том самом, графе, военном министре и начальнике Императорской канцелярии. Пожелав стать офицером, подросток упросил отца отдать его в кадетское училище. Отец продал все, что мог, наскреб 50 рублей, и они отправились в Петербург. Вопрос с зачислением затянулся, Аракчеевы экономили, как могли, но через полгода остались без денег. Голодали. Наконец решились сходить в монастырь и попросить помощи. Там им дали рубль, и они жили на него неделю, пока вопрос с зачислением, наконец, не решился. И это помещики! Что говорить о дворянах, поместий не имеющих? Их в армейской среде большинство.

Так что мундир – по боку. Следующий вопрос: можно ли находиться при армии гражданскому – статскому, как здесь говорят? Запросто. В этом времени – обычное явление. Офицеры имеют слуг, армию сопровождают маркитанты (во французской армии они в каждой роте), прочие любители заработать на войне. К этому привыкли и не обращают внимания. Осталось договориться со Спешневым. Сомневаюсь, что станет возражать. Ни один нормальный командир не откажется от внештатного фельдшера, который уже доказал свою полезность. Мне много не надо: еда, одежда и защита. Далее посмотрим. Осталось определиться с происхождением, здесь с этим серьезно. Общество разделено на сословия, у каждого свои обязанности и права. Лучше всего дворянам: налоги не платят, служить не обязаны, хотя многие служат. Причину смотри выше. Спешнев признал меня сыном дворянина, пусть так и остается. Значит, я бастард. Отношение к ним лояльное: многие дворяне имеют внебрачных детей. Другое дело, что не всех официально признают. Ну, раз отчество у меня дворянское, признание отцом состоялось. Фамилия… По местным обычаям бастардам дают производную от отцовской, сократив ее на слог или букву. Отец Репнин, сын – Пнин. От Трубецких пошли Бецкие, от Голицыных – Лицыны. Ну, и кто у нас папаша? Князь Друцкий! Род многочисленный, их как собак нерезаных. Друцкие-Соколинские, Друцкие-Озерецкие, Прихабские, Любецкие, Горские… Есть российские, литовские и белорусские ветви. Если с первыми все ясно, они числятся в Бархатной книге, то вторые стали подданными России относительно не давно. Не всем удалось отстоять право на княжеский титул – обычное дело в этом времени. После раздела Польши в России охренели: каждый четвертый подданный на вновь приобретенных землях числился шляхтичем, то есть дворянином. В Польше с этим просто: взял саблю и пошел воевать – значит, шляхтич. Ничего, что штаны драные и спишь на соломе, зато никто не смеет назвать тебя «быдлом». Такое количество новых дворян Екатерину II не устроило, и она повелела считать ими только тех, кто представит подтверждающие происхождение документы. У многих их не оказалось, случилось немало обиженных. Часть из них уехала за границу, среди них и был мой гипотетический папаша. Хотя нет, политику лучше не трогать. Папаша уехал за границу по личным причинам, такое поймут. Скажем, из-за любви к моей матери. За границей я родился и вырос, получил профессию и знание иностранных языков. На это можно списать и незнание российских реалий. Остальное придумаем позже – топать нам долго.

Приняв решение, я повеселел и тихонько запел. Рота выбралась на лесную дорогу, заросшую травой, здесь, под деревьями, пыли не было, так что она не мешала. Я энергично напевал, размахивая руками. Под песню идти веселее, этому еще в армии научили. А что вы думали? Я служил. Честно оттянул положенные полтора года в легендарной в/ч 3214[15], в медицинский колледж поступил после дембеля. Приняли без проблем, с мужиками в таких заведениях напряг, а тут бравый сержант в краповом берете, весь из себя такой красивый. Шутка… Вообще-то я собирался стать врачом, но в университет поступить не удалось: в медицинские вузы конкурс атомный. Загремел в армию, а после службы решил, что синица в рукаве лучше, чем журавль в небе…

– Что вы такое поете, Платон Сергеевич?

Оп-па! Забыл, что шагаю рядом с повозкой, в которой везут раненого капитана, вот тот и услышал. Я-то думал: Спешнев в беспамятстве или спит. Крепкий мужик. Выдержать такую операцию без наркоза, да еще окружающим интересоваться!

– Да так, Семен Павлович, песенку одну.

– Похожа на строевую, но слова незнакомые.

У него еще и слух отменный!

– Сам сочинил.

– Пойте громче, если не затруднит. Люди приустали, идти еще долго, будет веселее.

Ладно, сами напросились. Я набрал в грудь воздуха и заорал:

– Путь далек у нас с тобою,

Веселей солдат гляди.

Вьется, вьется

Знамя полковое,

Командиры – впереди,

Солдаты – в путь, в путь, в путь…

Командир нашей роты любил строевые песни советских времен и заставлял разучивать. А что делать, если лучших не написали? Мы орали их на плацу и на пути к стрельбищу. А что? Слова подходят и для этого времени, хотя припев нужно изменить. Нет тут полевой почты для солдат. Забрали в рекруты – считай умер для родных. Для солдата семьей становится армия…

А за тебя святая,

Отчизна дорогая

Багратион нас в бой ведет.

Солдаты – в поход…

Мне показалось, или егеря вправду зашагали веселее? Багратиона, командующего 2-й армией, в войсках любят. Есть за что. Узнав, что Неверовский[16], получив под начало полк, запретил в нем телесные наказания, Багратион пришел в восторг и рекомендовал своим офицерам распространить эту практику в подчиненной ему армии.

Каждый егерь – воин бравый.

Смотрит соколом в строю.

Породни… роднились мы со славой,

Славу добыли в бою.

Солдаты – в путь, в путь, в путь…

К концу последнего припева я слегка охрип, поэтому, закончив, достал манерку из сумки, стащил с горловины стакан и жадно отхлебнул. Сначала прополоскал рот от пыли, сплюнул, и только затем напился теплой воды.

– Славная песня, – сказал наблюдавший за мной Спешнев. – Что, вправду, сами сочинили?

– Приходилось такую слышать? – ответил я по-еврейски.

– Нет, – сказал он, – необычная больно. У нас так не поют. Не возражаете, если прикажу солдатам перенять слова? Думаю, им понравится. Про егерей хорошо сказано, и про командующего. Кстати, Платон Сергеевич, могу поклясться, что вы прежде носили мундир. Шагаете привычно, песню поете ловко. Я прав?

М-да, спалился. И вот что ответить?

– Ничего не желаете рассказать? – продолжил Спешнев.

– С вашего разрешения позже, Семен Павлович. С глазу на глаз.

А то возчик встрепенулся и уши греет. Да и ближние егеря оборачиваются.

– Хорошо, – кивнул капитан и закрыл глаза.

Мы прошли еще километра полтора (версты, нужно отвыкать от привычных мер), как от головы колонны к телеге подошел фельдфебель.

– Ваше благородие! – доложил Спешневу. – Передовой дозор углядел: лес кончается. Впереди луг и река. Дорога ведет к ней, значит, брод имеется. Дозвольте встать на дневку. Лошади притомились, да и люди тоже.

– Вставайте! – разрешил Спешнев. – Лошадей распрячь, напоить и пустить пастись. Егерям помыться и варить кашу. Выполняйте!

– Слушаюсь! – козырнул фельдфебель и ушел обратно. Егеря, услышав об отдыхе, повеселели и зашагали бодрее. Я – тоже. Тело чесалось от налипшей на кожу пыли, и желало скорей окунуться в воду. Знать бы тогда, чем это кончится!

* * *

Для дневки фельдфебель выбрал поляну у края леса, раскинувшегося на высоком берегу поймы безвестной речушки. До нее метров триста. Малоезженая, заросшая травой дорога, спускалась по склону к поросшим кустарникам берегам, между которых блестела неширокая полоса воды. Едва прозвучала команда остановиться, как я рванул к ней. Подбежав, стащил с себя сумку, пропотевшую одежду и ухнул в воду. Ну, как ухнул? Речушка оказалась мелкой, едва до пояса, так что просто присел. Зато дно оказалось песчаным, а вода – теплой.

Фыркая, как лошадь, я умыл лицо, шею и уши, затем осторожно, стараясь не зацепить рану, смахнул мокрой ладонью пыль с волос. Мыть их пока нельзя – занесу инфекцию в рану. Выполнив необходимые манипуляции, я растянулся во весь рост на мелководье. Вода, журча, обтекала меня с боков. Подплыли наглые пескари и стали тыкать носами в ступни, исследуя возникший объект на предмет пожрать. Я отгонял их ленивыми движениями ног. Они порскали в стороны, но затем возвращались. В прозрачной воде их попытки чего-то от меня откусить просматривались отчетливо. От такой идиллической картины внутри поселилось умиротворение, я на некоторое время забыл обо всем и предался неге.

Тем временем вокруг кипела жизнь. Егеря, сняв сапоги и закатав панталоны до колен, заходили в реку, умывались, пили, наполняли чистой влагой манерки, ведра и котелки. Занимались они этим ниже по течению, и я оценил их деликатность – не стали пускать муть на барина. Скоро река и берег опустели – егеря потянулись к стоянке. Пора и мне. Нужно осмотреть раненых, пожевать, чего дадут, а потом… Дальше меня ждал неприятный разговор с капитаном, и я, как мог, оттягивал его. Что сказать Спешневу? Человек он глазастый и жизнью битый. На вид лет сорока. Если учесть, что дворяне на службу идут юнцами, то армейскую лямку капитан тянет не одно десятилетие. Такого на кривой козе объедешь. Наверняка воевал – Россия начало 19 века провела в сплошных войнах. Шведы, французы, турки… С последними перед вторжением Наполеона едва успели заключить мир, иначе имели бы два фронта – западе и юге.

Выйдя на берег, я отряхнул панталоны от пыли, а вот рубаху и кальсоны решил простирнуть. Вернулся в реку, прополоскал, отжал. Бросив влажное белье на плечо, вышел из воды и натянул панталоны. Подобрал сумку, и двинулся по дороге к стоянке. Шагалось легко. Вокруг расстилался заросший высокой травой луг, летали бабочки и стрекотали кузнечики. Благодать. Со стороны лагеря шума не доносилось, его, видимо, отсекал высокий берег поймы. Не было видно и дыма костров, хотя их зажгли наверняка. То ли хворост собрали сухой, то ли деревья рассеивали дым. Впечатление, что я один-одиношенек на лугу. На миг стало страшно: а вдруг егеря ушли, бросив меня здесь? И вот что в таком случае делать? Пропаду. Мотнув головой, я отогнал глупую мысль. Не бросят. На дороге, беспамятного, подобрали, а уж теперь…

С правой стороны донесся топот копыт. Я повернул голову. Огибая высокий берег поймы наперерез мне скакали три всадника. Я присмотрелся. Голубые мундиры с серебряной шнуровкой на груди, кивера с султанами, на левом плече – такие же голубые куртки. «Гусары, одеты в доломаны и ментики», – подсказала память. А еще вспомнилось: скачущий ко мне от дороги всадник, выхватывающий саблю. На нем был такой же голубой мундир. Французы!

Отбросив белье и сумку, я, что есть сил, рванул по дороге. Французы заметили это, закричали и пришпорили лошадей. Скакавший впереди, выхватил саблю и выбросил ее вперед на вытянутой руке. Я несся во все лопатки, боковым зрением не выпуская всадников из виду. Расстояние между нами стремительно сокращалась, и я наддал. Не знаю, откуда взялись силы, но я взлетел по склону будто пришпоренный жеребец на скачках. Отчетливо слыша за спиной топот копыт и крики преследователей, я вынесся на поляну и метнулся к ближней пирамиде из составленных ружей. Схватил ближнее и, молясь, чтобы ружье оказалось зараженным, оттянул тугой курок. Тем временем первый гусар уже показался на поляне. Махая саблей, он скакал ко мне. Я вскинул ружье к плечу и навел кончик ствола на всадника. Ловить глазом мушку не было времени. Нажал на спуск.

Бах! Ружье пыхнуло дымом и лягнуло меня в плечо. Гусар, уже подскакавший совсем близко, выронил саблю и свалился на шею коня. Но второй француз, обогнув лошадь убитого, был уже совсем рядом. Вытянутый вперед клинок сабли сверкнул в лучах солнца. Сейчас… Руки внезапно сами развернули ружье штыком назад, и я со всей дури врезал железным затыльником приклада по храпу подскакавшей лошади. Обоюдный удар оказался так силен, что ружье едва не вырвало из рук. Лошадь жалобно вскрикнула, села на задние ноги и повалилась на бок, прижав крупом ногу всадника. Я развернул ружье штыком вперед, прыгнул ближе и выбросил его вниз. Штык вошел французу ниже ремешка, удерживавшего кивер, и, пронзив язык, верхнее небо и мозг, застрял в кости черепа. Бросив ставшее бесполезным ружье, я выхватил из седельной кобуры француза пистолет и взвел курок. Все это я проделал в считанные мгновения, не отдавая себе отчета в действиях. Мною будто кто-то руководил.

Третий гусар, увидев смерть товарищей, нападать не стал. Подняв коня на дыбы, развернулся и поскакал обратно. А вот хрен тебе, не уйдешь! Я вытянул руку с пистолетом. Бах! Серый пороховой дым на миг заволок обзор, но быстро рассеялся, и я увидел лежащего недвижно на траве француза. Повод он не выпустил из рук, и лошадь топталась рядом с телом, испуганно всхрапывая.

Я выронил пистолет и опустился на траву. Меня трясло, окружающее исчезло: картины, звуки, запахи. Я не знал, сколько это продолжалось. Первым возвратился слух. Послышались крики и топот ног, они приближались.

– Рота, в две шеренги становись! – раздалась за спиной команда. – К отражению кавалерийской атаки товсь! Передняя шеренга – на колено! Стрелять по команде.

Я оглянулся. Неровные шеренги егерей, ощетинившись штыками, застыли в нескольких шагах от меня. Впереди с тесаком в правой руке стоял фельдфебель. Я поднялся и шагнул к нему.

– Не нужно, Аким Потапович, их трое было.

Он недоверчиво глянул на меня.

– Проверить не мешает, – согласился я.

– Петров, Зайцев – посмотреть!

Два егеря выбежали из строя и с ружьями наперевес устремились к краям поляны. Обратно вернулись спустя минуту. Все это время строй стоял молча, поблескивая металлом штыков.

– Не видно никого, – доложил подбежавший к фельдфебелю егерь из числа разведчиков. – Пустой луг.

– Гляньте этих! – фельдфебель указал тесаком на валявших на траве французов. – Фролов!

Раздалась команда, и из строя выбежало несколько егерей. Они стали ворочать гусар, один, поднатужившись, вырвал застрявшее в черепе француза ружье, затем несколько раз воткнул штык в землю, очищая его от крови. От этой картины меня вновь затрясло.

– Покойники, – доложил фельдфебелю подошедший унтер. – Лошади тоже каюк.

– Силен ты, Платон Сергеевич! – покрутил головой Синицын. – Троих гусар уложить, да еще коня… А, говоришь: фельдшер. Откуда этих французов принесло?

– Вюртембергских гусар, – сказал я, – это их мундиры. Они ограбили меня на дороге.

– Сквитался, значит, – заключил фельдфебель. – Но ловок, ловок.

– Не в службу, а дружбу, Аким Потапович, – попросил я. – Когда от гусар удирал, сумку и одежду на лугу бросил. Пошли кого-нибудь подобрать, а то у меня ноги не идут.

На самом деле мне было страшно возвращаться на луг.

– Сделаем! – кивнул Синицын.

По его команде строй рассыпался, и егеря занялись трофеями. Уцелевших лошадей увели, покойников отволокли в сторону, двое егерей подошли к убитой лошади и принялись ее разделывать. Правильно. Мясной приварок солдату не помешает, а конина станет основным блюдом у противоборствующих армий – как у французов, так и русских. Отойдя в сторону, я наблюдал за этой суетой, не вмешиваясь. Подбежавший егерь принес брошенное мною на лугу белье и сумку. Я оделся. Мокрая рубаха и кальсоны охладили тело, вызвав кратковременный озноб. Подошел фельдфебель.

– Командир желает тебя видеть, – сообщил строго.

– Идем! – кивнул я. – Кстати, Аким Потапович. Лошадиную печень сварите отдельно и дайте раненым, в том числе командиру – помогает при потере крови.

– Будет, – пообещал фельдфебель, и мы пошли.

Спешнева я увидел все в той же повозке. Он сидел, опираясь спиной на борт и подложив под нее шинель. Выглядел неплохо. Умылся, отряхнул пыль с мундира (не сам, конечно, помогли), и сейчас смотрел на нас глазами, в которых более не читалось страдания. Похоже, лечение помогло.

– Вот, ваше благородие! – доложил фельдфебель, поднеся ладонь к киверу. – Доставил по вашему приказанию.

– Свободен! – кивнул капитан.

Синицын вновь козырнул, повернулся через плечо и удалился.

– Подойдите ближе, Платон Сергеевич! – сказал капитан и продолжил, после того, как я подчинился. – Синицын доложил мне, что вы в одиночку справились с тремя гусарами, двоих из которых застрелили, а одного закололи штыком. Если б это сказал кто-то другой, не поверил бы, но фельдфебель врать не будет – не один год его знаю. Как вам удалось?

– Со страху.

Он изумленно уставился на меня.

– Испугался, когда гусары погнались за мной. Вспомнил, что они сделали со мной на дороге. Бежал так, что дух захватило. На поляне схватил первое же попавшееся ружье, которое на счастье оказалось заряженным. Дальше вы знаете.

– Ох, Платон Сергеевич! – покачал он головой. – Темните. Чтобы так стрелять и орудовать штыком, не один год практики нужен. Так в какой армии вы служили?

– Французской.

– Что? – лицо его вытянулось.

– Не по своей воле. Насильно забрили.

– Как такое может быть? – удивился он. – Вы же подданный России. Или нет?

– Подданный. Только французам на это плевать. Мы жили в Кельне. В 1794 году его захватили французы. Все земли до Рейна они объявили своими, проживающих там людей – гражданами республики. Мои родители решили, что нас это не касается – мы подданные русского императора. Французы посчитали иначе. Наполеон набирал новые дивизии, помимо солдат требовались врачи и фельдшеры. В один несчастливый день за мной пришли и объявили: «Ты нужен императору!» Возражений слушать не стали. Так я оказался в корпусе маршала Виктора. Воевал в Испании и Португалии, участвовал в битвах при Талавере и Бусаку. В 1811 году удалось дезертировать – меня назначили сопровождать раненых во Францию. Там я снял мундир, переоделся в статское и отправился в Россию. Деньги имелись – скопил жалованье, бумаги о российском подданстве сохранились. Добирался долго, но успел: Наполеон еще не начал собирать армию для похода в Россию, иначе меня бы непременно задержали. В России поселился в Могилеве, но прожил всего нечего: французы начали вторжение. Теперь вы понимаете, почему я бежал от них?

Во, вру! Аж самому нравится. Спешневу – тоже. По лицу видно, что легенду проглотил.

– Если служил фельдшером, – сказал он мгновением спустя, – то с чего так ловко обращаетесь с оружием?

– Слыхали про испанских герильяс[17]?

– Читал в газетах.

– Страшные люди. Им плевать, что ты фельдшер. На тебе французский мундир, значит, враг. Пленных они не брали. Поймают – подвесят за ноги, отрежут мужские причиндалы, выпустят кишки и оставят умирать. Поэтому отбивались от них как могли, в том числе и медики. Пришлось и мне пострелять. Жить захочешь – не тому научишься.

– Кто ваши родители? – внезапно спросил Спешнев.

– Князь Друцкий-Любецкий Сергей Васильевич, из боковой ветви знаменитого литовского рода. Мать – могилевская мещанка, Мария Тимофеевна Бабицкая. В браке они не состояли – у отца имелась законная жена. Эта связь вызвала скандал, батюшка вынужден был уехать за границу. Там у них родился я. Батюшка меня очень любил, признал сыном, но дворянское достоинство и титул передать не мог. Поэтому я Руцкий. По настоянию матушки меня обучили ремеслу фельдшера – я имел к этому склонность. Пригодилось. После смерти родителей остался без средств к существованию, и хотел вернуться в Россию – нужные документы отец мне выправил. Но за мной пришли… Был бы жив отец, такого б не случилось: он имел вес в тамошнем обществе.

– Понятно, – кивнул Спешнев. – Хорошо, что все разъяснилось. А то я не мог понять, что за странный типус? Речь странная, держится, как чужак. Шпион? Не похоже. Шпионов не бьют саблей по голове и не бросают нагишом умирать у дороги. Простите за допрос, но сами понимаете: время военное, а тут подозрительный человек. Чем думаете заняться, как выйдем к нашим?

– Сначала нужно выйти.

– Но все же, – не отстал он. – Поступите в армию фельдшером?

– У меня нет свидетельства об обучении, как, впрочем, и других бумаг – все забрали французы. Как докажу, что я фельдшер[18].

– Ваша правда, – согласился капитан. – Не подумал.

– Дозвольте остаться при роте. Вне штата.

Я замер, ожидая его решения.

– Пусть будет так! – кивнул Спешнев. – Свою полезность, как фельдшер, вы доказали. Я чувствую себя лучше, помогло ваше лечение. А теперь узнал, что стреляете изрядно и вообще храбрец. В одиночку убить трех кавалеристов! За такое крест дают. Оставайтесь, Платон Сергеевич, буду рад.

– Благодарю! – поклонился я.

– Отдыхайте.

Я повернулся и отправился к кострам. Далеко, впрочем, не ушел. Меня перехватил Синицын.

– Дельце есть, Платон Сергеевич! – сказал, подмигнув.

Он отвел меня на край поляны, где у разосланных на траве шинелей топтались три унтера и каптенармус. Ротная аристократия собралась. Офицеры, они ведь сверху, в обыденную жизнь подразделения не вмешиваются, всем заправляют фельдфебель с унтерами. Маловато их здесь, так и рота неполная – едва треть после боя уцелела. При виде нас «аристократы» расступились. Итак, что тут у нас? Три седла и три парных саквы[19]. Содержимое последних вытряхнуто на шинели и даже аккуратно разложено. Какое-то тряпье, жестяные коробки, ножи с костяными ручками, патронные сумки, манерки и кошельки. Оружие: три сабли, одно ружье – короткое, ствол толстый с раструбом. Кавалерийский тромблон, заряжается картечью, удобно стрелять на скаку. Если бы гусар жахнул из него в меня… Я невольно поежился. Еще на шинели лежали шесть пистолетов, сбоку стояли три пары сапог.

– С гусар сняли, – пояснил фельдфебель. – Ты их убил, значит, твое.

Все пятеро уставились на меня. Ага! Застрели гусар егеря, трофеи пошли бы роте. Я же в штате не состою…

– А кони? – спросил я. – Живые хоть?

– Отощали малость, – сообщил каптенармус, – овсом бы подкормить. Но ехать можно, ежели одному и пересаживаться.

И вновь взгляды. Проверка на вшивость. Сейчас барин затребует лошадей, сядет в седло, возьмет на повод заводного коня и, груженный трофеями, поскачет прочь. До первого аванпоста – русского или французского. Французы – те застрелят сразу, русские немного помучают и признают шпионом – с тем же результатом.

Подумав, я подобрал с шинели манерку. Судя по весу, полная. Я стащил в горловины стакан и понюхал. Ого! Коньяк, вернее, бренди. Не получил он здесь еще свое знаменитое имя. Я напустил в стакан светло-коричневой жидкости и сделал глоток. Ароматная жидкость провалилась в желудок, внутри сразу потеплело.

– Угощайтесь, Аким Потапович! – протянул стакан фельдфебелю.

Тот взял стакан и осторожно глотнул.

– Скусно! – заключил и передал стакан стоявшему рядом каптенармусу. – Мягкая и горло не дерет.

– Из вина гонят, – пояснил я. – Бренди называется.

Стакан пошел по рукам. Остатки допил младший унтер, стоявший с краю, который и вернул стакан мне. Я надел его на горловину манерки.

– У меня для вас объявление, Аким Потапович и господа унтер-офицеры. Имел разговор с Семеном Павловичем, и он дал мне дозволение остаться при роте вне штата.

Показалось, или лица унтер-офицеров приняли довольное выражение?

– В связи с чем прошу принять меня в артель[20], а трофеи взять в совместное имущество. Согласны?

Унтер-офицеры и каптенармус уставились на Синицына. Тот важно кивнул.

– Принимаем, Сергеевич. Такой человек, как ты, лишним не будет. И как фельдшер, и как добрый боец. Так, братцы?

Унтер-офицеры закивали.

– Что до трофеев, то все не возьмем. Мы тоже с понятием. Фельдшер ровня унтеру и не должен ходить оборванцем. Соберем, как положено. Понял, Зыков?

Каптенармус неохотно кивнул. Похоже, этот хомяк, выдавая мне одежду, исходил из принципа: на тебе, боже, что нам не гоже.

– Все! – Сицинын энергичным жестом подвел черту под разговором. – Идем, Сергеевич! Отныне твое место у костра подле меня.

Вот и определились…

Глава 3

Офицер с эполетами полковника штабной службы вошел в кабинет маршала Даву и поклонился.

– Бонжур, ваша светлость.

– Проходите, Маре! – кивнул маршал. – Не стойте у порога, – он с интересом посмотрел на ранец в руке посетителя. Что на этот раз притащил неугомонный начальник разведки? – У вас свежие сведения о Багратионе? Где он?

– К сожалению, не могу ответить, – сказал полковник, подходя к столу и бросая ранец к тумбе. – Высланные дозоры не обнаружили арьергарда русских. Багратион и его армия ушли.

– Плохо, – сморщился Даву. – Император будет недоволен.

– Я принес вам кое-что другое. Вот.

Он достал из рукава мундира небольшой, продолговатый предмет и положил его на стол перед маршалом. Даву надел очки и взял в руки непонятную вещь. Она выглядела странной: тонкая дощечка из непонятного материала серебристого цвета покрытая сверху тонким стеклом. Кое-где на нем виднелись трещины.

– Что это?

– Сейчас покажу.

Маре обошел стол, забрал дощечку у маршала и нажал что-то сбоку. Стекло осветилось изнутри и перед маршалом возникла картинка. На ней были изображены ботфорты идущих людей.

– Маре?!

– Смотрите, ваша светлость! Это нужно видеть.

Полковник мазнул пальцами по экрану, и картина ожила. Ботфорты зашагали по полу, послышался топот подошв и звон шпор. Затем картина поменялась: коридорами дворца Фонтебло шагали маршалы империи. Даву определил это по шитью на мундирах и эполетах, а также шляпах, которые маршалы несли в руках. Однако лица всех были не знакомы. Маршалы вошли в просторный кабинет и встали у порога. Даву напрягся: у окна, спиной к ним сидел мужчина в знакомой серой шинели. Фигура, поза… Внезапно мужчина обернулся, и Даву вздохнул с облегчением: это был не император – человек на живой картине на него не походил. Внезапно он заговорил, но почему-то по-английски[21].

– Что это, Маре?! – выдохнул Даву.

– Спектакль. Эти актеры изображают императора и его маршалов. Умоляю, смотрите! Это нужно видеть. Я знаю английский и буду переводить.

Даву уставился на дощечку. Он завороженно смотрел, как актер, изображавший императора, подписал отречение от трона (невероятно!), вышел во двор и стал прощаться с гвардией. У маршала защипало в глазах. Он не был сентиментальным, более того, вряд ли кто в империи назвал бы его чувствительным, но сцена, которую он сейчас наблюдал, выглядела необыкновенно трогательной. Затем император сел в карету, и та покатила между рядами гвардии. Внезапно картина моргнула и исчезла.

– Дьявол! – Маре забрал дощечку у маршала и стал тыкать в нее пальцами. Не помогло – изображение не появилось. – Я этого опасался, – сокрушенно сказал полковник и положил дощечку на стол. – Перестала работать, – он вздохнул. – Ладно, ваша светлость, не страшно: главное вы увидели. Остальное расскажу, я досмотрел этот спектакль до конца.

– Говорите! – согласился Даву.

– Пьеса изображает события 1814 и 1815 годов. Император потерпел поражение от соединенных войск русских, прусаков и австрийцев и вынужден отречься от престола. Его отправляют в ссылку на остров Эльба. Во Францию возвращаются Бурбоны, престол занимает Людовик XVIII. Но его правление вызывает недовольство народа, император бежит с Эльбы и высаживается во Франции с тысячью гвардейцев. Отправленные на его поимку войска во главе с маршалом Неем переходят на сторону Наполеона. Император с триумфом въезжает в Париж и занимает опустевший трон. В ответ Британия и Пруссия собирают армии и направляют их против Франции. В сражении при Ватерлоо – это в Бельгии, армия императора разбита, и он вновь теряет трон.

– Такого не может быть! – покачал головой Даву. – Император не сокрушим. Гнусная пропаганда.

– Я тоже так решил поначалу, – сказал Маре. – Но потом подумал и сопоставил факты. В этой пьесе поражает то, что те, кто ее поставил, называют точные даты, чего, согласитесь, не может быть, если сюжет выдуман. Они присутствуют в начале в виде текста и по завершению живых картин. Еще у меня сложилось впечатление, что для авторов спектакля, изображенные события – далекая история, они как бы смотрят на нас сквозь века.

– Абсурд! – не согласился Даву. – Не может быть!

– Рад бы согласиться с вами, ваша светлость, – продолжил Маре, – но обстоятельства… Вас не удивляет сам факт показа живой картины неведомым прибором?

– Удивляет, – согласился маршал.

– Такого устройства нет ни в одной стране мира, более того, я ничего не слышал о таких.

– Что вы хотите сказать? – насторожился Даву.

– Посмотрите! – полковник достал из рукава и выложил на стол несколько цветных бумажек.

– Что это? – маршал взял в руки одну из них.

– Ассигнаты[22].

– Русские?

– Нет, ваша светлость, нисколько не походят. Во-первых, они маленькие. Во-вторых, обратите внимание на печать. Ассигнаты такого качества не делает никто в мире. Скажу больше: не в состоянии сделать. Оцените эти изображения, – полковник указал пальцем. – Их словно нарисовал художник. Но эта типографская печать – никаких следов карандаша или кисти на бумаге не видно даже в лупу. Да и сама она необычно плотная, хрустящая, с водяными знаками непривычного образца. Ассигнаты несут все признаки денег: цифровой номинал, его подтверждение текстом, подпись главы банка, выпустившего их в обращение.

– Что за банк?

– Это написано здесь, – указал Маре. – Поначалу думал, что по-русски. Но один польский офицер, к которому я обратился за помощью, сказал, что это другой язык. Похож на наречие, на котором говорят в этой местности. Поляк назвал его «хлопским», то есть языком селян. Надпись гласит: «Национальный банк Республики Беларусь».

– Такого государства не существует!

– Совершенно верно, ваша светлость. Однако поправлю: не существует сейчас. Но оно вполне могло появиться на этих землях в будущем. Обратите внимание на эту цифру, – Маре указал пальцем. – На ассигнатах обязательно ставят дату выпуска.

– 2009 год[23]?!

– Именно так, ваша светлость!

– Вы здоровы, Маре?

– Как никогда. Понимаю, что сказанное мной звучит невероятно, но другой версии у меня нет. Неведомый прибор, который показывает живые картины, ассигнаты несуществующего государства, выполненные с невероятным качеством. Можно, конечно, предположить, что это чья-то шутка, но возникает вопрос: кто в состоянии ее сотворить? Господь бог? Верующий человек примет эту гипотезу, но я атеист. Это вещи из будущего.

Даву пристально посмотрел на полковника, тот не отвел взгляд.

– Как он оказалось у вас? – спросил маршал.

– Позвольте, я расскажу подробно?

– Присаживайтесь! – Даву указал на стул сбоку.

– Мерси.

Маре устроился на обтянутом шелком мягком сиденье и начал:

– В тот день я находился в передовых частях нашего авангарда. Выполнял ваш приказ: добыть сведения о передвижении Багратиона. Проезжая мимо бивуака вестфальских гусар, заметил необычное оживление у одного из костров. С десяток гусар что-то рассматривали, сопровождая это изумленными возгласами. Любопытство – необходимое качество разведчика, и я подъехал ближе. По рукам вестфальцев ходил этот прибор, – Маре указал на дощечку, – они тыкали в него пальцами, прибор в ответ начинал светиться, гусары изумленно вскрикивали. Я сразу понял, что столкнулся с чем-то необычным, и предложил вестфальцам купить у них эту вещь.

– Дорого заплатили? – сощурился Даву.

– Пять наполеондоров[24] и бочонок бренди.

– Не дешево, – хмыкнул маршал.

– Оно того стоило, ваша светлость. Я это понял, как только взял прибор в руки. У меня ушел день, чтобы разобраться в его устройстве. На самом деле это простая вещь, нужно лишь правильно нажимать вот здесь, – он указал пальцем, а затем двигать пальцем по стеклу и трогать маленькие картинки на нем. Я спросил у гусар: есть ли у них другие необычные вещи. Они нашлись. Пришлось прибавить бычка для котлов гусар, но взамен я узнал, как вещи появились у вестфальцев. С их слов они двигались по дороге в поиске авангарда Багратиона и наткнулись на труп необычно одетого молодого мужчины, которого кто-то зарубил саблей. Обыскав его, гусары разжились необычными трофеями. Разумеется, соврали, – пожал плечами полковник. – Они же сами его и зарубили – обычное дело для союзников.

– И не только их, – заметил Даву. – К сожалению, наши войска ведут себя непозволительно по отношению к местному населению, а их командиры потакают этим грабежам. Из-за этого мы имеем проблемы со снабжением армии, особенно, с фуражировкой. Население прячет продовольствие и уходит в леса. Ладно, это были бы русские, но вести себя так с союзным нам польским населением[25]!

– Вы совершенно правы, ваше светлость, – не стал спорить Маре, подумав: «На территории Польши и Пруссии было не лучше[26]. Вот что бывает, если призвать под свои знамена всякий сброд». – Я понял, что столкнулся с невероятным, и предложил вестфальцам доставить мне труп этого человека, пообещав щедрую награду в виде еще одного бочонка бренди. Их это воодушевило, несколько гусаров вскочили в седла и ускакали. Однако, вернувшись к вечеру, сообщили, что труп исчез. Его кто-то забрал. На дороге они обнаружили свежие следы от колес повозок и подошв русских сапог. У наших солдат они с квадратными носами, у русских – закругленные[27]. Вестфальцы сделали вывод, что тело подобрала какая-то отставшая от своих часть Багратиона. Не верить им у меня не было оснований: гусары очень сожалели, что не получат награду.

– Но зачем русским труп? – удивился маршал.

– Незачем, – кивнул Маре. – Из чего следует вывод, что неизвестный жив. Поняв это, я отправился к командиру гусар. Попросил его отправить по следам русской части эскадрон, захватить и привезти живым странного человека. Тот отказался, объяснив это тем, что люди и кони устали, испытывают недостаток в провианте и фураже, и такое им не по силам.

Даву скривился.

– Пришлось предъявить документ с вашей подписью, и потребовать исполнения приказа, – продолжил полковник. – После этого вестфалец, скрипя зубами, согласился. – Командиру эскадрона я дополнительно пообещал щедрую награду, иначе эти увальни отъехали бы на десяток лье, переждали бы день и вернулись, заявив, что никого не встретили. Гусары отправились по следам русских и вернулись через два дня. Командир эскадрона сообщил, что они шли по следам отступавших русских, но так и не догнали их. По пути он высылал дозоры, и один из них не вернулся. В его составе, к слову, был гусары, продавшие мне вещи из будущего. Дело шло к вечеру, командир эскадрона велел стать на ночлег, а утром продолжить поиски. Объяснил это тем, что кони устали, но я ему не верю. Не захотел рисковать. Утром гусары продолжили преследование и наткнулись на поляну, где останавливались русские. Там же нашлись трупы пропавших гусар и костяк наполовину съеденной лошади. Командир приказал эскадрону возвращаться. Мне он заявил, что их слишком мало для разгрома русского отряда.

– Трус! – сморщился Даву.

– Именно так, ваша светлость! Я тайно переговорил с гусарами, ходившими в рейд. С их слов русских не более полусотни. Они определили это по количеству пепелищ от костров на бивуаке. Эскадрон вполне мог разгромить эту кучку пехотинцев, застав их на марше. Я спросил гусар, не видели ли они на пути следования захоронения или просто трупа. Они это отрицали. Из чего следует, что таинственный незнакомец из будущего жив, и сейчас движется на соединение с войсками Багратиона.

– Считаете это опасным?

– Сейчас я вам кое-что покажу, – Маре встал, подошел к оставленному им ранцу и извлек из нее мешковатую куртку бордового цвета с серыми вставками, повертел ее перед маршалом, затем развернул тыльной стороной. – Это одежда человека из будущего. Видите, эту надпись? Она гласит «Быстрая помощь»[28], из чего следует, что сюда прибыл не какой-то ученый из будущего, сумевший изобрести машину времени и решивший полюбопытствовать жизнью предков. Этот человек состоит на военной службе.

– Странный мундир, – сказал Даву.

– Не похож на наши, – согласился Маре. – Но кто знает, какие будут носить через двести лет? Этот, надо признать, довольно удобный, хотя совершенно некрасивый.

Он свернул куртку и засунул ее обратно в ранец.

– Интересно, кто за всем этим стоит? – задумчиво спросил маршал.

– Британия, ваша светлость. Россия – отсталое государство, и я сомневаюсь, что здесь изобретут машину времени даже спустя двести лет. А вот англичане вполне. Они наши непримиримые враги, и могли организовать диверсию. Напомню, что пьеса, которую мы смотрели, шла на английском языке. Британцы, вне всякого сомнения! Это в их нравах заставлять воевать за себя других.

– Но зачем они отправили посланца? Если верить этой пьесе, они выиграли войну с Францией.

– Понеся огромные потери. Это явствует из спектакля. Возможно, их не устраивает то, что случилось позже, и они решили исправить историю. Такая возможность у них есть. Представьте, есть некто, кто знает о предстоящей кампании мельчайшие подробности. Ему известно, какими маршрутами движутся корпуса и дивизии, их численный состав, вооружение и многое другие. Обладая такими сведениями, даже слабая армия может разгромить сильного противника. Еще более страшно то, что этот некто знает, где и в какое время будет находиться император, какими дорогами он передвигается и под какой охраной. Если посланец сумеет добраться до русского командования и сообщить ему поистине бесценные сведения…

– Я понял! – Даву встал, полковник вскочил следом. – Не продолжайте, Маре. Мне нужен этот человек! Живой. Любой ценой!

– Понял, ваша светлость!

– Сколько людей вам потребуется? Эскадрон, полк?

– Полк слишком много, как и эскадрон. Большой отряд продвигается медленно. Лошадям нужен фураж, а он вряд ли найдется в нужном количестве. Маршрут, которыми движется русский отряд, проходит вдали от основных дорог, что и понятно: они опасаются столкнуться с нашим авангардом. Места здесь глухие, населения мало. Достаточно роты[29] с запасом овса в саквах. Быстрым маршем через два-три дня мы догоним русских, окружим и заставим сдаться.

– Нам не нужны лишние свидетели, – сказал маршал. – Если этот посланец успел что-то рассказать своим спутникам…

– Я подумал об этом, ваша светлость, – кивнул полковник. – Свидетелей не будет. С вашего позволения я возьму в рейд польских шеволежеров, из числа тех, которых император выделил вам для охраны. Они великолепные всадники и отличные бойцы. Отлично знают местность, умеют находить провиант и фураж. И еще не любят русских, – он усмехнулся.

– Действуйте, Маре! – одобрил Даву. – И знайте! Если вы привезете этого посланца, и он окажется тем, кем вы его считаете, щедрость императора будет безграничной. Титул и генеральские эполеты – это самое малое, что вас ждет.

– Благодарю, ваша светлость! – поклонился полковник.

– Ступайте! Я, немедля, отдам нужные распоряжения.

После того, как Маре вышел, Даву звонком вызвал адъютанта и продиктовал ему приказ. Подписав бумагу, он отослал офицера. Оставшись в одиночестве, взял в руки таинственную дощечку, которую, как и ассигнаты, перед приходом адъютанта прикрыл листом бумаги. Повертев в руках неведомый прибор, маршал обнаружил сбоку два выступа – один совсем маленький, другой подлиннее. Нажал на них поочередно. На стекле внезапно появилось изображение палочки, низ которой был красным, и какая-то надпись. Затем все мигнуло и исчезло. Даву осторожно положил прибор на стол. «И как Маре с ним разобрался? – подумал с удивлением. – Хотя с него станется. Учился в университете, водил дружбу с химиками. Умен, решителен. Много добьется, если привезет этого посланца. Или погибнет. В последнем случае хорошо бы вместе с гостем из будущего. Тогда я останусь единственным, кто знает о судьбе этой кампании и лично императора. Такое знание не имеет цены».

Он достал из ящика стола небольшую шкатулку, сложил в нее вещи из будущего и спрятал. Ранец с курткой, который Маре оставил у стола, сунул в шкаф. Не нужно, чтобы кто-либо видел, даже слуги…

* * *

Едем… Вернее, тащимся по проселку с крейсерской скоростью пять верст в час, возможно, больше. Егеря идут бодро и ходко. А что? Все сыты и здоровы, не считая раненых, да и те поправляются день ото дня – даже удивительно. Антибиотиков нет, поддерживающего лечения, считай, тоже, но раны у егерей затягиваются быстро. Интересно, почему? Подумав, я пришел к выводу, что дело в высоком иммунитете этих людей и их отношении к ранам. Для начала они сумели выжить в крестьянских семьях, где большинство детей умирают в младенчестве. Природа сделала естественный отбор. Затем солдат закалила тяжелая служба. Раны у них считаются делом обычным, и не вызывают паники, как у людей моего времени. Дескать, заживет. Настрой на выздоровление – великое дело, это вам любой врач скажет. А тут еще я нарисовался, промыл и продезинфицировал раны, избавив организм от необходимости тратить силы на борьбу с инфекцией, вот и пошло заживление. Другого объяснения у меня нет. В Европах народ более нежный, разбалован цивилизацией, потому небоевые потери в «Grande Armée» высоки. А еще с гигиеной у французов плохо – грязнули еще те. Сказывается и питание. У одного иностранного историка прочел забавный пассаж. Французы, находя брошенный русской армией бивуак, с завистью смотрели на кучи экскрементов, оставленных солдатами. Они были свидетельством того, что русские едят хорошо и не страдают поносом в отличие от французов. Вот такая неаппетитная примета времени.

Но вернемся к реальности. После моей маленькой войны с гусарами Спешнев приказал выставить караулы и остаться на поляне – опасался, что поблизости бродят другие вестфальцы. Для пехоты столкнуться с кавалерией на марше – гарантированная смерть. Ружья против пик и сабель не пляшут. Единственный шанс отбиться – встать в каре, но для него у нас слишком мало людей – всего 53 человека, включая фурлейтов и каптенармуса, которым даже ружей не положено. Такую кучку пехотинцев эскадрон растерзает на раз-два, это мне Синицын подтвердил. «Солдатушек для каре у нас мало», – сказал, вздохнув. Знающий человек. А чему удивляться? Фельдфебелями в этом времени назначают самых грамотных и толковых из унтер-офицеров. Одной из их обязанностей является подача регулярных рапортов о положении дел в роте. Вы когда-нибудь писали рапорт? Попытайтесь и поймете: фельдфебель в этом времени – человек образованный. Потапыч, как я его зову про себя, из солдатских детей. Не слыхали о таких? А они есть. Солдатам разрешено иметь семьи, их сыновей записывают в военную службу сразу после рождения. Они учатся в полковых школах и идут по стопам отцов, формируя унтер-офицерский состав армии. Хотя большинство тех из рекрутов и половина – неграмотны. Зато храбрые – это главное условие повышения в чине[30].

Нечаянный отдых егеря провели с пользой. Помылись, почистились, привели в порядок порванные мундиры и запросившие каши сапоги. Заодно приодели попаданца. Я получил новое белье, такие же панталоны и колпак с кисточкой, именуемый фуражной шапкой[31]. Ходить с непокрытой головой здесь не принято. Только я шапку пока не ношу: отговорился тем, что натирает рану на голове.

Еще мне досталась пара гусарских сапог – почти новых. С обувью у «Grande Armée» плохо, но это у пехотинцев. Их сапоги рассчитаны на тысячу километров пешего марша, однако столько не выдерживают. Всадники передвигаются верхом, потому сапоги не истоптаны. Голенища у них короткие, до середины голени, и прихотливо обрезаны. Хотя их все равно не видно из-под панталон – в пехоте их носят навыпуск. Только офицеры – внутрь, но у них не панталоны, а рейтузы, специально шитые под сапоги. Каптенармус выдал мне кусок полотна, который я разорвал на портянки. Здесь их называют «онучки». Чулки носят только офицеры, да и то не все. Ничего лучше портянок для сапог в мире не придумали, это вам любой, кто их носил, скажет. Я, правда, сапоги в армии не застал – ходил в берцах, но портянки мотать умею – дед научил.

Еще умельцы из егерей сшили мне что-то вроде куртки. Распороли по швам ментики убитых гусар, взяли спинки без шитья и соорудили нечто однобортное с рядом пуговиц. Это чтобы не походило на военный мундир. Получилась голубая, мать ее, одежда из сукна. Я не хотел надевать, но Потапыч уговорил, объяснив, что такому уважаемому человеку, как фельдшер, негоже щеголять в нижней рубахе. Теперь потею.

Из других трофеев мне достался мерин по кличке Мыш (я его так окрестил за цвет масти), седло, саквы, тромблон и два пистолета. От сабли я отказался – еще порежусь. Шутка. Пистолеты взял «шкатулочные» – нашлись такие в кобурах убитого вестфальца. Механизм этих орудий убийства размещен в медной коробке («шкатулке»), в которую ввинчен ствол. Деревянной ложи не имеют, только рукоять. Очень надежное, хотя тяжеловатое оружие. Ну, так мне его не носить, везу в седельных кобурах. Еще у гусар нашлась масса полезных мелочей вроде бритв, ножниц, зеркал, ножей, ниток с иголками и прочего, так что я теперь укомплектован по штату. Сарказм. Мыло, кстати, здесь есть, и оно входит в довольствие солдат. Бреет меня Пахом, у меня при взгляде на орудие убийства, которым он орудует, холодеет спина. Однако рука у фурлейта действительно легкая, мою физиономию от щетины избавил за пару минут без единого пореза. Пахома приставили ко мне кем-то вроде денщика. Унтер-офицерам они не положены, но по негласной традиции имеются. Назначают обычно из нестроевых, тех же фурлейтов. Должность, к слову, почетная, Пахом доволен. Его прежний покровитель из унтер-офицеров погиб под Салтановкой.

Бивуак у реки мы покинули в сумерках и шли всю ночь – отрывались от противника. Так приказал Спешнев. Хорошо, что светила луна, и никто не выколол глаз сучком и не сломал ногу. Похоже, оторвались. К утру мы вошли в деревню, что неудивительно – дороги всегда куда-то ведут. Там помылись, поели свежего хлеба и щей, запаслись провиантом и фуражом. За все честно заплатили полновесным серебром, обнаруженным в кошельках гусар. Не беда, что монеты французские, зато из благородного металла. Бумажные ассигнации крестьяне брать отказались – знали о нашествии и потребовали серебро. Каптернармус поначалу ругался, но Потапыч его успокоил, объяснив, что все нужное роте мы получили фактически даром. А ассигнации еще пригодятся. Каптенармус почесал в затылке и согласился. Я, в свою очередь, объяснил угрюмому, заросшему бородой старосте, что им лучше уходить в леса, забрав скот и другие припасы. Французы отберут их подчистую, да еще девок попортят.

– Платить рази не будут? – не поверил староста, довольный гешефтом с серебром. Сообщение о девках его, похоже, не встревожило.

– Фальшивыми ассигнациями. Наши вернутся, так тебя за них в острог!

– А когда воротитесь? – поинтересовался мужик.

– К зиме – точно! – обнадежил я. – Но пока придем, с голоду сдохнете. Хотя бы часть припасов припрячьте.

Не знаю, поверил ли мне староста, но ушел он хмурый. Пусть думает. Не все крестьяне, конечно, сгинули во время нашествия Наполеона. Были те, кому удалось договориться с оккупантами, и они благополучно пережили тяжелые времена, расплачиваясь за покровительство продовольствием. Отдельные даже сбивались в банды, нападали даже на русские обозы – грабили. А вы думали партизаны били только французов? Меньше читайте ура-патриотических сочинений. Война – дело такое: кому беда, а кому мать родна… Тем более что крестьянам своих бар любить не за что.

Эта беседа имела последствия. Меня позвал Спешнев, которому кто-то донес о разговоре со старостой.

– Откуда вы знаете про фальшивые ассигнации? – спросил строго.

Вот ведь следователь!

– В Могилеве видел. Я ведь из него не сразу ушел: французы взяли город неожиданно. Два дня под ними жил, только потом нашел возможность ускользнуть. Так вот, с появлением армии Даву местные купцы из жидов[32] кинулись делать гешефты – продавали французам все потребное. Один знакомый мне купец похвастался прибылью. От него узнал, что французы повсеместно расплачиваются русскими ассигнациями. Я задумался: откуда они у них в таком количестве? Их что из Петербурга завезли? Попросил купца, и тот показал бумагу достоинством в 25 рублей. Она вызвала подозрение. Отпечатана идеально правильно: все строчки ровные, подписи не размазаны, как на настоящих[33]. Не секрет, что типографское дело у французов поставлено лучше, чем в России. Фальшивка, без сомнения.

– А с чего вы взяли, что мы воротимся только к зиме? Почему не раньше?

– Предположил. Силен француз!

– Мы не слабее. Вот соединится Багратион с Барклаем, и дадим французам генеральное сражение.

– Упаси бог!

– С чего такое настроение? – сощурился капитан. – Не верите в победу?

– Верю. Более того, уверен в погибели неприятеля. Но пока он очень силен. Я видел, как сражаются французы, и, поверьте, это отличные бойцы.

Спешнев вздохнул. Ага, вспомнил Салтановку.

– Сражение, конечно, дадим, например, под Смоленском, но, думаю, будем отступать и далее. Но это во благо. Пусть француз растянет коммуникации, которые мы будем резать. Пусть дохнут с голоду! Они уже сейчас голодают, а кони так и вовсе мрут. Когда шел от Могилева видел конские трупы у дорог. Европейской лошади требуется зерно, на траве она не живет. А где взять фураж? Из Европы везти далеко, здесь урожай не вызрел. Французы косят рожь и овес на корню, незрелыми дают лошадям. Те от такого корма дохнут.

– Для фельдшера вы неплохо разбираетесь в военных делах, Платон Сергеевич.

– Так служил.

– Расскажите, как воюют французы. Я их в деле только под Салтановкой видел, прежде не довелось.

– Они умело используют пушки, что не удивительно: Бонапарт в прошлом – артиллерийский офицер. У французов есть легкие четырехфунтовки, которые они катят перед наступающими полками. Подойдя к противнику где-то на триста шагов, артиллеристы начинают бить по его рядам картечью. Положат многих, разобьют строй, после чего вступает в дело пехота.

– М-да… – помрачнел Спешнев.

– Только англичане наловчились с этим бороться.

– Расскажите! – заинтересовался Спешнев.

– Как только французы изготовят пушки к стрельбе, дают команду своим войскам лечь.

– Лечь? – изумился капитан.

– Именно. В результате все шрапнели летят поверх строя и никого не задевают. Поправить прицел артиллеристы не могут: ствол пушки нельзя опустить столь низко, тем более на таком расстоянии. Так что стрельба впустую.

Не делают еще такого англичане, до этого приема Веллингтон додумается под Ватерлоо. В результате огонь французских батарей не нанесет его войскам значительного ущерба. Но опровергнуть меня некому. Нужно внедрять эту идею в головы русских генералов, а то будут приказывать: «Стоять и умирать!»[34] Полк Андрея Болконского в битве под Бородино потерял от артиллерийского огня французов треть состава, не вступив в бой! Только тогда их сиятельство изволило дать команду сесть. Самовлюбленный идиот, этот Болконский! И вы хотите, чтобы я ему сочувствовал? По лицу Спешнева видно, что он испытывает когнитивный диссонанс. Как это лечь перед лицом неприятеля? А как же честь и гордость? Добавим.

– Одновременно лучшие английские стрелки ведут огонь по артиллерийской прислуге и нередко выбивают ее полностью. У Веллингтона имеется целый полк таких молодцов – под 95-м нумером. Носят зеленые мундиры, сражаются не в строю, а россыпью. Вооружены штуцерами.

– Штуцерами? Весь полк? – не поверил капитан. – У нас их только унтера имеют, да и то не все.

– Именно так, Семен Павлович, штуцера у каждого. Причем, стреляют они из них необычайно метко и, что того важнее, очень быстро. Не менее трех раз в минуту.

– Невозможно, Платон Сергеевич! Штуцер заряжать мешкотно, дай бог в три минуты управиться.

– Это если действовать по старинке. Пулю обвернуть пластырем и заколачивать ее в ствол с помощью шомпола и молотка. У английских стрелков пули не круглые, а продолговатые, вот такие, – я показал фалангу указательного пальца. – Длина в два калибра. В ствол штуцера она входит легко, как круглая в обычное ружье. При выстреле пороховые газы распирают пулю, она раздается, входит в нарезы и летит точно. Умелые стрелки даже не забивают эти пули шомполом: бросают в ствол после насыпанного из патрона пороха, ударяют прикладом о землю, чтобы пуля легла на заряд, и стреляют. Говорят, что так удается сделать даже четыре выстрела в минуту.

– Вы это точно знаете? – спросил Спешнев после короткого молчания. – Насчет пуль?

– Я доставал их из тел солдат. Держал в руках – и не раз.

Вру, причем, отчаянно. Но надо. До цилиндрически-конических пуль для штуцеров додумаются через несколько десятилетий, а впервые их применят в Крымской войне. Там французы и англичане будут выкашивать русских солдат с безопасного расстояния… А, вот, хрен вам! Сами внедрим. Меня, конечно, никто слушать не станет, а вот капитана егерей…

– Присоединимся к своим, испытаем, – сказал Спешев, завершая разговор. По его лицу было видно, что распинался я не зря: зерно упало в подготовленную почву. Вот и славно.

…Колонна внезапно встает. Натягиваю поводья, и Мыш послушно замирает. Для него это в радость – ленивый, скотина. От головы колонны спешит Потапыч. Мне неловко видеть, как он шагает, в то время как я еду верхом. Но фельдфебель решительно отказался от второй лошади, определив ее капитану – офицеру положена. Правда, Спешнева везут в повозке, и его кобылка трусит следом, халявщица. А насчет меня Синицын сказал так: «Ты не егерь, Сергеевич, к тому же из благородных, так что езжай верхами. А нам пешки привычнее…»

– Ваше благородие! – докладывает Потапыч, подойдя к повозке. – Там, на дороге верховой на лошади. Говорит, что дворовой графини Хрениной[35]. Та рада пригласить русских солдат к себе в имение, где их накормят, попарят в бане и предоставят ночлег.

Капитан задумывается, Синыцын и ближние егеря смотрят на него с надеждой. Даже Мыш подо мной нетерпеливо перебирает ногами – почуял отдых и жратву. Нравится немецкой скотине русский овес. Спешев смотрит в небо. До вечера еще далеко, но солнце клонится к горизонту. Сегодня мы отмахали не менее тридцати верст и от французов, вроде, оторвались – после того нападения у реки о них ни слуху, ни духу. А люди устали…

– Далеко ее имение? – спрашивает капитан.

– Дворовой говорит: в пяти верстах.

– Как же она о нас узнала? – удивляется Спешнев.

– Я спросил. Ответил, что графиня повелела устроить на том взгорке, – Потапыч указывает рукой назад, – наблюдательный пост. Опасается французов. Ее дворовой углядел нас, распознал русских, сел на коня и примчался в имение, после чего графиня и отрядила гонца.

– Ладно, – кивает капитан. – Едем. Графине неловко отказать. Командуй, Синицын!

Фельдфебель козырнул и заторопился в голову колонны. Оттуда прозвучала команда. Повеселевшие егеря ударили подошвами сапог по пыльной дороге. Через сотню шагов мы свернули другую, поуже, шедшую через лес. Палящее солнце не пробивалось сквозь кроны высоких деревьев, хотя зной давал себя знать и здесь. Ничего. Скоро помоемся в баньке, сменим белье, поедим с толком и завалимся спать под крышей. Может и чарку поднесут. Русские помещики славятся своим гостеприимством. Радость какая!

Угу. Человек предполагает, а бог располагает…

Глава 4

Лес расступился внезапно, открыв огромное поле. Оно раскинулось по обе стороны опушки, тянулось вдаль к горизонту, где виднелась темная гребенка елового бора. К нему прилепилась деревенька в несколько десятков домов – сколько точно издалека не сосчитаешь. Выходившая из леса дорога, вела к ней, но, пробежав по лугу, раздваивалась, и левым отростком упиралась в ворота помещичьей усадьбы. Та разместилась на небольшом возвышении и была окружена могучим забором. Сложенные из булыжника мощные столбы, деревянные плахи между ними… Не забор, а крепостные стены. Да и сам помещичий дом, чей верхний этаж с крышей виднелся над оградой, мало походил на виденные мной дворянские дворцы. Стены из толстых бревен, узкие окна. Блокгауз какой-то, а не усадьба. Это с чего такую построили?

Подчиняясь команде фельдфебеля, рота остановилась на опушке. Дворовой графини, не медля, ускакал к усадьбе – видимо, предупредить о появлении гостей, а Спешнев подозвал Потапыча.

– Роте поправить снаряжение и встать походной колонной! – велел Синицыну. – Мне подать лошадь и помочь сесть в седло.

– Нельзя, Семен Павлович! – заволновался я. – Разбередите рану.

– Мы воинская часть, и должны предстать перед графиней как должно! – отрезал капитан. – Не указывайте мне, как себя вести!

Я заткнулся и отъехал. Потапыч и двое егерей помогли капитану забраться в седло. Оказавшись на спине лошади, тот охнул, скривившись от боли, но погнал кобылку в голову колонны. Я устремился следом. Еще грохнется, идиот! Не нужно было позволять ему надевать рейтузы с сапогами…

Выехав вперед, Спешнев повернулся к строю и махнул рукой. Егеря, почувствовав скорый отдых, ударили подошвами о землю.

– Платон Сергеевич! – весело посмотрел на меня капитан. – Запевайте строевую! Ту, что учили с солдатами на бивуаке.

«Которую?» – хотел спросить я, но промолчал. На поляне, я разучил с егерями две песни. Одну про знамя полковое, которую и голосил на марше. Егерям она не слишком понравилась. «Господская!» – заметил один. Я подумал и предложил другую. Считал, что ее здесь знают все – в 19 веке пели, оказалось, не фига. И вот эта пришлась егерям по душе. Не удивительно. Простая и понятная солдатам песня.

– Солдатушки, бравы ребятушки, кто же ваши деды? – начал я.

– Наши деды – славные победы, вот кто наши деды! – хором отозвались егеря.

Спешнев дернул плечом, но промолчал.

– Солдатушки, бравы ребятушки, а кто же ваши жены? – продолжил я.

– Наши жены – ружья заряжены, вот кто наши жены! – ответил строй.

У этой народной песни десятки вариантов. Есть верноподданнический: «Наш родимый – царь непобедимый, вот, кто наш родимый». Или: «Наша слава – Русская держава, вот кто наша слава». Имеются и хулиганские варианты: «Наши тетки – две косушки водки, вот кто наши тетки». Косушка, к слову, это 300 граммов на наши деньги. Если влить две в одно рыло… Правда, слово «водка» здесь мало употребляемое, преобладает «вино», но егеря поняли. Мне объяснить, какой вариант им больше понравился?

Дворовой ускакал вперед не зря. Когда строй приблизился к воротам, тяжелые створки из плах, подвешенные на кованных петлях поползли в стороны, и мы вступили на обширный, посыпанный утрамбованный гравием двор. Тут егеря и грянули про косушки – тонкий намек на толстые обстоятельства. Нас встречали. На просторном каменном крыльце с толстыми колоннами, поддерживавшими крышу, застыла дворня графини – мужчины и женщины в самых разнообразных нарядах. Некоторые были в сюртуках и чулках с башмаками, но большинство одеты как крестьяне, разве что почище. Впереди стояла молодая женщина в бежевом платье с кружевами на воротнике и шелковом капоре в тон платью – за версту видно, что барыня. Это и есть графиня? Я присмотрелся: девчонка. На вид – лет двадцать. Симпатичная. Круглое, милое личико с большими глазами – капор с небольшими полями позволял это разглядеть. Роста среднего, крепкого телосложения, но не полная. На изнеженную помещицу ни разу не похожа. Вон, даже слегка загорела, а это сейчас не в моде.

– Ваше сиятельство! – командир роты поднес ладонь к киверу. – Позвольте отрекомендоваться: штабс-капитан Спешнев Семен Павлович. Командую третьей ротой первого батальона 6-го егерского полка. После сражения с неприятелем следуем на соединение с армией князя Багратиона. Благодарю за приглашение. Мои егеря нуждаются в отдыхе.

– Здравствуйте, господин штабс-капитан! – звонко ответила девчонка. – Добро пожаловать в усадьбу Залесье. Для вас здесь истопят баню, накормят и устроят на ночлег. Меня зовут Аграфена Юрьевна. Я дочь графини Натальи Гавриловны Хрениной. Она наказала встретить вас. Сама, к сожалению, не может – занедужила.

– А что с ней? – спросил капитан. – С нами лекарь, – он указал на меня. – Позвольте представлю: Платон Сергеевич Руцкий, сын князя Друцкого-Озерского. Присоединился к нам в дороге при весьма печальных обстоятельствах – был ранен, ограблен до нитки гусарами неприятеля и брошен умирать. К счастью, мы шли мимо и подобрали. Лекарскому делу Платон Сергеевич учился за границей и знает его отменно. Пулю из моей ноги достал враз, не имея при этом нужных инструментов. Егерей моих лечил и весьма успешно – все в строю.

А Спешнев-то жох! Как лихо к графинюшке подкатил! Дескать, не только вы к нам, но и мы к вам с ответкой. Меня до лекаря повысил, про учебу за границей упомянул, фиктивного папашу приплел. С козырей пошел, а отдуваться мне. Неизвестно, чем эта старуха болеет…

– Рада вашему визиту, князь! – склонила голову Аграфена. – Вы красиво пели. Голос у вас сильный и приятный.

– Я не князь! – буркнул я. – Мещанин города Могилева. Князем был мой отец. Мать простолюдинка.

– Все равно рада, – не смутилась девчонка. – Посмотрите матушку?

Я вздохнул и спрыгнул на утрамбованный гравий двора. Получилось, к слову, неплохо, хотя я не наездник. В детстве катался на лошадях, естественно, без седла, здесь пару дней к Мышу привыкал. Натер кожу со внутренней стороны бедер, но освоился. В принципе ничего сложного, надо только чувствовать лошадь – вот и вся наука. Да и Мыш – скотина смирная. Мерин.

– Игнат! – графинюшка посмотрела на представительного мужчину в сюртуке. – Займись гостями. А я провожу лекаря к матушке. Следуйте за мной, Платон Сергеевич!

Я последовал. Мы вошли в дом и по широкой деревянной лестнице поднялись на второй этаж. Графинюшка шла впереди, звучно топая каблучками по деревянным плахам пола. Подойдя к высокой двери, она постучала костяшками пальцами в створку, дождалась ответа и нажала на ручку. Дверь отворилась, и мы вошли внутрь.

В комнате стоял полумрак. Два узких окна давали мало света, к тому же их прикрыли шторами. Напрягая зрение, я различил слева у стены большую кровать с пологом. Напротив располагался шкаф, у правого окна – столик с зеркалом и стулом – вот и вся обстановка. Небогато.

– Я привела лекаря, матушка, – сообщила графинюшка кому-то на кровати. – Случился среди солдат. Их командир уверяет, что Платон Сергеевич учился за границей.

– Подойдите! – раздалось от кровати. В голосе невидимой мною женщины звучала боль.

Я подчинился. На кровати, прикрытая одеялом до пояса, лежала на боку графиня в ночной рубашке с кружевами на груди и в чепце. Глаза мои привыкли к полумраку, и я разглядел морщины на лбу и у глаз, прямой нос и тонкие губы с волевыми складками у рта. Серьезная дама, видно, что привыкла командовать.

– Вправду лекарь? – недоверчиво спросила графиня. – Молодой больно и одет, как пугало. Солдатские панталоны и какой-то дурацкий мундир.

Вот ведь мегера! Ее от боли крючит, а она на одежду смотрит.

– Это сшили мне егеря из ментиков убитых французских гусар, – я ткнул пальцем в суконную куртку. – Панталоны они же дали. Меня нашли голым у дороги. Был ограблен французами. Ударили саблей, – я коснулся пальцем шва на голове, – и содрали все, даже чулки.

– Штабс-капитан Платона Сергеевича хвалил, – подключилась графинюшка. – Говорит: достал ему пулю из ноги, лечил раненых егерей, поставив их в строй.

– У меня нет пули в ноге, – пробурчала старуха. – Спину прихватило. Лежать могу только на боку, встать больно.

– Это давно или внезапно схватило? – спросил я.

– Внезапно, хотя спиной и раньше маялась, – проскрежетала она. – За сборами смотрела. Видел сундуки в коридоре? Бежать собирались от супостата, вещи собирали.

– Вы за чем-то резко нагнулись? В спине щелкнуло, и не смогли разогнуться?

– А ты вправду соображаешь, – сказала старуха и посмотрела на меня с любопытством. – Так и было.

– Мне нужно вас осмотреть. Прикажите принести воду, мыло и полотенце.

– Груша? – графиня посмотрела на дочку.

Та выбежала из спальни. Я же отправился к окнам и раздернул шторы. Мне нужен свет. Тем временем какие-то девки притащили медный таз с водой и поставили его на принесенный одновременно табурет. Одна из служанок протянула мне на ладони кусок мыла. Я взял его, тщательно вымыл руки и вытер висевшим на плече девки полотенцем. Подойдя к кровати, отбросил прикрывавшую графиню одеяло и велел девкам задрать ей рубаху и положить на живот. Те кинулись исполнять. Хотя и ворочали они графиню бережно, та шипела и ругалась от боли. Под рубахой у старухи не оказалось ничего – 19-й век. Ну, и ладно, не на что там смотреть. Спина жиром не заросла, это плюс.

– Где болит?

– Здесь, – графиня, изогнув руку, указала на поясницу.

Я наклонился и пробежался пальцами по хребту. Внезапно графиня дернулась и ругнулась. Ага, вот он! Сместившийся позвонок выступал наружу едва-едва, но этого хватило. Если не вернуть на место, мучиться будет долго. В моем времени использовали бы вытяжение, но здесь это невозможно.

– У вас сместился позвонок, ваше сиятельство, – объявил я графине. – Зажал нерв, и это вызывает боль.

– Вылечить можешь? – спросила она.

– Попробую. Но предупреждаю: будет больно.

– Лечи! – вздохнула она. – Ехать надо, а я лежу. Потерплю, не впервой. Детей рожала.

– Принесите мне масла – конопляного или льняного, – повернулся я к девкам.

Одна из них убежала и скоро вернулась с плошкой. Я плеснул из нее на ладонь, растер и склонился над графиней. Спину массировал осторожно, подготавливая пациентку к предстоящей манипуляции. У себя я бы ее делать не стал – риск велик, но здесь выбора нет: мучиться графине со спиной долго. Остеохондроз, здесь его называют ишиас – штука гадкая. Позвонки с возрастом изнашиваются, проседают, смещаются, и, ущемляя нерв, вызывают нестерпимую боль при движении. Человек не может ходить. Попробуем помочь. Массажем я занимаюсь давно: ходил на курсы, а затем не один год практиковал – подрабатывал. На зарплату фельдшера не проживешь.

Ощутив, что пациентка расслабилась, я уперся подушечками больших пальцев в позвонок и резко нажал. Щелк! Встал, родимый!

Старуха взвыла.

– Ой-ей-ей! Что ж делаешь, гад! – завопила, вскакивая с постели. – Идол египетский! Да я тебя высечь прикажу! Розгами. Чучело гороховое!

Она подступала ко мне, сжимая кулаки. Я сделал пару шагов назад и быстро спросил:

– Как чувствуете себя, ваше сиятельство?

– Да я… – она внезапно умолкла. На лице ее отобразилось недоумение. – Хм!.. Спина побаливает, но ходить могу, – она сделала несколько шагов. – Вправду вылечил.

– Впредь не нагибайтесь, – сказал я. – Скажите девке, та подаст. А буде возникнет нужда, присядьте, вот так! – я изобразил присед и показал, будто беру что-то с пола. – Носите корсет и шнуруйте его туго.

– Придется поискать, – сказала графиня задумчиво. – Давно не надевала. Кто знает, куда его эти дуры сунули? Ладно, – она повернулась к одной из девок. – Слушай наказ, Лушка. Лекаря – в баню! Помыть и одеть, как положено дворянину. Подбери ему из вещей Юрия Никитича что получше. Фигурой он с покойным схож. Выполняй!

– Идемте, господин! – поклонилась мне служанка.

И мы пошли…

* * *

Баня у графини размещалась за оградой с задней стороны поместья и представляла собой рубленную из толстых бревен просторную клеть, поставленную на берегу небольшого ручья, змеившегося по лугу и убегавшего к лесу. Удобно: за водой далеко ходить не надо. Прорубленные в бревенчатых стенах квадратные окошки не имели рам и стекол. Из глиняной трубы, торчавшей из накрытой дранкой крыши, подымался к небу легкий дымок. По белому топят и хорошими дровами.

В предбаннике я обнаружил Спешнева. Он сидел на лавке, привалившись спиной к стене и блаженно смотрел в потолок. Судя по влажным волосам, водные процедуры уже принял.

– Это вы, Руцкий? – спросил штабс-капитан. – Ну, как там графиня?

– Жить будет, – сказал я и содрал с себя пропотевшую куртку. – Как пар?

– Я не парился, – ответил он. – При ране нельзя.

Хоть на это ума хватило…

– Омылся – и ладно. Без того блаженство. С самого начала кампании в доброй бане не был. У крестьян в деревне вместо них какие-то клети для свиней. Грязно и не повернуться.

Спешнев умолк и с любопытством уставился на вошедшую следом Лушку, которая принялась раскладывать на лавке отобранную для меня одежду. Получив наказ от хозяйки, она отвела меня в соседнюю комнату (как я понял, спальню графа), где принялась вытаскивать из шкафа и сундука разнообразные наряды. Неприятно, конечно, носить вещи покойника, но выбирать не приходится. В этом мире встречают по одежке, и хорошая стоит дорого. К тому же медики не брезгливы. Я выбрал пару белья из тонкого полотна и чесучовый охотничий костюм графа – куртку и рейтузы. Самое то по здешней жаре, не в сукне же париться. Плотная ткань из дикого шелка прослужит долго, да и цвет подходящий – оливковый. Еще взял охотничью шляпу с пером – щеголь, блин! – две пары хлопчатобумажных чулок и охотничьи ботфорты. Гусарские ботики не вызывали доверия: развалятся – и что делать? Ботфорты понравились мягкой кожей голенищ и толстой подошвой – для охотника делали, которому ходить. И не ношены почти.

– Вам помочь, господин? – спросила Лушка после того как я разоблачился.

– Сам! – буркнул я. – Ты вот что, принеси сюда мои сумки – те, что были у меня на мерине.

– Слушаюсь, господин! – поклонилась она.

– И еще. Мед здесь есть? Желательно свежий.

– Найду, – пообещала она.

– Значит, горшочек меда. Небольшой, – я показал руками. – Чуток березового дегтя и ложку – из тех, какую не жалко. Оловянную, к примеру. Все.

Я нырнул в баню. Там было сумрачно, влажно и жарко. Париться я не стал. Во-первых, с раной на голове чревато, во-вторых, не люблю. Вот такой я нетипичный русский. Им положено любить баню, водку, гармонь и лосося. Или воблу, если лосось не вписывается в бюджет. Зачерпнув из вмурованного в печку чугунного котла черпаком горячей воды, я влил ее в деревянную шайку, куда предварительно плеснул холодной из ведра. Попробовал пальцами – нормально. Мыло и мочало нашлось на лавке. Мылся я, не спеша, с удовольствием. Отдраив до скрипа кожу, ополоснулся и вышел в предбанник. Там обнаружился Спешнев, уже одетый, но только в рубаху. Он сидел за столом, которого ранее не наблюдалось, и стол этот не был пуст. Закуски на серебряных блюдах, нарезанный хлеб, штоф зеленого стекла, чарки.

– С легким паром, Платон Сергеевич! – поприветствовал меня штабс-капитан. – Одевайтесь и составьте компанию. Закусим перед ужином.

– Сначала посмотрим вашу рану, – сказал я, беря с лавки холщовое полотенце. – Мои сумки, мед и деготь принесли?

– Под лавкой! – указал Спешнев.

Накинув на себя нижнюю рубаху и натянув кальсоны, я достал из-под лавки горшочек с плошкой и склонился над ними. То, что нужно, ложку тоже не забыли. Зачерпнув ею деготь из плошки, я плюхнул его в горшочек с медом и тщательно размешал. Затем вытащил из саквы бинты и салфетки – запасся ими в деревне. Купил у крестьян полотна и нарезал ножницами.

Бинт на ноге Спешнева промок от воды и крови. Я снял его и бросил на пол – постирают. Здесь это вещи многоразового пользования. Рана у штабс-капитана кровила – натрудил, а попавшая на нее вода размыла засохшую корку. Я промокнул кровь салфеткой, плеснул на другую водки из штофа и обработал кожу вокруг пулевого отверстия. Подживает, хотя ходить Спешневу пока рано. Затем плюхнул на салфетку приготовленной мной мази, наложил на рану и забинтовал. Затем занялся собой. Бинтовать голову не стал – шов не кровил, просто намазал его мазью и налепил поверх полоску полотна – эдакий пластырь. Все это время штабс-капитан с любопытством наблюдал за моими манипуляциями.

– Ловко у вас выходит, Платон Сергеевич! – сказал по завершению. – Графиню, как понимаю, вылечили?

– Доложили? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – но догадаться не трудно. – Ваш новый наряд, – он указал на лавку, где была разложена одежда, – стол и угощение, которые принесли после вашего прихода. К слову, костюм не дешев – в разы дороже моего мундира. Мне такой не по карману.

Вот ведь завидущий!

– Мне тоже, – сказал я. – Подарок от графини. Между прочим, Семен Павлович, вы поставили меня в неловкое положение, представив лекарем, хотя я всего лишь фельдшер. Повезло, что смог ей помочь.

– Не сомневался, что вы справитесь, – пожал плечами Спешнев.

– Это почему?

– Вы не тот, за кого себя выдаете.

Что, опять?

– И кто же я?

– Не знаю точно, но не фельдшер. Видел я их – и много. Куда им до вас! Да и лекарям многим. Никто из них не моет руки перед тем, как подступить к больному. Никто не протирает кожу вокруг раны водкой. Они ее лучше вовнутрь употребят, – он усмехнулся. – А эта мазь, которую вы соорудили буквально из ничего? Сколько служу не слыхал, чтобы людей лечили дегтем. Лошадей – бывает, но, чтобы человека… И ведь помогает! Только не говорите, что научились этому за границей, нет там такого. Имел я дело с лекарями из немцев – такие же, как наши. Не знают и половины того, что я от вас слышал. Кто вы, Платон Сергеевич?

– Фельдшер, – сказал я, присаживаясь к столу. – И это правда. А что много знаю, так учился. У меня даже микроскоп был. Знаете, такой прибор?

Спешнев покрутил головой.

– Через него можно видеть мельчайшие предметы. Например, взять каплю воды, поместить на столик и посмотреть.

– И что можно разглядеть? – усмехнулся Спешнев.

– Тысячи живых существ. Они настолько крохотные, что не видны глазом, тем не менее существуют. Они живут вокруг, – я развел руки, – и внутри нас. Изучая их, я пришел к выводу, что среди них могут быть вредные существа, которые вызывают болезни. Стал искать способ убить их и нашел. Это, к примеру, спирт, – я казал на штоф. – Или тот же деготь. Помогает мыло. Я попробовал применить это в госпитале, где служил, и добился успеха: люди выздоравливали.

– И что немцы? – спросил Спешнев. – Оценили?

– Прогнали со службы. Дескать, какой-то русский будет их учить, таких умных и образованных.

– М-да… – сказал Спешнев. – Выпьем? Заодно этих ваших вредных крох убьем, – он хохотнул.

– Давайте! – согласился я.

Он разлил водку по чаркам, мы чокнулись и осушили емкости. Самогонка, но хороша! Мягкая, ароматная. Водку здесь делают методом дистилляции, до ректификационных колонн додумаются позже. Вот тогда и наступит погибель русскому мужику. Ректификат – это яд, бьющий по печени и другим органам. Дистиллят тоже не подарок, но действует мягче. На ректификаты Россия перешла вследствие дешевизны последнего – больше денег поступало в казну. А крепость водки в 40 градусов придумали акцизные чиновники, а не Менделеев, как утверждает легенда. Так акциз проще было считать – его размер привязали к крепости водки. Прежде она составляла 37–39 градусов. Ректификат российские власти всячески восхваляли: дескать, не несет вредных примесей. Ага. Чем чище яд, тем его действие сильнее…

Я взял тонкий ломтик хлеба – для господ нарезали, положил сверху ломтик ветчины, накрыл это дело располовиненным вдоль огурчиком, откусил. Вкусно! Хлеб свежайший и нисколько не похож на печиво из моего времени с их разрыхлителями и «улучшателями», ветчину коптили натуральным дымом, а огурчик только с грядки, да еще выращенный на не на гидропонике. Я эти пластмассовые овощи в своем мире никогда не покупал – ни вкуса, ни запаха, одна химия.

– Интересно вы едите, – сказал Спешнев, все это время не спускавший с меня глаз.

– За границей научился, – ответил я. – Попробуйте!

Он пожал плечами и соорудил себе такой же бутерброд.

– Неплохо, – сказал, прожевав. – Хотя порознь вкуснее.

Я только плечами пожал: на вкус и цвет товарища нет.

– Еще по чарке? – предложил Спешнев и, не дожидаясь согласия, наполнил емкости. – За что пьем, Платон Сергеевич?

– За успех нашего безнадежного дела! – предложил я.

– Как это? – удивился он, поставив чарку. – Почему безнадежного? Вы о чем?

– Многим сегодня положение России представляется безнадежным. На нас наступает лучшая армия мира во главе с лучшим полководцем. Французы движутся в глубь страны, они уже захватили бывшие польские земли, и скоро вступят в великорусские, если уже не вступили. Вся Европа ждет, когда мы потерпим поражение и подпишем унизительный мир. Только не будет его для Бонапарта. Его армию ждет конец, а самого – ссылка на отдаленный остров и бесславная смерть.

– Вы говорите это так, будто наперед знаете! – удивился Спешнев.

М-да, не стоило пить…

– Так и будет, Семен Павлович, вот увидите.

– Вы, что, провидец?

– Отчасти. Иногда находит.

– Чудной вы человек, Платон Сергеевич, – сказал он. – Будто не мира сего. Говорите не так, держитесь странно. Понятно, что за границей жили, но все равно словно не русский. Я это сразу приметил, да и позже наблюдал. Даже думал: не послал ли вас нечистый? Но потом понял, что ошибся. Слуга дьявола не будет умалять страдания человеков, а вы над ранеными, как курица над цыплятами. Подобного даже у русских лекарей не наблюдается. И для вас нет разницы: дворянин или простой солдат, ко всем отношение ровное.

– Ему, – я указал на потолок, – наплевать на сословия и чины. У него другие мерки.

– Согласен, – кивнул Спешнев. – Но мы-то живем здесь. Кстати, не замечал за вами особой ревности к молитве. Даже не видел, чтобы молились.

– Когда вы молитесь, то не будьте как лицемеры, которые любят молиться, стоя в синагогах и на углах улиц таким образом, чтобы все их видели. Говорю вам истину: они уже получили свою награду. Ты же, когда молишься, войди в комнату, закрой за собой дверь и помолись своему Небесному Отцу, Который невидимо находится с тобой, – процитировал я.

– Вы и Писание знаете? – изумился Спешев.

– Местами, – кивнул я. – Ну, что, выпьем?

– За успех нашего дела! – провозгласил Спешнев.

– И погибель супостата, – поддержал я.

– Хочу вас спросить, – начал Спешев после того, как мы закусили. – Что собираетесь делать дальше?

– А с чего интересуетесь? – ответил я по-еврейски.

– Я тут прислугу расспросил. Завтра Хренины отбывают в Смоленск. Уехали бы вчера, но графиня занедужила. Вы ее излечили. Думаю, она предложит вам присоединиться. Спиной мается, а тут лекарь умелый. Графиня с дочкой поедут в экипаже, добро повезут в телегах. Двигаться будут быстро в отличие от нас. Вам с ними скорее и безопаснее, тем более, что имеете лошадь под седлом. Если и нарветесь на французов, не тронут: не верю, что они способны поступить мерзко в отношении благородных женщин. А вот с нами опасно, в чем имели возможность убедиться.

– Я с вами!

– Почему?

– Что я буду делать в Смоленске? Без денег, связей и знакомств?

– Графиня может предложить остаться при ней.

– В роли комнатной собачки? Нет, Семен Павлович, я солдат и хочу встать на пути врага, – произнес я с пафосом. – Каждый день его присутствия на русской земле оскорбляет меня до глубины души. (Кажется, так писал классик?) Так что я буду их убивать – с вашей помощью, конечно.

– Спасибо! – он протянул руку, и я с чувством пожал. Любят здесь красивые слова и жесты. – Порадовали вы меня, и солдаты будут довольны. Они успели вас полюбить. Честно! – добавил, увидев мой недоверчивый взгляд. – Будучи сыном князя, пусть не дворянином, вы не чванитесь и держитесь с ними, как ровня. О раненых заботитесь. Не пожалели трофеев для солдатской артели, хотя сами без гроша в кармане. Благодаря вашему серебру, провиантом разжились, даже мясом для котлов. Подобное редко встретишь. Знаете, как егеря вас зовут? Наш княжич. Наш, – повторил он. – Сколько вам лет, Платон Сергеевич?

– Тридцать один.

– Выглядите на двадцать пять не больше. Мне вот тридцать три, а по виду все сорок. С пятнадцати лет в армии, – он вздохнул. – Рядовым начинал. У моего батюшки было пятьдесят душ крестьян и трое сыновей – не прокормиться. Одно спасение – армия, туда и пошли с братьями. Три месяца рядовым считался, хоть унтер по чину[36]. Фельдфебель палкой по икрам бил, чтобы правильно стоял. Чины получал по выслуге лет, да и то с опозданием, поскольку вакансий не было. Поэтому всего лишь ротный командир и штабс-капитан. Связей нет, похлопотать некому. День-деньской в роте. Другие офицеры все спихнут на унтеров, а сами пребывают в безделье. Так у них родители богатые или покровители имеются. Мне так нельзя. Зато солдат знаю. У нас и полковой командир такой, Глебов Андрей Саввич[37]? Может, слыхали?

Я покрутил головой.

– Замечательный командир! Служил под началом Суворова, был с ним в заграничном походе, отличился беспримерной храбростью. Несколько раз ранен, до сих французскую пулю в ноге носит. Мы с ним турка воевали[38]. Человек строгий, но справедливый, о солдатах заботится, как о детях.

– Слуга царю, отец солдатам?

– Вот! – улыбнулся Спешнев. – Умеете вы сказать, Платон Сергеевич. Ну, так пиит, песни красивые сочиняете. У меня к вам просьба: постарайтесь очаровать графиню и ее дочку.

– Для чего? – удивился я.

– Нам нужен провиант и свежие лошади для повозок. Свои совсем худые, не довезут. А купить не за что. Артельная касса тощая, у меня денег нет – жалованье задержали. Вот ежели графиня снизойдет… Лошади у нее есть, конюшня в деревне большая. Ей самой, чтобы ехать, столько не нужно. Богата графиня. Для нее пяток лошадей, как для нас алтын. Все равно французы заберут, почему бы не дать?

– Кстати, – спросил я. – Отчего поместье у нее такое странное? Крепость, а не дом?

– Так бывшие польские земли, – пожал плечами Спешнев. – Мужу графини их после подавления восстания Костюшко пожаловали. Слыхали о таком?

Я кивнул: в школе «проходили».

– Генерал-лейтенант артиллерии Хренин Юрий Никитич в той кампании отличился, за что получил титул графа и это поместье. Оно хоть в старых польских землях – тех, что под русской короной с 1772 года, но его бывший владелец-поляк примкнул к Костюшко. Императрица имение конфисковала и подарила генералу. Сами понимаете, что любви к графу у поляков от этого не возникло. После подавления восстания тут еще не один год шайки из шляхтичей хаживали[39]. Грабили селян, вырезали русских помещиков. Вот генерал и выстроил себе такой дом. Пушки у крыльца видели?

– Нет, – удивился я.

– По обеим сторонам стоят, я так сразу приметил. Легкие, четырехфунтовки с виду. Не знаю, где генерал их раздобыл, хотя догадаться не сложно – трофей или купил списанные в арсенале. Четырехфунтовки из русской артиллерии исключили[40]. Но даже из такой выпалить по шайке – мало не покажется. Постараетесь, Платон Сергеевич?

– А сами?

– Кто я для них? – махнул рукой Спешнев. – Обычный армеут. По-французски почти не говорю – так, чуток, хотя в формуляре[41] записано, что знаю. Обхождению с дамами не обучен. А вы за границей жили, сын князя опять-таки.

– Но сам мещанин.

– Не беда, – успокоил штабс-капитан. – Вам же не свататься. Человек вы молодой, красивый, говорить умеете. Почитайте им стишки, песню спойте – это у вас хорошо выходит. Не скупитесь на комплименты. Вам ничего не стоит, а нам польза, – он улыбнулся.

Жук он, Семен Павлович! Но прав.

– Договорились, – кивнул я.

– Благодарю, – кивнул Спешнев. – Ну, что, Платон Сергеевич, по чарочке и пойдем?

– Не много будет? – засомневался я. – Мне дам очаровывать. А тут явлюсь пьяным.

– Тогда не пейте, – согласился Спешнев, но себе чарку налил и осушил. – Не в службу, а в дружбу, Платон Сергеевич, кликните денщика – он где-то снаружи обретается. Пусть поможет мне одеться, и коня подведет. Сам не доковыляю. Да и кровь может через повязку на рейтузы проступить, перед дамами нехорошо выйдет.

Нехорошо все равно вышло. Но это я забегаю вперед…

Глава 5

Два всадника выскочили из леса и на рысях направились к бивуаку роты шеволежеров. В сгущавшихся сумерках их темно-синие мундиры с алыми отворотами казались черными. Черными смотрелись и темно-синие кивера с эмблемой «N» в обрамлении лавровых листьев[42]. Прискакав к передовым кострам, всадники спешились, один увел лошадей, а второй, с нашивками вахмистра, отправился вглубь лагеря, где подошел к двум офицерам: капитану польской кавалерии и полковнику французской штабной службы, стоявшим у разбитой палатки. Не взглянув на француза, вахмистр козырнул поляку.

– Пане капитан…

Он затараторил по-польски, не обращая внимания на недовольное выражение лица полковника. Впрочем, Маре, а это был он, быстро согнал недовольство с лица. Что возьмешь с этих поляков? Большинство шеволежеров в роте – дворяне[43], которые кичатся своим происхождением. Для них сын провинциального стряпчего, коим являлся Маре, не ровня, пусть даже и полковник чином.

Польский капитан, выслушав доклад вахмистра, повернулся к Маре и заговорил по-французски:

– Русские егеря остановились в помещичьем имении в лье отсюда. Численность примерно пятьдесят человек. Основная часть солдат отправилась ночевать в деревню, расположенную в пяти туазах от усадьбы. В ней самой остались офицер и где-то с десяток солдат.

– Не было ли среди русских егерей необычного человека? – поинтересовался Маре. – Не похожего на военного?

Капитан перевел его вопрос вахмистру. Тот кивнул и опять заговорил по-польски.

– Говорит, что есть, – сообщил капитан. – Мужчина, необычно одетый, который назвался лекарем. Лечил хозяйку имения.

– Лекарь? – удивился Маре и спросил: – У него была рана на голове?

– Да, – ответил капитан, пообщавшись с вахмистром. – Мальчик видел у него шов здесь, – поляк коснулся левого края кивера. – Русский был без головного убора.

– Какой мальчик?

– Моим людям удалось захватить мальчишку, который собирал грибы неподалеку от усадьбы. Сын дворовой холопки. Он все и поведал.

– Мальчик не расскажет о нас русским?

– Нет, – сухо ответил капитан.

Вахмистр, который, видимо, понял вопрос полковника, ощерился и провел ладонью по горлу. Маре поморщился: убивать ребенка было не обязательно. Хотя, чего возьмешь с этих поляков? Такие же дикари, как и русские. Хотят резать друг друга? Пусть!

– Передайте вахмистру мою благодарность, – сказал капитану.

Тот перевел его слова. Вахмистр откозырял двумя пальцами и удалился.

– Этот необычный русский и есть человек, который мне нужен, – сообщил Маре капитану. – Его непременно нужно взять живым и, желательно, невредимым.

– Возьмем! – усмехнулся поляк.

– Как вы это сделаете?

– На рассвете подскачем к имению. Ночью нельзя – в темноте бой непредсказуем. Шеволежеры перелезут через ограду и откроют ворота. Ворвемся внутрь. Егерей, которые встретятся во дворе, перебьем, выломаем дверь усадьбы, если хозяева добровольно ее не откроют, и захватим пленных. Серьезного сопротивления не ожидаю. Во-первых, русских мало, во-вторых, у меня лучшие бойцы в армии императора. Покончив с усадьбой, поскачем в деревню, где перебьем егерей. Возможно, застанем их спящими. Будет не война, а избиение младенцев, – капитан усмехнулся. – Вы говорили, пленные не нужны?

– Да, – кивнул Маре.

– Это распространяется только на военных?

– Почему вы спрашиваете? – удивился полковник.

– Эти земли, – капитан сделал круговой жест рукой, – некогда принадлежали моему родственнику. В 1795 году он присоединился к Костюшко и воевал за независимость Польши. За что русская царица отобрала у него имение и подарила русскому генералу, который отличился в подавлении восстания. Он умер, предъявить счет не получится. Однако остались вдова и дочь. Вот с них и спрошу.

– Это было давно, – сказал Маре. – К тому же они женщины.

– Мы, поляки, ничего не забываем, – процедил капитан. – Никогда и ничего, даже женщинам.

«Может не подчиниться, если я откажу, – подумал полковник. – С поляка станется. Все равно убьет. Дикий народ! Резать женщин… Ладно. Цель оправдывает средства».

– Мне нужен человек с раной на голове, – сказал ровным голосом. – До остальных дела нет.

– Благодарю, господин полковник! – поляк поднес два пальца к киверу. – Ложитесь спать, – он кивнул на палатку. – Завтра рано вставать.

Офицеры отправились к своим палаткам, следом стали укладываться и шеволежеры, кроме караульных, естественно. Они не заметили, как вблизи одного из костров поднялась тень, бесшумно скользнула к лесу и скрылась среди деревьев…

* * *

Ужинали при свечах. На местном календаре – конец июля, но на деле – август, дни сокращаются. Столовую освещали два торшера, еще два бронзовых канделябра с горящими свечами стояли на столе. Его накрыли на четыре куверта, как говорят в этом времени. То есть присутствовали графиня, ее дочь, Спешнев и я. Лакей показал нам места за столом и помог сесть на стул ковылявшему штабс-капитану. Другой сделал это для хозяек. Меня прислуга игнорировала. За столом мы оказались напротив, причем, я – графине. Такая конфигурация не понравилась: предпочел бы дочку. Графинюшка к ужину приоделась: сменила песочного цвета платье на голубое, которое очень шло к ее глазам. Чистое, живое лицо девушки не несло и следа косметики, но выглядело необычайно мило. Возможно, причиной тому был свет свечей. В своем мире я попытался бы за барышней приударить, но здесь это исключалось: рылом не вышел. На графиню смотреть не хотелось. Строгое лицо с надменно поджатыми губами, холодный взгляд блеклых глаз. Морщины на лбу и у глаз не добавляли ей красоты. По всему видно, что пора расцвета этой женщины миновала, причем, давно.

Два лакея налили в стеклянные бокалы вина и стали подавать блюда. К моей радости, столовых приборов оказалось минимум: вилки и ножи. Те, и другие – с серебряными ручками. После перемены блюд приборы уносили вместе с тарелкой, и подавали другие. Я опасался запутаться в них и выглядеть невоспитанным, что рушило легенду. Ну, не князь я и не граф, всего лишь фельдшер. Изящным манерам не обучен.

Блюда подавали простые: запеченного поросенка с гречневой кашей, жареную курицу, свиные мозги с горохом. Ветчина, сыр… Самим брать не пришлось – достаточно было указать лакею, и тот клал кушанье на тарелку. Ели молча, запивая горячее мясо красным вином, к слову, неплохим. Отсутствием аппетита никто не страдал, так что еда с блюд исчезала быстро – лакеи только успевали подкладывать. Стук столовых приборов о тарелки нарушался только указаниями графини прислуге. Постепенно все насытились, сложили вилки и ножи на тарелки, которые лакеи, немедля, унесли.

– Если хотите курить, Семен Павлович, милости прошу, – объявила графиня. – Покойный муж любил подымить после обеда. От него остались трубки и табак. Приказать подать?

– Сделайте милость, ваше сиятельство, – кивнул Спешнев. – Давно не курил. Мой табак кончился, а в дороге купить было негде – окольными путями шли.

– Оставьте эти церемонии, Семен Павлович! – сказала графиня и сделал знак лакею. Тот немедленно убежал. – Вы русский офицер, который ранен в сражении и заслуживает уважительного обращения. Обращайтесь ко мне по имени.

– Воля ваша, Наталья Гавриловна! – поклонился Спешнев.

Хм, а мне такого дозволения не дали. Ну, да, мещанин…

Вернулся лакей с трубками и деревянной шкатулкой, которые выложил на скатерть перед штаб-капитаном. Спешнев выбрал трубку, набил ее табаком из шкатулки и прикурил от поднесенной лакеем лучинки, которую тот зажег от свечи. Выпустив клуб дыма в потолок, штабс-капитан довольно откинулся на спинку стула. Мне трубку не подали, из чего следовало, что я здесь на правах бедного родственника. Приходилось читать о таком в книгах. Нежеланных гостей сажали за стол с хозяевами, но обносили блюдами, то есть не подавали лучшие кушанья – дескать, фейсом не вышли. Эдакое молчаливое указание на статус. Вообще-то я не курю – бросил недавно, но хотя бы из вежливости могли предложить. Хотя, чего хотел? Накормили, одели в обноски – и радуйся.

– Поведайте, как воевали француза, Семен Павлович, – попросила графиня.

Спешнев кивнул и пустился в рассказ. Говорил он кратко и сухо – военная косточка. Под Салтановкой наши попытались сбить французов с позиций, но неприятеля оказалось больше, чем предполагало начальство. Несмотря на геройство солдат и офицеров, пришлось отступать. Русские войска при этом понесли тяжелые потери. Повезло, что отход прикрыла артиллерия, которая заставила французов умерить пыл, иначе неприятель мог разгромить корпус Раевского. Роту Спешнева противник оттеснил в лес, где она пребывала до темноты, не имея возможности выйти из-за жестокого артиллерийского огня. С наступлением ночи двинулась догонять ушедшие войска. Сражались егеря храбро, о чем говорит число убитых и раненых – свыше половины личного состава роты. Из офицеров уцелел только Спешнев, остальные пали.

Графиня и ее дочь слушали, не отрывая от штабс-капитана взоров, а графинюшка при этом теребила в ручках кружевной платочек. Спешнев перешел к повествованию об отступлении, поведал, как нашли у дороги раненого и ободранного мародерами могилевского мещанина, который оказался лекарем и сыном князя. (При этих словах графиня поморщилась.) В конце Спешнев рассказал, как упомянутый мещанин лихо расправился с тремя вестфальскими гусарами. При этом графинюшка заинтересованно посмотрела на меня, а вот ее мать скривила рот.

– Простите, Семен Павлович, – сказала желчно, – но не могу этому поверить. Чтобы какой-то статский справился с тремя кавалеристами? Такого не бывает. Против них даже обученному солдату не устоять. Я вдова генерала и разбираюсь в таких вещах.

– Сам бы не поверил, если б кто сказал, – возразил штабс-капитан. – Но это видели мои егеря, после чего зауважали Платона Сергеевича. А насчет статского… В жизни Платона Сергеевича был неприятный период. Его силой призвали в армию Наполеона, где он служил лекарем. Участвовал в сражениях в Испании, где ему, как говорит, пришлось повоевать с герильясами, которые не разбирали кто перед ними: русский или француз. Носишь вражеский мундир, значит, подлежишь смерти.

– Правильно считали, – желчно заметила графиня. – И мы здесь, в России, не будем разбирать. Встать под знамена врага – что может быть хуже для русского человека. Наказание таким – смерть!

– Не соглашусь с вами, Наталья Гавриловна, – покачал головой Спешнев. – Платон Сергеевич, выбрав удобный момент, дезертировал из французской армии, через всю Европу пробрался в Россию дабы служить Отчизне. Чем сейчас и занят.

– Donc, les circonstances[44], - не сдержался я, ляпнув это почему-то по-французски.

– Молчи! – графиня стукнула кулаком по столу. – Чтобы я не слышала в своем доме этого поганого языка! Не окажи ты мне услугу, излечив спину, я бы на порог тебя бы не пустила, не говоря о том, чтобы посадить с собой за стол. И плевать, что сын князя! Знавала я этих Друцких! Прощелыга на прощелыге и прощелыгой погоняет. Твой батюшка тоже хорош. Бросил законную жену и убежал за границу с простолюдинкой. Достойный поступок, нечего сказать!

М-да. По всему выходит, накрылся план Спешнева по очарованию хозяек. После таких слов лучше слинять, а то как бы взашей не выгнали.

– Благодарю за угощение, ваше сиятельство, – сказал я, вставая. – Время позднее, пора отдыхать.

– Сядь! – рявкнула графиня. – Я не разрешала уходить!

Тут меня проняло: я почувствовал, как закипает в груди гнев. Вконец потеряла берега, эта крепостница! В своем мире я не позволял на себя орать даже главному врачу. Мог ответить так, что рожа шла пятнами. А чего терять фельдшеру?

– Дворовым своим будете приказывать, графиня! Я вам не крепостной. Захочу – и уйду.

Я сделал шаг к двери.

– Прошка, Яков, задержите его!

Лакеи у дверей заступили мне дорогу.

– Уберите их! Иначе не ручаюсь…

– Послушайте Платона Сергеевича, Наталья Гавриловна, – поспешил штабс-капитан. – Он хоть и мещанин, но сын князя и гордость имеет. Непозволительно хватать его каким-то крепостным. Вот вы изволили упрекнуть его в том, что служил Бонапарту. Так он эту вину давно избыл. Тем, что спас меня и моих раненых егерей от смерти своим врачеванием. Я ведь умирал: рана воспалилась, лихоманка била. Появился Платон Сергеевич – и поправился. А уж то, что лично убил трех гусар Бонапарта… Вы были правы, когда засомневались: невероятное дело. Но оно имело место быть. Солдату за такой подвиг крест дают, офицера в чине повышают, а Платон Сергеевич не получит ничего, поскольку статский и не служит. Он даже не просил меня хлопотать о награде, когда к своим выйдем. Вы неуважительно отозвались о его родителях, такого и я бы не потерпел. Какие бы они ни были, но сына воспитали патриотом. В Россию вернулся, да еще накануне войны, хотя умный человек и понимал, что ее не избежать. Мог в Европе приховаться – с его талантами место найти просто. Платон Сергеевич, чтоб вы знали, – человек ученый, открыл новые методы лечения. Целительную мазь от ран буквально на колене сделал, и нас ею пользовал. Всем на благо пошла. Извините, Наталья Гавриловна, но мой товарищ прав: пора отдыхать. Платон Сергеевич, помогите мне дойти до комнаты.

Опершись на стол, Спешнев тяжело встал.

– Мама! – воскликнула графинюшка.

– Прошу вас, Семен Павлович, сядьте! – поспешила графиня. – И вас, Платон Сергеевич, тоже прошу. Забираю свои слова обратно, была не права.

Я вопросительно посмотрел на Спешнева, и увидел, как тот подмигнул. Ай, да штабс-капитан! Думал, что обиделся, а он, оказывается, свою партию вел. Жук! Но умный.

Я вернулся за стол.

– Не сердитесь, Платон Сергеевич, что сказала плохо о вашем батюшке, – продолжила графиня. – Я его не знала, но, думаю, что достойный человек, коли сына в любви к Отечеству воспитал. А зла я на местных Друцких, с коими вела тяжбу из-за земель. Попили моей кровушки, прощелыги! Как супруг умер, так и кинулись тягаться. При Юрии Никитиче слова сказать боялись, а тут осмелели. Чуть ли не половину земель хотели оттяпать, какими-то грамотами в суде трясли. Только не вышло. Все, что матушка Екатерина Юрию Никитичу пожаловала, то за его наследниками и осталось. Воля императора – закон! – она потрясла пальцем.

– Еще хочу сказать о Платоне Сергеевиче, – встрял Спешнев, сообразив, что разговор сворачивает в опасную сторону. – Человек он многих талантов. Стихи сочиняет, егеря его песни распевают. Да и сам голосистый.

– Я слышала, – подключилась графинюшка. – Голос у Платона Сергеевича красивый.

– Спойте нашим очаровательным хозяйкам, Платон Сергеевич! – предложил Спешнев. – Аграфена Юрьевна вас слышала, а вот Наталья Гавриловна – нет.

– Аккомпанемента нету, – развел я руками. Нужно поломаться. А то сразу им…

– Гитара сгодится? – спросила графинюшка. – У меня есть.

– Прикажите принести, – кивнул я.

Спустя минуту у меня в руках оказалась гитара, к слову, нормальная, шестиструнная. Семь струн на гитаре появятся много позже – и в России. Это я вам как бывший ученик музыкальной школы говорю. Гитара походила на ту, что некогда была у меня, но сделана качественнее – по деке и грифу видно. Я пробежался по струнам, подкрутил колки, настраивая. Наверное, графинюшка музицировала и сбила лады.

– Песня французских вольтижеров[45], - объявил я слушателям. – Перевод на русский язык мой.

Вру и не краснею. Кажется, уже в привычку вошло.

– Отшумели песни нашего полка,

Отзвенели звонкие копыта,

Пулею пробито днище котелка,

Маркитантка юная убита…

В свое время из-за этой песни возник спор об авторстве. Стихи сочинил Булат Окуджава, а мелодию, вроде как, Берковский – даже не знаю – был такой популярный бард в СССР. Пели ее оба, и назвалась она «Старинной песней русских солдат 12-го егерского полка». Но объявить так я не решился: не соответствует исторической правде – это раз. Во-вторых, песня антивоенная и не соответствует настроениям в обществе. В России – взрыв патриотизма, эмоции зашкаливают. Выпихнутый наконец из армии Александр I отправился в Москву, где его ждал восторженный прием жителей. Пожертвования на борьбу с захватчиками польются полноводной рекой. В считанные месяцы соберут свыше 100 миллионов рублей – больше годового бюджета страны. Отчего же тогда я выбрал эту песню? Красивая…

– Руки – на мушкете, голова в тоске,

А душа уже взлетела, вроде,

Для чего мы пишем кровью на песке?

Наши письма не нужны природе…

– Грустная песня, – заключил Спешнев после того как я смолк. – Не похоже, что вольтижеры рады службе Бонапарту.

– А с чего им радоваться? – пожал я плечами. – Отправили в чужую страну, где они гибнут тысячами. И ради чего? Чтобы на испанском троне сидел брат Наполеона?

– Бог с ними, вольтижерами! – махнула рукой графиня. – Ты про русских спой!

Вам надобно песен? Их есть у меня!

Кавалергарда век недолог,

И потому так сладок он.

Труба трубит, откинут полог,

И где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос трубный,

Но командир уже в седле –

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле.

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле…[46]

Внезапно графинюшка всхлипнула, вскочила и выбежала из столовой. Я растерянно умолк. Да что это за день такой? И то не так, и это не эдак.

– Яков! – позвала графиня. – Сходи к Аграфене и скажи, чтобы вернулась. Негоже так убегать от гостей. Неприлично.

Лакей поклонился и вышел.

– Извините мою дочь, господа! – повернулась к нам графиня. – Не хотелось об этом говорить, но раз вышло, – она вздохнула. – Этой зимой были мы с Грушей в Петербурге. Следовало земельные дела в Сенате уладить, да и дочь в свет вывести. Заневестилась Аграфена. И вот там, на балу, познакомили нас с князем… – она сморщилась. – Не хочу называть его поганую фамилию. Кавалергард, высокий, стройный, смазливый. К Грушеньке мигом прилип. Стал бывать у нас, расточать дочке комплименты, а потом и вовсе объяснился в любви. Груша и растаяла. В конце концов князь попросил ее руки. Я навела справки: не богат, но роду хорошего. Хотя сердце вещало – не нравился он мне, но согласилась – уж больно дочь просила. Стали готовить свадьбу, но вдруг этот подлец присылает письмо: простите, но обстоятельства не позволяют жениться. Что, как, почему? Груша – в слезы, чуть руки на себя не наложила. Стала узнавать и выяснила, что негодяй просто нашел невесту богаче. Он за несколькими сразу ухаживал, и всем любовь вечную обещал. Но за той пять тысяч душ в приданое обещали, куда нам с Грушенькой до таких богатств! Подобную подлость дуэлью наказывают, да кто ж вступится? Не осталось в роду Хрениных мужчин – подлец все рассчитал. Но я все же графиня, да и мужа моего в Петербурге помнят, потому отправилась к полковому командиру негодяя все и ему рассказала. Он повелел вызвать подлеца. Тот явился и огласил, что отказался, де, от брака с Грушей, потому как узнал о ней нехорошее. Дескать, распутная и давно не девица. Тут я не выдержала. Подскочила к нему и – раз! – графиня изобразила удар по лицу. – С другой руки – два! Что ж, ты, сволочь, честную девицу позоришь? Нашел побогаче, так и скажи! Зачем худую славу распускать?

– И что? – не удержался Спешнев.

– Полковой командир велел князю подать в отставку, дабы не позорил кавалергардов. Да и кто б из офицеров ему руку подал, после того как женщина по щекам отхлестала? Только с подлеца как с гуся вода. Сыграл свадьбу и уехал в имение жены. С пятью тысячами душ отчего не жить?

Графиня умолкла, тяжело дыша. М-да, история… Но кто ж знал?

– Знаете, ваше сиятельство, – не сдержался я. – Хоть это все печально, но не бывает худа без добра. Даже хорошо, что так вышло.

– Это почему? – уставилась на меня графиня.

– Князь – подлец и негодяй, ведь так?

Она кивнула.

– Куда хуже было, если бы Аграфена Юрьевна узнала о том после замужества. Промотал бы негодяй ее состояние, а то и худшую подлость учинил.

– Хм! – графиня посмотрела на меня с любопытством. – Я о таком не думала.

– Об Аграфене Юрьевне не беспокойтесь, она свое счастье найдет. Юна, красива, хорошо воспитана.

– А ты почем ведаешь? – сощурилась графиня. – Что воспитана? Ты же ее не знаешь совсем.

– Чтоб у такой матери да плохая дочь?

– Льстец! – она погрозила мне пальцем. – Хотя прав: Груша у меня – ангел. Умна, послушна, образована. Да вот только подлец сумел славу худую о ней пустить, – она вновь вздохнула. – Зол был, что карьеру ему сломали. Многие наветам поверили.

– Только дураки верят сплетням. Зачем вам зять дурак?

– Сладко поешь! – покачала она головой. – Вот ты, скажем. Представь, что не мещанин, а природный князь, и не нищий, как сейчас, а с состоянием. Стал бы связываться с девицей, о которой ходят дурные слухи? А?

– Почему бы и нет? Я верю своим глазам, а они говорят, что сплетни – ложь. Семен Павлович со мной согласится.

Спешнев кивнул, подтверждая. Молодец!

– Больше скажу: к таким барышням, как Аграфена Юрьевна, грязь не пристает. Это о них поэт сказал: «Чистейшей прелести чистейший образец».

В стороне раздалось легкое восклицание. Я повернул голову. У двери, сжимая в руках платочек, стояла графинюшка. Не слышал, как вошла.

– Воротилась? – улыбнулась графиня. – Садись, Груша, послушай, как тебя наш гость тебя хвалит. Глядишь, свататься начнет.

– Не начну, – возразил я. – Знаю свое место. Но при других обстоятельствах, почему бы и нет?

– Сколько тебе лет, Платон Сергеевич? – спросила графиня.

– Тридцать один.

– Гляди-ка ты? – удивилась она. – Я думала двадцать пять.

И эта тоже…

– Женат?

– Нет и не был.

– Отчего?

– Кто пойдет за нищего, как вы изволили заметить?

– Кто-то может и пошел бы, – не согласилась графиня.

– Но не та, кого бы я хотел.

– А ты, значит, высоко метишь?

– Почему бы и нет? У меня есть ум и талант, как верно заметил Семен Павлович. – В мирное время с ними пробиться трудно, но сейчас война. На ней многое видится по-иному. Тот, кто блистал на балах, оказывается трусом или дураком, а неприметный прежде человек – героем. Вот вашего супруга взять. Он ведь не родился графом?

– Умен, – сказала графиня. – И говоришь дельно. Ладно. Спой чего-нибудь еще. У тебя славно выходит.

Чтоб вам спеть, нервные вы мои? Дабы никого не обидеть?

– Русским офицерам, павшим под Прейсиш-Эйлау[47] посвящается.

Я пробежался пальцами по струнам. Вообще-то Цветаева посвятила эти стихи героям 1812 года, но их черед умирать на снегу еще не пришел.

Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса…

Замечаю, как стали большими глаза у графинюшки. Да и Спешнев как-то подобрался. Пою, беспощадно выбрасывая из текста четверостишия с женским началом: все эти «ах», «о, как», и не так слезливо, как артистка в фильме[48]. Жестко, как положено мужчине.

Три сотни побеждало – трое!

Лишь мертвый не вставал с земли.

Вы были дети и герои,

Вы все могли.

Вы побеждали и любили

Любовь и сабли острие –

И весело переходили

В небытие…

По лица слушателей я видел, что песня им нравится. Еще бы! Она и в моем времени популярна, а здесь, где память о той бойне еще свежа… Всего-то пять лет прошло. Но мне не удалось насладиться аплодисментами и благодарностью аудитории – поистине этот день выдался несчастным. Едва смолкли последние аккорды, как за дверью раздался шум, и в столовую ввалился заросший бородой мужик в колпаке и с какой-то древней фузеей в руке. От неожиданности я даже перехватил гитару за гриф, собираясь швырнуть ее в террориста, который явился с недобрыми намерениями. Но меня опередила графиня.

– В чем дело, Егор? – рявкнула, вставая. – Почему врываешься, да еще с фузеей?

– Беда, матушка! – выдохнул нежданный гость и сорвал колпак с головы. – Поляки! За лесом стоят, на зорьке усадьбу на приступ брать будут.

Приплыли…

Глава 6

Надо отдать должное графине – самообладания она не утратила.

– Подойди ближе, – велела Егору. – Только фузею свою отставь – нечего людей пугать.

Мужик прислонил самопал к стене и приблизился.

– Говори! – велела графиня.

– Вечор Авдотья ко мне подошла, кухарка, – начал Егор. – Сын ее, Микитка пропал. Послала его грибов набрать, а отрока все нет. Поищи, говорит, может заплутал. Взял фузею – я без нее в лес не хожу, и пошел. Микитку быстро нашел – под кустом лежал, ветками закиданный. Мертвый. Зарезали его.

Графинюшка ахнула и закрыла лицо руками.

– Продолжай! – приказала графиня, окаменев лицом.

– Я мальца потрогал – теплый еще. Значится, недалеко злыдни ушли. Осмотрелся по сторонам, нашел следы. Двое их было, конных. Пошел по следу. Тот хорошо виден был – копыта, да еще с подковами… Миновал лес и вышел к дороге, а там они и стоят. Костры разожгли, кашу варят. К тому времени стемнело, я ближе подполз – глянуть и посмотреть, что за люд, и с чего им понадобилось мальца резать. Поляки это, матушка, я их речь ведаю. Бахвалились, что, как засветает, нападут на усадьбу. Солдат убьют, поместье пограбят, баб поваляют… Я отполз – и сюда, вас упредить.

– Сколько их? – спросил Спешнев хрипло.

– Пол эскадрона, не менее.

– Ты не ошибся, мужик? Считать умеешь?

– Егор не мужик! – нахмурилась графиня. – Унтер-офицер, выслуживший срок. А что бороду отпустил, так сам захотел. Его и еще четверых таких отставных покойный Юрий Никитич в имение забрал. Жили у нас в довольстве, как подобает заслуженным инвалидам[49]. Любил их граф и всячески привечал. Не одну битву с ними прошел. Здесь на охоту с ними ходил. Трое солдат умерли, остались Егор и Ефим, фейерверкер. Оба грамотные, считать умеют.

– Не сомневайтесь, ваше благородие, – кивнул Егор. – У меня глаз наметан. Шестьдесят-семьдесят сабель, не менее.

Спешнев скрипнул зубами.

– Что будем делать, Семен Павлович? – посмотрела на него графиня.

– Сейчас велю поднять егерей, – ответил штабс-капитан, помолчав. – Выдвинемся к дороге и с рассветом нападем на неприятеля. А уж там как Господь даст, – он перекрестился.

– Ни в коем случае!

Все уставились на меня.

– Что вы предлагаете, Платон Сергеевич? – нахмурился Спешнев. – Сбежать тишком?

Мне показалось, или во взгляде графини мелькнуло презрение.

– Встретить врага в усадьбе.

– Мы подвергнем опасности графиню и ее дочь.

– Им и без того несдобровать. Представьте сами. Внезапно напасть на поляков не получится – у них наверняка есть караулы. Подход стольких людей скрыть трудно: топот сапог, бряканье амуниции. Поляки поднимут тревогу и встретят нас в поле. А там кавалерия много сильней пехоты.

– У меня егеря, а не линейная пехота, Платон Сергеевич! – окрысился Спешнев. – Я не собираюсь выводить роту в поле. Егеря обучены воевать в рассыпном строю, ходить не торными дорогами, биться в лесу, болотах, горах. Стреляют метко. Устроим супостату засаду в лесу.

– Лес густой? – спросил я у Егора. Надо любой ценой отговорить этого упрямца от дурости.

– Никак нет, ваше благородие! – доложил отставной унтер. – Подлесок вывели на дрова. И сосне так лучше расти, и печки топить есть чем.

Я и сам обратил внимание, что по дороге к имению лес на удивление чистый.

– Всадник между деревьями проскочит?

– Запросто.

– Значит, вырубят нас в лесу. Сколько-то поляков убьем, возможно, даже половину. Остальные разозлятся и вырежут всех в имении.

– Женщин не тронут, – сказал Спешнев, но без уверенности в голосе.

– Французы может и не тронули бы, но это поляки. Я их в Испании видел[50]. Французы там лили кровь без разбора, но даже среди них поляки отличались. Резали всех, включая женщин и детей.

Вру, а, может, и нет. В истории Отечественной войны 1812 года есть темный момент. Русские не брали поляков в плен. Французов, пруссаков, итальянцев и прочих – запросто, а вот этих – нет. Историки сообщают об этом смутно, не раскрывая деталей, что и понятно. Отечественным исследователям тема не приятна, а западные стыдливо обходят. В своей книге Замойский[51] пишет: русские считали поляков предателями, потому и лютовали. Сомнительно. В 1812 году у поляков имелось свое государство – Герцогство Варшавское, образованное на польских территориях, входивших… в состав Пруссии. Никакого отношения к ним Россия не имела. Какие предатели? Кого и чего? У поляков был статус, аналогичный другим союзникам Наполеона. Но в плен, тем не менее, не брали. На войне такое возможно только в случае зверств врага по отношению к мирному населению и пленным. В Великую Отечественную красноармейцы старались не брать в плен эсэсовцев и… венгров. Последние по жестокости превосходили даже фашистов. Выходит, и поляки отметились?

– Думаете, отобьемся? – спросил Спешнев. – Поляков больше. Задавят. И вот тогда Наталье Гавриловне и Агафье Юрьевне придется худо.

А об остальных людях ты не думаешь? Дворне, крестьянах? Благородный, мать твою!

– Если верно построить защиту, неприятеля побьем. Мне приходилось бывать в таких переделках в Испании.

Опять вру, но для пользы. За моей спиной – десятки переигранных на форумах сражений этого времени. И экспертами там выступили не диванные мальчики, а люди, учившиеся воевать и имевшие боевой опыт. Среди реконструкторов ведь не только ботаники и заучки. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны!» – возразите вы и будете правы. Но ценность у послезнания все же есть. Раненых я ведь вылечил?

– Наталья Гавриловна, – повернулся я к графине, – у крыльца я видел пушки. Они исправны? Пороховой припас, запальные трубки, ядра, картечь имеются?

– У Ефима надо спросить, – пожала она плечами. – Я в этом не разбираюсь. Прошка! Кликни!

Один из лакеев убежал.

– Вы и в артиллерии разумеете, Платон Сергеевич? – удивленно спросил Спешнев.

– Приходилось иметь дело, – кивнул я.

Не вру. Ежегодно близ Борисова в Беларуси проходит реконструкция битвы при Березине – той самой, после которой Наполеон бросил армию и умчался в Париж. Маршируют солдаты в форме 1812 года, скачут всадники, палят пушки… Я завсегдатай этих мероприятий. Не как реконструктор – не было у меня денег на полный комплект формы и реплику ружья, а как приятель участников. Там и оружие в руках подержал, и возле пушек покрутился. Ребята охотно объясняли. Ничего хитрого в орудиях этого времени нет. Обычный самопал, разве что большой. Нет, конечно, выставить прицел, дабы запулить ядром в цель на расстоянии в километр-полтора, не смогу, но здесь этого не нужно.

Тем временем явился Ефим. В отличие от Егора ветеран был чисто выбрит – даже без усов. Прихрамывая, он вошел в столовую и поклонился.

– Звали, матушка?

– Тут вот люди спрашивают, – графиня указала на меня, – в добром ли состоянии наши пушки? Имеется ли к ним пороховой запас, запальные трубки, ядра, картечь?

– Пушки исправны, – доложил фейерверкер. – Как раз на неделе чистил. Орудие, оно пригляда требует. Пороха есть чуток, запальные трубки найдем, а вот ядер и картечи не имеется.

– Совсем? – спросил я разочарованно. М-да, облом.

– Разве что охотничий припас, – ответил Ефим, почесав в затылке. – Пули и картечь, фунтов пять от покойного графа остались. По разу выпалить хватит. Только далеко эта картечь не полетит – легкая.

– Нам далеко не нужно, – обрадовался я. – Стрелять будем от крыльца в сторону ворот.

– Это в кого? – удивился фейерверкер.

– Поляки к нам собираются приступать, – сообщила графиня. – Завтра.

– Эти… – усмехнулся старик. – Пусть лезут! Встретим…

– Вы уверены, Платон Сергеевич? – нахмурился штабс-капитан. – Что поляков следует впустить во двор?

– Посудите сами, Семен Павлович, чем нам помогут пушки за оградой? Один залп – и все. Ну, убьем нескольких поляков, остальных только раззадорим. Их нужно заманить во двор, причем, без коней. В седле всадник сильнее пехотинца, а вот спешенный уступает, – не приучен так биться.

– Как вы собираетесь их к этому принудить?

– Поляки наверняка знают, что в имении солдат мало – вызнали у убитого мальчишки. Иначе с чего его резать? Пусть так и думают. А мы подымем егерей и тихонько приведем в усадьбу. Лучших стрелков поставим к окнам второго этажа, остальных спрячем внутри. Затаимся. Поляки подскачут к воротам, и вот тут егеря станут стрелять из окон. Убьют сколько-то, остальные спешатся. Ограда усадьбы высока, но недостаточно, дабы укрыть от пуль конного в седле. Умирать они не захотят.

– А если станут скакать вкруг имения и палить в нас поверх ограды?

– Пусть попробуют. Егеря укрыты за стенами, попади в них с седла! Да и стреляют они метче. Это в поле кавалеристы могут караколировать[52], здесь не выйдет. Спешатся и попробуют открыть ворота, дабы ворваться разом и перебить защитников – это лучшее решение при таких обстоятельствах. Следует позволить им ворваться в двор. И вот тут выпалят пушки. Затем вступят в дело егеря: выйдут из дома и дадут залп. После него – в штыки! К тому времени численность неприятеля сравнится с нашей или, возможно, уменьшится. В штыковом бою егерь сильнее спешенного кавалериста, да и ружье длиннее сабли.

– Я видел у них пики, – сказал Егор.

– Пешими ими не воюют, – покачал головой я. – Непривычны к этому кавалеристы.

– Добро придумал! – внезапно сказал Ефим. – Ай, врежем супостатам!

Он расплылся в улыбке, показав щербатый рот.

– Вы так воевали в Испании? – спросила графиня.

– Да, – соврал я. – Там только и спасения было: найти дом, укрыться в нем и отстреливаться от противника. Без пушек такую крепость не взять, а артиллерии у поляков нет.

– Принимая бой здесь, мы подвергаем опасности женщин, – неуверенно сказал Спешнев.

– Наталья Никитична и Аграфена Юрьевна покинут дом этой ночью вместе с дворней. Укроются где-нибудь. Незачем им находится под огнем.

– Это с чего ты стал распоряжаться в моем доме? – возмутилась графиня.

– Потому что хочу, чтобы вы жили, – отрезал я. – Негоже женщинам умирать под пулями. Да и нам, защитникам, на душе легче, когда вас нет за спиной.

– Мама! – воскликнула графинюшка.

– Ладно, – вздохнула помещица. – Будь по-твоему. Я-то смерти не боюсь – старая уже, да вот Грушу жалко. Худо ей придется без меня. Готовь свою диспозицию, лекарь, вижу, что разумеешь. Пойдем, дочка! Собраться нужно. Прошка, Яков, за мной! Егор и Ефим, остаетесь. Помогайте офицерам!

– В карете обложитесь подушками, – посоветовал я. – У вас спина больная, беречь нужно.

Графиня пристально посмотрела на меня, затем вдруг подошла, обхватила голову ладонями и поцеловала в лоб. После чего проделала тоже со Спешневым, заставив того смутиться. Я бы предпочел подобный жест от Груши, но выбрать мне не дали.

– Егор, Ефим! – велела графиня, обернувшись к инвалидам и указав на нас. – Слушать их, как меня!

– Сделаем, матушка! – поклонились ветераны.

– Ну, что, – сказал штабс-капитан, после того, как дамы и лакеи ушли. – Начинаем готовиться. Егор, отправляйся в деревню и подымай егерей. Но прежде разбуди фельдфебеля – он где-то в доме спит, и пришли к нам. Передай егерям: ранцы не брать, только лядунки с патронами.

– Я еще мужиков подыму, – пообещал Егор. – Пусть берут вилы и ослопы[53].

– А пойдут? – засомневался Спешнев.

– Микитку им покажу, – сказал Егор. – Схожу за мальцом и вынесу его к усадьбе. Пусть глянут, чего их детей ждет. Пойдут, ваше благородие, не сумлевайтесь.

– Только в поле со своими ослопами не лезьте, – посоветовал я. – Поляки вырубят, как капусту.

– Не боись, лекарь! – хмыкнул отставной унтер. – Понятие имеем. Не менее твоего воевал, как бы не более.

Он напялил колпак на голову, взял фузею и вышел.

– А я заряды подготовлю, – сказал Ефим и заковылял следом.

– Ну, что, Платон Сергеевич, – вздохнул Спешнев. – Угодили мы с вами, как кур в ощип. Отдохнули, значит, лошадьми и провиантом разжились. Эх!..

Я взял со стола трубку – их, как и шкатулку с табаком забыли унести, набил чашку и раскурил от снятой с канделябра свечи. Ядреный табачный дым продрал горло и привел скачущие мысли в порядок. Курение гадость, конечно, но иногда помогает.

– Ничего, Семен Павлович! – сказал, вернув свечку на место. – Прорвемся!

* * *

С опушки усадьба выглядела покинутой: ворота закрыты, вокруг ни души – ни людей, ни животных. Маре приходилось бывать в гостях у местных помещиков – поляки принимали их радушно, и он помнил, что в усадьбах еще затемно начинается суета: бегают слуги, бредут мимо поместья выгоняемые на пастбища коровы, женщины несут воду на коромыслах, а из труб поварни тянется к небу дым. Здесь же ничего подобного не наблюдалось.

– Странно, – сказал он, складывая подзорную трубу. – Как будто все вымерли. Не нравится мне это. Как бы не засада.

– Просто русские еще спят, – улыбнулся капитан. – Ленивые скоты. Сейчас мы устроим им побудку.

Он повернулся к застывшей на опушке роте и указал рукой на усадьбу.

– Напшуд[54]!

Строй всадников сорвался с места. Набирая скорость, рота помчалась по лугу, оставляя росной траве темный след. Когда последний всадник проскакал мимо, Маре дал шенкеля своему жеребцу и зарысил следом. Ему нет нужды присутствовать в первых рядах, пусть шеволежеры геройствуют – им за это награда обещана.

Расстояние от опушки до усадьбы рота преодолела в считанные минуты. Первые всадники подскакали к воротам и попытались запрыгнуть во двор, встав на седлах. В тот же миг створки окон второго этажа дома разлетелись в стороны, и из темных проемов наружу высунулись стволы с блеснувшими в утренних лучах солнца штыками.

– Засада! – закричал Маре, но его не услышали. Затрещали выстрелы, дом окутал пороховой дым. Смельчаки, пытавшиеся заскочить во двор, упали на землю. И не только они. Рядом выпали из седел еще несколько шеволежеров.

Капитан что-то прокричал, махая руками, и поляки стали спешно покидать седла. Коноводы, подхватив поводья лошадей, под прикрытием ограды увели их к видневшимся в стороне строениям. Все это шеволежеры проделали в считанные минуты – чувствовалась выучка. Подумав, Маре тоже спешился и, ведя жеребца на поводу, подошел ближе. Капитана он нашел неподалеку от ворот – тот отдавал распоряжения своим лейтенантам.

– Вы были правы, полковник, – сказал он, увидев Маре, – нас ждали или увидели своевременно. Я потерял пятерых. Ничего! – он скрипнул зубами. – Русские за это заплатят. Кишки вытащим!

– Что намерены делать? – спросил Маре.

– Сейчас карабинеры дадут залп по окнам, – он указал на шеволежеров, которые заколачивали в стволы пули с помощью шомполов и молотков. – Пока русские придут в себя, мои люди запрыгнут во двор и откроют ворота. Мы ворвемся внутрь и довершим дело.

– А если там все егеря?

– Мои люди заглянули за ограду со всех сторон. Во дворе никого. Будь русские здесь, то стояли бы шеренгами. Это обычная тактика пехоты – отбиваться от кавалерии в плотном строю. Поэтому я приказал увести лошадей – здесь с ними не развернуться. С десятком солдат мы справимся быстро, а потом повеселимся – здесь и деревне, – капитан ощерился. – Стребуем долг.

Со второго этажа дома вновь ударили ружья, над головами офицеров свистнули пули. Неподалеку вскрикнул и упал на траву шеволежер с карабином.

– Отойдите в сторону, господин полковник! – сказал капитан. – Не хватало, чтобы вас подстрелили. Я хочу получить обещанную награду, без вас ее не дадут. Мы начинаем.

Он прокричал команду. С десяток шеволежеров отбежали от ограды, вскинули карабины и выстрелили по окнам второго этажа. Тем временем двое других, подсаженные товарищами, перелезли через ворота и спрыгнули во двор. Спустя мгновение тяжелые створки поползли в стороны, открывая проход во двор.

– Вот и все! – оскалился капитан и выхватил из ножен саблю. – Напшуд!

Шеволежеры, заревев, толпой устремились в ворота. Капитан побежал следом. Маре запрыгнул в седло – русским стрелкам сейчас не до него. Сейчас поляки выломают двери в дом – в руках передовых шеволежеров он разглядел саперные тесаки – и закончат дело. «Толковый у них командир, – подумал Маре. – Надо будет отметить в рапорте…»

Додумать он не успел – во дворе выпалила пушка. Завизжала, пролетев мимо картечь. Маре не успел прийти в себя, как грохнуло второе орудие. Из открытых ворот выполз дым, на короткое время закрыв происходящее во дворе. «Откуда у русских пушки? – изумился Маре, привставая на седлах. – Шеволежеры не докладывали».

Набежавший ветерок снес пелену дыма, и открывшаяся взгляду картина ужаснула полковника. Все видимое пространство от ворот во двор было завалено телами. Некоторые из них шевелились, другие лежали недвижимо. Наконец, показались живые шеволежеры – они бежали обратно, спотыкаясь о тела товарищей, падали и снова вставали. Среди них метался капитан. Размахивая саблей, он пытался остановить подчиненных. В этот миг во дворе грохнул ружейный залп, следом – второй. Эти залпы оказались не такими жидкими, как со второго этажа – прозвучали мощно и слитно. Ударили десятки ружей. Выронив саблю, рухнул капитан шеволежеров, рядом упали и другие кавалеристы. Уцелевшие выбежали наружу. Со двора раздалось яростное «А-а-!», из ворот стали выскакивать егеря. Догоняя непривычных к бегу шеволежеров, которым вдобавок мешали путающиеся в ногах ножны, они кололи их в спины штыками. Самые прыткие из поляков, тем не менее, уже приближались к строениям, за которые коноводы успели увести лошадей. Сейчас они прыгнут в седла и покажут русским, кто царь на бранном поле.

– А-а-а! – внезапно раздалось от строений, и навстречу шеволежерам выметнулась толпа в армяках и колпаках. В руках эти крестьяне (а кто же еще?) сжимали вилы и дубины. Подлетев к полякам, мужики стали колоть их и молотить. Шеволежеры пытались отбиться: стреляли из пистолетов и махали саблями, но крестьян было много, а вилы и дубины – длиннее клинков. Подбежавшие егеря довершили разгром.

Маре, оцепенев, смотрел как на его глазах погибает гвардейская рота лучших всадников империи. Из замешательства его вывела свистнувшая над головой пуля. Вздрогнув, он разглядел направлявшихся к нему егерей. Один из них сжимал в руках разряженное ружье, другие, выставив штыки вперед, бежали к полковнику.

Маре потянул повод и ударил шпорами коня. Жеребец завизжал и рванул с места. Бешенным галопом проскочив луг, полковник вылетел на лесную дорогу и понесся по ней, не оглядываясь. Ему казалось, что русские бегут следом и вот-вот настигнут…

В себя он пришел только на месте вчерашнего бивуака. Уходя к поместью, капитан оставил здесь денщиков – убрать и свернуть палатки, погрузить их и другое имущество на вьючных лошадей. Спешил… Денщики закончили работу и теперь сидели в седлах, сжимая в руках поводья навьюченных коней. Полковника они встретили удивленными взглядами.

– Уходим отсюда! – закричал Маре, подскакав. – Живо!

– Что случилось, господин полковник? – недоуменно спросил один из денщиков, говоривший по-французски. – Зачем уходить? Капитан приказал ехать к поместью.

– Капитан убит, – буркнул Маре. – Другие офицеры – тоже. Никто не уцелел. Нас ждала засада! – крикнул, заметив недоверие в глазах слуг, которым денщик переводил его слова. – Там не менее батальона пехоты при батарее пушек. Слышали, как стреляли? Впрочем, – скривил он губы. – Можете выполнять приказ. Там, – он указал на дорогу, – вас ждут русские егеря. И не надейтесь на плен: я видел, как они добивали раненых штыками.

Денщики затараторили между собой по-польски, наконец, один из них, тот, который знал французский, сказал:

– Переходим в ваше подчинение, господин полковник. Но, если с нас просят, не забудьте подтвердить ваш приказ.

– Подтвержу, – кивнул Маре, подумав про себя: «Если будет кому».

К аванпостам французской армии они вышли через два дня…

* * *

По совету фельдфебеля мы несколько скорректировали первоначальный план.

– Половину егерей нужно укрыть в поварне и каретном сарае, – предложил Синицын. – В доме будет тесно, да и выбегать через дверь долго. А так выйдут разом и ударят одновременно с фронта и флангов.

М-да, не сообразил. Что значит мышление гражданского человека.

– Пушки следует прикрыть, – добавил Спешнев. – Не то поляки насторожатся.

И об этом не подумал… Уточнив детали, мы вышли на рекогносцировку. Наметили секторы обстрела, порядок действий. Проводили взглядами карету уезжавшей графини. Ее сопровождало несколько телег. Следом шла дворня: мужчины, женщины, дети…

– В лесной деревне укроются, – просветил меня Синицын. – Есть тут такая неподалеку. Лакей сказал.

Вот и ладно. Тем временем подошли егеря. При свете факелов, которые где-то раздобыл Синицын, их выстроили во дворе, и Спешнев толкнул речь – принято это здесь. Судя по лицам солдат, предстоящий бой их не смутил. Только лица построжели, а руки сильней сжали ружья. Присутствовавший при этом Ефим, дождался окончания инструктажа и подхромал к Спешневу.

– Прикажите, ваше благородие, солдатикам вина дать, – сказал громко. – У матушки-графини есть.

Егеря сразу навострили уши.

– Мы можем взять? – удивился Спешнев.

– Она велела вас слушаться, – ухмыльнулся ветеран, – я скажу, что приказали. Солдату положено.

– Стоит ли перед боем? – засомневался штабс-капитан.

– Бой завтра, – успокоил фейерверкер. – К рассвету протрезвятся. Зато спать будут крепче. Батюшка-генерал завсегда так делал: с вечера перед завтрашним боем приказывал вино давать, а вот утром – ни-ни. Не сумлевайтесь, ваше благородие, встретим поляка, как должно. Я для пушек все приготовил, осталось только зарядить. При огне, – он указал на факел, – это делать не можно – порох как никак, а вот развиднеет – и забьем заряды.

– Ладно, – согласился Спешнев, – по стакану от манерки каждому.

Егеря в строю заулыбались.

– Разойдись! – скомандовал штабс-капитан.

– Ты и ты, – ткнул пальцем Ефим в ближних егерей. Айда за мной!..

Пока егеря пили водку, явился Егор с мужиками. Тем тоже налили – это уж сам Ефим распорядился. Похоже, ветерану нравилось угощать народ. Мужики степенно подходили к ендове, наливали, крестились, выпивали и отходили, уступая место следующему.

– Двадцать три человека, – подвел итог Спешнев, когда последний из мужиков отошел от ведра. – Что так мало привел? – спросил Егора. – В деревне полсотни дворов.

– Брал охотников, – ответил старый унтер. – Не все вызвались. Ну, и негодящих отставил: старых, отроков и косоруких. Пырнуть вилами поляка или приложить его ослопом нужно уметь.

– Где укроешь? – спросил штабс-капитан.

– За оградой овин с ригой стоят, – указал рукой Егор. – Сюда снопы возили – сушить и молотить, пока мужики свои не построили, дабы барыне не платить. Пустуют они сейчас. В них и укроемся.

– Только не выскакивайте раньше времени! – сказал Спешнев.

– Не будем, ваше благородие! – не стал спорить Егор и увел свое воинство.

– Ну, что, Платон Сергеевич? – посмотрел на меня Спешнев. – Давайте и мы по чарке, а затем – на боковую! Ефим прав: следует отдохнуть.

– Не проспим поляков?

– Караул разбудит, – махнул он рукой. – Я велел Синицыну их выставить. Он же будет проверять, чтоб не спали.

Говорят, план любого сражения существует до первого выстрела. К моему удивлению, получилось иначе. Хотя, дело не во мне. Думаю, Спешнев и сам бы додумался – пушки-то он приметил. Другое дело, как бы применил. Словом, вышло, как по нотам. Поляки спешились, коноводы отвели лошадей к овину и риге, где их тут же закололи мужики, а остальное воинство полезло во двор, где его приласкали картечью. Ждавшие этого момента егеря, выбежали из дома и каретного сарая, встали в шеренги и дали залп. После чего ударили в штыки.

Я в этом веселье не участвовал – запретили. Даже из пушки выпалить не дали. А так хотелось! Ефим выбрал себе помощником одного из егерей и обещал научить его обращаться с пальником. Пару их он выволок из какой-то кладовки. Пальник представлял собой палку с закрепленными на конце щипцами, в которые вставлялись фитили. Они у фейерверкера тоже нашлись. Как сказал Ефим, зажгут при виде поляков.

– Не ваше это дело, Платон Сергеевич, – сказал Спешнев, которому я пожаловался. – Егеря сами справятся. Не то, не дай бог, саблей пырнут или из пистолета выпалят. В свалке это запросто. Другого лекаря у нас нет.

Так что я пальнул из окна в толпу поляков (вернее, в облако скрывавшего их порохового дыма) из трамблона, разрядил туда же оба пистолета, тем и ограничился. А когда вышел во двор, все кончилось. Вернувшиеся егеря и присоединившиеся к ним мужики деловито добивали раненых поляков, не обращая внимания на мольбы о пощаде. Подходили и деловито тыкали штыками и вилами. Меня от такой картины замутило: одно дело убить врага в бою, другое – хладнокровно прирезать после. Хотя, чего я хотел? Времена такие. Когда знаменитый партизан этого времени Александр Фигнер спросит генерала Ермолова, что ему делать с многочисленными пленными, то получит записку: «Вступившим с оружием на русскую землю – смерть». В ответном письме Фигнер напишет: «Отныне, ваше превосходительство, не буду более беспокоить пленными». И не беспокоил. Не мне их судить.

Отставив оружие, я занялся ранеными. Их сносили в дом и укладывали в столовой, из которой ради этого вытащили обеденный стол и стулья, заменив их лавками. Легкораненые приходили сами. Я промывал раны, зашивал, мазал швы «бальзамом Руцкого» и бинтовал. Накладывать повязки мне помогали егеря, выделенные для такого дела Синициным. Они же резали бинты из принесенного фельдфебелем полотна – мои кончились быстро. Большинство ран оказались рубленными – саблями поляки владели отменно. Страшные на вид, они не вызывали опасений – если держать в чистоте, заживут. Будут шрамы, но кого это пугает? Достал две пули – из плеча егеря и ягодицы мужика. Последнего привели под руки односельчане и, стоя у порога, скалили зубы над незадачливым товарищем. Настроение у всех было приподнятым. Мы разгромили вдрызг сильного противника, понеся при этом минимальные потери: погибли трое егерей и два мужика. Это сообщил заглянувший в импровизированную операционную Спешнев. Выглядел он чрезвычайно довольным. Другие потери тоже не высоки. Тринадцать человек раненых, из которых только пять – егеря. С десяток солдат имели легкие порезы, которые они отказались лечить, сказав, что и так заживут. Но я все равно велел протереть их водкой и помазать бальзамом – береженого бог бережет.

С ранеными я управился к полудню и, оставив их на попечение егерей, выбрался во двор. Его уже очистили от тел, только бурые пятна на гравии говорили о разыгравшемся здесь бое. Несколько мужиков сгребали испачканные кровью камни и песок деревянными лопатами и кидали их в телегу. Другие засыпали получившиеся выбоины свежим гравием. Командовал ими Егор. Из трубы поварни валил дым, по двору сновали егеря с какими-то тюками на плечах. Выглядели они довольными и слегка пьяными. Видимо, тароватый Ефим не скупился на угощение из графских подвалов. Пусть.

Я сел на ступеньку и прикрыл глаза. Зверски хотелось спать: ночью я практически не сомкнул глаз – даже водка не помогла.

– Ваше благородие!

Кто-то тронул меня за плечо. Я открыл глаза. Передо мной стоял Пахом. В одной руке он держал глиняную миску, полную каши. Из нее торчала ручка деревянной ложки. В другой солдат сжимал ломоть хлеба.

– Ешьте, ваше благородие! – он сунул миску и хлеб мне в руки, затем достал из лядунки манерку. Сняв с горлышка стакан, наполнил до краев и протянул мне. – Пейте.

Желудок предательски забурчал: в последний раз я ел вчера вечером. И пить хотелось. Я выхватил из руки Пахома жестяный стакан и залпом выпил. Водка, твою мать! Пахом мог и предупредить. Однако ругать его я не стал: человек из лучших побуждений…

Кашу я смолол вмиг. Горячая, на мясном бульоне, пахнущая дымком, она казалась необыкновенно вкусной. Да и хлеб был хорош. Голод – лучшая приправа. Пока я ел, Пахом топтался рядом, глядя на меня как заботливая мать на непослушного ребенка.

– Фельдфебель приказал вас накормить, как только с ранеными разберетесь, – сказал, принимая опустевшую миску с ложкой. – Я и раньше хотел, но он велел не мешать. Еще вина?

– Нет, – отказался я. В голове шумело, и отяжелевшие веки неудержимо ползли вниз. – Кстати, с чего ты меня благородием зовешь? Да еще на вы?

– Фельфебель сказал, что вы не фершал, а вовсе даже лекарь, – пояснил фурлейт. – А лекарь по чину ровня офицеру. Значицца, благородие.

Я не стал спорить, встал и отправился в комнату, которую нам со Спешневым выделили для отдыха. Там торопливо стащил с себя одежду и сапоги, после чего повалился на постель. Уснул сходу.

Глава 7

Разбудил меня Пахом, тряхнув за плечо.

– Вставайте, ваше благородие! – сказал, когда я разлепил глаза. – Командир зовет.

– Который час? – спросил я, зевая.

– Не ведаю, – пожал он плечами. – Вечереет уже.

Ну, да, нашел у кого спрашивать. Часов в роте нет даже у Спешнева. Дорогая вещь, армейскому офицеру, живущему на жалованье, не по карману.

– Одевайтесь, – Пахом взял с лавки и подал мне подаренный графиней охотничий костюм. – Я одежу, пока вы спали, постирал и у печки высушил. В крови была.

– Спасибо! – сказал я.

Пахом даже бровью не повел. Не принято здесь благодарить низших чинов за услугу, оказанную старшему по званию или положению, но я так привык, и, похоже, что мой внештатный денщик – тоже.

Одевшись, я спустился во двор. По коридорам дома бегали девки и лакеи, во дворе стояли кареты и повозки, из чего я сделал вывод, что графиня вернулась. Интересно, как она оценила опустошение запасов спиртного? Ладно, не моя забота. Пахом отвел меня к каретному сараю, где обнаружились Спешнев и Синицын, сидевшие на лавке за накрытой холстиной столом. Под ней бугрились какие-то предметы. Меня командир роты и фельдфебель встретили внимательными взглядами.

– Ступай! – махнул Синыцин Пахому, и тот вышел, притворив за собой створку ворот.

– Как чувствуете себя, Платон Сергеевич? – спросил Спешнев.

– Замечательно! – ответил я. – Поел, отдохнул.

– Вот и хорошо, – кивнул он. – Я позвал вас по важному делу. Взгляните! – он указал рукой в сторону.

Я повернул голову. В стороне, прислоненные к стене сарая, стояли ружья. Рядом на расстеленном рядне высились груды сабель в ножнах, лежали сваленные в кучи пистолеты. Ух, ты!

– Трофеи, – пояснил Спешнев. – Желаете глянуть?

Желаю! Я подошел к стене и первым делом рассмотрел ружья. Штуцера, мать их! Вернее, карабины. У французов они называются так. Редкая вещь[55]. Я пересмотрел все и выбрал один штуцер. Граненый ствол с серебряной насечкой, ложа и приклад из орехового дерева. Легкий, прикладистый. Явно делали на заказ[56]. Беру!

Я повесил штуцер за спину, следом перекинул через плечо сумку с патронами и принадлежностями, которая обнаружилась рядом на земляном полу. Позже посмотрю, что внутри. Мимо сабель я прошел, только мазнув взглядом. Мне эти железяки без нужды. Заметил только, что некоторые рукояти украшены камнями. Однако! Внезапно взгляд зацепился лежавшие сбоку полусабли, они же тесаки. Интересно, откуда они у кавалеристов? Сугубо пехотное оружие. На русские не похожи: рукоять с развитой гардой[57]. Я взял один, вытащил из ножен клинок. Хм! Широкий дол (у русских тесаков его нет) и солидное лезвие. Рукоять лежит в руке удобно. Беру. Был бы пешим, отказался – лишняя тяжесть, но у меня конь есть. В сакву суну.

К пистолетам подходить не стал: мне моих «шкатулочных» хватит. Надежные и бьют метко – проверял.

– Штуцер и тесак беру себе, – сказал, повернувшись к Спешневу и фельдфебелю.

– Видишь, какой у нас лекарь, Синицын? – усмехнулся штабс-капитан. – Первым делом к оружию кинулся. А это вам не интересно?

Он сдернул прикрывавшую стол холстину. Мама мия! На сбитой из досок столешнице лежали в ряд карманные часы – не менее полутора десятка, кучки серебряных и золотых (!) монет, перстни, медальоны, цепочки, стопки ассигнаций… Откуда столько?

– Не простых кавалеристов мы побили, – пояснил Спешнев, будто услыхав. – Смотрите! – он поднял с пола и показал мне кивер. – Видели такое? – он ткнул пальцем в эмблему «N» в обрамлении лавровых листьев.

– Гвардия Наполеона?

– Именно так, – подтвердил Спешнев. – Шеволежеры, личный эскорт маршала Даву. В сумке убитого капитана нашелся приказ за его подписью. Его роте предписано было перейти во временное подчинение полковнику Маре. Не знаю, с чего они сюда забрели, возможно, разведывали пути для армии маршала. Хотя гвардии такие дела, обычно, не поручают. Теперь не узнать.

– Полковника тоже грохнули? – спросил я.

– Ускакал, – сморщился Спешнев, пропустив мимо ушей словечко из моего времени. – Сплоховали егеря, не сразу углядели. Ну, да бог с ним. Что с трофеями будем делать, Платон Сергеевич?

Штабс-капитан и фельдфебель уставились на меня.

– А как положено в армии? – по-еврейски вопросом на вопрос ответил я.

– Сдать по интендантству, – пояснил Спешнев. – Мы на государевой службе, и все, что взяли у врага, принадлежит армии.

А интенданты добычу честно переправят в казну. Ой, верю, верю! Не зря Суворов, который начинал службу интендантом, говорил, что любого из них, кто прослужил в этой должности три года, можно смело вешать – найдется за что.

– Интендантам неведомо, сколько и чего мы взяли. А мы им не скажем. Ведь так?

Спешнев с Синициным довольно улыбнулись. В их взглядах я прочел одобрение: дескать, наш человек.

– Штуцера предлагаю отдать егерям – пригодятся, – продолжил я. – Доброе оружие, если еще пули нужные отлить… Сабли егерям без нужды, сдаем, но не все. Те, которые подороже, с каменьями, пойдут на подарки начальству или тем же интендантам, дабы жалованье не задерживали и на провизию не скупились. Пистолеты… Если кому нужно, пусть берут, остальные сдать, как и французские ассигнации. Нам не пригодятся. А вот золото с серебром предлагаю оставить. Часы – тоже, их можно продать.

– Что я говорил! – довольно улыбнулся Спешнев, посмотрев на Синицына. – Присаживайтесь, Платон Сергеевич, обсудим.

Я поставил штуцер к стене, положил рядом тесак и разместился на лавке напротив начальства.

– Фельдфебель предлагает поделить трофеи на три части, – сказал штабс-капитан. – Одна пойдет в ротную казну, две других – нам с вами.

– А мужикам? – спросил я. – Они тоже воевали.

– Их графиня отблагодарила, – махнул рукой Синицын. – Каждого, кто пришел с Егором, освободила от оброка в этом году. Раненым дала по рублю, семьям погибших – по корове. Мужики ей руки целовали.

Ага. Вот тебе, мужик, и пятак и ни в чем себе не отказывай.

– Еще пообещала щедро наградить, если сохранят в целости ее имущество во время отъезда, – продолжил фельдфебель. – Егор здесь остается, сказал, что собьет из мужиков отряд и не пустит француза к усадьбе. Для этого перекопают дорогу и устроят засеки. Тех, кто все же просочится, убьют.

– Мы им пики шеволежеров отдали, – дополнил капитан. – Нам они без нужды, а вот мужикам в самый раз. Все ж лучше, чем вилами пырять.

– И сапог, которые с убитых поляков сняли, выделили – каждому, кто воевал, по паре, – дополнил Синицын. – Они хотели и мундиры снять, но их благородие запретил.

– Поляки, конечно, враги, но негоже воина хоронить голым, – пояснил Спешнев. – Без сапог ладно. Нам они нужнее – у многих егерей каши просят. А вот нательные кресты, кои на телах были, снимать запретил – грех это. Какие-никакие, но христиане.

Многое я проспал… Капитан с фельдфебелем даже не понимают, какой процесс запустили. Крестьяне ощутили вкус военной добычи. Сапоги в этом мире – большая ценность, мундир – тоже. Аршин (72 см) тонкого сукна стоит свыше пяти рублей. Понятно, что носить мундир крестьянин не станет – неудобный и приметный. Но этот военный фрак с фалдами можно распороть по швам, а из кусков смастерить кафтан или платье. Богатая одежда выйдет! Носить будут по праздникам, внукам по наследству передадут. В этом времени фабричные товары – большая ценность. Поэтому ничего не пропадает, любому клочку ткани или кожи найдут применение. Это мне егеря, которые шили куртку из гусарских ментиков, объяснили. Так что потянутся мужички на большую дорогу. Историки позже напишут: в патриотическом порыве. Ага, счас! Какой патриотизм у крепостного? За что ему Родину любить? За то, что его здесь продают, как скот? Вот за свою семью и добро крестьянин встанет насмерть – на куски порвет. И за добычей на большую дорогу пойдет… Ладно, пусть. Своих лишь бы не трогали.

– Не много ли будет мне треть? – спросил я.

– По справедливости, – не согласился Синицын. – Егеря вами довольны, Платон Сергеевич. – Они к смерти готовились, а тут всего трое убитых. Говорят: «Как славно, княжич придумал! Поляков побили, и сами целы». Не откажите!

– Ладно, – кивнул я. – Но еще выберу часы – в счет доли. Мои гусары забрали.

Опять вру. Но без часов как-то непривычно.

– Извольте! – кивнул Спешнев.

Я пробежался взглядом по часам. Все карманные, наручные еще не придумали. Одни даже в золотом корпусе, только, ну их! Не по чину такие фельдшеру, лучше продать – немало выручим. А вот эти, серебряные, вроде, ничего. Я взял часы и открыл крышку. Раздался мелодичный звонок.

– Брегет[58] со звоном, – одобрил Спешнев. – Хорошие часы.

Как же, помним. «Пока недремлющий брегет не прозвонит ему обед»[59]… Я покрутил головой и отложил часы в сторону. Каждый раз, чтобы узнать время, внимание к себе привлекать? На фига эти понты? Перебрав несколько часов, выбрал небольшие в серебряном корпусе. Белый циферблат, большие цифры – римские, конечно. Скромно и со вкусом.

– Что-нибудь из этого? – Спешнев указал на драгоценности.

Я окинул их взглядом. Перстни не нужны. Эти гайки на пальцах у мужиков никогда не понимал. Глаз зацепился за овальный золотой медальон на тонкой цепочке. С тела сняли или в кармане лежал? А он с крышечкой! Что там внутри? Портрет любимой и ее локон? Тогда нах. Я открыл крышку. На меня глянули добрые глаза Богородицы. Хм! Миниатюра под лаком, написана мастером. И канон, насколько понимаю, православный. Не все из поляков были католиками. Что ж ты против единоверцев пошел, неведомый мне Збышек или Лешек? Хотя, скорее, Дмитрий или Владислав. Вот и не уберегла тебя Богородица…

– Беру! – я сунул медальон в карман. – Остальное делите.

Спешнев и Синицын стали высчитывать стоимость золота и серебра, выписывая цифры карандашом на листе бумаге – как бы не оборотной стороне того самого приказа Даву. По их репликам, я понял, что добычу сбудут в Смоленске, включая монеты. Их охотно купят: серебро и золото в России в цене. Соотношение серебряных денег к бумажным один к четырем, то есть за рубль серебром дают четыре бумажных. Пока штабс-капитан с фельдфебелем считали, я рассматривал ассигнации. Французские, перебрав, отложил в сторону. А вот русские (нашлись и такие) внимательно рассмотрел. Качественная печать, четкие подписи. Последние воспроизведены типографским способом. Явно фальшивки. На подлинных уполномоченные на то лица расписываются вручную.

– Вот это, – сказал, ткнув пальцем в них. – Нужно сдать начальству, объявив, что фальшивые. Пусть уведомят, кого следует.

– А вдруг настоящие? – засомневался Спешнев. – Нам бы пригодились.

Штабс-капитан, кажется, вошел во вкус…

– Исключено. Откуда настоящим у поляков взяться? Не стоит рисковать. Расплатимся где-нибудь фальшивкой – попадем под подозрение. За такое – каторга.

Спешнев неохотно кивнул.

– Всего тут где-то на тысячу рублей, – тем временем подвел итог Синицын. – Ежели, конечно, удастся по таким ценам сбыть.

– Надо постараться, – буркнул штабс-капитан, и я заметил жадный блеск в его глазах. Спешнева можно понять: его жалованье где-то 200 рублей в год[60], да и то постоянно задерживают. А тут сразу 300, даже больше. Есть от чего пробудится алчности. – Ты, Синицын, забери все и аккуратно припрячь. Егерям и унтерам, не говори, сколько тут чего, да и цену добычи не объявляй. Не надо вводить людей в соблазн. Скажи только, что никого не обидим, каждый получит свою долю. И пусть держат языки за зубами!

– Слушаюсь, ваше благородие! – кивнул фельфебель, сгреб ценности в патронную сумку, аккуратно завернув перед этим в холстину часы, поклонился и вышел. Спешнев проводил его взглядом и, дождавшись, когда створка за починенным закроется, посмотрел на меня.

– Теперь с вами, Платон Сергеевич! – он полез в висевшую на боку сумку и извлек из нее пачку ассигнаций. Аккуратно разложил их две стопки и придвинул одну мне. – Ваша доля за лошадей.

– Каких лошадей? – не понял я.

– Трофейных. Я их графине продал.

– Всех? – удивился я.

– Двадцать голов. Все равно лишние. Мы взяли шестьдесят пять. На оставшихся посадим егерей. Наездники из них, конечно, неказистые, но все лучше, чем пешком. Быстрее пойдем, переходы станут длиннее.

– Зачем графине лошади?

– Коневодством занимается. Помните, в бане про конюшню говорил? Она тут не одна. Земли здесь тощие, пшеница не растет, только рожь с овсом, а вот луга богатые – поймы у рек большие. Есть, где коней выпасать и сена заготовить. Коневодство – выгодное дело, особенно если лошадей кавалерии поставлять. Казна это дело поощряет. Но для кавалерии отдельная порода требуется – высокая и резвая. Крестьянские лошадки мелкие, а ломовые под седло не годятся. Графиня собралась кавалерийских разводить, но где взять жеребцов и кобыл на племя? А тут сами пришли – у поляков кони добрые. Она, как разглядела, так и предложила продать – с условием, что отберет лучших. Пусть! – Спешнев махнул рукой. – Нам ведь только доехать. Все равно интенданты заберут – не положены пешим егерям верховые лошади.

– Она их, что, в Смоленск погонит?

– Зачем? – удивился Спешнев. – Здесь останутся. Отгонят в дальнюю деревню, там конюшни стоят. Крестьяне присмотрят. Мы же скоро вернемся, сами говорили.

– Почем продали? – спросил я, чтобы сбить его с мысли. А то начнет прогнозы выпытывать.

– По четверному билету за одну. Дешево, конечно, – вздохнул он. – Даром, считай. За таких коней 200 рублей за голову – и то мало. Но кто ж даст? Седла и сбруя в цену вошли. Но зато графиня меняет нам упряжки на свежие, дает три повозки с лошадьми дополнительно. Провизии и фуража – сколько увезем.

Интересные у них тут гешефты!

– Ваша доля – 250 рублей, – указал он на стопку.

– А егерям?

– Зачем им? – сморщился Спешнев. – Без того не обижены. Даже рядовым по три рубля выйдет. Большие деньги для солдата. Все равно пропьют, промотают. Не знаете вы русского солдата, Платон Сергеевич, а я с ними скоро двадцать лет, насмотрелся.

Я пристально посмотрел на него. Спешнев смутился.

– Не нужно так, Платон Сергеевич! Вижу, что хотите сказать. Да, алчу, но поймите и меня. Столько лет, считай, на медные деньги жил. Как эти пятьсот рублей заимел, голова закружилась. Никогда столько деньжищ в руках не держал! Сразу мысли: еще пять раз по столько – и можно деревеньку прикупить[61]. Мечта многих офицеров[62], Платон Сергеевич, чтоб вы знали. Двадцать пять лет службы за инвалидную выплату[63] – это не то, чего я желаю. Хоть на старости лет в довольстве пожить…

Своеобразные у них тут представление о счастье. Хотя, чего я хотел? Крепостники…

– Со мной с чего решили поделиться? Могли бы и не сказать.

– Вы меня за подлеца не держите! – обиделся Спешнев. – Не настолько алчен, чтобы честь забыть! – он помолчал и снова вздохнул. – Давайте начистоту, Платон Сергеевич. Вы нам удачу принесли. Не случись вас, вырезали бы как овец. А так целы и с добычей. Мне удача за все годы службы ни разу не улыбнулась, с вами будто солнце засияло.

Понятно. Военные (и не только они) суеверны. Удачливых в армии любят. Читал.

– Выслушайте меня! – продолжил штабс-капитан. – Мы оба в трудных обстоятельствах. Вы остались без бумаг, происхождения сомнительного, да еще во французской армии служили. Запросто примут за шпиона. В войну с ними разбирательство короткое: вывели за околицу и повесили на первом же дереве. А с меня начальство спросит за то, что от армии отстал. Вот тут победа над поляками и взятые с них трофеи зачтутся. А если будут и другие… Мы можем быть полезны друг другу. Я поручусь за вас честью, вы взамен будете при роте какое-то время. Есть у меня предчувствие, что нас ожидают большие дела. Да и егеря обрадуются. Меня Синицын просил передать вам просьбу от солдат не покидать роту. Они даже готовы платить вам жалованье из своих денег. Хотя, понимаю, что откажетесь?

– От их денег – да, – сказал я. – От этих – нет.

Я сгреб ассигнации со стола и сунул их в сумку на боку. И не надо упрекать меня в алчности! У меня цель – выжить. Деньги этому весьма способствуют. Капитан предлагает дружбу? Очень хорошо. Дружба, завязанная на общий интерес, крепче бескорыстной, как кто бы в обратном не убеждал.

– Значит, не покинете нас в Смоленске?

– Нет, – кивнул я.

– Благодарю, – протянул он руку. Я ее с чувством пожал.

– Мы с вами, считай, ровесники, – продолжил Спешнев. – То, что вы пока мещанин, – он выделил голосом это «пока», – не имеет значения. Наедине можете обращаться запросто. Согласны?

– Договорились, Семен! – сказал я.

* * *

– Я разочарован, Маре, – произнес Даву. – Мы обманули мое доверие.

Голос маршала был сух и безжизненен. Полковник заледенел внутри. Он знал, что бывает с людьми, с которыми Даву говорит ТАК.

– Позвольте объясниться, ваша светлость? – спросил, прокашлявшись.

– Попытайтесь, – разрешил Даву.

– Положиться на поляков в этом задании было ошибкой. Я ее смиренно признаю.

Маре поклонился.

– Чем вам не угодили лучшие всадники империи? – спросил Даву. – Сами хвалили.

– Это так, – признал Маре. – Они отлично знают местность, умеют находить провиант и фураж. Великолепные бойцы. Но есть недостаток, который я, на свою беду, не принял во внимание. Заносчивы. Польский дворянин считает себя равным королю, и на простолюдина, пусть даже старшего чином, смотрит свысока. Можно только восхищаться мудростью императора, который отменил прежние титулы и наделяет новыми тех, кто их по праву заслужил!

Маршал, носивший в юности дворянскую фамилию д'Аву, отказавшийся от аристократической приставки после революции и ставший при Наполеоне герцогом Ауэрштедтским, с любопытством глянул на Маре.

– В чем вы обвиняете капитана Пршибыславского? – спросил сухо.

– В первый же день рейда он дал мне понять, что не считает себе ровней сына стряпчего и будет выполнять его распоряжения, если сочтет нужным.

– Следовало поставить его на место.

– В окружении таких же заносчивых польских дворян? В роте капитана они составляли большинство. Это привело бы к бунту, и мне пришлось бы возвращаться за другими кавалеристами. Хотя, как сейчас стало ясно, это следовало сделать, – Маре делано вздохнул. – Но я боялся потерять время, а с ним – и возможность захватить посланца. Поэтому смирил гордость и не стал возражать капитану. В конце концов мы союзники и служим одному императору.

– Дальше! – потребовал Даву.

– Мы нагнали русских егерей к вечеру третьего дня. Разведка установила, что они расположились на отдых в имении, принадлежащем вдове русского генерала. Атаковать их было поздно – сгущались сумерки. Ночной бой непредсказуем, и капитан отложил захват до рассвета. При этом проявил полную беспечность. Не выслал дозор к имению, чтобы проследить за русскими в течение ночи, не продумал план боя. На мои замечания ответил, что он лучше знает, как воевать. Мне же посоветовал держаться позади его шеволежеров, ни во что не вмешиваясь.

– И что произошло?

– Русские узнали о нас и сумели подготовиться к бою.

– Как им удалось?

– Опять-таки из-за действий поляков. Их дозор поймал в лесу русского мальчика. Допросив, поляки зарезали ребенка, бросив тело там же. Полагаю, именно это и привело к беде. Мальчика стали искать, нашли тело и насторожились. Выслали дозор, который обнаружил бивуак. Подсчитать численность противника по кострам просто. У русских появилась возможность встретить врага во всеоружии, и они ею умело воспользовались. Первым делом стянули в усадьбу графини егерей – большая часть их, согласно докладу разведки, ночевала в деревне. К тому поляки неверно определили численность противника. Егерей оказалось значительно больше – не менее роты, да еще при пушках.

– У них была артиллерия?!

– Да, ваша светлость! Не менее двух орудий.

– Но откуда? Вы докладывали, что егерей не более полусотни, и все с легким вооружением.

– Не могу знать, ваша светлость. Артиллерийская упряжка оставляет на дороге характерный след, мы его не наблюдали. Остается предположить, что орудия нашлись в имении графини. Возможно, бросили отступавшие русские войска, либо там находилась другая русская часть, к которой присоединились егеря. Как бы то ни было, но пушки были, и их использовали.

– Это так, Маре? – Даву пристально посмотрел на полковника.

– Клянусь! – вытянулся начальник разведки. – Сам едва не угодил под залп картечи. Просвистала рядом с моим лицом, – Маре коснулся ладонью щеки.

– Орудия – это серьезно, – задумчиво сказал маршал. – И что же Пршибыславский? Неужели, видя орудия, решился атаковать?

– Он их не видел, как и я.

– Поясните! – удивился маршал.

– Русские не стали устанавливать их поле. Разместили во дворе усадьбы и встретили ворвавшихся в ворота поляков картечью.

– Капитан не выслал разведку?

– Именно так, ваша светлость! На подходе к усадьбе я обнаружил, что та словно вымерла. Не было видно ни слуг, ни дыма из труб. Заподозрил засаду, о чем сказал Пршибыславскому. Но тот не стал меня слушать, заявив, что русские просто спят. Рота поскакала к усадьбе, где немедленно угодила под ружейный огонь, который егеря открыли из окон второго этажа. Капитан приказал шеволежерам спешиться и укрыться за оградой. Двое поляков перелезли через нее и открыли ворота. Как я понял, именно на это и рассчитывали русские. Их огонь из окон выглядел жидким и не принес существенных потерь. Хотя капитану, конечно, следовало насторожиться. Но вместо этого он впал в ярость и велел атаковать. Шеволежеры пешими вбежали во двор усадьбы, где и угодили под картечь. Затем последовал залп егерей, которые ждали атаку во дворе. Пршибыславский мгновенно потерял половину людей, заодно погиб сам. Остальные поляки побежали. Русские кинулись следом и довершили дело штыками. Я видел это собственными глазами.

– Идиоты! – выругался маршал.

Маре лицом изобразил, что полностью согласен. На обратном пути он тщательно продумал, что сообщит маршалу, и решил не врать. С Даву это не пройдет – «железный маршал»[64] чувствует ложь. А вот слегка подкорректировать картину… Капитан поляков мертв, как и его люди. Им все равно…

– Если верить вашему рассказу, а не доверять вам у меня нет оснований, – продолжил Даву, – то русские организовали засаду блестяще. Никогда не слышал о такой тактике.

Маре почувствовал, как ослабла внутри сжимавшая его пружина. Ему удалось! Маршал поверил!

– Это он, ваша светлость!

– Посланец?

– Именно так. Никогда не поверю, что такой план мог придумать командир русских. Мы много раз видели их в бою, где регулярно били. Русские обычно выводят солдат в поле, где они стоят под огнем наших орудий, терпя потери. А здесь военная хитрость, тщательно продуманный план, автор которого будто знал, как поведет себя противник. Наверняка русские сумели разузнать, кто им противостоит, и учли это при планировании засады. Французы действовали бы иначе. Из чего следует вывод: доверять следует только своим.

– Что ж, – сказал Даву, сделав вид, что не заметил шпильку в адрес союзников. – Это только подтверждает прежний приказ. Вам надлежит захватить и доставить мне посланца.

– Но как?! – воскликнул Маре, сообразив, что совершил ошибку, расхвалив гостя из будущего. – Русские егеря сейчас на подходе к Смоленску, если уже не в городе. Захватить и вывезти человека из расположения русской армии? Это невозможно.

– Для императора нет ничего невозможного, – обронил Даву. – Или вы этом сомневаетесь?

– Нет, ваша светлость!

– Вот и выполняйте. У вас найдутся люди, которых можно заслать к русским?

– Поищу.

– Ищите.

– Ваша светлость, – собрался с духом Маре. Следовало отвертеться от опасного поручения. Бог с ними – титулом и чином, жизнь дороже. Он едва ее не потерял. – На пути сюда у меня была возможность обдумать ситуацию. Вы поверили в посланца после того, как я предъявил убедительные доказательства: необычный прибор, показывающий живые картины, ассигнаты из 2009 года, одежду пришельца. Ничего этого у посланца более не осталось – гусары обобрали его до нитки. Его не станут слушать, более того, примут за сумасшедшего. Нет причины опасаться. Армия императора разгромит русских, после чего мы потребуем выдать этого человека.

– На вашем приборе показано, как армия русских вошла в Париж, и вы это сами подтвердили, – покачал головой Даву. – Я не хочу, чтобы такое случилось. Ваш рассказ о разгроме поляков опять же свидетельствует: посланцу удалось найти общий язык с русскими. Он опасен. Не пытайтесь увильнуть, Маре! Понимаю, что задание непростое, но приложите ум и старание. Разрешаю в случае невозможности захватить посланца убить его. Лучше так, чем оставить его русским.

– Понял, ваша светлость! – поклонился Маре.

– Идите! И помните: я жду добрых вестей.

«В конце концов все не так плохо, – подумал полковник, выйдя от маршала. – Убить – это гораздо проще…»

Глава 8

В Залесье мы задержались. Графиня пожелала ехать в Смоленск с егерями, и подготовка к отъезду затянулась. Следовало снарядить в дорогу специальную карету для путешествий – дормез[65]. Определить, кто из дворовых будет сопровождать барыню и ее дочь, подумать о питании и прочих удобствах. О постоялых дворах на предстоящем пути графиня отзывалась дурно. С ее слов, лишь после Смоленска они приобретают приличный вид. К тому же на постоялых дворах может не оказаться свободных мест, что вполне вероятно, учитывая, какие массы людей движутся сейчас в глубь России. Спешнев не решился возражать, я тоже промолчал. Спешить нет нужды. Наполеон подойдет к Смоленску к началу августа по местному календарю, а сейчас – середина июля. Даже пешком успеем – до Смоленска не более двухсот верст.

Похоронили погибших. Егерей, мужиков и зарезанного мальчика – на деревенском кладбище, поляков закопали в лесу. Деревенские не позволили класть «нехристей» на православном кладбище. Мужики вырыли на поляне яму, побросали в нее трупы шеволежеров и засыпали землей. Креста ставить не стали – обойдутся. Доставленный из ближайшего села батюшка отпел православных воинов, за поляков молиться отказался. Спешнев не настаивал. Его представления о чести на религиозные дела не распространялись.

По приказу графини накрыли поминальные столы. Для крестьян и егерей – на лугу, благородным – в доме. По такому случаю забили бычка, не пожалели водки, крупы и хлеба – солдаты и крестьяне остались довольны. Не каждый день перепадает так поесть! А что люди погибли, так война – и без нее мрут. Отношение к смерти здесь иное. Все верят в бога и, следовательно, в загробную жизнь. Солдаты считают, что судьба их предначертана. На пулях и ядрах, от которых суждено пасть, написаны их имена. Вот такой фатализм.

После застолья мы с командиром роты вышли во двор покурить – в доме было душновато. После боя графиня включила меня в ближний круг, и я получил право на табачное довольствие и трубку в подарок, которую с удовольствием раскурил от лучины, поднесенной лакеем. Разместившись во дворе на вынесенных слугами стульях, мы пускали дым к небу, когда подхромал Ефим.

– Дозвольте обратиться, ваше благородие! – сказал, вытянувшись.

– Валяй! – разрешил Спешнев.

– Возьмите меня с собой. Хочу супостата бить.

– Ты же калека, – удивился штабс-капитан. – Вон как ковыляешь! Да и лет тебе сколько? Поди все шестьдесят.

– Пятьдесят, – не согласился Ефим. – В таких годах еще служат. Меня по ранению из артиллерии списали, а его превосходительство к себе забрал. Я еще крепкий, ваше благородие. Что хромаю, не беда: лошадку графиня даст, верхами буду.

– С саблей? – засмеялся Спешнев.

– Зачем? – возразил старый фейерверкер. – С пушечками. Матушка разрешила их забрать. Упряжки дает[66]. Пригожусь.

Спешнев собирался что-то сказать, судя по его лицу, язвительное, но я опередил.

– Оставь нас на минуту, Ефим!

Артиллерист кивнул и отошел в сторону.

– Чего ты хочешь, Платон? – буркнул Спешнев.

– Соглашайся.

– На что нам этот колченогий? И пушки без зарядов?

Не понимает…

– Ты опасался неласковой встречи. Дескать, упрекнут, что отстал от полка и неизвестно, где болтался. А теперь представь: ты возвращаешься с трофеями, среди которых две пушки. Поправь меня, если ошибаюсь, но за такое, вроде, орден причитается?

– Черт! – он хлопнул ладонью себя по колену. – Никак не привыкну к тому, что ты думаешь иначе. Только пушки не трофейные, – добавил, вздохнув. – Не с боя взяты.

– Не важно, – возразил я. – Главное, сам факт. Вышел в полном порядке, с оружием и артиллерией. Наградить, возможно, не наградят, но ругать точно не станут.

– Согласен, – кивнул он и позвал: – Ефим!

Фейерверкер подковылял ближе.

– Как твоя фамилия?

– Кухарев.

– Собирайся в дорогу, Кухарев! Берем тебя до Смоленска, далее видно будет. Обещаю, что похлопочу о зачислении тебя на службу.

– Благодарствую, ваше благородие! – вытянулся фейерверкер. – Не подведу.

– И учти – пушки на тебе! – сказал Спешнев, дав знак Ефиму удалиться.

Мы докурили, и отправились каждый по своим делам. Штабс-капитан – проследить за сборами, я – к местному кузнецу. Среди трофеев обнаружились пулелейки под захваченные штуцера, и у меня зачесались руки переделать их под длинные пули. Кузнец, выслушав, пообещал справиться. Его энтузиазму в немалой степени способствовали 25 копеек серебром, врученные в качестве платы. Хорошо, что удалось разменять у графини (вернее, ее камердинера) пятирублевую ассигнацию на медь и серебро. За синюю бумажку мне выдали горсть мелочи.

Труженик молота не подвел: не только переделал пулелейки, но и представил образцы продукции, отлитые из трофейного свинца. Я повертел в руках одну из пуль, очистил ее ножом от облоя и примерил к стволу штуцера. Вошла, как родная. Чуть болтается, но в этом времени – обычное дело. От двух до семи десятых миллиметра в минус от калибра ствола – норма для пуль местного огнестрела. Пороховые газы разопрут – и пойдет по нарезам. Руки зачесались испытать, и я отправился к лесу. Неподалеку от опушки слез с седла и пустил Мыша пастись, перекинув поводья через голову мерина. Так не убежит. Сам же выбрал сосну потолще, отсчитал от нее сотню шагов, зарядил штуцер, приложился… Бах!

Приклад ощутимо лягнул в плечо. Чем плох местный огнестрел, так это дымом. Клуб вырывается из ствола, второй – из затравочного отверстия. Попал или нет – не рассмотреть. Приходится ждать несколько секунд, пока дым рассеется. Я закинул штуцер на плечо и отправился к мишени. Попал! Причем, почти в центр. Пуля, сбив кору, глубоко вошла в ствол. Я отломил от ближнего куста веточку, очистил ее от листьев и сунул в пулевой канал. Вошла на длину пальца, а они у меня не короткие. Жаль точней не измерить – нечем.

Зарядив штуцер снова, я отсчитал уже двести шагов, приложился – бах! В этот раз успел рассмотреть, как брызнула в стороны кора. Попал, надо же! Из древнего самопала! Никогда не считал себя снайпером, хотя в армии из «калаша» нормативы выполнял на «отлично». Иначе хрен бы кто дал мне краповый берет. Сходил к сосне. Второе отверстие обнаружилось рядом с первым. Измерил прутиком глубину – почти такая же. Ай, да штуцер! Это я удачно выбрал.

В третий раз я отмерил триста шагов. Росту я небольшого – всего 175 сантиметров, но ноги у меня длинные. Получилось где-то метров 250. Приложился – бах! Проверить результат не удалось: за спиной раздался топот. Я оглянулся – ко мне скакал отряд всадников. Приглядевшись, я рассмотрел Спешнева во главе десятка егерей.

– Что за пальба, Платон Сергеевич? – спросил штабс-капитан, осадив жеребца рядом. – В кого стреляли?

– Пули новые испытываю, – пожал я плечами. – Помните, рассказывал? Вот!

Я протянул ему последнюю из оставшихся пуль. Спешнев взял ее и внимательно рассмотрел.

– Ну, и как выходит?

– Идемте! – предложил я.

У сосны Спешнев слез с седла (он уже неплохо ходил), рассмотрел следы от пуль, затем потыкал в отверстия палочкой.

– Надо с круглыми сравнить, – вынес вердикт.

– Из новых одна осталась, – предупредил я.

– А где брали?

– Кузнец отлил. Вот! – я достал из сумки пулелейку. – Сделал по заказу.

Капитан взял ее и рассмотрел.

– Чернов! – подозвал унтер-офицера. – Бери ее и скачи в усадьбу. Возьми пули, что взяты у поляков, и отлей из них два десятка новых. Заодно зайди к графине и успокой – никакого неприятеля нет, это мы трофейные ружья испытываем. Егерей с польскими штуцерами – сюда!

– Слушаюсь, ваше благородие! – вытянулся Чернов и ускакал.

Пока он выполнял приказ, мы постреляли из штуцера круглыми пулями, загоняя их в ствол шомполом и молотком. Ну нах такое удовольствие! Зарядив раз, я поручил заниматься этим одному из егерей. Круглые пули попадали в дерево, но разброс их возрос. Парочка и вовсе чиркнула по краю, оставив на стволе желтые царапины. (Защитники природы, молчите! Здесь не ваша делянка!) Пробивное действие круглых пуль ожидаемо оказалось хуже – входили в дерево на фалангу пальца.

– Изрядно стреляете, Платон Сергеевич! – заметил Спешнев. – На триста шагов все пули в цель.

– Жизнь заставит – не такому научишься, – ответил я уклончиво.

Тем временем вернулся Чернов с егерями. С ними прискакал и Синицын. Испытания устроили по всем правилам. Из одних и тех же штуцеров стреляли круглыми и длинными пулями, оценивали меткость и пробивное действие. В завершение два самых метких стрелка попытались попасть в толстую сосну (другую, ствол первой уже исклевали пулями) с расстояния в четыреста шагов. С длинными пулями это удалось, круглые пролетели мимо.

– В очередной раз удивили меня, Платон Сергеевич! – подвел итог Спешнев. – Признаться, не верил. Но… – он развел руками и обернулся к фельдфебелю – Синицын! Все пули к трофейным штуцерам перелить на новые. К своим – тоже! Используйте для этого припас к польским пистолетам – его много, нам столько не нужно. Калибр у наших штуцеров другой, пусть кузнец сделает для них пулелейки. Заплати, не скупясь. В бою жизнь спасет. Сам видел: пока один забивает пулю молотком, второй десять раз выстрелить успеет.

– Слушаюсь, ваше благородие! – вытянулся фельдфебель.

– Ступай!

Синицын с егерями ускакали. Я помог Спешневу забраться в седло, заскочил в свое, и мы не спеша зарысили к усадьбе.

– Графиня приглашает нас ужин, – сообщил штабс-капитан. – Ее дочь намекнула, что не прочь послушать чье-то пение.

Он улыбнулся.

– После похорон? – удивился я.

– Так не их же родственников хоронили, – пожал плечами Спешнев. – И не наших. А солдаты… Это война, Платон!

Действительно. Что-то я туплю.

– Аграфена Юрьевна тебе симпатизирует, – продолжил штабс-капитан. – Не теряйся!

Он подмигнул.

– Где нам, дуракам, чай пить? – процитировал я классика.

– Не скажи! – покрутил головой Спешнев.

– Он был титулярный советник, она – генеральская дочь; он робко в любви объяснился, она прогнала его прочь, – продолжил я цитирование. – А я даже не титулярный советник, Семен. Мещанин без чина и звания.

– Зря ты так! – не согласился он. – Сам же говорил: на войне все по-другому. Вот выйдем к своим, я твои пули начальству представлю и про подвиги расскажу. Чтоб за такое не наградили? Вон, Кутайсов, самого подлого происхождения человек, парикмахером и камердинером при государе Павле Петровиче обретался, а стал графом и помещиком. В великой силе был! Сын его, генерал-майор, артиллерией в первой армии командует. А ты герой. Помяни мое слово, Платон! Еще до конца года увижу на твоих плечах эполеты.

«Блажен, кто верует, тепло ему на свете». Получить титул, отираясь возле императора, дело обычное. Но какому-то мещанину при армии… Разубеждать Спешнева я не стал. Похоже, он уверился в моей удачливости. Зачем лишать человека иллюзий?

– Хорошо, – сказал я. – Спою.

* * *

Ехали не спеша. Французы нас не подпирали, в деревнях и селах, которые мы проезжали, их не видели и не слышали – по всему выходило, что оторвались. К моему удивлению, егеря довольно прилично держались в седлах. Оказалось, их этому обучают. Егеря в этом времени что-то вроде спецназа. Сделать вылазку в стан врага, разгромить штаб, захватить языка (есть уже здесь такой термин), устроить засаду, вести в бой в лесу, среди болот и кустарников… Они стрелять из-за укрытий, перезаряжать ружья, лежа на спине. Это мне Спешнев рассказал. Еще егеря метко стреляют, в том числе из пистолетов, и этот навык для них главный. В своем времени мне довелось прочесть реальную историю из этой войны. Русский егерь, унтер-офицер, засев в кустах на берегу, метким огнем не давал французам возможности навести мост через реку. Чего только не предпринимали лягушатники! Палили залпами по кустам, где укрывался стрелок, затем подогнали пушку. Не помогло. Целый день один-единственный егерь срывал французам переправу. Форсировать реку им удалось только назавтра. В изломанных кустах на берегу французы обнаружили мертвое тело героя. Это их настолько поразило, что этот эпизод вошел в историю войны.

Командующий 2-й русской армии Багратион сам некогда командовал егерями[67], службу их знает. Не удивительно, что в подчиненные ему егерские полки вымуштрованы и обучены. Любимец Суворова, прошедший десятки сражений, перенял у автора «Науки побеждать» не только его приемы, но и сердечную манеру обращения с солдатами и офицерами. Не удивительно, что Багратиона любят в войсках, в отличие от чопорного и холодного Барклая де Толли.

В первом же встреченном селе я зашел в церковь, где купил нательный крест. В этом времени их носят все – от крестьянина до императора. Мой сняли гусары – польстились на серебро. Подарок бабушки умыкнули, скоты вюртембергские! В сельской церкви серебряного не нашлось – откуда? поэтому взял медный на шнурке. Заодно показал священнику трофейный медальон, попросив оценить, что за образ на миниатюре? Православный ли?

– Униатский, – ответил священник, рассмотрев. – У нас так не пишут. Не переживайте, господин, – добавил, разглядев огорчение на моем лице. – Униатские иконы не запрещены. После того как польские земли перешли под русскую руку, их храмы стали православными, но убранство и иконы в них остались прежними. Там и прежде служба по-нашему велась, разве что священство подчинялись папе, а не Синоду, как мы. Откуда у вас этот образок?

– Трофей, – не стал скрывать я.

– Я могу его освятить. Неизвестно, сделал ли это прежний владелец. Ему, как понимаю, Богородица не помогла. А так защитит вас.

– Сколько? – спросил я.

– Полуполтина.

Не фига себе у них расценки! За такие деньги крестьянская семья может питаться месяц. Кузнецу я заплатил столько же, но тот несколько часов молотом махал, даже к поминальному столу не пошел. А здесь молитву пошептать… Хотя, чего возмущаться? Хитрый поп с первого взгляда оценил состоятельность клиента. Одет в богатый охотничий костюм, при часах, медальон золотой. За крестик выложил гривенник, не торгуясь. Так я без монет останусь, а они нужны. Крестьяне сдачи с ассигнации не дадут – нет у них таких денег.

– Сделайте, батюшка! – кивнул я.

Поп взял медальон и скрылся за царскими вратами. Минут через десять вернулся и отдал мне влажный медальон – в воду совал. Из вредности я протянул ему пятирублевую ассигнацию. Не моргнув глазом, поп взял ее, выдав на сдачу горсть медяков. Ссыпав их в сумку, я поблагодарил священника и, получив от него благословение – хоть это бесплатно! – отправился к своим.

В день мы преодолевали не более 40 километров, вернее, верст. Обязательная дневка на пару часов – лошадь не человек, ей отдых нужен, ближе к вечеру выбирали место для бивуака. Останавливались у рек – их тут охренеть сколько. К 21-му веку многие пересохнут, а сейчас – только успевай пересекать вброд или по деревянным мостам. На бивуаках егеря расседлывали коней, вели их мыть и поить, заодно мылись сами. Стирали рубахи и портянки – к утру высохнут. Чистоплотность в русской армии возведена в абсолют – еще от Суворова пошло. Тот же Багратион в этом году издал приказ[68]: «Для предварения умножения болезней предписать ротным командирам, дабы они наблюдали: 1. Чтобы нижние чины не ложились спать в одежде, а особливо не разувшись. 2. Солому, на подстилку употребляемую, чаще переменять и смотреть за тем, чтоб после больных не подстилали б под здоровых. 3. Надзирать, чтоб люди чаще переменяли рубашки, и, где возможно, устроить за селениями бани для избежания пожаров. 4. Как скоро погода будет теплее, избегая тесноты, размещать людей по сараям. 5. Для питья в артелях иметь квас. 6. Наблюдать, чтоб хлеб был хорошо выпечен. Впрочем, я уверен, что все начальники приложат неусыпное старание к сохранению здоровья солдата». А вот во французской армии все наоборот. Ее огромные небоевые потери объяснятся нечистоплотностью «просвещенных» европейцев. Не любили они мыться. Наполеон в письме жене хвастался, что они уже две недели не снимали сапог[69]. Герои, млять! Представляю, как от них воняло! Что, влом сапоги сбросить? Если главнокомандующий, тащивший за собой огромный обоз с ванной, походной кухней, палатками и прочим, так себя ведет, чего требовать от солдата? И эти люди будут нас чему-то учить?

Откуда я это все знаю? Читал. Хобби у меня такое. Чем еще заниматься вечерами одинокому мужчине, если он не на дежурстве? Водку пить? Не любитель я этого дела. По бабам бегать? Деньги нужны. Откуда они у фельдшера?

Моего Мыша обихаживал Пахом. Фурлейт решительно отстранил меня от мерина, пробормотав что-то про бар, которые погубят животину. Лошадей Пахом любит беззаветно. Помыв в реке, расчесывает им гривы и хвосты, что-то ласково приговаривая. И ведь не боится! Чтобы я в здравом уме подошел к коню сзади? Лошадки платят ему взаимностью: тычатся губами в лицо, выпрашивая вкусняшки, и Пахом их не обижает – угощает хлебом из своей пайки. У меня Мыш хлеб тоже берет, но как-то презрительно – словно одолжение делает. Скотина немецкая.

Хлеба, впрочем, хватает. В имении его напекли воз, который егеря методично опустошают. Для благородной публики в деревнях покупают свежий. На стоянках егеря варят кашу с салом; а вот для графини, ее дочери и нас с Спешневым личный повар Хрениной готовит кушанья по своим рецептам. Курица, поросенок, молодой картофель, огурцы, зеленый горошек, свежий лук и чеснок – все это опять-таки покупается у крестьян. Лакеи ставят на лугу стол, накрывают его скатертью и расставляют приборы. Сидим, правда, на скамейках, но все равно удобно. Кушанья запиваем вином, после трапезы пьем чай из самовара. Егерям наливают водки. Графиня не только не рассердилась на самоуправство Ефима, но и велела взять в дорогу пару бочонков для солдат. Вечерами те выстраиваются в очередь к емкости, и каптенармус важно разливает заветную жидкость в подставляемые стаканы от манерок. Раненых тоже не обделяют. Их везут на телегах, и они, благодаря попечению некого фельдшера, успешно поправляются. Ну, так бинты меняем ежедневно, водкой швы мажем, «бальзама Руцкого» не жалеем. От телег с ранеными ощутимо несет дегтем, но егерей это не смущает. Все лучше, чем гниющим мясом.

За угощение я расплачиваюсь с графиней песнями и историями. Пересказываю ей и дочке сюжет телесериала «Наполеон». Я ведь из Франции прибыл, не забыли? В тонкости тамошней политики, естественно, посвящен от и до. Слушают, затаив дыхание. От кого еще в России узнаешь о перипетиях семейной жизни императора? Как он влюбился в Жозефину, женился на ветреной вдове, а она наставляла ему рога, пока генерал воевал. Но Наполеон все равно ее не бросил. Развелся лишь когда понял: совместных детей не будет. Перед этим убедился, что причина не в нем: несколько дам родили Наполеону сыновей. Среди них – графиня Валевская[70], которую Наполеону подсунули поляки с расчетом, что очарованный император позволит им возродить Польшу. И ведь не прогадали! Герцогство Варшавское – результат ласк предприимчивой графини. Но полякам мало, они мечтают вернуть земли бывшего Великого Княжества Литовского, отошедшие русской короне. Они и в моем времени будут на них зариться…

Не пишут здесь о таком. Людям во все времена нравилось подглядывать в замочную скважину. От того и в моем времени жизнь знаменитостей в центре внимания. Спешнев тоже слушает, хотя и делает вид, что ему это не интересно. А вот егеря любопытства не прячут. После ужина подтягиваются к нашему столу и, таясь в темноте, греют уши. Графиня от моих рассказов поначалу морщилась и поглядывала на дочь, видимо, решая: позволительно ли невинной девушке слушать скабрезные историйки? Но потом увлеклась и забыла. Наполеон, к слову, не единственный ходок среди европейских монархов. Император наш, Александр свет Павлович, многим фору даст. Большой любитель юбок. Хренина, будучи в Петербурге, наверняка о том слышала. Чтоб в великосветских салонах да не обсуждали? Нисколько не поверю!

После очередной части из сериала «Похождения Бонапартия по бабам» пою. Графинюшка захватила в дорогу гитару – не отвертеться. В памяти периодически всплывают песни, подходящие к этому времени. «Эх, дороги» славно пошла, особенно у егерей. Одну строчку, правда, пришлось поправить: «А кругом земля дымится, родная земля…» «Отшумели песни нашего полка» и вовсе кардинально переделал, убрав из нее антивоенный смысл. Не к месту он сейчас. Теперь пою: «Нас немного, а врагов так много», акцент сразу поменялся. Исправил третий куплет:

Руки – на мушкете, смерть уже в шажке,

А душа уже взлетела, вроде,

Но французы пишут кровью на песке.

Эти письма нравятся природе.

В четвертом куплете заменил одно слово, и оно радикально поменяло смысл песни: «Новые солдаты будут получать теплые казенные квартиры». То есть смену павшим придут другие бойцы. Ну, и финальный куплет:

Спите себе, братцы, все вернется вновь,

Все должно в природе повториться,

И слова, и пули, и любовь, и кровь,

Мы не будем с ворогом мириться!

Меланхолично-пацифистская песенка Окуджавы заиграла новыми красками, превратившись в патриотическую. Егерям пришлась по душе. Через пару дней они распевали, сидя в седлах: «Отшумели песни нашего полка…» Спешнев поначалу морщился, но потом стал подтягивать. Волшебная сила искусства – ипическая сила, как говорят в моем времени.

Графинюшка смотрит на меня томным взором. Как-то на дневке мы гуляли с ней вокруг бивуака (сама предложила), и она попросила:

– Почитайте свои стихи, Платон Сергеевич!

– Какие стихи? – попытался отмазаться я.

– Не скромничайте! – погрозила она пальчиком. – Раз песни сочиняете, то и стихи должны быть. Только не нужно о войне, – сморщила она носик. – Лучше про любовь.

Ну, и что ей прочесть, томной нашей? Я мысленно почесал в затылке (явно сделать это не решился) и выдал из школьной программы:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

– Боже! – она прижала руки к груди. – Как славно! И очень грустно. Вы любили, Платон Сергеевич?

Началось…

– Было дело, – согласился я.

– А она?

– Кому нужен бедный мещанин, Аграфена Юрьевна? Без состояния, чина, связей?

Не вру, между прочим. Юлька так и сказала: «Ты замечательный парень, Тошка, но в мужья не годишься. Даже не врач. На зарплату фельдшера нам не прожить. Займись бизнесом, что ли…» Современные девушки – они такие, деньги считать умеют. В тот день я напился. Сидел у себя в комнате и плакал от обиды. Здоровый, сильный мужик с мозгами и профессией, но не нужный даже медсестре…

– Не говорите так, Платон Сергеевич! – она вновь сморщила носик. – Вы замечательный лекарь и храбрый воин. Отменный рассказчик, стихи пишете чудные. Я зиму провела в Петербурге, видела многих молодых людей. Никто из них вам в подметки не годится. А то, что бедны и не дворянин, поправимо. В Европе вас не оценили, так здесь непременно возвысят. Помяните мое слово!

Хм! Твои бы слова да Богу в уши.

– Прочтите что-нибудь еще! Не такое грустное.

Ну, раз начал с Александра нашего, Сергеевича…

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

– Просто чудо как хорошо! – оценила графинюшка. – Вы великий поэт, Платон Сергеевич!

Не я, а Пушкин…

– О каком «мраке заточенья» идет речь? – поинтересовалась Груша. – Вы сидели во французской тюрьме?

Вот ведь пытливая!

– Было дело, – вдохновенно соврал я. – Был брошен в узилище по ложному обвинению. Коллега-лекарь оклеветал – приревновал к моему успеху. Написал донос, в котором выставил русским шпионом – знал о моем происхождении. Несколько месяцев в сырой камере на гнилой соломе… Пока сидел, умер отец. Доказательств в отношении меня не нашлось – ничего, кроме доноса, из тюрьмы меня выпустили, но для того чтобы забрать в армию. Остальное вы знаете.

– Бедный! – глаза графинюшки заблестели. – Вы так страдали!

Кажется, меня занесло. Не хватало, чтобы бросилась на шею на глазах у всех. Любят наши женщины страдальцев.

– Мы с мамой вам поможем! Я поговорю с ней. И еще: примите от меня гитару в подарок. У меня с ней не вышло подружиться, у вас же замечательно получается. Будете играть, вспоминая свою нечаянную знакомую…

Глаза у нее снова повлажнели. Надо срочно отвлечь.

– А это – вам! На память обо мне.

Я достал из кармана и вручил графинюшке медальон с Богородицей.

– Какой милый образ! – воскликнула она, отщелкнув крышечку.

– Освящен в церкви! – поспешил я, с запозданием сообразив, что дарить девушке вещь, снятую с трупа, не слишком кошерно. Еще спросит, откуда у меня медальон… Хотя, о чем я? Английская королева Елизавета I не стеснялась принимать драгоценности от пиратов, а те не у ювелиров их покупали. Кровавые были камешки…

– Я его буду носить! – пообещала графинюшка. – Проводите меня к дормезу.

В том, она не бросает слова на ветер, я убедился в тот же день. Перед ужином графиня предложила мне прогуляться. Оперлась на мою руку, и мы неспешно пошли прочь от стоянки. Графиня молчала, и я не утерпел.

– Как ваша спина, Наталья Гавриловна? Не беспокоит?

– Побаливает, – ответила она. – Но терпеть можно.

– В Смоленске спросите в аптеках спиртовую настойку опиума. Снимает боли.

– Знаю, – кивнула она. – Лауданум называется. У меня был, но вышел, а в Залесье взять негде. Куплю.

– Только не увлекайтесь. При постоянном употреблении опиум вызывает зависимость и разрушает здоровье.

– Ты мне зубы не заговаривай! – хмыкнула графиня. – Медальон, который дочке подарил, с поляка сняли?

– Да, – не стал отрицать я, – но я его в церкви освятил.

– Дочка говорила, – кивнула она. – Потому и разрешила оставить. Все, что с кровью взято, непременно нужно в церковь отнести, грех убийства отмолить, иначе Бог накажет. А теперь слушай меня, Платон! Я за тобой наблюдала и вот, что скажу: ты не тот, за кого себя выдаешь.

Я вздрогнул. И эта!

– Ты почему-то пытаешься притвориться таким, как все, – продолжила она, не заметив, – но это плохо выходит. Инаковость выпирает. Ты учен, но чрезмерно для княжича. Отменный воин, но не рубака – видала я таких. Думаешь и ведешь себя, как офицер. Не случись тебя, Спешнев погубил бы егерей, да и нас с Грушей. Откуда это?

Она встала и вперила в меня взор.

– Я уже объяснял, Наталья Гавриловна, – попытался соскочить я. – Много видел, воевал.

– Темнишь! – погрозила она пальцем. – Продолжу. При всем том ты добрый человек. Когда о Груше за ужином заговорил, сказав, что к таким, как она, грязь не пристает, я глаз с тебя не спускала. Уверилась, что и в самом деле так думаешь. А когда добавил, что будь ты князем и при состоянии, то непременно б посватался… Грушу после этих слов не узнать, сердцем ожила. Как ты ей в стихах высказался? «И для него воскресло вновь и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь»?

Ну, и память у них!

– Никакой ты не лекарь, – сказала графиня, – вернее, не только. Лечить умеешь, это так. Полагаю, что учился, и даже практиковал. Но потом выбрал военную стезю. Не сомневаюсь, что вот здесь, – она коснулась моего плеча, – некогда были эполеты с бахромой из витого шнура[71].

– Наталья Гавриловна!

– Молчи! – нахмурилась она. – Не люблю вранья! Откуда простой лекарь может знать про шашни Бонапарта? Для того нужно в светских салонах бывать. Простому лекарю туда хода нет, а вот офицеру – запросто.

М-да, прокололся.

– Я тебя не осуждаю, – поспешила графиня. – Понимаю, зачем пошел узурпатору служить. В России тебе хода не было, а у Бонапарта сыновья трактирщиков в маршалах ходят[72]. Вот и соблазнился карьером. Одного не понимаю: отчего убежал?

– Бонапарт обречен, – ответил я, поняв, что убеждать ее бесполезно. – Зарвался. Стоит ему потерпеть поражение в России, а это непременно случится, и ему конец. Слишком много у него врагов в Европе, слишком сильно его ненавидят. К тому же я русский человек, Наталья Гавриловна. Идти против своих? Лучше умереть!

– Молодец! – похвалила она. – Правильно тебя родители воспитали. Не ожидала такого от Друцких. Те, кого знаю, мерзавцы и подлецы. (Ага, помним!) В каких чинах у французов состоял?

– Подполковник, – соврал я. – При штабе маршала Виктора.

А чего там? Врать, так по-крупному.

– То-то! – довольно улыбнулась она. – Я хоть и женщина, но понятие имею.

– Не говорите об этом никому, – попросил я. – Не то примут за шпиона и расстреляют.

– Не буду, – кивнула она. – Но историю твою поправим. Коли я несуразность увидела, то и другие разглядят, – она задумалась. – Давай так. Лекарь, но не простой, а личный при маршале. Такие знают, порою, больше генералов. Сопровождают маршала в сражениях, слышат его распоряжения, видят ход боя и наматывают на ус. Как тебе?

– Замечательно! – сказал я искренне. А старушка-то у нас – ого-го-го!

– Так отвечай, коли спросят. Сам с объяснениями не лезь. А я тебе помогу, замолвлю словечко. Мужа моего покойного в армии помнят, да и я многих знаю. В долгу я. Не случись ты в Залесье, не жить бы мне с Грушей – растерзали бы нас поляки. Вдову и дочь генерала, который их усмирял, не помиловали бы. Подлый и мстительный народ. Я-то свой век прожила, но как подумаю, что сотворили бы с дочкой… – она помрачнела. – Не люблю я оставаться должной, Платон, потому и помогу. Да и негоже, чтобы такой человек лекарем при солдатах состоял. Не твое это место, на другом больше пользы России принесешь. Согласен?

– Да, – поклонился я.

– И еще. Не обижай Грушу. Она у меня последыш, родилась, когда мне сорок было. Уж не чаяла детей более иметь: покойный Юрий Никитич нас не часто навещал – все на войнах. Старшая дочь к тому времени замуж вышла, собиралась внуков нянчить, а тут Груша образовалась. Для меня она как свет в окошке, с тех пор как муж умер, только ей и дышу. После конфуза в Петербурге Грушу было не узнать – поникла как цветок на морозе. И вдруг ты случился. На других не похожий, умный, красивый, добрый. Стихи сочиняешь, песни поешь… Она к тебе душой потянулась. Оттолкнешь – увянет. Не вздумай такое! Не прощу!

– Да я…

– Вижу! – отмахнулась она. – Знаешь свое место. Только дураки его блюдут, а умные сами выбирают. Ты у нас не дурак. Слушай меня, Платон! Станешь потомственным дворянином, неважно – через чин или пожалованием императора, отдам за тебя дочь! И приданым не обижу. Пять тысяч душ у меня нету, но тысячу наскребу. Старайся! Год тебе на все, более ждать не буду.

Не фига себе заявочка! Наверное, это отразилось на моем лице, потому что графиня улыбнулась:

– Ты сможешь! Вспомни, каким в усадьбу пришел? Нищий оборванец в лохмотьях и без гроша в кармане. А сейчас? Костюм, добрый конь, который не менее двухсот рублей стоит, часы, – она перевела взгляд на цепочку на моем животе, – деньги имеются. Капитан поделился?

– 250 рублей дал, – подтвердил я.

– Это я ему велела, – кивнула графиня.

Хм! А мне другое говорили. Учтем.

– Ты уже сейчас не пропадешь, а коли случай станешь искать – высоко взлетишь.

Если не убьют…

– Проводи меня к столу, – велела графиня. – И запомни: мы с Грушей будем ждать добрых вестей. Не обмани!

И вот на что я подписался?..

Глава 9

Думаю, пришло время рассказать о себе. Как зовут меня, знаете, о возрасте и профессии – тоже. Почему оказался в прошлом, не отвечу – сам не знаю. Кто-то или что-то избавило меня от печальной судьбы лежать в деревянном ящике, засыпанном полутора метрами земли, возможно, временно. Так что поспешу…

Родился я еще в СССР, хотя жизни в нем не помню – маленький был. Детство пришлось на 90-е, юность – на начало нового века. Родители… Отца не знаю, не было его у меня – в смысле официально. Мать родила меня студенткой. От кого я так и не узнал, хотя интересовался. Возможно, она и сама не помнила. Оставив малыша на попечение деда с бабушкой, мать вернулась в Минск, где сделала блестящую карьеру для 90-х годов – вышла замуж за иностранца. Ее Жан был старше на 30 лет, пузатый и некрасивый, зато из Франции! О том, что у нее есть сын, мать супругу не сказала. Укатила с ним в Тулузу и на долгие годы забыла о ребенке.

Меня растили дед с бабушкой. До пяти лет я считал их папой и мамой, да и после продолжил называть так. Бабушка преподавала в школе русский язык и литературу, дед работал механизатором в колхозе. Невысокий, жилистый, он обладал невероятной силой: в одиночку снимал и ставил на трактор «Беларусь» заднее колесо, а оно – минуточку! – центнер весит. Я ношу его отчество, унаследовал от него силу и не только ее: лицо, рост, фигуру. Дед меня очень любил, бабушка – тоже, хотя временами пыталась выглядеть строгой. Они сделали все, чтобы дать внуку лучшее образование. Бабушка занималась со мной уроками, дед возил в музыкальную школу в райцентре. Детство выдалось счастливым. На дворе стояли 90-е, в стране царили разруха и упадок, но я не этого заметил. Еды в деревне хватало, а одежда… В Беларуси есть поговорка: «Что малому сносить, то старому съесть». То есть, обоим пофиг. Дальше – обычно. Школа, неудачная попытка поступить в медицинский университет… Баллов, набранных на централизованном тестировании, оказалось недостаточно для поступления на бюджетное отделение, а учить внука на платном оказалось не по карману опекунам-пенсионерам – медуниверситет в этом смысле самый дорогой из вузов. Учился я на «девятки» и «десятки»[73], но выпускник сельской школы не ровня городскому, которому родители наняли репетиторов. Затем были армия, учеба в медицинском колледже, распределение на работу в сельский ФАП[74]. Там меня и застала весть о гибели деда с бабушкой…

Белорусские деревни разные. Есть процветающие агрогородки, где люди живут в коттеджах со всеми удобствами, ездят на иномарках и отправляют детей в лучшие вузы страны. А есть умирающие селения с полуразвалившимися СПК[75], где работники получают копейки – да и те с задержкой в несколько месяцев. Молодежь отсюда уезжает, бросая стариков, которые доживают век в полуразвалившихся домах. Беда таких деревень – спившиеся и потерявшие человеческий облик люмпены из местных. Город их отверг, работать они не любят и не стремятся, а вот пить хотят каждый день. Потому воруют, попадают в колонии, возвращаются из них и продолжают прежнюю жизнь. Часть этих дегенератов, набравшись зэковских привычек, терроризируют деревенских стариков, вымогая у них деньги на водку. В сериалах, которые так любят снимать российские режиссеры, зэки выглядят белыми и пушистыми, эдакими милыми душечками, но на деле это конченная мразь, наказанием которой одно – пуля в затылок. На беду, такая парочка завелась в нашей деревне. Два брата-акробата, поначалу зашугавшие родную мать, которую они избивали и отбирали пенсию, со временем распространили эту практику на других стариков. Почему те не заявляли в милицию? Боялись – подонки их запугивали. Об этом узнал дед: в деревне не скроешь. Хоть и пенсионер, но еще крепкий, он отловил братьев и по-мужски с ними поговорил, разукрасив рожи мерзавцев синяками. Пообещал, если не угомонятся, сломать им руки и ноги.

Бросать полюбившееся занятие парочка не хотела, их отпитые мозги не придумали ничего лучшего, как устранить внезапно возникшее препятствие. Ночью они подкрались к дому деда, подперли дверь колом, после чего облили стены бензином и подожгли. Пожарные приехали слишком поздно – дед с бабушкой задохнулись в дыму.

Подонков задержали в тот же день – признаки поджога были налицо, а кто и почему это сделал, знали все. Суд приговорил братьев к расстрелу – в Беларуси с такими не церемонятся, но меня это мало утешило. Я вдруг разом осиротел. И вот тогда появилась мать…

Не знаю, откуда она узнала о происшедшем, родителям она не звонила и не писала. Видимо, из интернета – об этом преступлении много писали. Мать нашла меня в социальных сетях, написала, а потом прикатила на похороны. После поминального стола сказала:

– Нечего тебе здесь делать, Платон! Перебирайся ко мне. Будешь жить в нормальной европейской стране, а не в этой дыре под управлением диктатора. Раньше я не могла тебе помочь – муж не позволял, но он умер, и я получила наследство. Пришлось судиться с его детьми от первого брака, – она сморщилась, – но они не смогли оспорить завещание. Наконец я смогу стать тебе матерью.

Осиротевший, я поверил ее словам. Хотел верить… Я засел за учебники французского языка, нашел и скачал в интернете аудиокурс, и к завершению отработки по распределению, уже мог худо-бедно объясниться на языке Дюма. Надо отдать должное матери: поначалу она выполняла обещание. Я перебрался в Тулузу, где, как сын гражданки Франции, получил вид на жительство. Подтянув знание языка, сдал экзамены, подтвердив диплом, и устроился работать в пожарную часть. Почему туда? Во Франции пожарные оказывают первую помощь при авариях и происшествиях. Кстати, такой профессии, как фельдшер, в этой стране не существует, вместо них – медбратья. Вот им и служил.

Платили мало. Это в Беларуси зарплата в полторы тысячи евро кажется огромной, во Франции это крохи. Треть уходит на налоги и страховки, треть платишь за жилье (весьма скромное, к слову), остается 500–600 евро. Прожить на них можно, если экономить во всем. Это я узнал, уйдя от матери. Повозившись год с сыном, она решила, что вернула родительский долг, и завела любовника – молодого араба. Почему тот сошелся с женщиной, старше его вдвое, понятно. Насмотрелся я во Франции на этих сынов пустынь. Работать не любят; найти «ханум», которая будет их содержать – обычное дело для потомка погонщиков верблюдов. Заселившись к нам, араб дал понять, что не собирается терпеть меня в квартире. В его глазах я был конкурентом на деньги матери. Случился разговор на повышенных тонах, закончившийся для жиголо телесными повреждениями, не приведшими, впрочем, к стойкому расстройству здоровья. Бил я его сильно, но аккуратно. Араб был выше на голову и здоровенный, как верблюд, потому и вел себя нагло, но против обладателя крапового берета не потянул. Падал громко. Побитый жиголо наябедничал полицейским, и меня увезли в местный участок. В камере я провел пару недель – не на гнилой соломе, конечно, но хорошего там мало. Следователь, которое вел дело, пояснил, что я могу сесть на пару лет. Мало того, что избил французского гражданина, так еще оскорблял его всяко. Следователь перечислил обидные слова, которые сообщил ему потерпевший. «Выкидыш ишака», «козое…б», «верблюд безгорбый». Произнося их, следователь улыбался – он был католиком и коренным французом, и арабов любил как я клопов.

– Этот… безгорбый называл меня христианской свиньей, – не замедлил я. – Обещал, что будет нас резать. Говорил, что уже купил нож.

– Это правда, мсье? – насторожился следователь.

– Могу подтвердить в суде, – пообещал я.

Это был период громких террористических актов. Европа стояла на ушах. Полиция и спецслужбы искали арабов, расстрелявших посетителей ресторанов в Париже и зрителей концертного зала «Батаклан». Сына пустыни взяли в оборот. Кончилось тем, что обоих выпустили. Араб отказался от обвинений, я сказал, что погорячился и неправильно понял намерения любовника матери. Так посоветовал адвокат. Но от матери пришлось съехать – она выбрала любовника, а потом меня уволили из пожарной части. Во Франции сильные профсоюзы, и кто-то там решил, что негоже иностранцу занимать место, в то время как свои не имеют работы. Можно было пободаться, затеять волынку в суде, но я плюнул и перебрался в Германию – Франция мне опротивела.

Приняли без проблем. У меня имелся вид на жительство во Франции и подтвержденный там же диплом. Немецкий я знал – учил его в школе, а затем самостоятельно. Белорусские медики нередко уезжают в Германию, где их охотно берут – подготовка хорошая. Я тоже собирался, но появилась мать… Начальство меня ценило. В Германии ведь как? Пятница, семнадцать часов. Немец даже гайку не довернет, которую перед этим крутил, – бросит и пойдет мыть руки. Рабочая неделя кончилась, впереди законные выходные. В медицине, конечно, не так, но желающих дежурить в уикенд мало. А тут русский, молодой и одинокий, которому не в напряг. Так прошло два года, но потом я затосковал. Немцы – закрытая нация, чужаков не любят. Тебе будут улыбаться, хлопать по плечу, говорить, какой ты классный специалист, но домой в гости не позовут. Можно завести интрижку с немкой и даже жениться на ней, но для ее семьи ты останешься чужим. Да и, ну их, немок! На лицо ужасные, жадные внутри. Плюнув на Европу, я вернулся в Беларусь.

Родина приняла неласково. Нет, работа нашлась – на медиков в Беларуси спрос. Мне дали комнату в общежитии, коллектив принял нормально. А вот годы работы за границей в медицинский стаж едва зачли, хотя необходимые документы я привез. Дескать, ничего не знаем, неизвестно, чем ты там занимался. Может, туалеты мыл? Смотрели с подозрением: почему вернулся из Европы, когда остальные туда бегут? Наверное, выгнали за косорукость? Меня отправили на курсы повышения квалификации. Там я удивил преподавателей умением работать на современной аппаратуре – белорусские больницы по оснащению уступают немецким, хотя в последнее время это отставание сгладилось. Зачеты сдал с блеском, после чего начальство успокоилось. Потекли будни.

Как-то раз нашу бригаду отправили на выступление реконструкторов в Салтановке. Присутствие на таких мероприятиях скорой помощи – обычное дело. Народ бегает с ружьями с примкнутыми к нам штыками, палит из них, могут и в толпу холостым зарядом из пушки засадить[76] – травмы на таких выступлениях нередки. В тот раз никого не ранили и не покалечили, зато я познакомился с Ильей и другими реконструкторами. Поболтали, обменялись номерами телефонов и адресами электронной почты, стали общаться. И вот тут я заболел. Одинокому мужчине с неудавшейся личной жизнью требуется занятие, отвлекающее от грустных дум, и оно нашлось. Я начал читать книги, смотреть фильмы о Наполеоновских войнах, стал завсегдатаем форумов. На мероприятия реконструкторов ездил уже не по долгу службы, а по своей охоте и за свой счет. Следующим этапом стало бы приобретение формы и реплики ружья. Я копил деньги на них, но планы перечеркнула авария на шоссе М-8…

Вот и все, пожалуй. Остальное не интересно.

* * *

Коляска в сопровождении кавалькады всадников в мундирах при эполетах и аксельбантах остановилась на пригорке. Здесь, в двадцати шагах от дороги имелась поляна с окружавшими ее густыми кустами. Они-то и были целью пассажиров коляски: командующего 2-й Западной армией Багратиона, начальника штаба Сен-При и генерал-квартирмейстера Вистицкого 2-го. Пока генералы, отойдя к кустам, справляли нужду, денщики разложили походный столик и сервировали его серебряными кубками и блюдами с закусками. Один из них приготовил флягу с водой и чистое полотенце.

– Перекусим, Петр Иванович? – предложил Вистицкий, когда все трое вернулись к коляске.

– Смоленск скоро, – засомневался Багратион. – Там пообедаем.

– Вдруг не предложат? – пошутил Сен-При, произнося русские слова с заметным прононсом. Французский эмигрант, он уже два десятка лет служил новой родине и неплохо знал ее язык, но в обиходе предпочитал французский – благо в окружении Багратиона его все понимали. Однако с началом вторжения Бонапарта перешел на русский.

– Думаешь? – сощурился Багратион. – Хотя от немца всего ждать можно.

Все трое рассмеялись немудреной шутке. Не для кого не было секретом натянутые отношения между командующими 1-й и 2-й армиями. В письмах к императору Багратион критиковал Барклая де Толли за тактику отступления и настаивал на генеральном сражении. Указывал на свое старшинство в чине по сравнению с Барклаем[77] и просил поставить его во главе двух армий. Не срослось…

Генералы ополоснули руки под водой, слитой им из фляги, вытерли их полотенцем и перешли к столу. Там выпили вина из наполненных адъютантом кубков и занялись закусками. Накалывали серебряными вилками ломтики ветчины и отправляли их в рты, заедая кусочками хлеба. Хрустели свежими огурцами и перьями зеленого лука, макая те в серебряную солонку. Ели быстро, по-походному, как привыкли в многочисленных кампаниях. Багратион стоял спиной к дороге, Вистицкий – боком, и лишь Сен-При – лицом. Он и увидел первым странную процессию.

– Гляньте, Петр Иванович! – воскликнул, указав вилкой.

Багратион обернулся и несколько секунд удивленно смотрел на движущуюся по направлению к пригорку странную колонну. Во главе ее ехали всадники в зеленых мундирах с ружьями за спинами под предводительством офицера. Следом две пары лошадей тащили пушки без зарядных ящиков, за ними катил дормез, запряженный четверкой лошадей, а далее тянулись повозки – крытые и без тентов.

– Похоже, егеря, – сказал Сен-При. – Мундиры русские. Но откуда они здесь? Из армии Барклая?

– Не конные, – заметил Багратион. – В седлах сидят, как собака на заборе.

Все трое заулыбались. Немудреная шутка, пущенная еще Петром I, до сих пор была популярна в армии. «Офицерам полков пехотных верхом на лошадях в расположение конных частей являться запрет кладу, ибо они своей гнусной посадкой, как собака на заборе сидя, возбуждают смех в нижних чинах кавалерии, служащий к ущербу офицерской чести», – требовал в своем указе первый русский император. От того Багратион предпочитал передвигаться в коляске – и комфортнее, и ущерба чести нет.

– Сейчас узнаем, кто таковы, – добавил он, заметив, что егеря стали спешиваться. Видимо, их командир разглядел генералов и решил привести подчиненных к должному их состоянию. Егеря, оставив лошадей на обочине, споро построились в колонну по четыре и зашагали к пригорку. Оставшийся в седле офицер что-то прокричал, махнув рукой, и солдаты запели.

– Путь далек у нас с тобою, веселей солдат гляди. Вьется, вьется знамя полковое, командиры – впереди, солдаты – в путь, в путь, в путь… – донеслось до генералов. – А за тебя святая, Отчизна дорогая, Багратион нас в бой ведет, солдаты – в поход…

– Хм! – сказал Вистицкий. – Похоже наши. Про вас поют, Петр Иванович.

– Хорошая песня, – поддержал Сен-При. – Правильная.

Багратион промолчал. Ему самому понравилось, но говорить это подчиненным он не стал. Тем временем колонная взошла на пригорок.

– Каждый егерь – воин бравый. Смотрит соколом в строю. Породни… роднились мы со славой, славу добыли в бою, – пропели солдаты и смолкли, подчинившись жесту командовавшими ими офицера.

– Рота стой! – крикнул тот. – На-пра-во! Смирно! Ружья – караул!

Егеря выполнили команду слаженно. Перед генералами встал строй солдат в видавших виды, но чистых мундирах. На блестящих штыках ружей играло солнце. По всему было видно, что перед генералами стоят не новобранцы, а опытные бойцы. На начальство смотрят лихо и без боязни. Багратион довольно крякнул. Тем временем офицер слез с лошади и, заметно хромая, направился к генералам. Остановившись в паре шагов вскинул ладонь к киверу.

– Ваше сиятельство! Командир третьей роты первого батальона 6-го егерского полка штабс-капитан Спешнев. В сражении под Салтановкой был загнан в лес артиллерийским огнем противника. Потерял от него большую часть нижних чинов роты и всех офицеров. Сам был ранен в ногу. По этой причине отстал от своих. В настоящее время с остатками роты следую на соединение с частями вверенной вам армии.

– Вольно! – приказал Багратион. Спешнев повторил его команду. Егеря опустили ружья к ноге, но продолжили есть глазами начальство.

Услышанное от Спешнева командующего армией огорчило, но одновременно и порадовало. С одной стороны потери Раевского под Салтановкой оказались велики, но с другой это позволило 2-й армии оторваться от противника и беспрепятственно выйти к Смоленску. Эти вот тоже выбрались, да еще верхом.

– Откуда у вас лошади, штабс-капитан? – спросил Багратион.

– По пути к Смоленску был атакован ротой польских шеволежеров из гвардии Наполеона. Разгромив оную и уничтожив неприятелей всех до единого, взяли богатые трофеи, в том числе лошадей. Приказал солдатам сесть в седла – так идти скорее.

– Роту кавалеристов? – удивился Багратион. – А вас сколько было?

– Сорок пять строевых против шестидесяти пяти поляков. Потерял троих убитых и пятерых ранеными. Последних взял с собой, в повозках везем, – Спешнев указал рукой. – Тяжелых нет, все поправляются.

– А ты не заливаешь, штабс-капитан? – не утерпел Вистицкий. – Чтобы неполная рота егерей разгромила в поле полуэскадрон шеволежеров, да еще с такими крохотными потерями? Ни за что не поверю!

– Что скажешь, Спешнев? – сощурился Багратион.

– Прошу, ваше сиятельство, и вас, ваши высокопревосходительства, пройти со мной, – штабс-капитан указал в сторону вставшей под пригорком колонны. – Кое-что покажу.

Генералы переглянулись и, не сговариваясь, кивнули. Всех троих разбирало любопытство. Следуя за штабс-капитаном, который хромал впереди, они спустились с пригорка. Там Спешнев, подведя их к одной из повозок, сорвал с нее прикрывшее груз рядно.

– Ого! – воскликнул Сен-При, узрев груду сабель в ножнах.

– Оружие поляков, – пояснил штабс-капитан. Взяв одну из сабель, он протянул ее Багратиону. – Взгляните, ваше сиятельство! Дорогая вещь, такие на дороге не валяются. Принадлежала капитану шеволежеров.

Багратион взял саблю и вытащил клинок из ножен. Как любой кавказец он любил холодное оружие и отлично разбирался в нем. Этот клинок ковал мастер, украшал тоже.

– Славная сабля! – заметил, задвинув клинок обратно в ножны.

– Примите от нас в дар, – поклонился штабс-капитан.

– Не откажусь, – улыбнулся Багратион. – Вот побьем французов, прикажу повесить на ковре рядом с другими трофеями. А им дашь? – сощурился, указав на спутников.

– С удовольствием! – ответил Спешнев. – Пусть сами выберут – какая глянется. Можно и по две – у меня много. А мало будет – у французов отберем.

Багратион захохотал, генералы его поддержали. Смеясь они подошли к следующей повозке, где Спешнев продемонстрировал им груду трофейных пистолетов.

– Лошадей вы видели, – закончил показ штабс-капитан.

– А это? – спросил Багратион, указав на пушки. – Тоже трофей?

– Никак нет, ваше сиятельство! – ответил офицер. – Взяты в имении, где отбивались от неприятеля. Решил не оставлять французам. Пригодятся.

– Четырехфунтовки, – определил Сен-При, подойдя к ближайшему орудию. – У нас нет таких калибров. Ядер не сыскать.

– Картечью будем палить, – заверил возникший неизвестно откуда пожилой мужчина в штатском сюртуке. Хромая, он подошел к Багратиону и вытянулся во фрунт. – Отставной фейерверкер Кухарев, ваше сиятельство! Прошу дозволения вернуться в армию. Желаю бить супостата.

– Хм! – удивился командующий.

– Ходатайствую за Кухарева, – поспешил Спешнев. – Благодаря ему и его орудиям побили поляков.

– Как дело было? – заинтересовался Багратион.

– Мы встали на отдых в имении Залесье. Вечером пришел местный из отставных унтер-офицеров и донес, что видел неподалеку роту польских шеволежеров. Те собирались с рассветом напасть на имение. Мы подготовили засаду. На втором этаже дома поставили десять егерей, остальных спрятали в сараях. Подошедшего неприятеля обстреляли, заставив спешиться и отвести коней. Поляки решили, что нас мало, и они легко справятся. Открыли ворота и ворвались во двор. Вот тут их и встретил Кухарев со своими пушечками, – штабс-капитан указал на орудия. – Затем вышли егеря, дали залп и довершили дело штыками. Это в седле всадник – гроза пехотинцу, на земле против него слаб.

– Убедил, – кивнул Багратион, отдавая саблю подскочившему адъютанту. – Напишу государю о твоем подвиге. Попрошу для тебя орден и новый чин. Достоин. Вывести к своим исправную роту, да еще разгромив по пути превосходящего силами противника… Молодец!

– Благодарю, ваше сиятельство! – вытянулся штабс-капитан. – Но я был не один.

– Солдат тоже наградим, – кивнул Багратион. – Выделю тебе пять крестов[78] – сам решишь, кому вручить. Хотя, нет, шесть. Ему – тоже, – он указал на Кухарева.

– Мне помогал еще человек. Вот он, – штабс-капитан указал на стоявшего в стороне и прислушивавшегося к их разговору молодого мужчину в охотничьем костюме оливкого цвета. – Это он придумал, как побить поляков.

– Подойди! – велел Багратион незнакомцу и спросил, когда тот приблизился: – Кто таков?

– Могилевский мещанин Руцкий Платон Сергеевич, – ответил мужчина, снимая шляпу и кланяясь. Багратион рассмотрел на его голове багровый шрам, видимый даже среди отросших волос. – Лекарь.

– С каких пор лекари воюют? – хмыкнул Сен-При.

– Платон Сергеевич не обычный лекарь, – вступился штабс-капитан. – Он сын князя Друцкого, незаконный. Родился и рос за границей, получил отменное образование. После смерти родителей был силком забран в армию Бонапарта. Воевал в Испании, где стал свидетелем сражений французов с англичанами. За лекарский талант был приближен маршалом Виктором, обретался при нем, но тяготился службой неприятелю. Выбрав случай, дезертировал и пробрался в Россию. Мы нашли его на дороге от Салтановки – без памяти, совершенно голого с сабельной раной на голове. Как поведал нам Платон Сергеевич позже, он уходил из Могилева, но на пути был настигнут вюртембергскими гусарами, которые ранили и ограбили его. В походе он лечил раненых и меня, без его помощи я бы умер. Платон Сергеевич не только замечательный лекарь, но и отменный воин. На глазах роты в одиночку убил трех гусаров, которые выскочили на наш бивуак. Двоих застрелил, одного заколол штыком, перед этим убив под ним лошадь прикладом. Сам бы не поверил, если б рассказали, – торопливо добавил штабс-капитан, заметив выражение лиц генералов. – Но это случилось на глазах егерей. Платон Сергеевич отменно знает тактику и стратегию французов и англичан, сообщил много полезного.

– Например? – заинтересовался Багратион.

– Бонапарт не пойдет на Смоленск через Рудню, – сказал Руцкий. – Вернее, пойдет, но не сразу.

– Откуда ведаешь? – насторожился командующий.

– Он ищет генерального сражения. Это обычная его тактика – разбить армию врага в одной-двух битвах после чего диктовать условия мира. Но русская армия сейчас отступает, избегая сражения. Может и из Смоленска уйти.

Багратион и его генералы нахмурились. Им не нравилось такое предположение.

– Бонапарт попытается ее остановить, – продолжил Руцкий, словно не заметив. – С этой целью совершит фланговый обход. Это опять-таки его обычная тактика. Думаю, что отправит часть армии на юг – и далее по оршанской дороге к Красному.

– Ты, часом, не шпион? – не удержался Сен-При. – Полагаю, послан французами, чтобы обмануть нас. Мы уведем армию к Красному, а Бонапарт ударит от Рудни?

– Можете проверить, – пожал плечами лекарь. – Достаточно выслать вдоль дорог казаков, наказав им разведать неприятеля. Только пусть отъедут на два-три дня пути, оставляя на дороге подменные заставы. Так получится сообщить скорее. Не то пока прискачут на уставших лошадях…

– А ты, вижу, разбираешься! – хмыкнул Багратион. – Но на вопрос не ответил. Точно не шпион?

– Никак нет, ваше сиятельство!

– Честью своей ручаюсь за Платона Сергеевича! – поспешил Спешнев.

– И я – тоже! – раздалось за спинами генералов.

Багратион обернулся. В двух шагах от него стояла немолодая женщина в дорожном платье и шелковом капоре. За ее спиной маячила девушка, одетая также, но более ярко.

– Здравствуй, Петр Иванович! – улыбнулась женщина. – Не узнал?

– Наталья Гавриловна! – воскликнул командующий. – Сколько лет, сколько зим!

– Пять, – сказала графиня. – Юрий Никитич еще жив был. Ты навещал нас в Петербурге.

– Сочувствую вашему горю, – кивнул Багратион. – Славный был генерал! Службу справлял отменно. А это кто с вами? Неужель, Аграфена Юрьевна? Хороша! Невеста, поди? Я ее еще такой помню, – он показал ладонью на уровне груди. – Какими судьбами здесь, среди солдат?

– Бегу от неприятеля, – пожала плечами графиня. – А вот он, – она указала на Спешнева, – меня сопровождает. Это в моем имении он дал бой полякам, а Платон Сергеевич ему помог. Не сомневайся в нем, Петр Иванович! Достойный человек. Большую пользу может принести России. Вот что я тебе скажу. Садись-ка ко мне в дормез! По пути все тебе обскажу, года прошлые вспомним. Груша обрадуется, видишь, как на тебя смотрит? С самим Багратионом в одной карете поедет, лучшим полководцем и главной надеждой России.

– Скажете, Наталья Гавриловна! – возразил командующий, но по его лицу было видно, что похвалу он принял с удовольствием. – А ведь, пожалуй, соглашусь. Давно не бывал в женском обществе. Но перед Смоленском пересяду к себе. Не то подумают, что прячусь от Бонапарта в карете с дамами.

Багратион засмеялся. Генералы заулыбались.

– Следуйте за нами, штабс-капитан! – велел командующий Спешневу. – Мы еще поговорим. В Смоленске…

Глава 10

Беда с этими аборигенами! Спешнев едва не упустил свой и мой шанс. Разглядев в трофейную подзорную трубу остановивших на пригорке генералов, выдохнул:

– Это Багратион! Надо переждать, пока уедет.

– Не смей! – зашипел я. – Это случай, который мы искали.

Однако Спешнев заупрямился. Пришлось звать на помощь тяжелую артиллерию в лице графини. Она подтвердила мое мнение, и Семен под ее напором сдался. Пока вели разговоры, а затем я инструктировал упрямца, Багратион мог уехать. Хорошо, что генералам приспичило перекусить, но все равно едва успели.

Впрочем, чего я хотел? С офицерами в России беда. На всю страну всего три учебных заведения, где их готовят. 1-й и 2-й кадетские корпуса в Петербурге и еще Пажеский. Вместе выпускают в год около трехсот будущих командиров. Для армии в сотни тысяч человек – капля в море. Недавно спохватились и создали Дворянский полк – нечто вроде курсов младших лейтенантов. Подавляющее большинство офицеров русской армии военному делу учатся непосредственно в частях, поступая в них нижними чинами. Можно представить уровень их знаний! У большинства в графе «образование» в формулярах запись: «Читать и писать умеет». Французский язык знают менее трети, немецкий – четверть офицеров. Да и последние, подозреваю, немцы по происхождению. В армии их много – как своих, так и иностранцев. Где-то в корпусе Уварова[79] сейчас служит знаменитый фон Клаузевиц, чей труд «О войне» произведет переворот в военной теории. Россия принимает на службу всех желающих из Европы. «А Наполеону в свое время отказали!» – скажете вы, и будете не правы. Брали, но будущего императора не устроил предложенный чин. Знать бы тогда…

Неудивительно, что малообразованные офицеры из мелкопоместных дворян робеют начальства. Капитан Тушин из романа Толстого «Война и мир» тому пример. Хотя артиллеристы в русской армии – самые грамотные из офицеров. Знают арифметику и алгебру, учили геометрию…

Как бы то ни было, но мы успели. Демонстрация героев, успешно вышедших к своим и разгромивших по пути зловредных поляков прошла с блеском. Спешневу пообещали чин и орден, солдатам – кресты, ну, а я едва не превратился в французского шпиона. Почему вылез с сообщением о планах Наполеона? Не смог промолчать, наверное, со злости. В истории Отечественной войны 1812 года Смоленское сражение – пример того, как солдаты расплачиваются кровью за ошибки генералов. Вот что мешало Барклаю и Багратиону провести глубинную разведку? Стандартный прием, известный в этом времени. Нет же, выступили каждый со своей армией навстречу противнику (спрашивается, зачем?), полагая, что тот пойдет именно там, где им хочется. В результате прозевали фланговый обход трех корпусов Нея и Мюрата. Под Красным им преградила путь одна-единственная дивизия Неверовского – шесть тысяч солдат против пятнадцати тысяч у французов. Для сражения в чистом поле, а по-другому здесь не воюют, колоссальное преимущество. Неверовский отобьет четыре десятка кавалерийских атак, его дивизия, выстроенная в каре, будет отступать 12 верст, теряя людей и пушки. И что в итоге? Спешно вернувшиеся Барклай и Багратион не успеют подготовить оборону Смоленска. После кровавого сражения сдадут пылающий город и отойдут под огнем неприятеля. Французские пушки будут стрелять по ним с балкона недостроенной каменной церкви на месте Днепровских ворот, а Наполеон будет личноя наводить их на цель. Потом наши заплутают на проселочных дорогах, поскольку главная окажется в виду противника. В результате случится совершенно ненужный русской армии кровавый бой у Валутиной Горы, где генерал-майор Тучков 3-й лично поведет солдат в штыковую атаку, будет ранен и попадет в плен. Нафига, спрашивается, такие страсти? До сих пор русская армия отступала в полном порядке, не оставлял противнику ни пленных, ни раненых, ни даже ломаной телеги. Отчего под Смоленском переклинило? Два соперничающих командующих армиями решили показать, кто круче?

Зря злюсь, конечно. Сам же рассказал об уровне подготовки русских офицеров. Если строевые командиры еще как-то воюют, то в штабах полный мрак. Не случайно там полно немцев – тех самых, которых Наполеон бил везде и всегда. Не знающие театра военных действий, географии России, они наломали дров. Хотя штабом у Барклая руководит Ермолов – будущий герой Кавказских войн. Но он больше строевой командир, чем штабист, и отношения с Барклаем у него не лучшие. Александр I, уезжая из армии, велел Ермолову писать обо всем происходящем в армии, и ничего не скрывать. Генерал поручение выполнил, при этом не скупился на резкие оценки. Об этом стало известно. Ни один уважающий себя командующий не захочет держать рядом стукача. Кутузов, возглавив армию, засунет Ермолова подальше, хотя тот везде, куда его посылали, воевал геройски, проявляя отвагу и полезную инициативу. Вот такие нравы.

Каким мне показался Багратион? Сложно ответить. С одной стороны, я осознавал, что вижу живую легенду, чье имя золотыми буквами вписано… Сами знаете куда. С другой – передо мной стоял худощавый мужчина средних лет, чернявый, с пышными бакенбардами. Огромный даже для кавказца нос-клюв, живые карие глаза. Не красавец, хотя многие приписывали ему роман с единственной и любимой сестрой Александра I Екатериной Павловной. Командующий несчастлив в браке. Его жена, урожденная графиня Скавронская, бросив мужа, укатила за границу, где и проживет до самой смерти. Будет блистать в салонах, рожать детей от кого угодно, только не от мужа – обычная гламурная блядь. Таких много разведется в моем времени, но и здесь встречаются. Элен Курагина из романа «Война и мир» тому пример.

Не знаю, было ли что у Петра Ивановича с Екатериной, но ее можно понять. От Багратиона исходила аура человека, уверенного в себе и знающего, что делать. Таких любят женщины и солдаты. Ибо нет более печального зрелища, чем робкий и растерянный командир, хуже только дурак. Багратион не был ни первым, ни вторым. Не получивший из-за бедности приличного образования, он всю жизнь напряженно учился и отменно воевал. Не случайно Наполеон считал его лучшим генералом русской армии.

Мы так и въехали в Смоленск: впереди Багратион со свитой, следом – егеря на конях и пушки, за ними дормез графини, далее – наш и ее обозы. Встречать прославленного полководца, казалось, вышел весь город. Как узнали? В этом времени принято высылать вперед гонца с вестью о прибытии важной персоны. Смоляне высыпали за ворота, стояли вдоль улиц, которыми двигался кортеж, заполнили пространство перед домом губернатора. Они кричали, бросали вверх шапки и махали руками. Из-за этой толпы я не видел, как встретились Барклай, который прибыл в Смоленск ранее, и Багратион. По легенде они обнялись. Возможно. Багратион при всей своей нелюбви к «немцу» – человек щедрый душой. Россия для него на первом месте, личное – на втором. Он добровольно перейдет под начало Барклая, предоставив тому безраздельное право командовать.

Отсвет славы великого полководца пал и нас. Не успела толпа разойтись, как к нам подъехал на гнедом жеребце офицер с аксельбантами на мундире.

– Командующий велел разместить вас, – сказал Спешневу. – Следуйте за мной.

Перед этим я успел переговорить с графиней. Она вышла из дормеза с дочерью, чтобы посмотреть на ликующих смолян. Увидев меня, сделала знак приблизиться. Я спешился и, поручив Мыша какому-то мальчишке, который радостно схватил повод, пробился через толпу к дормезу.

– Я замолвила за вас словечко князю, – сказала графиня. – Он обещал помочь и непременно сделает. Петр Иванович – обязательный человек. Если выйдет, поговорю и с Барклаем. Он, хоть и немец, но человек порядочный. Покойный Юрий Никитич ему в свое время помог.

– Благодарю, Наталья Гавриловна! – поклонился я. – Не знаю, смогу ли когда-либо отплатить за доброту. Но я этого не забуду.

– Пустое! – отмахнулась она. – Я тебе должна. Не забывай нас, Платон, когда взлетишь высоко! Присылай весточки. Я не собираюсь задерживаться в Смоленске. Скоро здесь будет Бонапарт, и неизвестно, удастся ли его побороть Михаилу Богдановичу и Петру Ивановичу. Широко шагает француз! Отправлюсь в Москву. Там и отсидимся.

– Ни в коем случае!

Графиня удивленно посмотрела на меня.

– Москва падет, – сказал я вполголоса. – Не оставайтесь там.

– Что ты говоришь?! – возмутилась графиня, затем притихла и внимательно посмотрела на меня. – Не врешь?

– Да, – кивнул я. – К сожалению, это неизбежно. А затем мы погоним французов обратно.

– Кого другого удавила бы за такие слова, – сказала графиня. – Но тебе верю. Не говори этого более никому – убьют.

– Не буду, – пообещал я.

– Поеду в Тверь, – сказала графиня. – Неподалеку от нее имение мужа старшей дочери. Сами они в Москве живут, но я их предупрежу. Запомни адрес: Тверская губерния, сельцо Никольское, имение Завидова, мне. Прощай, Платон, не знаю свидимся ли. Храни тебя Господь! – она перекрестила меня.

Я склонился и поцеловал сухую руку графини.

– Прощайте, Платон Сергеевич! – дрожащим голоском сказала Груша. – Не забывайте нас!

– Ни за что! – пообещал я и поцеловал девичью ручку. От нее приятно пахло розовым маслом.

Так и расстались. Офицер, оказавшийся адъютантом генерал-квартирмейстера Багратиона, отвел нас за стены в предместье.

– Занимайте этот дом, штабс-капитан, – сказал, указав на деревянное одноэтажное здание за оградой. – Егерей разместите в соседних.

После чего ускакал. Мы пошли «размещаться». Принимать на постой солдат и офицеров – обязательная повинность горожан в этом времени и далеко не самая приятная. Но встретили нас душевно – видимо, вследствие патриотического подъема в стране. Нам со Спешневым выделили комнату в доме, солдат разместили по избам и сараям. Нормально по летнему времени. Для лошадей отыскались конюшни неподалеку. Они пустовали – коней забрали для армии. Сено и овес для лошадок нашлись у владельца конюшен, и тот согласился принять в уплату расписку. Радушные хозяева накормили нас со Спешневым, солдатам обещали сварить обед. Я чувствовал себя неловко. Чрез несколько дней эти дома сгорят, а их владельцы, если не погибнут, останутся без крова над головой. Смоленску и его жителям не везло в войнах. Много раз его осаждали враги. Досталось от поляков, французов, немцев. Вот такая судьба…

После обеда мы со Спешневым и Синицыным отправились в город – каждый по своим делам. Спешнев собирался потолкаться у резиденции Багратиона, узнать, как скоро прибудет его полк, и чем заниматься роте. Получится – показать генералу новые пули и фальшивые деньги. Я вознамерился купить себе кое-что из одежды, пока лавки работают. Надоело ходить в обносках. Ну, и в аптеки заглянуть. Купить спирта, настойку опия, другие лекарства – какие найдутся. Повезет – разживусь хирургическим инструментом. У меня даже скальпеля нет… Фельдфебель нес за спиной ранец – явно непустой, и не стоило мучиться догадками, что в нем. Спешнев поехал верхом, Синицын – тоже, я же отправился в повозке под управлением Пахома. У меня шопинг – не в руках же покупки носить.

К моему удивлению, в смоленских лавках и аптеках нашлось многое. Не скажу, что купил все, но не разочаровался. Торговаться почти не пришлось. Приказчики и аптекари, услыхав, что покупаю для армии, сбавляли цену. Доказательством моих слов служил Пахом, который заходил следом и смотрел на торговцев, как на тифозную вошь. Городских он отчего-то не любит, а торговцев – особо. Почему, не знаю. Мне уступили даже при покупке одежды – возможно, купец, предвидя неприятности, распродавал товар. Я обзавелся однобортным сюртуком из темно-зеленого казинета[80], такими же панталонами и картузом. Купил рубаху и смену белья. От туфель отказался, хотя купец их отчаянно впаривал. Похоже, он решил, что я чиновник, поскольку убеждал, что в присутствие[81] в сапогах не ходят. Обошлось все это удовольствие в 120 рублей, почти столько оставил в аптеках – дорог медицинский инструмент! но я не переживал. Деньги еще будут, а в своем охотничьем костюме я выделялся на городских улицах – замечал по многочисленным взглядам прохожих.

Отправив Пахома с покупками обратно и купив ему штоф водки, я зашел в ресторацию, где вкусно поел, заплатив всего рубль ассигнациями. И это с вином! К своему временном пристанищу я возвращался в благодушном настроении: жизнь, если и не удалась, то судьба повернулась ко мне светлой стороной. Рано размечтался!

Во дворе дома, где мы разместились, обнаружился незнакомый офицерик, вышагивавший у крыльца. При этом он сердито постукивал хлыстом по голенищам щегольских кавалерийских сапог. Неподалеку перебирала ногами лошадь под седлом. Увидев меня, офицерик рванул навстречу.

– Руцкий?

– Да.

– Где ты ходишь, скотина?!

Ах, ты!.. Терпеть не могу хамов, тем более, наглых.

– Тебе что за дело, петух крашенный?

– Да, ты!..

Хлыст взлетел в воздух. Ну, я тебе не крепостной! Шаг вперед, перехватить кисть, завести руку на спину… Офицерик согнулся, едва не ткнувшись носом в голенище собственного сапога. Теперь забрать хлыст из ослабевшей ладони… Я отпустил руку петуха, едва удержавшись от желания пнуть его в туго обтянутый рейтузами зад. Просто оттолкнул. А теперь… Хрясь! Деревянный прут легко разломился на колене, и обломки его упали в пыль.

– Ты!..

Отскочивший офицерик потащил из ножен саблю. Плохо дело. Если нападет, придется гасить. А это расстрел…

– Не трожь княжича, ваше благородие!

Я повернул голову – егеря. Словно из земли выросли. У двоих в руках ружья, и штыки их смотрят в грудь петуха.

– Бунт!.. – голос офицерика сорвался на фальцет. Внезапно он побледнел: – Княжич?

– Платон Сергеевич Руцкий, сын князя Сергея Васильевича Друцкого-Любецкого, – кивнул я. – С кем имею честь?

– Корнет Боярский Валентин Юлианович, – выдавил петух. – Извините, ваше…

– Не нужно титулов, – отмахнулся я. Не то назовет сиятельством – отмазывайся потом. – Чем обязан?

– Его сиятельство князь Багратион повелел доставить к нему лекаря Руцкого. Но, позвольте, разве вы…

– И лекарь тоже, – упредил я. – Что ж. Негоже заставлять князя ждать, – я повернулся к егерям, которые, сообразив, что сделали, стояли с ружьями к ноге. – Коня мне! Живо!

Не прошло и пяти минут, как передо мной стоял оседланный Мыш. Я достал из саквы тесак и перебросил перевязь через плечо. В армии все ходят с оружием. Я хоть не служу, но положение обязывает. В городе видел штатских со шпагами. Мне она не положена – это привилегия дворян, но тесак тоже ничего, смотрится внушительно. Бросив саквы на землю – подберут, я взлетел в седло – наловчился. Боярский вскочил в свое. Я демонстративно вытащил из седельной кобуры пистолет и проверил, есть ли порох на полке. Затем проделал ту же манипуляцию со вторым. Корнет наблюдал за этими манипуляциями с тревогой в глазах. Так тебе, петух! А то бросаешься с хлыстом на приличных людей…

– Едем, Валентин Юлианович!

По улицам предместья и Смоленска мы пронеслись вихрем. Я едва не вывалился из седла – не кавалерист, однако. Встречные прохожие шарахались в стороны и прижимались к заборам. На одной из улиц Боярский свернул к двухэтажному особняку. Мы влетели в раскрытые ворота и спешились у крыльца с колоннами. Подскочившие солдаты увели лошадей. Я двинулся к ступеням, но корнет внезапно остановил меня.

– Платон Сергеевич!

– Что?

– У меня просьба, – сказал он, стушевавшись. – Мне, право, неловко… Не говорите князю о том досадном неразумении.

– Не буду, – кивнул я. – При одном условии: и вы забудете о нем.

– Слово дворянина! – протянул он руку. Я подумал и пожал. Петушок, конечно, мудак, но худой мир лучше доброй ссоры. Если корнет проболтается, егерям не сдобровать. Угроза оружием офицеру – гарантированный расстрел даже в мирное время, тем более на войне.

По широкой лестнице с перилами мы поднялись на второй этаж, где вошли в большую комнату, как я понял мгновением спустя, приемную. За столом справа от двери сидел офицер с аксельбантами, на стульях у стены – незнакомый мужчина средних лет в непонятном мундире и… Спешнев. Меня он встретил взглядом, в котором читались досада и тревога. Это с чего? Тем временем Боярский подошел к носителю аксельбантов и приложил ладонь к киверу.

– Лекарь Руцкий доставлен!

– Долго вы! – сморщился офицер.

– Корнет не виноват, – вмешался я. – Меня не было в доме – ходил по аптекам.

Боярский одарил меня благодарным взглядом.

– Пусть так! – сказал адъютант (кто ж еще?). – Корнет, свободны. А вас, господа, прошу подождать.

Он встал и скрылся за дверью кабинета. Обратно явился почти сразу.

– Заходите, господа!

К моему удивлению встал не только Спешнев, но и незнакомец в непонятном мундире. Так, втроем, мы и вошли в двери – поочередно. В кабинете я увидел знакомых генералов. Теперь я знал, кто из них, кто – Спешнев разъяснил. Все трое сидели за столом: Багратион в центре, Сен-При и Вистицкий по бокам. На столе лежала карта, которую генералы, как понял, только что рассматривали. Здесь же я заметил стопки ассигнаций. Присмотревшись, понял: наши трофеи.

– Подойдите, господа! – предложил Багратион. Мы приблизились и встали, напротив. – Хочу спросить вас, Руцкий. Штабс-капитан Спешнев доложил, что среди взятых вами у поляков денег вы нашли фальшивые русские ассигнации. А вот коллежский асессор Трепов, – он указал на типа в странном мундире, – рассмотрев их, признал подлинными. Так?

– Истинно, ваше сиятельство! – подтвердил тип.

Вот же, мудак!

– На чем основано ваше предположение, Руцкий?

– Разрешите, ваше сиятельство? – я указал на купюры.

Багратион кивнул. Я взял из стопки ассигнацию достоинством в 25 рублей и повернулся к Спешневу.

– Найдется еще несколько таких, Семен Павлович?

– Сейчас!

Спешнев полез в сумку и достал пять четвертных.

– Достаточно!

Я взял ассигнации, затем на глазах у всех добавил к ним трофейную и тщательно перетасовал. Сейчас будет фокус!

– Смотрите, ваше сиятельство! – я разложил банкноты на столе перед генералами. – Приглядитесь, пожалуйста! Есть ли среди этих ассигнаций такая, что отличается от остальных?

– Эта! – сказал Багратион, ткнув пальцев во вторую справа.

– Чем она привлекла внимание?

– Ну, – Багратион задумался. – Лучше других выглядит.

– Совершенно правильно, ваше сиятельство! – я взял выбранную банкноту. – Она и есть фальшивка. Качественная печать, подпись уполномоченного лица воспроизведена типографским способом. Так же, как и на французских деньгах. Смотрите!

Я взял трофейные банкноты и разложил их на столе.

– В нашем казначействе ассигнации подписывают вручную. Дело это утомительное. Оттого линии, оставляемые пером, разной толщины на каждой ассигнации, а на этих все одинаково ровные. И еще. В слове «государственного» вместо буквы «д» отпечатана «л». Фальшивка!

– Теперь вижу, – кивнул Багратион, приглядевшись. – Что скажешь, Трепов?

– Извините, ваше сиятельство! – стушевался тот. – Не догадался сравнить. Водяной знак, подпись и печать – все было, как у подлинных. А буквы не разглядел.

– А вот он смог! – Багратион указал на меня. – Значит, так, Трепов! Составляй письмо на имя государя за моей подписью. Приложи к нему ассигнации – фальшивые русские и подлинные французские. И не забудь указать, кто открыл подделку. За такое награда полагается. Понял?

– Так точно, ваше сиятельство!

– Свободен!

Чиновник сгреб со стола купюры (подлинные четвертные я вернул Спешневу), поклонился и вышел.

– Теперь другое, – посмотрел на меня Багратион. – Подвел ты меня, Руцкий. Я довел до Барклая твое предположение о действиях французов. – И знаешь, что тот ответил?

Я покрутил головой.

– С каких пор лекари учат генералов? – передразнил Багратион отсутствующего командующего. – Предложил мне, если так верю в удар с фланга, остаться в Смоленске и действовать по своему разумению. А он с армией пойдет искать встречи с неприятелем. Понял?! – ноздри его огромного носа затрепетали. – Барклай будет воевать, а я отсиживаться в тылу. Опозорил ты меня!

– Это не так, ваше сиятельство! Вы должны быть благодарны главнокомандующему: он дал случай отличиться.

– Поясни! – нахмурился он.

– Разрешите? – я указал на карту. Багратион кивнул. – Смотрите! – я провел пальцем. – Обход с фланга возможен только здесь – со стороны Красного.

– Почему не тут? – спросил Сен-При. Он указал на место к северу от Смоленска.

– Здесь леса и болота, непроходимые для кавалерии. Фланговый удар нанесет именно она. Пехота движется медленно, а Бонапарт спешит. Ему не удалось задержать 1-ю армию у Полоцка и Витебска, у Даву не получилось преградить путь 2-й, которая благополучно вышла к Смоленску. Французы не умеют ходить так быстро, как наши солдаты. Бонапарт опасается, что мы уйдем и от Смоленска. Его можно понять. Чем далее он втягивается в глубь России, тем труднее снабжать армию. Французы привыкли искать провиант и фураж на захваченной территории, но здесь не привычная им Европа. Населения в западных губерниях мало. Если и забрать у них все, для огромной армии не хватит. Везти фураж и провиант из Европы далеко и долго. Их кони уже голодают. На пути из Могилева я видел много издохших лошадей. Французы косят для них зеленые хлеба, но от такого корма лошади мрут. Нет, ваше сиятельство, Бонапарт непременно захочет обойти Смоленск с юга. Вот тут-то бы его встретить! – я указал на Красный. – Полсотни пушек, корпус пехоты и пара полков легкой кавалерии для завершения разгрома.

– Что скажешь, Эммануил Францевич? – Багратион посмотрел на Сен-При.

– Непривычно слышать такое от лекаря, – сказал тот, – но резон в словах Руцкого есть. Не зря он пребывал при Викторе. Это один из лучших маршалов Бонапарта. И о планах французов верно: они ищут генерального сражения.

– Вот и дать бы! – Багратион стукнул кулаком по столу. – Только Барклай не хочет. Едва убедил его не оставлять Смоленск без сражения.

М-да… Багратион, конечно, герой, но ставить его во главе русской армии чревато. И сам погибнет, и людей погубит.

– Если слона нельзя съесть целиком, можно по кусочку.

Генералы уставились на меня.

– Какого слона? – удивился Багратион.

– Армию Бонапарта. Раз нет возможности разгромить ее в одном сражении, стоит бить по частям. Так поступают англичане в Испании, и у них получается – французы там терпят поражения одно за другим. Если есть случай оставить Бонапарта без кавалерии, или существенной ее части, почему бы не воспользоваться? Тем временем другая часть армии подготовит Смоленск к обороне – французы к нему все равно придут. Одно дело встретить их впопыхах у стен, другое – на заранее подготовленных позициях. Вы, впрочем, и сами знаете, ваше сиятельство. Не мне учить великого полководца – лучшего в России, – я поклонился.

– С чего взял, что я лучший? – сощурился Багратион.

– Так считает Бонапарт.

– Это он тебе лично сказал? – усмехнулся Багратион, но я увидел, что лесть угодила в цель.

– Нет, конечно, ваше сиятельство! Слышал от маршала Виктора. Он был встревожен планами Бонапарта и сомневался в успехе этой кампании.

– Тем не менее, не воспротивился, – буркнул Багратион.

– У французов не принято возражать императору.

– Узурпатору! – поправил Сен-При.

– Именно так, ваше сиятельство, – поддакнул я.

– Расскажи об Испании, – сказал Багратион. – Это правда, что англичане ложатся под артиллерийским огнем?

Ага, Спешнев рассказал…

– Истинно так, ваше сиятельство. Французы умело используют пушки. Не удивительно, если вспомнить, что Бонапарт в прошлом артиллерийский офицер. Они сосредотачивают огонь против главной цели, сводя в батареи десятки орудий. Бьют из них даже при угрозе захвата пушек – пока последний артиллерист не ляжет у лафета, и тем самым обеспечивают успех сражению.

Багратион и его генералы переглянулись. Проняло. Внимайте! Сейчас в русской армии господствует мнение, что пушки ни под каким предлогом не должны достаться врагу – слишком ценное оружие. Артиллерию выводят из боя при малейшей угрозе, тем самым снижая эффект от ее воздействия. Только под Бородино командующий артиллерией Кутайсов отдаст свой знаменитый приказ: «Подтвердить от меня во всех ротах, чтобы они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки… Артиллерия должна жертвовать собою; пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея, которая таким образом будет взята, нанесет неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий».

– Англичане научились этому противостоять, – продолжил я. – Как только французы подкатят пушки и начинают палить, приказывают своим полкам лечь. Ядра и картечь летят поверху, не задевая солдат и офицеров. Тем временем стрелки из 95-го полка ведут огонь по артиллерийской прислуге. Стреляют так метко, что порою приходится ее трижды менять.

– Слыхал о твоих пулях, – кивнул Багратион. – Штабс-капитан рассказал. Дело хорошее, но штуцеров у нас мало, так что большой пользы не будет.

– Если все оставить, как есть.

– А что предлагаешь? – заинтересовался командующий.

– Забрать штуцеры в обычных частях, где от них мало толку, и передать егерям. Отобрать из тех самых метких стрелков и свести в команды, поставив задачу выбивать дальним огнем артиллерийскую прислугу и офицеров противника.

– Штуцеров все равно не хватит, – сказал Вистицкий.

– Можно использовать и гладкоствольные ружья. Вот, – я достал из сумки длинную пулю – специально захватил. – Если сделать ее под калибр обычного ружья, но вдвое короче и с выемкой на тыльной стороне, она полетит почти как штуцерная[82]. Газы разопрут ее и прижмут к стенкам ствола. Выстрел выйдет дальше и точнее.

– Говорю с тобой, и забываю, что с лекарем, – сказал Багратион. – Хоть сейчас в штаб бери. Согласен? – он посмотрел на Сен-При.

– Пожалуй! – кивнул он. – Только вот в каком качестве? Статский без чина, кто станет его слушать?

– Твоя правда, Эммануил Францевич, – согласился Багратион. – Но офицером сделать его не могу – это право государя.

– Не нужно меня в штаб! – поспешил я. – Оставьте при егерях.

– И что будешь делать? – спросил Багратион.

– Бить французов. Я рассказал, как воюют англичане, почему бы не перенять, начав с роты штабс-капитана Спешнева? Создать из нее команду, в которой вооружить егерей штуцерами, если возможно. Если не выйдет, отольем для ружей новые пули. Пусть остаются при нас вывезенные орудия. Нужно только дать артиллеристов и заряды. Ядер к четырехфунтовкам не сыскать, но картечь сгодится. В результате выйдет отряд быстрого реагирования, который легко перебросить на нужный участок фронта – егеря-то конные.

– Побьете Бонапарта? – улыбнулся Багратион.

– Побить не побьем, но укусим больно. Долго чесаться будет.

Багратион захохотал. Его поддержали генералы.

– Повеселил, – сказал командующий, отсмеявшись. – Рвешься в бой, Руцкий?

– Да, ваше сиятельство.

– Отчего? Мог бы остаться лекарем – их в армии не хватает. Прикажу – и возьмут, на такое моей власти хватит.

– Вы ведь знаете о моем положении, ваше сиятельство?

Багратион кивнул. Ага, графиня рассказала.

– Хочу вернуть если не титул, то дворянское звание. Сделать это можно, отличившись в бою.

– Похвально, – кивнул командующий. – Что ж, Руцкий! Дерись храбро и с умом. Отличишься, лично напишу государю ходатайство на офицерский чин. А пока – вот! – он достал из шкатулки серебряный крест на черно-желтой ленте и встал. – Подойди!

Я обогнал стол и встал напротив Багратиона. Тот накинул ленту с крестом мне на шею и завязал ее сзади. По удивленным лицам генералов я понял, что мне оказали великую честь.

– Носи с честью, – сказал командующий, отступив. – Это за убитых тобой гусар и поляков.

– Благодарю, ваше сиятельство! – сказал я, вытянувшись. – Служу престолу и Отечеству!

– Служи! – кивнул Багратион. – За государем и богом не пропадет. Иди, Руцкий, и ты, штабс-капитан! Нам нужно совещаться.

– Во что ты меня втравил? – спросил меня Спешнев в коридоре. – Какая команда? Зачем?

Вот ведь тормоз!

– Напомни, мне, Семен, – ответил я, встав в позу строгой учительницы, – кто еще на днях переживал, что его накажут за то, что отстал от своих? И что в итоге? Этого человека представили к ордену и чину.

Спешнев насупился.

– Хочешь быть майором, Семен? – добавил я. – А еще лучше – полковником?

– Куда мне? – вздохнул он. – Не по Сеньке шапка.

– Будешь слушать меня – станешь.

– Если не убьют, – проворчал он.

– Убить могут и в полку, там даже скорее. Забыл, как едва не сгинул под Салтановкой? А так будешь воевать на виду у командующего и, если отличишься, наградой не обойдут. Снабжение опять-таки лучше.

– Подведешь ты меня под монастырь! – покачал он головой, но уже без уверенности в голосе.

– Смотрите соколом, господин штабс-капитан! – улыбнулся я. – Нас ждут великие дела.

– Покажи! – он шагнул ко мне и, взяв крест, перевернул его тыльной стороной. – Без номера. У меня другие, – он достал из сумки горсть крестов без лент.

– Видимо нашелся один для статского[83], - пожал я плечами.

– Кому будем вручать эти? – спросил он.

– Кухареву и Синицыну – непременно. Насчет остальных пусть сами решают.

– Не передрались бы! – засомневался Спешнев. – У георгиевского кавалера жалованье на треть выше и телесным наказаниям подвергать нельзя.

– Скажи, что это только начало. Будут воевать храбро – и им достанется.

– Пожалуй! – согласился Спешнев.

Мы вышли во двор, и тут к нам подлетел уже знакомый мне корнет.

– Платон Сергеевич!..

Он умолк, уставившись на мой крест.

– В чем дело, корнет? – спросил Спешнев.

– Виноват, господин штабс-капитан! – вытянулся Боярский. – Дозвольте обратиться?

– Обращайтесь, – пожал плечами Семен.

– Хочу пригласить Платона Сергеевича на дружескую вечеринку в ресторацию. И вас тоже, – добавил он торопливо.

– Это с чего? – удивился Спешнев.

– От штабных узнал, что вы славно воевали с французом. Наш гусарский полк недавно сформировали, никому в деле поучаствовать не довелось. Хотелось бы услыхать, как это – бить супостата? Ну, и выпить за ваше здоровье. Не откажите, ваше благородие!

– Что скажешь? – Спешнев посмотрел на меня.

– Отчего не уважить? – пожал я плечами.

– Ведите, корнет! – кивнул штабс-капитан.

И Боярский повел…

Глава 11

Разбудила меня музыка. Где-то в отдалении пели трубы и грохотали барабаны. Сев на перине, которую выделили мне добрые хозяева, я прислушался. Не показалось: в открытое по летнему времени окно вливалась музыка духового оркестра. Это что? Отбросив одеяло, я торопливо оделся. Бросил взгляд на Спешнева – тот спал на своей койке, отвернувшись к стене. Перебрал вчера его благородие. Угощали гусары от души. Я-то думал, что посидим втроем: я, Спешнев и корнет, но в ресторацию явился в полном составе офицерский состав эскадрона Боярского. Оккупировали большой стол в ресторане – и понеслось. Я на вино не налегал – не любитель, зато Семен не пропустил ни одного тоста. Не осуждаю – его можно понять. Долгое блуждание по тылам, бой с поляками, встреча с Багратионом и его генералами, разговор с ними, который неизвестно чем мог кончиться… Слишком много впечатления для рядового пехотного офицера, вот и расслаблялся человек.

Спешнева словно прорвало. Обычно немногословный, он заливался соловьем, и с каждым выпитым бокалом счет убитых его ротой французов подрастал, повышался градус храбрости командира егерей. Не забыл Семен и обо мне. Бой в Залесье в интерпретации штабс-капитана выглядел эпическим сражением, где сам Спешнев метким огнем из пистолетов валил из окна поляков одного за другим (ага, из револьверов палил, причем, с обеих рук), а приблудный лекарь кромсал супостатов тесаком, вопя на всю округу: «Бей их, братцы! Покажем пшекам курву мать!» Молоденькие офицерики не сводили со Спешнева восхищенных взоров, а на мой крест взирали с нескрываемой завистью. Поняв, что еще немного, и мы пойдем брать в плен Наполеона, я предложил:

– Не найдется ли здесь гитары, господа? Семен Павлович порадовал нас замечательным рассказом, а я с вашего разрешения спою.

– Да, господа! – поддержал Спешнев. – Платон Сергеевич замечательно поет. Он еще… Ик… Пиит.

Гитара в ресторане нашлась – видимо, служила для увеселения публики. Подстроив лады, я ударил по струнам.

– Кавалериста век не долог, и потому так сладок он…

Кавалергардов – в топку! Пускай Груши здесь нет, но в русской армии, кроме них, имеются гусары, уланы, драгуны. Всем хочется, чтобы о них пели. Песню приняли на ура: то ли я был в ударе, то ли дюжина бутылок шампанского, к тому времени опустевшая, поспособствовала. Пришлось повторять на бис. Я заметил, как Боярский, вытащив из ташки[84] бумагу и карандаш, лихорадочно записывает слова. Пусть…

На бис пошла и песня егерей. Затем были «Эх, дороги», «Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса»… Внезапно я заметил, что аплодисменты и крики «Браво!» по окончанию песен становятся все громче. Подняв взгляд, увидел, что меня слушает весь ресторан: заполонившие столики офицеры и статские, у двери в кухню сгрудились половые и повара, а снаружи у распахнутых по летнему времени окон толпятся люди. Все они смотрели нечаянно нарисовавшего певца, пожирая его глазами. Блин! Распелся, как тетерев на току.

– Хватит на сегодня, господа! – сказал я, отставляя гитару. – В другой раз продолжим. У нас с Семеном Павловичем еще дела.

– Да! – поддержал меня Спешнев. – Благодарю за компанию, господа. Ик!.. Пора и честь знать.

Внезапно от соседнего столика встал немолодой офицер с наполовину седой головой. Подойдя к нашему столику, он отвесил легкий поклон.

– Извините, господа! Не имею чести быть представленным, поэтому отрекомендуюсь сам. Полковник Руднев Иван Михайлович. Хочу поблагодарить незнакомого мне Георгиевского кавалера за замечательные песни. Как ваше имя? – он посмотрел на меня.

– Руцкий Платон Сергеевич, – я встал.

– Сын князя Друцкого-Любецкого Сергея Васильевича, – влез Спешнев. – Лекарь.

– Лекарь? – удивился полковник. – Извините, но я слышал про ваши подвиги – говорили громко. Разве лекари воюют?

– Что лекари? – ответил я. – Скоро мужики возьмут вилы и пойдут бить французов. Беда-то общая.

– Я, признаться, думал, что вы офицер в отставке и были в деле под Фридландом и Прейсиш-Эйлау, – сказал Руднев. – Уж больно верно все в вашей песне. «Лишь мертвый не вставал с земли», – процитировал он, протягивая мне руку, которую я охотно пожал. – Благодарю, Платон Сергеевич! Приятно слышать, что о нас не забыли.

Полковник кивнул и отошел. Мы же со Спешневым стали прощаться. Боярский вызвался проводить нас до дома. Его помощь оказалась весьма кстати. Сначала мы с трудом подсадили Спешнева на лошадь, а затем поддерживали по пути – штабс-капитана мотало в седле, и он норовил свалиться под копыта. В доме нас встретили денщик Спешнева и Пахом. Приняв командира под белы ручки, повели его спать. Я же попрощался с корнетом и отправился следом…

Все это я вспоминал, шагая по пыльной улице к звукам музыки, и скоро оказался на обочине дороги, ведущей к городу. По ней двигались войска. Развевались знамена, гремели оркестры, печатая шаг, проходили колонны с офицерами во главе. Горделиво сидя в седлах, проплывали мимо кавалеристы. 2-я армия, нагнавшая своего командующего, вступала в Смоленск. По сторонам дороги толпились обыватели, они кричали и махали руками. Я молча смотрел на лица солдат и офицеров, на которых читались усталость и радость. Дошли… Две армии соединятся и пойдут в бой. Часть этих людей неизбежно погибнет. В своем времени мне довелось прочесть, что в каждом сражении при отступлении до Москвы русская армия теряла убитыми и ранеными в среднем четверть от вышедших на поле битвы солдат и офицеров. В каждом! Очень много для мира, где не существует автоматов и пулеметов, авиации и танков. А другой армии в России нет. Сейчас идут дополнительные рекрутские наборы, новобранцев лихорадочно ставят под ружье, но это латание Тришкиного кафтана. Солдат здесь учат долго. Непростая задача – превратить неграмотного крестьянина в бойца. Потому Барклай так бережет армию, эту эстафету от него примет Кутузов. От главнокомандующего станут требовать сражений с отступающим противником, упрекать в бездействии и нерешительности, но старик не поддастся. Зачем гробить людей, если враг и так дохнет? Вам хочется орденов? Заслужите их другим способом! У меня лишних солдат нет…

Могу ли я что-то сделать для уменьшения потерь? Постараюсь. Возможности у меня скромные. Лекаря не учат генералов, тем более, такие сомнительные личности, как я. Но пытаться буду. Багратион вчера слушал внимательно, и если Барклай вышлет к Красному хотя бы корпус… Смоленск армия оставит в любом случае, но если отойдет в порядке, а не впопыхах, как в реальной истории, то бардака будет меньше, и оставленные в городе раненые не погибнут в огне пожаров… Размечтался! Я вздохнул и отправился обратно.

Во дворе нашего дома кипела жизнь. Из трубы валил дым, суетились хозяева, егеря умывались у колодца. Я присоединился к ним. Подошедший Пахом принес миску горячей воды и бритву. Расстегнув куртку, я присел на колоду для колки дров и позволил привести мою физиономию в порядок. Зарос. Хотя здесь мужчина с трехдневной щетиной считается бритым. Это в моем времени с его многолезвийными станками и пеной из баллончика бритье – процедура пустяковая. Здесь тебе намылят рожу, а потом станут скрести острым клинком. Щеки после такой процедуры горят, а бальзамы и лосьоны отсутствуют. Хотя рука у Пахома легкая…

Я смыл остатки мыльной пены с лица и вытер его полотенцем. Пора подумать о завтраке. Ага, счас! Не успел я застегнуть куртку, как во двор въехал незнакомый офицер на коне.

– Мне нужен лекарь Руцкий! – объявил громко. – Где он?

– Здесь, – ответил я, подходя. – Чем обязан?

– Приведите себя в порядок, господин лекарь! – скривился офицер. – И побыстрее. Вас хочет видеть командующий 1-й армией.

Барклай? Зачем я ему сдался?

– Минуту, ваше благородие! – сказал я. – Только переоденусь.

– Захватите свой инструмент, и другое, необходимое для лечения, – добавил офицер вполголоса.

Ага, теперь понятно – графиня сдержала слово. Что, интересно, Барклаю про меня наплела? У генерала проблемы со спиной? Если так, во второй раз может не повезти. Посмотрим.

Забежав в дом, я быстро переоделся в новое платье (Пахом вчера привел его в божеский вид) и завязал на шее ленту с крестом. Собрал в сумку купленный вчера в аптеке инструмент и лекарства, нахлобучил картуз и вышел. На это ушло с десяток минут. Ожидавший во дворе офицер встретил меня недовольным взглядом, но, разглядев крест, ничего не сказал. Вездесущий Пахом подвел оседланного Мыша. Я вскочил в седло, и мы поехали. В этот раз не гнали. Войска уже прошли, но на улицах Смоленска толпились солдаты и мещане, приходилось сдерживать коней, чтобы кого-нибудь не затоптать ненароком. Опять особняк, в этот раз другой, солдаты, принявшие наших лошадок, караул у дверей в здание… В приемной генерала мой спутник передал меня адъютанту, тот велел ждать, а сам скрылся за дверью кабинета. Обратно появился почти сразу.

– Его высокопревосходительство примет вас. Проходите.

Ага. Барклай еще не граф, он станет им позже, поэтому только высокопревосходительство. А вот Багратион – князь, пусть даже захудалого рода, потому «сиятельство». В русской (и не только) армии титул важнее чина, обращаются по нему.

В кабинете за столом сидело двое. Барклая я узнал сразу: характерное, вытянутое лицо, бакенбарды, обширная лысина, а вот второй… Лет пятидесяти, такое же, как и командующего вытянутое лицо с неславянскими чертами лица, мундир военного чиновника… Кто это?

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! – поклонился я, сняв картуз. – Платон Сергеевич Руцкий. Прибыл по вашему повелению.

– Повелевает у нас государь, – ответил Барклай, с интересом уставившись на меня. Я заметил, как он мазнул взглядом по кресту. – Я могу лишь пригласить, тем более Георгиевского кавалера. – Благодарю, что не отказали.

Ну, да, попробовал бы…

– Подойдите ближе, Платон Сергеевич! – продолжил Барклай. – Знакомьтесь: лейб-хирург государя, директор медицинского департамента военного министерства Яков Васильевич Виллие.

Так вот ты какой, организатор военно-медицинского дела в России! Легендарная личность. Шотландец Джеймс Уайли, ставший русским подданным в 1790 году. Лейб-хирург трех русских царей: Павла, Александра и Николая первых. Выдающийся врач, поставивший на должный уровень полевую хирургию в русской армии. Создатель и руководитель Императорской военно-медицинской академии в Петербурге, лично оперировавший Барклая после битвы под Прейсиш-Эйлау, где генерал получил тяжелое ранение, а Багратиона – под Бородино. Правда, не решился ампутировать князю ногу, не сумев убедить того в необходимости операции, вследствие чего Багратион умер.

– Счастлив познакомиться, ваше превосходительство! – поклонился я. – В Европе наслышаны о вашем выдающемся таланте и заслугах в лечении тяжелых ранений.

– Да? – поднял бровь Виллие. – Не знал. Приятно узнать.

– России повезло, что вы выбрали ее своей новой Родиной.

– Гм! – улыбнулся Виллие. – А вы льстец! – он погрозил мне пальцем. – Это где меня хвалят?

– Во французской армии, где я имел несчастье служить лекарем, попав туда против своей воли.

– Было бы интересно узнать, как у них организована помощь раненым.

– Позже! – вмешался Барклай. – У меня, к сожалению, мало времени. Вот что, Платон Сергеевич! Наталья Гавриловна Хренина, будучи у меня, хвалила ваш лекарский талант. Приходилось иметь дело с мозолями?

Хм! Неожиданно…

– Разумеется, ваше высокопревосходительство? Кто нуждается в моей помощи?

– Я.

– Разрешите взглянуть?

– Извольте.

Барклай встал, вышел из-за стола и присел в кресло. Поморщившись, стащил сапог с правой ноги, размотал портянку и повесил ее на голенище. Все ясно. Генералы не носят портянок, но раз дошло дело до них, ситуация серьезна. Подойдя ближе, я присел и, подняв ногу генерала, исследовал пятку. М-да… Сухая мозоль, причем, крупная. Не улыбайтесь, на редкость гадкая штука. Сухая мозоль имеет ножку, которая прорастает в мягкие ткани. Представьте гвоздь с широкой шляпкой, который вбили вам в ногу. При попытке наступить, он впивается в мышцу, вызывая боль. Даже в нашем времени это может стать проблемой. Но там мозоль удаляется легко. Специальный пластырь, тот же Салипод, приклеиваешь сверху, пару дней носишь, а потом вытаскиваешь этот размякший гвоздь. Но иногда ножку приходится высверливать…

– Давно это у вас, ваше высокопревосходительство?

– Где-то с месяц как беспокоит.

Мозоль свежая. Это хорошо: ножка не успела прорасти глубоко.

– Мне понадобятся горячая вода, поташ, уксус, бинт и тонкая кожа для пластыря, – сказал я. – Ничего этого с собой нет: не знал, для чего меня зовут. Разрешите сходить?

– Не нужно, – ответил Барклай. – Принесут – Яков Васильевич распорядится. А пока оставьте меня, господа, – дел много.

Он намотал портянку на ногу, воткнул ее в сапог и вернулся к столу. Мы с Виллие вышли из кабинета. В приемной тот подозвал слугу – молодого мужчину, маячившего в уголке, отдал ему необходимые распоряжения, а затем взял меня за локоток.

– Идемте, Платон Сергеевич! Побеседуем, пока нужное принесут.

Попал! Сейчас начнет спрашивать, где и у кого учился, поплыву. Понятия не имею, в каких современных университетах Европы обучают медицине, не говоря о фамилиях профессоров – не интересовался в своем времени. Мы зашли в какую-то комнату с креслами, похоже, курительную (об этом говорили пепельницы на низком столике).

– Присаживайтесь! – предложил Виллие. – Можете курить. Я такой привычки не имею. Вредная она, грудь сушит.

– Согласен, – кивнул я. – Но иногда курю – успокаивает. Сейчас не буду.

– Тогда расскажите о медицине во французской армии, – начал Виллие, после того как мы разместились в креслах. – Что полезного можем у них позаимствовать?

– Ничего, – ответил я.

Он посмотрел на меня удивленно.

– Организация медицинской помощи у них скверная, хирурги оставляют желать лучшего[85]. Очень много ампутаций, которые не всегда показаны. Делают их варварски. Например, раздроблена кисть, а руку отнимают по плечо. Очень много раненых умирает. Слышал, что французы начали создавать специальные санитарные роты, но с их устройством незнаком.

– М-да, – вздохнул Виллие. – Я рассчитывал услышать от вас дельное, потому и напросился на встречу, узнав, что Михаил Богданович пригласил врача, служившего у французов. Ему вас Хренина хвалила. Уверяла, что вы имели успех в лечении раненых егерей. Мол, никто из них не умер.

– Это правда.

– Не поделитесь секретом исцеления?

– Охотно. Антисептика.

– Что? – удивился он. – Гм! Попробую определить. «Анти» – против, «септикус» – гниение. Так?

– Да. Самым тяжким последствием ран является их последующее гниение, так называемый «антонов огонь». Вызывают его микроскопические существа, которые окружают нас повсеместно. Разглядеть их можно только в микроскоп. Попав в рану, они размножаются и убивают раненого. Задача лекаря – не допустить этого.

– Никогда не слышал о подобном! – изумился Виллие.

– Это новейшее открытие. Француз Николя Аппер придумал способ сохранять продукты длительное время. Для этого мясо и другую провизию помещают в банки из стекла или железа, кипятят в соленой воде, после чего закрывают и запаивают крышки. Пища в банках не портится месяцами. Подробно метод описан в труде Аппера «L’art de conserver toutes les substances animales et végétales», опубликованном в 1810 году. Прочитав его, я задумался. Если мясо в банках не гниет, значит, и человеческую плоть можно уберечь. Пришел к выводу, что нежелательный процесс вызывают какие-то мельчайшие существа, невидимые человеческим взглядом. Их открыл голландец Левенгук еще 150 лет назад.

– Извините, но верится с трудом.

– Простейший пример. В русской армии строго смотрят за гигиеной. Заставляют солдат ходить в бани, менять рубахи, мыть руки перед едой. Для чего?

– Помогает уберечься от болезней.

– Вот! – поднял я палец. – У французов иначе – не любят они мыться. Оттого у них огромные небоевые потери. В армии Бонапарта поголовный понос, от которого люди мрут тысячами. Возникает вопрос: отчего грязнули болеют, а чистюли нет? Не потому ли, что последние смывают с себя этих вредных существ? Я провел опыты, используя микроскоп. Брал смывы с грязной и чистой кожи. И что же? На грязной коже мельчайших существ оказалось не в пример больше. Как сделать, чтобы они не нанесли вреда, попав в рану? Я стал проводить эксперименты. Следовало найти способ убить вредные существа, не применяя кипяток, поскольку в таком случае лечение хуже болезни.

– И? – подобрался Виллие.

– Спирт, уксус, кипяченая и остуженная вода или хотя бы вода с солью. Последнюю применяют и сегодня. Они по-разному воздействуют на вредные существа, которые я назвал бактериями от латинского слова bacteria. По форме многие из них похожи на палочки. На первом месте по эффекту спирт, но лучше применять все вместе. Промыть рану остуженной кипяченой водой, обработать кожу вокруг нее спиртом, наложить повязку из прокипяченных и высушенных в чистом месте турунд, булетов и пилот[86]. Хирургам перед операцией следует обязательно мыть руки с мылом и протирать их спиртом. Инструмент тоже кипятить или хотя бы помыть и подержать в спирту.

– Уверены? – засомневался Виллие.

– Проверено практикой. Я использовал этот метод у французов, применяю и здесь. Везде великолепный результат. С чего, иначе, я стал личным лекарем маршала?

– А говорили: нечего перенять! – упрекнул меня Виллие. – Французы применяют эту вашу антисептику, а мы – нет.

– Не применяют, – покрутил головой я.

– Отчего? – удивился он.

– Я не стал публиковать результаты опытов. Французские коллеги, видевшие мое лечение, посчитали его шарлатанством. Дескать, нашелся выскочка, которому повезло вылечить маршала, но его метод – ересь. Я не стал их разубеждать. Пусть убивают своих пациентов – нам же легче.

– Вы жестокий человек, Платон Сергеевич! – покачал головой Виллие. – Лекарю так нельзя. Он должен лечить всех, в том числе раненых противников.

– А я лечил. Знаете, как отблагодарили? На пути из Могилева меня догнали вюртембергские гусары. Ударили саблей по голове, – я указал на шрам на голове, – и обобрали до нитки. Их не интересовало: лекарь я или кто другой. Они даже ничего не спросили. И вы хотите, чтобы я их лечил?

– Не все ж такие, – возразил Виллие.

Ответить я не успел – в курительную заглянул знакомый слуга.

– Все доставил, ваше превосходительство! – сообщил с порога.

– Идем! – предложил Виллие. – Не следует заставлять командующего ждать.

В кабинете Барклая я рассмотрел доставленные слугой ингредиенты, нашел их годными и попросил принести таз. Налил в него горячей воды, разбавил холодной и растворил горсть кристаллов поташа.

– Снимите сапог с больной ноги и попробуйте, – предложил генералу. – Не горячо?

Барклай переместился в кресло и снял сапог. Я поднес таз. Он попробовал воду пяткой и кивнул:

– Терпеть можно.

– Тогда опустите ногу в воду и ждите, пока не остынет.

– Подайте мне вон ту стопку бумаг, – попросил он, указав на стол. – Не следует терять время.

Немец! Что скажешь? Я подчинился.

Пока Барклай принимал ножную ванну, я достал из сумки скальпель и воткнул его лезвием вниз в пузырек со спиртом. Виллие следил за моими манипуляциями с любопытством.

– Будете срезать? – спросил вполголоса.

– Бесполезно, – ответил я. – Корень останется в ноге, и мозоль снова вырастет. Попробую определить ее подвижность.

Он кивнул, и мы замолчали. Тишина в кабинете нарушалась только шорохом бумаг, который Барклай, прочитав, откладывал на придвинутый к креслу столик. Наконец, он посмотрел на нас.

– Остыла, – сказал сухо.

Я подошел к нему, забрал у подскочившего слуги полотенце и аккуратно промокнул влагу со ступни. А что? Такому человеку, как Барклай и ноги помыть не унизительно. Слуга тем временем унес таз. Я взял скальпель и осторожно поддел им размякшую шляпку мозоли. Поддается, хотя пока сидит крепко. Неплохо. Отрезав ножницами от принесенного бинта кусочек, я сделал из него салфетку, смочил ее уксусом, накрыл куском кожи, затем приложил этот компресс к мозоли и туго прибинтовал.

– Походите так, ваше высокопревосходительство! – сказал Барклаю. – Вечером приду посмотреть. Получится – удалю мозоль, нет – повторим компресс. Иногда на это уходит несколько дней.

– Желательно побыстрее, – буркнул генерал. – У меня много дел.

– Приложу все старания! – заверил я.

– Не задерживаю вас, господа! – сказал Барклай.

Мы с Виллие поклонились и вышли. В коридоре он взял меня под локоть.

– Не желаете служить у меня, Платон Сергеевич? Чин я вам выхлопочу: коллежского регистратора[87] для начала. Что скажете?

Неделю назад, получив это предложение, я бы подпрыгнул от восторга. Но с тех пор многое изменилось. На гражданской или, как говорят здесь, статской службе потомственное дворянство дается, начиная с VIII класса. Зубы выпадут, пока выслужишь. А вот офицеру достаточно получить самый низший чин прапорщика.

– Благодарю, ваше превосходительство! – поклонился я. – Для меня честь служить под вашим началом, но вынужден отказаться.

– Почему? – удивился он. – Не устраивает чин? Попрошу у государя больший. Я, знаете ли, не последний человек при дворе. Если эта ваша антисептика даст результат, можно и об ордене похлопотать. А это потомственное дворянство[88].

Соблазнительно, но… Военный лекарь – это, прежде всего, хирург. И вот тут я облажаюсь. Одно дело вытащить пулю из ноги или зашить рану, но мало-мальски серьезная операция – и Руцкий поплыл. Легенда рухнет. И вот тут уже не орденом, а каторгой пахнет. Не любят здесь обманщиков. Хотя, где их любят?

– Извините, ваше превосходительство, но успел сродниться с егерями. Для меня они стали семьей, которую не хочу покидать.

– У меня бы вы принесли большую пользу Отечеству, – укорил Виллие.

– Сомневаюсь, ваше превосходительство, – возразил я. – Главное я вам поведал. Введите антисептику практику – и спасете тысячи жизней. Вам за это памятник поставят – при жизни.

– Почему мне, а не вам? – сощурился он.

– Одно дело рассказать, другое – сделать. Вы и без того заслужили статую от благодарной России, антисептика только подымет ее постамент.

– Умеете вы льстить! – засмеялся Виллие. – Хотя слышать приятно. Я и вправду не жалею трудов на медицинском поприще, но это не всегда замечают. Жаль, что отказались, но настаивать не буду. У меня к вам просьба. Могли бы составить меморандум об этой вашей антисептике? Она меня чрезвычайно заинтересовала.

– Буду рад.

– Благодарю! Как напишете, немедленно присылайте. Я остановился у купчихи Поповой в особняке рядом с домом губернатора.

Он протянул мне руку, которую я с радостью пожал. Везет мне! Такими людьми рукопожатый. Рассказать кому в своем времени – умерли бы с зависти. Хотя, вернее, покрутили бы пальцем у виска.

Вернувшись, я не застал в доме Спешнева. Со слов Пахома, их благородие, попив чаю, отправились в родной полк – доложиться командиру и получить указания. Похоже, что в идею летучего отряда на базе роты штабс-капитан не верил. Я только плечами пожал. Пахом накормил меня чаем с белой булкой, причем булка оказалась свежей и очень вкусной. Спросив у денщика, где Синицын, я отправился искать фельдфебеля. Тот нашелся у конюшен, где занимался инспекцией состояния лошадей. Завидев меня, Синицын прекратил распекать фурлейта, чем он рьяно занимался, и направился навстречу.

– Здравия желаю, Платон Сергеевич! – сказал, подойдя ближе. – За деньгами пришли? Идемте, они у меня не здесь.

– Не за тем, Аким Потапович! – ответил я. – Хотя от денег не откажусь – потратился вчера.

– Слыхал: лекарства и струмент лекарский купили? – кивнул фельдфебель. – Будете егерей пользовать?

– Кого же еще? – пожал я плечами.

– Возместим из артельных денег, – заверил Синицын.

– Не нужно. Я по другому делу, Аким Потапович. Требуется грамотный человек с красивым почерком. Начальник медицинского департамента Военного министерства попросил бумагу составить о лекарских делах. А пишу я как курица лапой.

И еще не знаю современной орфографии: все эти яти, еры и прочие ижицы.

– В роте лучший почерк у меня, – сказал Синицын. – Для его благородия бумаги завсегда составляю. Так что извольте.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Показав напоследок кулак в чем-то провинившемуся фурлейту, фельдфебель повел меня к себе. В доме первым делом вручил толстую стопку ассигнаций. Я пересчитал – тысяча двести двадцать пять рублей. А неплохо расторговались! Я стал раскладывать деньги на три стопки, но Синицын остановил.

– Это все вам, Платон Сергеевич!

– Как? – изумился я.

– Помимо золота и часов оружие продал, – пояснил Потапыч. – Десять сабель и пятнадцать пистолетов – из тех, что покрасивше. В оружейную лавку зашел, спросил купца. Тот, как услыхал, прямо вцепился. В городе военных полно, оружие многие спрашивают, да и статские интересуются. У купца весь товар разобрали. Хотел забрать у меня все, но я отказал: что-то надо интендантству отвезти, – вздохнул фельдфебель. – Генералы-то сабли с пистолями видели.

По его лицу было видно, что последним обстоятельством он весьма огорчен.

– Неприятностей, от того, что продал, не будет?

– Кто эти сабли и пистоли считал? – махнул он рукой. – Интенданты их тому же купцу переправят. Ворье! Часть пистолей егерям раздал. На себе не носить нужно – мы теперь конные.

«Надолго ли?» – хотел сказать я, но промолчал. Не знаю, что скажут Спешневу в полку, но Мыша я не отдам. Он хоть и немецкая скотина, но полезная. Еще и повозкой обзаведусь – деньги есть. Хватит с меня пеших маршей!

Диктант много времени не занял. Синицын писал медленно, старательно выводя пером аккуратные буковки с завитушками, но и я не стал растекаться мыслью по древу. Кратко перечислил самые необходимые меры – пусть хоть это внедрят. Вспомнив, что местные скальпели имеют костяные и даже бархатные ручки (это ж сколько заразы на них скапливается!), в пункте про кипячение инструмента добавил «по возможности», указав, что держать их в спирте перед применением обязательно. Когда Синицын закончил, я сложил лист втрое, как принято в этом времени, и поручил фельдфебелю доставить бумагу по указанному адресу. На том и расстались.

Обедал я в одиночестве – Спешнев не явился. То ли получал «цэу» от командира, то ли загулял с однополчанами. Деньги у него есть: Синицын сообщил, что свою долю штабс-капитан забрал еще утром. Похлебав щей и заев их кашей, я поблагодарил хозяев и собирался вздремнуть, но не тут-то было: во дворе нарисовался очередной посыльный. Медом тут для них намазано, что ли?

– Их сиятельство князь Багратион желают вас видеть! – сообщил незнакомый мне офицер и добавил вполголоса: – Гитару захватите, господин лекарь. От адъютанта слышал: песнями вашими интересовались.

Блин! То мозоли им выводи, то песенки пой. Скоро танцевать заставят. Тут сведения стратегической важности, а из меня шута делают.

Офицер отконвоировал меня к уже знакомому особняку, но завел не в кабинет, а в большой зал, посреди которого стоял накрытый белоснежной скатертью стол, уставленный блюдами и бутылками. Вокруг сидели люди с эполетами и орденами на груди. От их блеска у меня зарябило в глазах. Все ясно: Багратион устроил обед для своих генералов и, угостив боевых товарищей, решил побаловать их музычкой.

– Проходи, Руцкий! – сказал командующий после моего приветствия. – Присаживайся.

По его знаку лакей подал мне стул.

– Донесли, что вчера в ресторации пел о героях Фридланда и Прейсиш-Эйлау, – продолжил командующий. – Хвалили. Мы хотим послушать. Так, господа?

Он обвел взглядом генералов. Те закивали.

– Приступай! – кивнул Багратион.

Я кивнул и положил пальцы на струны.

– Вы, чьи широкие шинели, напоминали паруса…

Слушали меня молча. К окончанию песни я увидел, как влажно заблестели глаза у сидевшего напротив генерала. Кто это? Раевский, Васильчаков, Колюбакин? Не знаю. Мне поаплодировали, правда, «браво!» не кричали.

– Это тот самый лекарь, который служил у маршала Виктора и советовал не искать Бонапарта в поле, а готовить Смоленск к обороне, – сказал Багратион, когда хлопки стихли.

– Французский подсыл! – буркнул генерал с завитыми кудрями и единственный из присутствующих с усами. Кавалерист[89].

– Думай, о чем говоришь, Василий Дмитриевич! – возмутился Багратион. – Крест на его шее видишь? Вчера лично повязал. Я, что, по-твоему, шпионов награждаю?

– Не подсыл, так обожатель узурпатора, – не сдался генерал. – Все равно не наш.

– А то, что он песню, которая русских офицеров прославляет, сочинил – это как? – нахмурился Багратион. – Ведь сам? – посмотрел на меня.

– Так точно, ваше сиятельство, – соврал я.

– Если наш, пусть про казаков споет! – ответил кудрявый и победно подкрутил ус. – Тогда и поверю.

Теперь ясно: Иловайский. Командующий отрядом казаков во 2-й армии.

– Что скажешь, Руцкий? – посмотрел на меня Багратион.

– Специально для героя Фридланда, Шумлы и его отважных казаков, – поклонился я.

Под зарю вечернюю солнце к речке клонит,

Все, что было – не было, знали наперед.

Только пуля казака во степи догонит,

Только пуля казака с коня собьет…

Я увидел, как поползли вверх брови на лице Иловайского. А то! Это не про Дон-батюшку ныть. Врач, который на станции скорой помощи работал, сочинил.

Из сосны, березы ли саван мой соструган.

Не к добру закатная эта тишина.

Только сабля казаку во степи подруга,

Только сабля казаку в степи жена…

Упоминание шашки я благоразумно опустил. Оружие казака в этом времени – сабля, шашку примут на вооружение много позже. К окончанию песни Иловайский стал прихлопывать ладонью по столу в такт мелодии, от чего стоявший у его тарелки бокал с вином подпрыгивал и норовил упасть.

– Любо! – закричал после того как я смолк. – Вот что, Петр Иванович! Отдайте мне этого певуна!

– Что значит: отдайте? – возмутился Багратион. – Он, что, крепостной? Между прочим, сын князя Друцкого-Любецкого. Бастард, потому и фамилия сокращенная. Да и что ты будешь с ним делать, Василий Дмитриевич?

– Как что? – удивился Иловайский. – Коня дам, саблю, в сотню определю.

– В седле княжич, как собака на заборе. О саблю твою порежется или коню уши отрубит, – сообщил Багратион под смех генералов. – Руцкий хоть и отменный боец, но в пехоте. Еще более полезен этим, – генерал постучал себя пальцем по лбу.

– Тогда так!

Иловайский встал, подхватил так и не упавший бокал с вином и подошел ко мне. Я вскочил.

– Прими, княжич, из моих рук, – генерал протянул мне бокал. – И не держи обиды. Пришлю к тебе казака – пусть слова спишет. По сердцу мне твоя песня!

– За победу русского оружия и погибель супостата! – провозгласил я, приняв бокал. Осушив, жахнул о пол. Жалобно зазвенели, разлетаясь, осколки стекла.

– Любо! – одобрил Иловайский. – Теперь вижу, что наш. Еще про казаков споешь?

– Про кавалеристов, – предложил я.

– Давай! – согласился он.

И я дал. Покончив со своим небогатым репертуаром, встал и поклонился:

– Больше песен нет, ваше сиятельство. Не сочинил еще.

– И без того потешил, – улыбнулся Багратион. – Так, господа?

Генералы закивали.

– Тогда разрешите откланяться.

– Погоди! – остановил князь. – Скажи при всех: нам не стоит искать встречи с Бонапартом?

– Зачем? Он сам придет. Я не генерал, ваше сиятельство, и даже не офицер. Но даже мне ясно, что лучше встретить неприятеля за каменными стенами, чем в чистом поле. Смоленск не раз преграждал путь врагам к Москве, пусть и Бонапарт обломает об него зубы.

– Не велика честь отсидеться за стенами! – буркнул Иловайский. – То ли дело в поле!

Он сделал жест, будто рубит саблей.

– Разрешите, ваше сиятельство? – посмотрел я на Багратиона. Тот кивнул. Я повернулся к Иловайскому.

– Мало толку сгинуть в поле, если враг затем пройдет по нашим трупам к Москве. Честь в том, чтобы нанести ему поражение или заставить топтаться у Смоленска. Бонапарту все равно конец. Начав войну с Россией, он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Скоро мы выбросим его за пределы Отчизны, а затем пойдем на Париж. И вот тут пригодятся солдаты, которых сбережем от напрасной гибели.

– Ишь, какой прыткий! – хмыкнул Багратион. – Мы в Смоленске стоим, а он о Париже говорит.

Генералы засмеялись.

– Будут наши казаки поить коней из Сены! – упрямо сказал я. – Помянете мое слово, ваше сиятельство.

– Иди! – махнул рукой Багратион. – Певун…

Я поклонился и вышел. Вот и поговорили…

Глава 12

Лекаря не учат генералов… Барклай провел в Смоленске военный совет, на котором было решено встречи с неприятелем и бить его армию по частям. Две колонны русских войск вышли из Смоленска и направились каждая по своему маршруту. К Красному выслали дивизию Неверовского – все как в моем времени. История противилась вмешательству попаданца.

Но что-то все же изменилось, но я понял это позже, сопоставив даты. Что-то капнуло на генеральские мозги. Горожане и крестьяне из окрестных деревень под надзором военных инженеров принялись возводить на подступах к Смоленску полевые укрепления: редуты, флеши, ретраншементы. И что-то еще, не знаю, не силен в фортификации, но строили их спешно. Из-за этого или по другой причине обе армии вышли искать противника днем позже, и не успели отойти так далеко, как в моем времени. Тогда Багратион вернулся к Смоленску, уже в разгар сражения. В городе на тот момент находились корпус Раевского и потрепанная дивизия Неверовского – вот и все силы. Французы навалились на них всей мощью и не дали русской армии занять выгодные позиции, как это случится под Бородино. Защитников отбросили к стенам старого города, противник занял предместья, которые не успели сжечь, и исправить ситуацию стало невозможно. Дохтурову, который сменил Раевского и Неверовского, пришлось отбиваться из последних сил, позволяя остальной армии уйти. И еще. По неизвестной мне причине французы тоже промедлили, что дало русской армии лишние четыре дня для подготовки обороны.

Но тогда, повторюсь, я этого не осознал. Для меня стало важным, что Багратион утвердил нашу роту в качестве летучего отряда – типа посмотреть, что из этого выйдет, как сообщил Спешнев, до которого довели эту новость. Его полковой командир не возражал. Третью роту первого батальона списали на потери, что и внесли в соответствующие документы. Ставить ее вновь в строй и на довольствие – морока. К тому же егерей уцелело с гулькин нос – проще отдать и не морочиться. Нас даже пополнили солдатами из гарнизонного полка, позволив отобрать нужных. Спешнев с Синицыным привели в расположение сотню голодных солдат в потертых мундирах – в гарнизоне им жилось не сладко. Новичков приняли, накормили от пуза и распределили по взводам. Последние возглавили унтера – офицеров нам не дали. Ну, бог с ними, под ногами путаться не будут. Наиболее толковых егерей поставили на унтер-офицерские должности, пообещав утвердить в чине. Пушки не забрали, более того, прислали еще пару – трехфунтовки, как определил фейерверкер Ефим. Осмотрев орудия, он признал их годными и объяснил причину щедрости начальства. Трехфунтовки – исключенный из русской армии калибр; эти, видимо, завалялись в арсенале. К пушкам прилагались зарядные ящики, упряжки и восемнадцать артиллеристов – тоже из гарнизона города и опять-таки без офицера, чему Егор, которого приняли на службу, только радовался. Щеголяя в раздобытом где-то мундире с прицепленным к нему крестом, он весело покрикивал на подчиненных. Первом делом посадил их вязать заряды – это такие артиллерийские патроны. К мешочку с порохом присоединяют другой с картечью и увязывают вместе. Получается унитарный патрон для скорейшей перезарядки орудия. Для стоявших на вооружении пушек картечь упакована в жестяные стаканы, но нам они не подходят – калибр другой. Но и так неплохо. Выстрелила пушка, прочистили ствол банником, засунули в него матерчатую колбасу и прибили до казенника. Осталось ткнуть шилом в затравочное отверстие, пробивая им ткань порохового мешка, вставить запальную трубку – и орудие к стрельбе готово. Картечь нам привезли в бочонках, причем, двух видов – дальнюю и ближнюю[90]. Ядер, понятное дело, не дали – нет таких калибров в русской армии.

Штуцеров не получили ни одного. Я, признаться, не больно рассчитывал, но в душе надеялся. Облом… Хорошо, хоть ружья у гарнизонных бойцов оказались исправными и одного калибра. В русской армии с ними беда – чего только нет! Русские, английские, австрийские мушкеты – и все разные. После сражения под Смоленском один русский генерал прикажет перевооружить солдат трофейными французскими ружьями и будет доволен – хоть какое-то единообразие. Я заказал местному кузнецу формы для отливки пуль Нейслера. Пришлось помучаться с конфигурацией выемки в задней ее части – там внутри бугорок есть, про который я не сразу вспомнил. Без него пуля летела не стабильно, кувыркаясь в полете. Справились. Спешнев ежедневно выводил роту за город, где бывшие гарнизонные солдаты учились стрелять под надзором унтеров. С навыками у них оказалось плохо – медленно заряжали, целиться не умели. А ведь отбирали лучших! Хорошо, что пороха и свинца хватало – не пожалели интенданты. Ну, так мзда повлияла, родимая. После стрельб солдат учили чистить оружие. Дульнозарядное ружье нередко выходит из строя уже после двух десятков выстрелов. Пороховой нагар забивает затравочное отверстие, ствол, замок. После пятидесяти залпов ружье подлежит чистке с полной разборкой на составные элементы. В пехоте этим занимаются оружейные мастера, егеря Спешнева справлялись сами – и новичков учили. Хорошие солдаты у Семена!

Трофейных лошадей у нас забрали: начальство решило, что нечего егерям рассекать на кавалерийских рысаках. Мыша я не отдал – личная собственность, да и Спешнев оставил себе польского жеребца. Остальные пошли на ремонт[91] кавалерийских частей. Но без коней мы не остались. Взамен интенданты выделили лошадок из табуна, пригнанного для армии. Мелкие, неказистые, они не шли в сравнение с теми, что забрали у нас, но Синицын только обрадовался, да и я тоже. Эти лошадки могут обойтись без овса, питаясь травой и сеном. Дали их много, причем, с седлами. Хватило всем, включая гарнизонных солдат. Разжились и повозками. Вот что значит близость к командующему армией! Хотя и тут без взяток не обошлось – занесли интендантам барашка в бумажке[92].

Нас Багратион в поход не взял, велев готовить отряд к предстоящим сражениям. Спешнев огорчился. Ему хотелось блеснуть перед сослуживцами, дескать, гляньте, какой орел! Вся рота на конях, пушки есть, а вы пыль месите…

– Охота ноги бить! – сказал я в ответ на его жалобы. – Погуляют и вернутся. Нет там французов.

– Уверен? – засомневался Семен.

– Увидишь! – заверил я. – Лучше поговорим, как отличиться.

– Это самоуправство! – воскликнул Спешнев, когда я смолк. – За такое под суд могут отдать. Велели оставаться в Смоленске.

– Так мы в нем будем, – успокоил я. – Как раз к возвращению Багратиона. А что выходили… Нам велели готовить роту к боям, так? Без учений в таком деле не обойтись, а где их проводить? Не в городе же? Отошли, а тут война. Бежать – позор, к тому же – случай испытать новую тактику. Победителей не судят.

– А мы победим? – засомневался Семен.

– Конечно! – пообещал я, хотя сам в том уверен не был.

На следующее утро рота выступила к Красному. За егерями тянулись упряжки с пушками, повозки припасами и инструментом. Раздобыть лопаты, пилы и топоры в Смоленске оказалось делом непростым, но Синицын справился. На чем основывался мой план? На рельефе местности. Смоленщина в этом времени заселена слабо, полей и лугов в окрестностях не так уж и много, а вот лесов хватает. Это позже их сведут. Что такое дорога через лес представляете? Если нет, прокатитесь по трассе Минск-Витебск, к примеру. На протяжении сотен километров – сплошной лес с редко попадающимися селениями. Но там широкая трасса со сторонами, расчищенными от растительности. А если узкая грунтовка, петляющая среди вековых сосен и елей, которую перекрыть как два пальца об асфальт? В Великую Отечественную партизаны это обстоятельство эффективно использовали. Чем мы хуже?

Подходящее место не сразу, но отыскали. Лесная дорога проходила в пяти верстах от Красного, немного в стороне от обсаженного деревьями Смоленского большака. Именно по нему будет отступать Неверовский, отбиваясь от кавалеристов Мюрата. Если верить очевидцам, генерал найдет проход в лесу, по которому и ускользнет от французов. Этот? Вряд ли. Если верить воспоминаниям очевидцев, это случилось дальше. Не важно, так даже лучше. Пять верст – это не двенадцать, которые Неверовский отступал в моем времени под непрерывными атаками кавалерии.

Встав на опушке, я нарисовал Спицыну и Егору задачи. У фельдфебеля вопросов не возникло, а вот фейерверкер заупрямился.

– Какие такие капониры?! – буркнул сердито. – Зачем пушки в землю зарывать? Их выше ставят и укрывают турами. Так цель лучше видно, и ядро дальше летит.

– У тебя есть ядра? – спросил я.

Егор насупился.

– Цель к тебе сама придет, вернее, прискачет. Только успевай стрелять! Капониры помогут укрыть пушки от противника, их огонь станет для него неожиданностью. Если подтянут артиллерию, то привести к молчанию закопанные в землю орудия непросто. А вот туры разбивают ядрами на раз-два – как раз потому, что стоят высоко и целиться в них просто. Ты вот в такое попади! – я указал ладонью на уровне пояса.

Фейерверкер почесал в затылке и смирился. Синицын развел людей по работам, и дело закипело. Одни солдаты, отступив от опушки, валили лес, образуя засеку, призванную прикрыть фланги позиции. Другие подрубали ели вдоль дороги, но так, чтобы те остались стоять – свалим в последний миг. Аналогичную операцию я поручил сделать на большаке – нужно завалить деревья и там, лишив французов возможности обойти лес и атаковать дивизию с фланга. Место для этого нашли хорошее – по обеим сторонам большака топкая низина, кавалерия завязнет. Артиллеристы рыли капониры и окопы для зарядных ящиков – на этом я тоже настоял. Для лошадей нашли лощину, где их не достанут ядра и пули, а пока выгнали пастись на лугу у опушки. Лошадь тоже хочет есть, причем, много. Одного овса ей нужно несколько килограммов в день. Мы его, кстати, захватили.

Тыловая дорога, ведущая к расположению войск, не остается без присмотра, так что нас заметили. К вечеру из Красного прискакал офицер в чине майора.

– Что здесь происходит штабс-капитан? – спросил Спешнева. – Кто вы такие и что тут делаете?

Держался он надменно.

– Командир отдельной егерской роты князя Багратиона штабс-капитан Спешнев, – отрапортовал Семен. – В соответствии с указаниями его сиятельства проводим учения.

– Ближе к Смоленску места не нашлось? – скривился майор.

– Ближе будет не кузяво, – подключился я. – У нас ведь пушки. Начнем стрелять – горожан перепугаем: подумают, что француз подходит. Губернатор и его чиновники и без того трясутся, вещи в повозки грузят. Зачем устраивать панику?

– А это кто? – майор гадливо глянул на меня. – Что за статский? С чего лезет в разговор с офицерами?

– Платон Сергеевич наш лекарь, – поспешил Спешнев. – Княжич, награжден знаком военного ордена за проявленную в бою отвагу.

– Все равно не следует язык распускать! – буркнул майор. – Даже княжичу с Георгиевским крестом. Пусть знает свое место! Ладно, штабс-капитан. Копайте, если такая охота, но из пушек стрелять не сметь! Не вводите в заблуждение генерала. Его превосходительство может решить, что неприятель нас обошел. Понятно?

– Так точно! – вытянулся Спешнев.

Майор кивнул и потянул поводья, заворачивая коня.

– Охота было тебе лезть? – сказал Семен, когда офицер отъехал. – Зачем злить?

– А что он лезет расфуренный такой? – буркнул я. – Тут люди защищать их готовятся, а он пальцы гнет.

– Ничего он не гнул, – сказал Семен. – Не видел. А что такое «не кузяво»?

М-да, опять прокололся. Прет из меня, когда злюсь.

– Это на баскском языке, – соврал. – Есть такой народ в Испании. Означает – неподходяще.

– Здесь твоего баскского не знают, – вздохнул Семен. – Ты бы следил за речью, Платон. Понимаю, что жил за границей и набрался всякого, но тут не понимают. На днях Синицыну сказал, что интендант, который пытался нам порченную провизию поставить, – гандон штопанный, и его нужно натянуть по самые помидоры. Фельдфебель ко мне прибежал и спрашивает: что такое гандон и как ему поступить с интендантом?

Я заржал. Отсмеявшись, пояснил Спешневу смысл выражения. Следом заржал он.

– Что, правда, такие есть? – спросил, вытерев слезы.

М-да, темнота…

– Будем в Париже, попробуешь. Там без гондонов нельзя – мигом заразу схватишь.

– Тут бы от французов отбиться и начальству в немилость не угодить, – вздохнул он. – Подведешь ты нас под монастырь, Платон!

– Все будет пучком, – успокоил я, хотя сам так не думал.

– Опять твои словечки! – махнул рукой Семен. – Ладно, пошли ужинать. Кашевары кашу сварили…

Позицию мы закончили следующим утром – успели. Потому, что в полдень загремело…

* * *

Дивизия пятилась по Смоленскому большаку. Укрываясь за высаженные вдоль него деревья, солдаты стреляли в французских кавалеристов. Тем было раздолье. По обеим сторонам большака – хлебные поля. Многие успели сжать, а снопы сложить в копны. Знай, подскакивай и руби. Если б не деревья и отвага русских солдат, дивизию давно бы растерзали. Своей кавалерии у нее не осталось: приданных ей драгун и казаков французы вырубили первым делом. В атаку на них пошли отборные полки Мюрата. Опрокинув русских, французы гнали их по полю, где сабли и палаши собрали щедрую дань. Из четырнадцати пушек потеряно семь. Остатки артиллерии ушли вперед – так распорядился Неверовский. Все равно от нее нет толку. Развернуть пушки не удастся – французы наскочат и отобьют, тут бы утрату остальных объяснить. Потери дивизии исчисляются сотнями солдат и офицеров. Ранен командир отряда ополчения генерал-майор Оленин – французская сабля разрубила ему кожу на голове. Генерал остался в строю, но надолго ли? Дивизия пока держится, но в ней много новобранцев…

Примерно так думал Неверовский, двигаясь в порядках отступавшей дивизии, когда к нему подскакал адъютант.

– Ваше превосходительство! – доложил, задыхаясь. – К вам командир отдельной роты князя Багратиона.

– Давай его сюда! – крикнул генерал, загораясь надеждой. Неужели князь прислал помощь? Но как? Он же ушел из Смоленска.

Адъютант ускакал и через пару минут вернулся с двумя всадниками. Один из них был в обычном егерском мундире, а вот второй, к изумлению Неверовского, оказался статским. Одет в дорогой охотничий костюм, на голове – шляпа с пером. На шее незнакомца генерал с удивлением разглядел Георгиевский крест. Это с чего он его так нацепил? Положено в петлице.

– Ваше превосходительство! – обратился к Неверовскому офицер-егерь, поднеся ладонь к киверу. Его спутник вежливо снял шляпу и поклонился. – Командир отдельной роты егерей при князе Багратиона штабс-капитан Спешнев. Имею честь доложить, что нами оборудована укрепленная позиция у лесной дороги. Вон там она! – штабс-капитан указал рукой. – Предлагаю вам воспользоваться, свернув с большака. Так вы ускользнете от неприятеля, а мы его задержим.

– Сколько у вас людей, Спешнев? – спросил Неверовский, сразу ухватив смысл предложения и загораясь надеждой.

– Сто сорок строевых при четырех пушках.

– Всего?! – вздохнул генерал. Надежда оказалась напрасной.

– Это особая рота, ваше превосходительство, – сказал молчавший до сих пор штатский. Генерала он рассматривал с непонятным любопытством. – Егеря ее обучены воевать с превосходящим по численности противником. В лесу мы сделали засеки, и французы не смогут нас обойти с флангов. Вас – тоже. Мы подпилили деревья у большака, и, как только дивизия свернет к лесу, повалим их. Не беспокойтесь за нас, ваше превосходительство! На узкой дороге даже небольшим числом можно сдерживать неприятеля довольно долго. Вспомните царя Леонида и его спартанцев в Фермопилах.

– Как вас зовут? – спросил Неверовский, удивленный такой речью.

– Платон Сергеевич Руцкий, лекарь.

– Лекарь?!

– Платон Сергеевич еще и отменный боец, – вмешался штабс-капитан. – За свои подвиги удостоен креста из рук князя Багратиона.

– Ладно! – кивнул Неверовский – выбора все равно нет. – Ведите нас, штабс-капитан!

К удивлению генерала, маневр прошел гладко. Подчиняясь командам офицеров, дивизия вышла в поле, где перестроилась в каре. Растерявшиеся от неожиданности французы, позволили ей это сделать. Пока они собирали силы, дивизия подошла к опушке и стала втягиваться в лес по узкой дороге. Пока она это делала, арьергард отгонял французов дружными залпами. Наконец, и тот скрылся в лесу. Неверовский, приняв к обочине, пропускал мимо уставших солдат, хотя командир первой бригады и другие офицеры просили его не рисковать. В ответ генерал только упрямо мотал головой. Ему было интересно посмотреть, что станут делать странные егеря. И он дождался. Едва последний солдат из его дивизии миновал опушку, как на дорогу вытащили деревянные рогатки. За ними встали егеря Спешнева. Построившись в две шеренги, они взяли ружья наизготовку.

«Что он делает?! – изумился Неверовский. – Кавалерия их сомнет. Где пушки? Почему штабс-капитан не вывел их к дороге?»

Словно подтверждая его слова, французы в поле закричали и, сбившись в плотный строй, помчались к лесу. Раздалась команда; передняя шеренга егерей встала на колено, вторая осталась стоять в полный рост. Солдаты вскинули к плечам ружья и прицелились.

«Да что же он! – едва не выругался Неверовский. – До противника не менее трехсот шагов. Кто же палит из ружей на таком расстоянии?»

Раздирая барабанные перепонки, грохнул ружейный залп, затем – пушечный. К удивлению генерала, орудия стреляли чуть ли не из-под земли – потому-то он и не углядел их сразу. Когда пороховой дым расселся, Неверовский увидел в поле мешанину из конских и людских тел, лежавших плотной кучей. Уцелевшие французы, нахлестывая лошадей, скакали обратно.

– Ай, да штабс-капитан! – воскликнул Неверовский. – Ай, да егеря! Запиши! – велел застывшему рядом адъютанту. – Спешнева и его егерей представить к награде. Лично попрошу Багратиона.

– Ваше превосходительство! – взмолился адъютант. – Нам пора.

– Ладно, – кивнул генерал. – Едем!

Уже на выходе из леса он услыхал за спиной новые залпы и покачал головой. «Погибнут егеря, – решил, перекрестившись. – Царство им небесное! Рапорт Барклаю обязательно напишу – выручили они нас».

За лесом он догнал дивизию. Солдаты, несмотря на усталость, шли ходко, чему способствовал хорошо утрамбованный большак. В замыкающей колонне то и дело оглядывались, опасаясь прозевать атаку французов, но тех не было. Враг не появился и спустя десять верст. Неверовский приказал встать на бивак – люди еле брели. Многие, услыхав команду, попадали, где стояли. Командиры бригад и шефы полков слезли с седел и окружили командира дивизии.

– Ну, что, господа, – сказал Неверовский. – Похоже, оторвались. Слава Богу! – он размашисто перекрестился. – Вовремя этот штабс-капитан со своими егерями случился. Господин майор! – посмотрел он старшего адъютанта. – По возвращению в Смоленск составьте рапорт о подвиге егерей на имя Багратиона и дайте мне на подпись. Не случись их – не уйти дивизии от неприятеля.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – вытянулся адъютант.

– Хорошо бы молебен за помин их душ заказать, – сказал командир первой бригады Ставицкий. – За нас их положили.

Неверовский хотел сказать, что сделает это непременно, но ему не позволил раздавшийся позади крик:

– Французы!

Это клич буквально вздернул солдат с земли. Вскочив, они, не дожидаясь команды, стали собираться в шеренги. Сегодняшний бой убедительно показал, что отбиться от врага можно только в строю. Забегали, формируя колонны, офицеры. К Неверовскому подвели коня. Вскочив седло, он извлек из футляра подзорную трубу, разложил и поднес окуляр к глазу.

– Это не французы, – сказал, опуская трубу. – Русские егеря. Похоже, те, что выручили нас.

Спустя пять минут стало ясно, что генерал не ошибся. Дивизию нагнал отряд егерей. Ехали они верхом, и по тому, как солдаты держались в седлах, опытный глаз сразу видел, что они не кавалеристы. Это обстоятельство, тем не менее, не мешало егерям бодро рысить в колонне по четверо в ряд. Следом упряжки тянули пушки и зарядные ящики. Замыкал колонну обоз из нескольких крытых фур.

– Похоже, не только не погибли, но и уцелели в большинстве, – заметил Ставицкий, определив на глаз численность егерей.

– Сейчас узнаем, – отозвался Неверовский, увидев, как от приближавшейся колонны отделились два всадника и направились к ним. Через минуту он разглядел Спешнева и его странного лекаря.

– Ваше превосходительство! – козырнул штабс-капитан, приблизившись. – Докладываю: французы прекратили атаки и отступили к Красному. В связи с чем пребывание роты на дороге утратило значение, и я снял ее с позиций. Дорогу за собой мы завалили деревьями. Неприятелю, чтобы расчистить, придется потрудиться, – Спешнев улыбнулся. – Вряд ли они сделают это сегодня – темнеет. Можно идти в Смоленск свободно.

– Но почему они отступили? – удивился Неверовский.

– Полагаю, сочли, что к вам подошло подкрепление, – сказал сопровождавший Спешнева лекарь. – На большаке у вас не было пушек, и они это видели. А тут целая батарея, да еще меткий огонь из ружей. Они предположить не могли, что нас всего рота, – он усмехнулся.

– Сколько людей потеряли? – спросил генерал Спешнева.

– Ни одного, ваше превосходительство!

– То есть как? – изумился Неверовский.

– Французы ближе ста шагов к нам не подошли. Будь у них пехота, пришлось бы не сладко. А что может сделать кавалерия? У них только сабли и пистолеты.

– Невероятно! – выдохнул за спиной генерала Ставицкий. – Рота егерей остановила несколько полков кавалерии! Ни за что бы не поверил, если б рассказали.

– Каковы потери неприятеля? – спросил Неверовский. – Мне нужно в рапорте указать.

– Не считал, – пожал плечами штаб-капитан. – Ну, сотни две.

– Пишите тысячу, – предложил лекарь. – Чего их, супостатов, жалеть?

Офицеры захохотали. Спустя секунду к ним подключился и генерал.

– Кстати, штабс-капитан, – спросил, отсмеявшись. – Видел, как егеря за триста шагов поражали неприятеля из ружей. Как вам удалось?

– Вот!

Спешнев достал из сумки и протянул генералу пулю. Неверовский взял ее и повертел в пальцах. Странная пуля. По форме как оконечная фаланга пальца. С донца – выемка, внутри которой торчит шпенек.

– Почему такая? – спросил штабс-капитана.

– Пороховой заряд, сгорая, распирает пулю сзади, плотно прижимая ее к стенкам ствола, – пояснил Спешнев. – Из-за этого она летит много дальше и куда прицельней.

– Кто придумал?

– Он! – штабс-капитан указал на лекаря. – Как и всю нашу диспозицию. Это Платона Сергеевича нужно благодарить за успех сегодняшнего дня.

Неверовский и его офицеры изумленно уставились на Руцкого. Тот в ответ улыбнулся и пожал плечами.

– Откуда такие познания? – спросил генерал.

– Платон Сергеевич – ученый человек, родился и вырос за границей, – ответил вместо лекаря Спешнев. – Был насильно взят в армию Бонапарта, где со временем стал личным лекарем маршала Виктора. Не желая служить узурпатору, бежал и перебрался в Россию. Присоединился к нам после Салтановки.

– За что крест дали? – спросил Неверовский лекаря.

– По пути к Смоленску разгромили роту польских шеволежеров, – ответил тот. – Нас тогда сорок было, а их – шестьдесят пять. Однако положили всех, потеряв трое своих.

– После сегодняшнего дела поверю, – кивнул генерал. – Не хотите служить у меня, Платон Сергеевич? Унтер-офицером для начала, а офицерский чин я вам выхлопочу.

– Благодарю! – поклонился лекарь. – Но я уже дал слово князю Багратиону.

– Жаль, – сказал Неверовский. – Но, если надумаете, предложение в силе.

– Благодарю, – поклонился лекарь.

На том разговор и кончился. У генерала и его офицеров нашлись другие дела – более спешные и необходимые.

* * *

Послезнание рулит. Я помнил, что французы отстанут от Неверовского, нарвавшись на огонь двух русских пушек. На пути отступления дивизии случится отряд егерей с орудиями, которые и вступят в бой. Приняв их за подмогу, присланную из Смоленска, французы отойдут. Почему бы не взять роль спасителей на себя? И Неверовскому более ранняя помощь, и нам возможность отличиться.

Однако, увидав с опушки отступление дивизии, я внутренне содрогнулся. Колонна русских войск ползла по большаку, напоминая издали огромную змею, которую со всех сторон атаковали полчища крыс. Последних было тысячи. Они прыгали к «змее», пытаясь укусить, и отскакивали, получив отпор. От мысли, что эта стая устремится к нам и неизбежно растерзает, похолодели яйца. На миг возникло малодушное желание отсидеться в лесу, а потом тихо уйти, но я прогнал его усилием воли. Ввязался в дело – не пищи.

Дальше пошло по задуманному. Неверовский принял предложение помощи (а что ему оставалось?), и мы вступили в бой. Первый же залп по врагу успокоил меня. Мюрат и здесь проявил беспечность и отсутствие здравого смысла. Высоко занесся сын трактирщика. Став зятем Наполеона и Неаполитанским королем, поверил в свою непогрешимость. Вместо того чтобы подтянуть пушки и раскатать противника ядрами и картечью, бросил кавалерию в лобовую атаку. Ну, и получил. Даже аховые стрелки из гарнизонного полка собрали кровавую жатву. Трудно промахнуться по плотной кавалерийской массе…

Били мы по лошадям. Здесь нет защитников животных, а боевой конь воспринимается, как танк в моем мире или как бронетранспортер. Чем больше вывел из строя, тем лучше. Получив отпор, французы отскочили и попытались обойти нас с флангов, то есть просочиться сквозь лес. Ага, счас! Зря, что ли, засеки рубили? Заодно мы приласкали их огнем из ружей. Пушки разворачивать не стали – они более уязвимы. Я тоже стрелял и, похоже, попадал. Обломавшись, французы не придумали ничего лучшего, как повторить лобовую атаку. На нас устремились тысячи коней. Их всадники махали саблями и вопили. И вот тут у меня душа ушла в пятки. Казалось, ничто не в состоянии остановить эту лавину. Мы стреляли, как заведенные. Не только мне, но даже бывшим гарнизонным солдатам было ясно: спасет только скорость перезарядки. Споро молотили пушки – Егор неплохо натаскал за эти дни своих подчиненных. Очень скоро опушку затянуло пороховым дымом, и мы лупили в это облако вслепую – в кого бог положит. Я все ждал, что вот-вот из дыма вынырнут оскаленные морды лошадей, и нам придется отбиваться от всадников штыками и прикладами, но не случилось – французы не выдержали. Сквозь треск выстрелов мы различили удалявшийся топот копыт, и Спешнев приказал прекратить стрельбу. Когда дым рассеялся, стало ясно: враг отступил. Мы с Семеном вскочили на коней и выехали в поле на разведку. Там окончательно убедились: французы ушли окончательно.

Дальше был спешный сбор трофеев. Война сама себя кормит. После нашей негоции в Смоленске это дошло до каждого солдата. Егеря получили деньги, их кормили от пуза, не жалея мяса и водки, им выдали сукно на мундиры и новые сапоги. Все знали, откуда счастье, поэтому потрошили французов с душой. Попадавших при мародерке раненых не трогали – просто оттаскивали их в сторону, не забывая, однако, забрать оружие. Тащили сабли, пистолеты, амуницию, саквы, прочий хабар. Синицын переживал, что нельзя забрать седла – за них в Смоленске дали бы хорошую цену. Однако места в повозках не хватило, хотя с десяток самых ценных фельдфебель заныкал. Разжились и лошадьми: с десяток их, потерявших всадников, удалось поймать. Некоторые стояли возле убитых наездников и легко дались в руки. Пахом, осмотрев коней, долго ругался, поминая французов нехристями. Спины у многих лошадей оказались капитально стерты[93]. Фурлейт намазал их моей мазью и запретил оседлывать добычу. Синицын спорить не стал: кавалерийская лошадь стоит дорого, зачем портить товар? По лицу фельдфебеля было ясно, что в этот раз интенданты получат от нас шиш с маслом, а не трофеи.

Завершив мародерку, мы сели в седла и отправились в Смоленск. Отдохнувшие кони шли ходко, и спустя пару часов мы догнали дивизию. После краткого разговора с генералом, встали рядом на бивак. В наступавшей темноте ехать в Смоленск было поздно, да и незачем. Вспыхнули костры, над ними повисли котелки с водой. Скоро она закипит, кашевары бросят в нее крупу с салом. Чем хороша гречка, которой снабжают армию? Варится быстро. Двадцать минут – и готова. А пока оголодавшие солдаты жевали хлеб – у нас его много. Я тоже помыл руки и пристроился на принесенном Пахомом седле. Достал из сумки краюху. Жрать хотелось – просто сил нет. Рядом примостился Спешнев. Но пожевать вволю мне не дали. У огня возник молоденький офицерик в егерском мундире.

– Господин штабс-капитан! – обратился к Семену. – Прапорщик 49-го егерского полка Ильин. Извините, что мешаю, но нам сказали, что у вас есть лекарь. Командир батальона ранен.

– Идем, – сказал я, вставая. – Пахом, подай лекарскую сумку!

Рана подполковника оказалась не сказать, чтоб тяжелой, но крови он потерял много. Сабля разрубила плечо. В горячке боя было не до перевязки, а потом полк отступал… Я промыл и зашил рану, положил поверх бальзам Руцкого и забинтовал.

– Жить будет! – успокоил окруживших меня офицеров. – Пусть отдыхает. Еще раненые есть?

Нашлись. Не много и большей частью легкие. Оно и понятно: тяжелые остались в Красном и на большаке – вывезти их не было возможности. Последнюю перевязку я закончил в темноте при свете костра.

– Благодарю, – сказал не отходивший от меня Ильин. – Извините, не знаю вашего имени.

– Руцкий Платон Сергеевич.

– Спасибо, Платон Сергеевич! В первый раз вижу, чтоб так обходились с солдатами. Извините, но нечем отблагодарить. У нас даже еды нет – повозки с провиантом пришлось оставить. У солдат хоть хлеб в ранцах остался, а у нас – ничего, – он развел руками.

– Вот что, Ильин, – сказал я. – Бери своих офицеров и приходи к нам. Накормим.

Он кивнул и убежал в темноту, я отправился к своим. Там сообщил Спешневу о приглашении, он одобрил и велел денщику принести два котелка с водой. Солдаты к этому времени поели, свободные нашлись.

Пока вода закипала, я порезал на расстеленной салфетке хлеб, сало и ветчину. Распластал вдоль свежие огурчики. Мы командиры или кто? Пахом притащил манерки с водкой. Успел как раз к приходу гостей. Офицеров оказалось семеро. Поздоровавшись, они по очереди представились (мы – в свою очередь) и сели вкруг костра на принесенные денщиком Спешнева и Пахомом попоны). Я пустил по рукам манерки и бутерброды с салом, ветчиной и огурцами, которые наловчившийся Пахом сооружал с молниеносной быстротой. Пока гости пили и закусывали, я нанизал ломтик сала на прутик и поднес его к огню. Сало почти мгновенно заскворчало и начало брызгаться жиром. Выхватывая прутик, я орошал им подставленный ломоть хлеба.

– Вкусно пахнет! – сказал сидевший рядом офицером, отрекомендовавшийся поручиком Голициным. Ни дать, ни встать! Корнета Оболенского только не хватает.

– Попробуйте! – предложил я, передавая Голицину прутик и пропитавшийся жиром ломоть хлеба.

– А вы?

– Мне Пахом другой даст.

– Спасибо! – поблагодарил поручик и впился зубами в горячее сало.

– А нам можно? – загомонили другие офицеры.

Пахом сбегал к недалеким кустам и принес охапку прутьев. Офицеры увлеченно принялись жарить сало. Я тоже не отставал. Так есть научил меня дед. И вот, что скажу: вкусно неимоверно. Особенно, когда походишь по лесу до гудения ног…

Пока жарили, поспела каша. По рукам вновь пошли манерки с водкой, затем заработали ложки. Ели прямо из котелков, черпая их них по очереди: тарелки в походе – роскошь. Насытившись, офицеры стали доставать трубки и набивать их табаком. Я присоединился.

– Позвольте спросить, штабс-капитан, – обратился к Спешневу немолодой майор, пыхнув дымом, – что у вас за рота такая? Часть солдат в мундирах егерей, но большинство – внутренней стражи. Все верхом, хотя видно, что не кавалеристы. Много повозок, да еще пушки есть.

– Отдельная рота быстрой помощи при командующем армией князе Багратионе, – важно ответил Семен. – Сформирована недавно на основе третьей роты первого батальона 6-го егерского полка. После боя под Салтановкой я вывел в Смоленск четыре десятка солдат и две пушки, которые мы прихватили по пути. Остальных нижних чинов и орудия нам дали из гарнизона города.

– Хорошо живете, – сказал майор. – Водка, ветчина, сало… Последнее даже у солдат. Когда стали варить кашу, запах до нас дошел. И водку они пили. Выгодно быть при командующем! В чем состоит эта ваша быстрая помощь? – добавил он с насмешкой.

Вот ведь рожа завистливая! Тебя напоили, накормили, а ты доколупался.

– Сегодня рота уберегла от разгрома вашу дивизию, – вмешался я. – Мы предполагали, что у Красного может случиться фланговый обход противника, и решили помочь в случае чего. Нашли проход в лесу, укрепили позицию, поставили пушки. Завидев вас на большаке, предложили генералу Неверовскому уйти по лесной дороге. Сами остались прикрывать. Выдержали две атаки французской кавалерии. Убили сотни французов и заставили их отказаться от намерения преследовать дивизию. Как, по-вашему, это стоит водки и сала?

Офицеры у костра осуждающе посмотрели на майора.

– Извините, господа! – смутился он. – Брякнул, не подумав. Уж больно благостно вы выглядите в отличие от нас. Мы ведь тоже бились с врагом и весьма жестоко. Это все офицеры, что остались в батальоне – он указал на сослуживцев, – не считая раненных, которые не смогли придти. Едва половина уцелела. Нижних чинов потеряли треть.

– Знаю, – кивнул я. – Потому и лечил ваших раненых, а офицеров позвал к ужину. Накормил бы и нижних чинов, но у нас нет столько провизии. Сейчас не то время, господа, чтобы смотреть, у кого каша в котелке жирнее. У всех одна беда.

Не удержавшись, я продекламировал, изменив на ходу гениальные строки поэта:

Июнь в двенадцатом году

С его безоблачной погодой

Нам выдал общую беду

На всех – для русского народа…

И к мертвым выправив билет,

Все едет кто-нибудь из близких.

И время добавляет в списки

Еще кого, кого-то нет…

– Чьи это стихи? – воскликнул прапорщик Ильин, когда я смолк.

– Его, – указал на меня Спешнев. – Платон Сергеевич у нас еще и пиит. Добавлю, господа! Сегодняшнему успеху мы обязаны именно ему. Это Платон Сергеевич убедил князя Багратиона создать такую часть, он придумал, как остановить неприятеля. Мы побили сотни французов, не потеряв при этом ни единого человека. Даже раненых нет.

– На самом деле? – не удержался майор. – Сотни?

– Идемте! – предложил Спешнев и, встав, прихватил из костра горящую ветку. Подведя гостей к повозке с задней стороны, он сунул факел внутрь, осветив груду сабель в ножнах.

– Трофейные, – пояснил офицерам. – Собрали на поле боя. Или вы думаете, что французы нам их добровольно отдали?

– Хотел бы я так воевать! – воскликнул Ильин. Майор посмотрел на него с осуждением, но другие офицеры закивали.

– Поздно, господа! – сказал Спешев, бросив ветку на траву. – Завтра с рассветом вставать. Благодарю за компанию.

– И вам спасибо! – загомонили офицеры.

– Ваших раненых завтра подвезем, – сказал я. – Посадим на пушки и лафеты.

– Это запрещено! – удивился майор.

– Нам можно, – успокоил Спешнев. – Мы особые!

Последнюю фразу он произнес с гордостью. На том и расстались.

Глава 13

Багратион был зол, и я его прекрасно понимал. 2-я армия вышла из Смоленска искать встречи с неприятелем и дать ему сражение. Не получилось: французов не нашли, а затем прибыл гонец от Неверовского с сообщением: противник переправился через Днепр большими силами и подступает к Красному. Дивизия вступила в неравный бой… Пришлось поворачивать армию и буквально лететь на помощь. Только зря. Дивизия, дав французам отпор, благополучно пришла в Смоленск, чему в немалой степени поспособствовал летучий отряд егерей, созданный по предложению некого лекаря. Того самого лекаришки, который о фланговом обходе предупреждал, но генералы пропустили это мимо ушей.

– Вы нарушили приказ! – напустился командующий на Спешнева. – Я ведь велел вам не покидать Смоленска. Зачем пошли к Красному? Отличиться захотелось?

– Проводили учения, – заикнулся было Семен, но генерал его оборвал:

– Молчи, штабс-капитан! Знаю, кто тебя к этому склонил. Он! – Багратион ткнул пальцем в меня. – С ним все ясно – набрался у французов. С такого чего взять? Певун… Но ты… Кто у вас командует ротой? Офицер или лекарь?

Я стоял, изо всех сил изображая ветошь. Когда начальство в гневе, спорить бесполезно. Нужно терпеливо переждать, пока спустит пар.

– Неверовский просит наградить вас, – продолжил Багратион. – Уверяет, что без помощи роты, дивизию разгромили бы. Говорит, что побили чуть ли тысячу французов, не понеся при этом потерь. Не верю, не бывает такого[94], поэтому наград не будет. Не заслужили. Но и наказывать не стану, раз Неверовский вступился. Свободны!

Спешнев козырнул, я поклонился, и мы вышли из кабинета командующего.

– Говорил ведь! – сказал Семен в коридоре. – И что? С наградой не вышло и самих отругали, – он вздохнул.

– Не переживай, друг! – хлопнул я его по эполету. – Посмотри на ситуацию с другой стороны. Мы испытали роту в деле, провели боевое слаживание новичков и опытных солдат. Те и другие убедились: французов можно бить, причем, малой кровью. Отработали взаимодействие егерей и артиллерии. А насчет наград… Как там с деревенькой? Еще не набралось?

– Тихо! – прошипел Семен и нервно оглянулся по сторонам. – Услышат!

Я только улыбнулся. По прибытию в Смоленск Синицын немедля навестил знакомого лавочника. Обратно вернулся в сопровождении трех крытых повозок, которые проследовали к конюшням, где рота выгрузила добычу. Лавочник забрал все и, по словам фельдфебеля, почти не торговался. Трофейных лошадей купил владелец конюшен. Заплатил, не скупясь.

– Зачем ему лошади со стертыми спинами? – удивился я, выслушав рассказ Синицина.

– Заживут спины, – махнул рукой Потапыч. – А пока в повозки запрягут. Хомут на шею и потащит. Кавалерийского коня для такого пользовать плохо, но при нужде… За лошадь в Смоленске большие деньги дают – утекает народ из города.

Это было правдой. Услыхав о приближении французов, жители спешно покидали город. Архивы и прочую документацию увезли, следом отправился губернатор с чиновниками, после чего смоляне осознали: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. На восток потянулись беженцы. Цены на лошадей и повозки взлетели многократно. Хорошо мы подгадали.

Синицын вручил нам с Спешневым по пачке ассигнаций – и вновь вышло более чем по тысяче каждому. Не обидели егерей и новичков – каждый получил по десять рублей – годовое жалованье[95]. Не забыли и нестроевых. Унтер-офицерам, в том числе вновь назначенным, а также фейерверкеру выдали по двадцать пять рублей, фельдфебелю и каптенармусу – по пятьдесят. Такие деньги и офицеру за счастье. Для ориентира: годовой (!) оклад командующего армией – две тысячи рублей. На артельные деньги рота закупила провизию – сало, мясо, водку; и устроила сабантуй. Солдаты пели и плясали, отмечая успешное боевое крещение летучего отряда.

– Разбалуем мы их, – сказал Семен, морщась от звуков песни, которые лились в открытое окно. Мы с ним тоже отмечали операцию, только отдельно, как и подобает командному составу.

– Нисколько, – возразил я, подцепив вилкой ломтик ветчины. – Погуляют, проспятся, и снова под ружье. Поверь: будут стараться. Потому что знают: начальство о них заботится. Где еще в армии так поощряют солдат? Где дают деньги сверх оклада, кормят мясом и водкой не обделяют? Только у нас. Они это уже поняли. Будут рвать жилы, чтобы остаться в роте такого командира, – я изобразил поклон в сторону штабс-капитана. – И второе, – я прожевал ветчину и отложил вилку. – Сегодня мы совершили должностное преступление – сбыли трофеи, минуя интендантов. И что было бы, не поделись мы с солдатами? Кто-нибудь обязательно донес бы. Теперь станут молчать в тряпочку – от добра добра не ищут. А вздумает кто распустить язык – товарищи обстоятельно объяснят. Кулаками.

– Это точно, – согласился Семен. – Я еще Синицына попрошу, чтобы напомнил. У него это хорошо выходит.

Я кивнул: кулаки у Потапыча тяжелые. Кстати, о деньгах. Таскать с собой пачку ассигнаций было стремно, я хотел положить их в банк, но тот эвакуировался, как и прочие учреждения. Я поинтересовался у Спешнева, можно ли сдать деньги на хранение интендантам, на что Семен только руками замахал:

– Рехнулся! Ладно, ты, но откуда у штабс-капитана тысячи рублей? Мигом под подозрение попадем! Молчи и никому не говори.

Свою будущую деревеньку Спешнев сейчас носил в сумке, я – тоже. Не деревеньку, конечно, нахрен она мне сдалась, но толстую котлету из ассигнаций, завернутую в полотно, таскал. Ходить с ней было опасно, особенно сейчас, когда власти в городе нет. В городе бардак. На улицах стали мелькать типы с разбойными рожами, которые оценивающими взглядами провожали статского на лошади. Такие за рупь зарежут – и глазом не моргнут, а тут две с лишним тысячи. Огромные деньги по нынешним временам! На офицера напасть поостерегутся, но я-то без мундира – лакомая добыча. Спокойно себя я чувствовал только в расположении роты, в город без оружия не выходил. На портупее – тесак. За эти дни я с ним свыкся настолько, что ощущал себя неуютно без привычной тяжести на плече. Правда, фехтовальщик из меня, как хирург из тракториста, потому не расставался с огнестрелом. В седельных кобурах – «шкатулки», под сюртуком, который я носил в городе – кобура с компактным пистолетом. Где взял? В трофеях нашелся. Пистолет притащил Синицын после негоции.

– Вот, – сказал, положив оружие на стол. – Среди прочих был. Купец брать не стал – мелковат калибр. У него пистоли с саблями военные берут, а этот для дамской ручки. Может, вам сгодится?

Я рассмотрел оружие. Ствол с мушкой, посеребрен и украшен узорами. Изящный замок, тоже с украшениями. Рукоять в ладони лежит удобно. Ладони у меня, к слову, узкие, но с длинными пальцами. «Породистые», как здесь говорят. Не знаю, откуда это у меня, но у деда-механизатора были похожие. Узкие-то они узкие, но рукопожатия деда опасались даже здоровенные на вид мужики. Мне его тоже приходится дозировать, не то некоторые вскрикивают. Однако вернемся к пистолету. Калибр – примерно 10–11 миллиметров. Точнее не скажешь – измерить нечем. Легкий. Несерьезное на вид оружие. Зачем его носил французский кавалерист? Застрелиться, что ли? Почесав в затылке, я решил пистолетик испытать, благо запас пуль к нему имелся, как и кобура для ношения на поясе. И что же? На дистанции в десять шагов пуля точно вошла в полено, да еще засела глубоко – не выковырять. Правда, забивать ее в ствол для повторного выстрела (пистолет оказался заряженным) пришлось с помощью специального шомпола, который нашелся в принадлежностях. Одноразовое оружие. С другой стороны, в случае нападения перезарядить все равно не получится, а так хоть одну рожу успокою. В итоге пистолет занял место в кобуре под полой сюртука, где был совершеннонеразличим. Да и различать не станут – не принято здесь скрытное ношение оружия.

После фитиля, вставленного Багратионом, мы с Семеном отправились каждый по своим делам. Он – в роту, я – в госпиталь. Посыльный утром принес мне записку от Виллие, который просил его навестить и продемонстрировать на практике применение антисептики. Этим я занимался до вечера. Обрабатывал и зашивал раны, мазал их бальзамом моего имени, бинтовал. К моему негодованию, многие солдаты и даже офицеры, получившие раны в предыдущих сражениях лежали без повязок, замотанные какими-то грязными тряпками[96]. В сердцах я высказал местным врачам все, что думаю об их методах лечения и отношении к раненым.

– Солдаты не жалеют крови и самой жизни, защищая Отчизну! – кипятился я. – В бою они стоят под пулями и картечью, а затем идут на неприятеля в штыки. Неужели трудно промыть, как следует, раны, наложить повязку, а затем ее регулярно менять? Последнее можно поручить обученному солдату или даже женщинам из мещан. Думаю, желающие найдутся. Не хватает бинтов? Закупите холста и порежьте на полосы! Мало корпии? Используйте салфетки из того же полотна. Не обязательно заталкивать булеты и пилоты в раны, более того, я не рекомендую этого делать, по крайней мере, предварительно их не прокипятив. Потому что в противном случае рана загниет, что чревато летальным исходом.

– Да кто вы такой, чтобы нас учить? – возмутился один из врачей, мужчина лет сорока.

– Платон Сергеевич в прошлом – личный лекарь маршала Виктора, – вступился за меня Виллие. – Думаю, не следует объяснять, какими достоинствами следует обладать, дабы занять этот пост. На пути в Смоленск господин Руцкий лечил раненых егерей, к которым прибился, и всех вернул в строй. Пользовал и статских. Одну высокопоставленную особу исцелил от болезни, с которой я, честно признаюсь, не справился бы. В моем присутствии лечил другое высокопоставленное лицо и добился успеха. А вот я не смог.

Это он про мозоль Барклая? Ну, да, вытащил я ее, когда размякла, посоветовав командующему впредь носить удобную обувь, а сапоги – лучше всего с онучками. Кстати, Барклай совет принял нормально, не стал задирать нос и пенять лекарю, что учит генерала. Немец…

– Считаю, что нам следует поблагодарить Платона Сергеевича за полезный урок и принять к сведению его рекомендации. Я, к примеру, нахожу их правильными, особенно в части отношения к раненым. Стыдно, господа! Грех так вести себя по отношению к защитникам Отечества. Кстати, Платон Сергеевич, – повернулся он ко мне. – Не поделитесь рецептом своего пахучего бальзама? – он улыбнулся.

– Пожалуйста! – пожал я плечами. – Мед и березовый деготь в соотношении тридцать частей первого и одна второго. Тщательно размешать и использовать при наложении повязок. Желательно не класть на большие открытые раны и не применять слишком часто у одного и того же раненого. Кожа может воспалиться.

– Все слышали? – спросил Виллие врачей. – Благодарю, Платон Сергеевич! – он пожал мне руку.

На том и расстались. Я вышел из госпиталя и взгромоздился на Мыша, мечтая об обеде – кормить меня обозленные врачи не стали. Но, едва выехал на улицу, как под копыта мерина метнулся мальчуган.

– Господин! Ваше благородие!

– Чего тебе? – окрысился я.

– Вы лекарь?

– Да.

– У меня мамка хворает. Как бы не померла. С кем тогда останусь? – малец шмыгнул носом.

Я посмотрел на него. На вид лет двенадцать. Одет в лохмотья, верней, многократно чиненую рубаху и штаны. Босой и без шапки. Понятно, почему просит меня. Гражданских лекарей в Смоленске не осталось, а военным на мальчонку плевать. Они-то и к солдатам отнеслись по-скотски.

– Далеко? – спросил, мысленно вздохнув.

– Тут рядом!

– Веди!

Мальчуган побежал по улице, я зарысил за ним. На перекрестках, проводник оглядывался, проверяя, двигаюсь ли следом, и снова устремлялся вперед. Ехать оказалось не так уж и близко. Мы миновали центр города, мощеные улицы сменились грунтовыми, каменные дома – деревянными. Смоленск этого времени напоминал мне белорусский райцентр периода детства. В центре – двухэтажные здания из кирпича с оштукатуренными стенами, храмы, а чуть отойди в сторону – и деревня. Мы выбрались за стены, и вступили в пригород. У рубленого деревянного дома, обнесенного забором из плах, мальчуган нырнул в калитку. Заскрипели, отворяясь, ворота, и я въехал во двор. Мальчуган поспешно закрыл за мной створки и, ничего не говоря, нырнул в дом. «Странно, – подумал я. – Дом зажиточный, а пацан одет, как нищий». В этот момент из дверей дома вышли трое: мой проводник и двое мужчин в статском и картузах, но с пистолетами за поясами.

– Вот, привел! – пацан указал на меня.

– Держи!

Шедший первым мужчина бросил ему монетку. Пацан схватил ее, сунул за щеку и вылетел в калитку. Мне это не понравилось, как и вид встречавших. На больных они походили, как я на балерину. Загорелые рожи с пышными усами, холодный прищур глаз. Вояки, причем, явно опытные, несмотря на штатское платье. Незнакомцы смотрели на меня, как кот на мышь. Похоже, что меня заманили в ловушку, как последнего лоха.

– Лекарь? – спросил, подходя, тот, который заплатил пацану.

– Да, – ответил я.

– Как зовут?

– Платон Сергеевич Руцкий.

– Вышел в Смоленск с отступавшими егерями?

– Вам зачем знать? – спросил я, незаметно, как мне казалось, протянув руку к седельной кобуре.

– Замри, москаль! – рявкнул тип в картузе, направив на меня пистолет. Выхватил он его так быстро, что я моргнуть не успел. Щелкнул взводимый курок. – Убрал руки от зброи[97]!

Я подчинился. Второй бандит обошел меня справа, преградив путь к воротам. Достав из-за пояса пистолет, направил его на меня.

– Слазь! – первый сделал движение стволом пистолета. – И не вздумай хвататься за тесак – не успеешь, – он ухмыльнулся.

Я послушно сполз с Мыша, проделав это нарочито неловко, успев при этом расстегнуть нижние пуговицы сюртука. Бандит отреагировал на мои экзерциции усмешкой.

– Сними картуз и склони голову! – велел, когда я оказался на земле.

– Зачем?

– Делай, как говорят! – зло крикнул он, пригрозив пистолетом.

Зачем ему надо, чтоб я кланялся? Хотя… Так даже лучше.

– Как скажете, господин! – сказал я, снимая картуз и опуская голову. Он шагнул ближе, словно хотел что-то рассмотреть в моей прическе, и невольно отвел руку с пистолетом в сторону. Пора! Левая рука – вперед и вверх! Щелкнул курок – бандит успел нажать на спуск. Удар кремня об огниво высек сноп искр, но выстрела не случилось – от удара снизу порох слетел с полки. Тем и не надежно такое оружие. Теперь перехватить запястье, вывернуть его в обратную сторону… Я услышал, как захрустели, ломаясь, кости.

– Ой, вой! – завопил бандит, уронив пистолет на землю.

Теперь головой в лицо – хрясь! Хруст ломаемого хряща носа… Бандит обмяк и повалился на землю.

– Яцек?!

От ворот послышался топот ног. Круп Мыша заслонял вид на нас второму бандиту, и тот решил оббежать лошадь. Я сунул руку под полу сюртука и выхватил пистолет. Взвести курок… Только б не осечка!

Бандит вылетел из-за коня и, на ходу оценив ситуацию, вскинул пистолет. Поздно!

Бах! Бах!

Я попал. Выстрелить бандит успел, но его пуля ушла вверх. Выронив пистолет, разбойник повалился ничком на землю. Я бросил свой и метнулся к мерину. Подбежав, выхватил «шкатулку» из кобуры и взвел курок. Заслонившись Мышем, навел ствол на дверь дома.

– Караул! – раздалось за воротами, и послышался топот ног. Он приблизился, распахнулась калитка… Я облегченно вздохнул и опустил оружие. Во двор забегали егеря. Рассредоточившись, они взяли меня на прицел.

– Кинь пистолю, барин! – велел один, с серебристо-оранжево-черным этишкетом на кивере[98], и направил на меня ствол.

Я сунул пистолет за пояс и поднял руки.

– Что здесь происходит? – в калитку вошел офицер с бляхой прапорщика под воротником. Лицо его мне показалось знакомым. Постой…

– Здравствуйте, господин прапорщик! Не узнаете?

– Платон Сергеевич! – Ильин, а это был он, подошел ближе. – Что вы здесь делаете? Кто стрелял?

– Я.

– Почему?

– Разбойники, – я указал на лежащие тела. – Ограбить хотели. Заманили, подослав мальчишку, дескать, женщина здесь больна. А как въехал, затворили ворота и навели пистолеты.

– Но вы, как вижу, справились! – улыбнулся Ильин.

– Пришлось, – развел я руками.

– Петров! – повернулся прапорщик к унтер-офицеру. – Проверьте дом и сараи! У этих, – он указал на тела, – могли быть сообщники.

Раздалась команда, егеря разбежались. Одни – к дому, другие – к сараям.

– Спасибо! – сказал я Ильину. – Выручили.

– Рад вернуть долг, – улыбнулся он. – Под Красным вы нам здорово помогли.

– Как оказались здесь?

– По службе, – пожал он плечами. – Командующий велел к вечеру высылать на улицы патрули. Власть сбежала, разбойники стали шалить. Шли мимо, а тут выстрелы.

Повезло. Багратион – молодец, подумал о безопасности тыла. Кивнув, я подобрал свой пистолет и вернул его на законные места. Ильин с любопытством смотрел, как я прячу его в кобуру под полой.

– Любопытно, – сказал. – Никогда такого не видел. Как догадались?

– За границей подсмотрел, – сказал я. – Пригодилось. Этот пистолет и спас.

Тем временем егеря завершили осмотр.

– Никого более нет, ваше благородие! – доложил унтер-офицер. – Ни в доме, ни в сарае.

– Ну, и ладно! – кивнул Ильин. – Пошли отсюда.

– А с этим что делать? – унтер-офицер указал на покалеченного мной бандита. Тот уже пришел в себя и пытался сесть, опираясь на здоровую руку.

– Не штаб же его тащить? – сморщился прапорщик. – Кому он нужен? Это тать, застигнутый на разбое. Понял?

– Так точно, ваше благородие! – сообщил унтер-офицер и, перехватив, ружье поудобнее, резко ткнул штыком в грудь бандита.

– Пшекленты москали! – простонал тот, повалился на бок и затих.

– Поляк! – сплюнул Ильин. – Слетелись, коршуны, Россию грабить. Идемте, Платон Сергеевич!

Я взял Мыша под уздцы, егерь открыл ворота, и мы вышли на улицу. Унтер-офицер задержался во дворе, и, оглянувшись, я увидел, как он на пару с другим егерем торопливо шмонают трупы разбойников. Пускай! Заслужили.

– У меня к вам просьба, Платон Сергеевич, – сказал прапорщик на улице. – Не могли бы вы со штабс-капитаном Спешневым навестить нас, скажем, завтра вечером. Офицеры батальона благодарны вам за ужин у костра и не хотят оставаться в долгу. Просили меня разыскать, а вы сами случились. Мы на постое в Офицерской Слободе. Первый батальон 49-го егерского полка, каждый укажет. Придете?

– Да, – пообещал я. А что мне оставалось? Выручили…

* * *

Неверовский, не спеша, ехал по улице Офицерской Слободы. Пустив коня шагом, генерал сидел в седле, погрузившись в мысли, не замечая, как вытягивались у обочин встречные егеря, провожая взглядами любимого командира. Следом, пропустив начальника вперед, двигался адъютант. Генерала одолевали невеселые мысли. Дивизия понесла серьезные потери – более тысячи человек[99]. Утрачено семь пушек, обоз, а с ним – амуниция и другое имущество. Багратион обещал возместить, но с этим сложно, особенно с пушками. Не все можно найти у интендантов…

Ваше благородие, госпожа Разлука,

– внезапно раздалось в стороне,

мне с тобою холодно, вот какая штука.

Письмецо в конверте погоди, не рви…

Не везет мне в смерти, повезет в любви[100]!..

Неверовский придержал коня. Песня, необычная, ни разу не слышанная, доносилась из распахнутого окна дома, с которым поравнялся генерал. Неверовский всмотрелся. В узкое окошко виднелся освещенный свечами стол и сидевшие за ним офицеры. Кое-кого генерал узнал. Первый батальон 49-го егерского полка. Празднуют успех под Красным? Похоже. Да, пришлось отступить, но Багратион лично, в присутствии других генералов, обнял Неверовского, назвав его ретираду небывалым делом. Никогда еще столь малое войско не смогло столь успешно выстоять перед столь великим, да еще опытным и закаленным в боях противником. Командующий пообещал щедрые награды отличившимся[101], и об этом в дивизии знали.

Ваше благородие, госпожа Удача,

– продолжил невидимый генералу певец под перебор струн гитары,

для кого ты добрая, а кому иначе.

Злую пулю в сердце постой, не зови…

Не везет мне в смерти, повезет в любви!..

Неверовский дослушал песню до конца. Как заметил, не один он. У забора, ограждавшего дом, толпились солдаты, которые, разглядев генерала, подались в стороны, но не ушли.

– Ну, что, майор! – сказал Неверовский, повернувшись к адъютанту. – Глянем, что там за соловей нашелся?

Он спрыгнул на землю и, не заботясь о коне (найдется кому присмотреть), вошел в калитку. Миновав двор, ступил в сени и потянул на себя дверь. Внутри, за столом, уставленном бутылками и закусками, сидели офицеры. Завидев генерала, они вскочили.

– Ваше превосходительство!.. – попытался доложить командир батальона, но Неверовский взмахом руки дал знать, что следует обойтись без чинопочитания.

– Проезжал мимо, услыхал песню, – объяснил свое появление. – Кто тут у вас так сладко выводит?

– Да вот! – командир батальона указал на статского в сюртуке. Тот тоже встал, перед этим прислонив к стене гитару.

– Руцкий? – узнал генерал. – Так ты еще и певец?

– Так точно, ваше превосходительство! – улыбнулся лекарь. – Нас со штабс-капитаном, – он указал на стоявшего рядом Спешнева, – в гости позвали. Вот и развлекаю господ офицеров.

– Подойди! – велел Неверовский. – И ты, штабс-капитан.

Когда оба приблизились, генерал крепко обнял их по очереди.

– Благодарю вас, господа! – сказал, отступив. – Тогда, на дороге, я не до конца осознал, что вы сделали для дивизии, но теперь могу сказать всем. Не будь вашей роты, растерзал бы нас неприятель!

– Не думаю, – возразил Руцкий. – Дивизия у вас отменная, люди дрались, как львы. Но потерь вышло б больше. Рады были помочь.

– Я просил командующего армией наградить вас, – сообщил Неверовский.

– Не будет наград, – вздохнул Спешнев. – Князь нас только отругал.

– За что? – изумился Неверовский.

– За то, что покинули Смоленск без его приказа. Хорошо еще наказывать не стал.

– Как же так? – растерялся Неверовский. – Не наградить за столь славный подвиг? Я непременно поговорю с Багратионом еще раз.

– Не стоит, – сказал лекарь. – Награда – не главное. Сочтемся славой, ведь мы свои же люди, – внезапно продекламировал он, приняв забавную позу. – Пускай нам общим памятником будет бегущий из России Бонапарт[102]!

Офицеры засмеялись, Неверовский, помедлив, присоединился.

– Присаживайтесь к столу, ваше превосходительство! – предложил командир батальона. – Угощение у нас простое, но чем богаты… – он развел руками.

– Благодарю, подполковник, – кивнул Неверовский. – Есть и пить не стану – сыт. А вот песни послушал бы. Если Платон Сергеевич не откажет, – он посмотрел на лекаря.

– Для вас, ваше превосходительство, хоть всю ночь! – заверил тот и вернулся к лавке у стены. Там, взяв гитару, сел и пробежался пальцами по струнам. Офицеры, дождавшись, когда сядет генерал, разместились по лавкам.

Четвертые сутки пылают зарницы,

горит под ногами родная земля,

– начал лекарь звучным голосом.

Не падайте духом, поручик Голицын,

корнет Оболенский, налейте вина…

Офицеры за столом заулыбались, устремив взгляды на поручика, сидевшего напротив певца. Тот заерзал на лавке и покраснел.

– Его фамилия Голицын, – шепнул на ухо командующему адъютант.

– Мелькают Москвою знакомые лица, цыганки заходят в пустые дома, – продолжил певец. – Подайте бокалы, поручик Голицын, корнет Оболенский, налейте вина…

Неверовский ощутил сладкое томление в груди. Песня была необычной, даже диковинной, но слушать ее было приятно. По лицам офицеров было видно, что и им – тоже.

Гусары Мюрата проносятся яро,

– продолжил певец.

С чего загрустили, мой юный корнет?

Ты помнишь, как били в степях янычаров?

Теперь же французы… Нам разницы нет!

«Это он про нас, – понял Неверовский. – И про Москву правильно – там дивизия формировалась. Когда только успел сочинить?» Лекарь сильнее ударил по струнам.

На поле единой мы встанем колонной.

На бой вдохновляет Россия-страна.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

корнет Оболенский, надеть ордена…

Окончание песни офицеры встретили аплодисментами, Неверовский присоединился. Руцкий встал и поклонился.

– Добрая песня, – сказал генерал, когда хлопки стихли. – Хотя видно, что статский сочинил. Поручики не раздают патронов, для этого унтера есть, а у корнета не может быть много орденов – после первого же получил бы повышение в чине. Но все равно слушать приятно. Так, господа?

Офицеры дружными возгласами подтвердили слова генерала.

– Кстати, – сощурился Неверовский, – с чего такая честь поручику? – он указал на Голицына. – Не про каждого генерала песню сочинят, а тут рядовой офицер.

– Поручик Голицын в сражении в Красном заменил погибшего командира роты, и командовал ей умело и отважно, – поспешил командир батальона. – Отбил натиск французов и исправно вывел из города остатки роты. Достоин награды.

– Подайте рапорт по команде, – кивнул Неверовский. – И других отличившихся не забудьте. А вас, поручик, – улыбнулся он Голицыну, – уже можно поздравить. С такой-то славой! Не сомневаюсь, что эту песню переймут и будут распевать повсеместно. А Платон Сергеевич, возможно, и другую сочинит. Так? – он посмотрел на лекаря.

– Запросто! – кивнул тот и стал задумчиво перебирать струны. В доме установилась тишина. Все смотрели на лекаря, понимая, что видят незнакомое для себя действо – рождение песни.

Светилась, падая, ракета,

– тихо начал Руцкий,

как догоревшая звезда.

Кто хоть однажды видел это,

тот не забудет никогда.

Он не забудет, не забудет,

атаки яростные те.

Под Красным в поле за Смоленском,

и на Смоленском большаке[103]…

Как-то так, – сказал, прервавшись. – Далее пока не сочинилось, но я этим займусь.

– Постарайтесь! – попросил Неверовский. – Нельзя, чтобы забыли о подвиге солдат и офицеров, тех жертв, что они принесли на алтарь Отечества.

– Сколько их еще будет! – вздохнул Руцкий. – Неприятель силен. Под началом Бонапарта лучшая армия Европы. Побить-то мы их побьем, но кровью умоемся. Принесло же этих шаромыжников!

– Как вы сказали? – удивился генерал. – Шаромыжников?

– Ну, так шер ами, шер ами, – передразнил лекарь французский говор.

Офицеры засмеялись.

– Забавное слово, – улыбнулся Неверовский. – Кстати, Платон Сергеевич. Показывал вашу пулю в штабе армии. Не заинтересовались. Сомневаются, что от нее выйдет толк.

– Но вы-то видели результат?

– Да, – кивнул Неверовский. – И уже приказал отлить такие для своей дивизии – пока для егерей.

– А другим и не нужно.

– Почему? – удивился генерал.

– Линейную пехоту учат стрелять на дальность до ста шагов. На такой дистанции и круглая пуля смертельна. К тому же солдаты палят по колоннам противника, не слишком целясь. А вот егерей обучают стрелять метко и издалека. Им и нужны пули, которые поражают за триста шагов.

– Неверно рассуждаете, Платон Сергеевич! – покачал головой Неверовский. – Если вся армия станет поражать колонны врага с дальней дистанции…

– Для этого следует ее переучить, – не согласился Руцкий. – Пуля с выемкой на донце по-другому летит. У нее более настильная траектория.

– Что? – удивился генерал. Выслушав объяснение, покачал головой. – Не ожидал таких познаний от лекаря.

– Было время изучить, – сказал Руцкий. – Новую пулю мы на деле опробовали. С ней целиться нужно по-другому, иначе на большой дистанции промахнешься.

– Точно так, ваше превосходительство! – подтвердил Спешнев.

– Подскажете моим егерям, как нужно? – спросил Неверовский.

– Всенепременно! – заверил штабс-капитан.

– Благодарю, господа! – сказал генерал, вставая. Офицеры вскочили следом. – Веселитесь, заслужили. Боюсь ошибиться, но как бы завтра не началось. Я только что из штаба армии. Высланные на разведку казаки сообщили, что основные силы Бонапарта в дне пути от Смоленска. Нашей армии приказано дать им бой и задержать насколько возможно.

– А Барклай? – спросил командир батальона.

– Будет отступать далее, – скривился Неверовский. – А мы – следом. Военный министр заявил, что неприятель слишком силен, а государь поручил ему беречь армию. Она у него одна.

Офицеры возмущенно загомонили. Увлеченные, они не заметили, как лекарь произнес вполголоса: «Умница!» Он единственный из всех не выглядел расстроенным. После ухода Неверовского раздосадованные офицеры расселись за столом.

– Спеть вам еще, господа? – спросил лекарь. – Или настроения нет?

– Давайте! – согласился командир батальона. – Хоть какая-то радость.

Офицеры закивали. Руцкий охватил пальцами гриф гитары.

– Отшумели песни нашего полка, отзвенели звонкие копыта…

Глава 14

– Слушаю вас, полковник! – сказал Даву, глянув на вошедшего в избу начальника разведки. – Что-то срочное?

– Да, ваша светлость! – поклонился Маре и протянул ему сложенный лист бумаги. – Только что из Смоленска вернулся агент. Важные сведения.

– А именно? – уточнил маршал, принимая бумагу.

– Русские строят укрепления на подступах к городу. Агент зарисовал их.

– Любопытно.

Даву развернул лист и подошел к окошку. В этих русских хижинах, которые здесь зовут избами, темно даже днем. Крохотные окна, да еще затянутые бычьим пузырем. Реквизировав одну под временный штаб, маршал первым делом велел сорвать пузырь, но света все равно не хватало.

– Гм! – сказал, разглядев рисунок. – Ваш агент постарался. Указал даже позиции артиллерии. Ему можно верить?

– Дыбовский – лучший мой агент. Еще ни разу не подвел.

– Поляк?

– Да, ваша светлость, но предан императору телом и душой.

– Однако от денег не отказывается? – улыбнулся маршал.

– Разумеется, ваша светлость.

– Не скупитесь. Это, – Даву потряс бумагой, – порадует императора. Он давно ищет генерального сражения с русскими. Судя по рисунку, они, наконец, решились. Добрая весть. А что с посланцем из будущего? Удалось найти?

Маре замялся.

– Говорите, полковник! – нахмурился Даву.

– Найти удалось, – сказал Маре. – А вот захватить или убить не вышло.

– Почему?

– Обстоятельства так сложились.

– Подробнее! – потребовал маршал.

– Моим агентам удалось проникнуть в Смоленск, – начал Маре. – Они поляки, но хорошо говорят по-русски. Нужными бумагами я их снабдил. Агенты не вызвали подозрения у русских властей, да и проверяли их без тщания. Вглубь России сейчас тянутся тысячи беженцев, затеряться среди них легко. Агенты прибыли в Смоленск, поселились в доме польского купца – тот давно работает на нас – и приступили к делу. Дыбовский, выдавая себя за маркитанта, ездил вдоль линии возводимых русскими укреплений, остальные искали посланца. Найти удалось довольно скоро – тот не слишком таился, видимо, чувствовал себя в безопасности. Агенты знали о нем мало. Что он лекарь, вышел в Смоленск с отрядом егерей, но этого хватило. Я дополнительно предупредил их, что этот человек может выделяться среди прочих необычным поведением. Это и помогло – посланца выдали песни.

– Он еще и поет? – удивился Даву.

– Да, ваша светлость. Причем, его песни не похожи на привычные русскому слуху словами и мелодией. Оставалось проследить и устроить западню. Моим людям это блестяще удалось. Они заманили посланца в дом купца, который к тому времени его покинул, отправившись в Москву – таковы были данные ему инструкции. Я решил, что нам не помешает дополнительный агент в старой русской столице. Неизвестно, как будут развиваться события в дальнейшем…

– Вернемся к посланцу! – перебил его маршал.

– Мои агенты совершили ошибку, – вздохнул полковник. – Не учли, что посланец может оказаться опасным, хотя я об этом предупреждал. Поляки… Они считают себя самыми умными и умелыми. А что делать? Французов не пошлешь – они не говорят по-русски. Один из агентов решил удостоверится, что попавший в западню лекарь, именно тот, кто им нужен. Я сказал им, что на голове у посланца должен быть шрам от удара саблей. Агент велел лекарю слезть с коня, снять шапку и наклонить голову. После этого его бы или связали, или тихо зарезали – по обстоятельствам. Агентам было выгодно захватить его живым – награда обещалась большей. Но посланец оказался не прост. Сделав вид, что подчиняется, сумел обезоружить и вывести из строя одного агента, затем застрелить второго. Третий вмешаться не успел: мимо дома проходил патруль солдат, который прибежал на выстрелы. Случай…

Маре развел руками.

– Где в это время находился этот ваш третий?

– В сортире, ваша светлость.

– Где? – удивился Даву.

– Именно так, ваша светлость. Дыбовского прихватил живот, и он сидел в отхожем месте со спущенными штанами. Не появись русские солдаты, он непременно вмешался бы, и, как полагаю, с фатальными для посланца последствиями. Дыбовский – меткий стрелок, да и саблей владеет отменно. С оружием не расстается даже в столь интимном месте. Но против десятка солдат… Те, к слову, обыскали дом и сарай, но в сортир заглянуть не догадались. Дыбовский затаился в нем и правильно поступил, как я считаю. Сведения, которые он принес, слишком ценные, чтобы рисковать.

– Соглашусь, – кивнул маршал. – Хотя выражаю вам свое недовольство. Во второй раз вы проваливаете ответственное задание. Мне стоило большого труда уговорить императора задержать на день выступление к Смоленску и изменить маршрут движения. Пришлось сослаться на несуществующие сведения о том, что русские готовят покушение. Император был недоволен. Не принеси вы это, – Даву потряс бумагой, – я бы строго спросил с вас за провал.

– Виноват, ваша светлость! – поклонился Маре. – Хотя, смею заметить, посланец чрезвычайно удачлив. В имении его спасло присутствие неизвестных нам русских с пушками, в Смоленске – проходивший мимо патруль. Подобное невозможно предусмотреть.

Даву нахмурился.

– Прежде я говорил, ваша светлость, – поспешил полковник, – что посланцу вряд ли удастся убедить русских генералов в своей миссии. Так и случилось. Возьмем фланговый обход Нея и Мюрата. Поверь русские посланцу, они бы встретили маршалов у Днепра. В момент переправы войска уязвимы, одна батарея пушек смогла бы их остановить. Но этого не произошло. Красный обороняла всего дивизия русских, которую мы основательно потрепали. Только чудо спасло ее от разгрома.

– Это чудо оказалось пехотой с артиллерией, – проворчал Даву. – Я не верю в такие случайности. Нас там ждали.

– Рота солдат с четырьмя пушками? – возразил Маре. – Я беседовал с офицерами Мюрата. Они подтвердили, что пушек было не более четырех, а самих русских – не более роты. Это говорили опытные офицеры, прошедшие не одно сражение. Они далеко не трусы и могут определить численность противника по плотности огня. Офицеры досадовали на приказ отступить, утверждая, что сумели бы сбить жидкий заслон и окончательно разгромить Неверовского. Я им верю. К сожалению, Неаполитанский король принял иное решение.

– Император его отругал, – буркнул Даву. – Мюрату следовало подтянуть пушки и раскатать русских артиллерийским огнем. Но это не наша забота. Пожалуй, соглашусь с вами, Маре. То, что русские прекратили наступать и решили дать генеральное сражение, подтверждает ваши слова. Но о посланце не забывайте. Он мне нужен – мертвым или живым. Второе предпочтительно.

– Понял, ваша светлость! – поклонился полковник. – Найдем. Тем более, что теперь мы знаем его имя. Дыбовский расслышал его, сидя в сортире. Посланца зовут Платон Руцки.

– Поляк?

– Вряд ли. У русских немало фамилий с похожими окончаниями.

– Думаете, это его настоящее имя?

– Вряд ли. Скорее Джон или Чарльз. Но мы узнаем, ваша светлость!

– Постарайтесь, – кивнул Маре. – Помните, что я жду довольно давно, и терпение мое заканчивается. А сейчас идите. Мне нужно в ставку императора. Хочу порадовать его доброй вестью.

* * *

В состоянии ли песчинка, попавшая в жернова, повредить их? Теоретически – ни за что. Тяжелые камни смелют ее в пыль. Но, окажись песчинка потверже, и жернова могут забуксовать. С моим появлением что-то изменилось в этом мире. Сражение под Смоленском началось на четыре дня позже, чем в моей истории, хотя битва под Красным случилась в то же время. Но там, Ней и Мюрат, пригнав потрепанную дивизию Неверовского к городу, принялись искать переправы через Днепр, с целью преградить путь русской армии – ее отступление не укрылось от противника. Здесь маршалы не стали этого делать. Остановив корпуса в виду города, принялись готовиться к штурму. Тем же занялись и другие подошедшие к Смоленску войска французов.

Этим блестяще воспользовался Барклай. В моей истории русская армия отступала из Смоленска впопыхах, уходя по проселочным дорогам, часть которых была неизвестна штабным офицерам, что привело к путанице и едва не кончилось разгромом заплутавших полков. Тогда армию спас героизм русских солдат и офицеров, вставших насмерть у Валутиной Горы. Здесь этого сражения не случилось. Барклай выводил армию ночью, сделав это так, что французы до последнего оставались в неведении. Шум, производимый отступающей армией, маскировали звуки труб, игравших на линии соприкосновения армий. Этим занимались полковые оркестры. Не знаю, кто придумал: сам Барклай или ему кто подсказал, и что думали по этому поводу французы, но отступления они не заметили. Многочисленные повозки увозили раненых и провиант со смоленских складов. В моем времени этого сделать не успели. Много раненых погибло в огне пожаров, а запасы провианта достались врагу. С наступлением дня движение через Днепр прекращалось, вследствие чего противник пребывал в уверенности, что русские не собираются отходить.

В этот раз Смоленск успели подготовить к обороне. Помимо земляных укреплений, подготовили баррикады на городских улицах, разобрав для этого дома в предместьях. Оставшиеся – сожгли. Пожар бушевал всю ночь, бросая огненные отсветы на стены города и угрюмые лица наблюдавших за ним солдат и оставшихся жителей. Багратион давал понять, что стоять будет насмерть. Нашу роту перевели в город, где она заняла чей-то сад и брошенный двухэтажный дом, из которого вывезли даже мебель. Спать пришлось на полу.

Но это я забегаю вперед. 8-го августа[104] по местному стилю на подступах к Смоленску загремели пушки – русские и французские. Канонада стояла такая, что закладывало в ушах. Поле битвы затянул пороховой дым. В нем мелькали русские знамена и французские орлы, сверкали штыки наступавших колонн и носились всадники. Все это мы с Семеном наблюдали со стен Смоленской крепости: Багратион приказал роте оставаться в городе и ждать приказа. Спешнев страдал, ощущая себя в немилости, я – наоборот. У флешей, прикрывавших Смоленск шла мясорубка, которая в моем времени случилась у Бородино. Там земляные укрепления по многу раз переходили из рук в руки, вследствие чего кое-где образовалось по 6–8 слоев из трупов людей и лошадей. Они лежали так несколько месяцев. Французы похоронами не заморачивались – они даже своих мертвых не прибрали, а русские власти занялись этим после изгнания противника. Лежать в одном из этих слоев мне категорически не хотелось. Не считайте меня трусом. Пасть за Отчизну – это, конечно, почетно, но куда полезнее заставить пасть за нее врага, причем, желательно, в большом количестве. И вот днем 9 августа в расположение роты прискакал посыльный.

– Ваше благородие! – обратился к Спешневу, не слезая с седла. – Командующий приказал вам немедля выступить в расположение 26-й пехотной дивизии и оказать ей содействие в отражении неприятеля.

– Началось! – сказал Семен и перекрестился. Я и подошедший к нам Синицын последовали его примеру. – Фельдфебель! – скомандовал Спешнев. – Подымай людей. Чтобы через пять минут все сидели в седлах, а артиллеристы – в повозках при упряжках. Выступаем!

И мы выступили…

* * *

Орловский полк, пятясь, отступал к Смоленску. Берников[105] уже не помнил, сколько атак они отбили сегодня. Поначалу все шло хорошо. Орловцы, пришедшие на помощь дивизии, оборонявшей флеши, штыковым ударом отбросили захвативших их французов, перебив их в большом числе. Но не успели солдаты очистить укрепления от трупов врагов, как неприятель навалился снова и огромной силой. Полк выбили из укреплений и заставили пятиться к Смоленску, беспрерывно атакуя. Драгуны, уланы, пехота – все пробовали опрокинуть полк, рассеять и уничтожить упрямых русских. Но те держались. Оглохшие от стрельбы, с закопченными пороховым дымом лицами, в порванных мундира, истекающие кровью, они стреляли и кололи штыками, раз за разом заставляя французов откатиться. Оглядываясь назад, Берников понимал, что до спасительных стен города, за которыми можно укрыться, дойти им не удастся. Слишком мало осталось в полку людей, слишком силен враг.

…Очередная короткая передышка. Наскочив на ощетинившийся штыками строй русских, французы отхлынули, усеяв вытоптанный луг синими мундирами. Но среди них в немалом числе остались и тела в темно-зеленых[106]. Дорого обошлась полку эта атака.

– Ваше высокоблагородие! – окликнул Берникова прапорщик. – Гляньте!

Он указал рукой в сторону тыла. Майор повернулся. От Смоленска к ним на рысях шел конный отряд. Всадники неуклюже подпрыгивали в седлах. Не кавалерия. Отряд приблизился, и Берников разглядел мундиры егерей. «Кто это?» – удивился он и вздохнул. Если это помощь, то недостаточная – всадников даже на глаз слишком мало. Тем временем егеря подскакали ближе. Возглавлявший их офицер в чине штабс-капитана спрыгнул на землю и направился к майору. Его примеру последовал незнакомый статский в охотничьем костюме, шляпе и с ружьем за спиной. На боку у статского висел тесак, а на его шее Берников с удивлением разглядел Георгиевский крест на ленте.

– Господин майор! – козырнул командиру полка подошедший офицер. – Командир отдельной роты егерей при командующем 2-й Западной армией штабс-капитан Спешнев. Со мной сто сорок строевых и четыре пушки. По приказу князя прибыл вам в помощь. А это наш лекарь Руцкий, – указал он на статского.

Как все в армии Багратиона, Берников слышал о героическом отступлении дивизии Неверовского, и о роте егерей, которая пришла ей на помощь. Говорили, что егеря несколько часов отбивали атаки кавалерии Мюрата, позволив Неверовскому отойти в полном порядке. При этом, якобы, не понесли потерь. Майор этому не верил. Егерям просто повезло. Выпалили несколько раз из пушек, французы приняли их за крупную часть и не стали связываться.

– Пушки – это хорошо, – проворчал Берников. – Рад принять вашу помощь штабс-капитан. Орудия поставьте на фланге, егеря пусть занимают позицию впереди полка. И поторопитесь! Вон там, – он указал вперед, – французы готовят кавалерийскую атаку.

Спешнев, повернувшись к роте, стал отдавать команды. Егеря спешились, коноводы увели лошадей в недалекую лощину. Туда же фурлейты отогнали артиллерийские упряжки. Егеря выбежали перед строем полка и, встав шеренгой, принялись заряжать ружья. Причем, как заметил майор, делали они это быстро и ловко. Артиллеристы так же споро зарядили пушки и зажгли фитили пальников. На все это у роты ушла буквально пара минут. Зарядил свое ружье и странный лекарь. Берников разглядел, что это штуцер. Однако Руцкий не стал забивать в ствол пулю с помощью молотка, а просто кинул ее в ствол, прижав к заряду легким движением шомпола. «Статский! – презрительно подумал майор. – Далеко ли улетит твоя пуля?»

Тем временем штабс-капитан, закончив с построением своей роты, достал из сумки подзорную трубу, разложил ее и поднес окуляр к глазу. Берников посмотрел на него с завистью: у него подзорной трубы не было. Дорогая вещь.

– Трофей, – пояснил лекарь, заметив его взгляд.

«Они и трофеи успели собрать?» – удивился майор.

– Уланы, – сказал Спешнев, опуская наблюдательный прибор. – Пики видны.

– Дай-ка! – лекарь протянул руку, и штабс-капитан послушно вложил в нее трубу.

Майора покоробило такое фамильярное обращение статского к офицеру, но он промолчал – не его забота. Не о том нужно сейчас думать. Тем временем лекарь, насмотревшись, опустил трубу.

– Вюртембергцы, – сказал, усмехнувшись. – Старые знакомые. Уж мы их душили, душили… Не хотите глянуть, ваше высокоблагородие? – он протянул подзорную трубу Берникову.

Майор взял ее и несколько секунд разглядывал выстраивавшиеся напротив эскадроны противника.

– Не менее полка, – сказал охрипшим голосом.

– Ага! – согласился лекарь. – Много. Где мы их всех хоронить-то будем?

Егеря засмеялись. Это оказалось заразным: спустя мгновение хохотал и Орловский полк. Берникову не понравилось такое легкомысленное отношение к врагу, но прекращать веселье он не стал. Еще недавно им всем было не до смеха, пусть солдаты и уцелевшие офицеры взбодрятся. Он молча протянул подзорную трубу Спешневу. Тот взял ее, сложил и спрятал в сумку.

– Атакуют! – оповестил Руцкий и сорвал штуцер с плеча.

– Ро-о-та! – крикнул штабс-капитан и выхватил шпагу из ножен. – Приготовиться!

Егеря прижали приклады ружей к плечам.

– Целься в коней, артиллерии – тоже! Стрелять по моей команде. Товсь!

Защелкали взводимые егерями курки. Штабс-капитан поднял шпагу. «Что он делает? – изумился Берников. – До противника триста шагов. Кто ж стреляет на такой дистанции? Ладно, пушки, но из ружей?»

– Пли!

От слитного залпа пушек и ружей у майора зазвенело в ушах. Боковой ветер унес пороховой дым, и Берников с изумлением увидел в отдалении завал из упавших коней, образовавшийся посреди строя атакующих уланов. Такой урон противнику не могли нанести только пушки, тем более, малого калибра, как успел рассмотреть майор. Значит, ружейный огонь оказался действенным. Но как? Ладно, попали, егерей учат метко стрелять, но за триста шагов от пули уже мало толку – даже пехотинца с ног не собьет, не говоря о лошади. Но у этой странной роты получилось.

Меткий залп задержал атаку лишь на несколько мгновений. Уланы обтекли завал с двух сторон и, сомкнув ряды, устремились вперед.

– Пли!

И вновь дружный залп ударил по ушам. Далее выстрелы зазвучали вразнобой. Гулко бахали пушки, трещали ружья, причем, как видел Берников, перезаряжали их егеря быстро, как лекарь – свой штуцер. Пороховой дым затянул поле перед полком, ветер сносил его, и тогда майор видел происходящее впереди. Уланы, теряя людей и лошадей, сумели приблизиться к полку где-то на сотню шагов, но потом все же не выдержали и стали заворачивать коней. Спустя минуту на поле впереди остались только конские и людские трупы.

– Прекратить огонь! – приказал Спешнев.

Наступила тишина. Слышно были лишь как колченогий фейерверкер, командовавший батареей, распекал кого-то из артиллеристов, зарядившего пушки не той картечью.

– Благодарю за помощь, штабс-капитан, – сказал Берников Спешневу. – Впечатлен. Слышал о вашем подвиге под Красным, но, признаться, не верил. Теперь вижу, что ошибался.

– Рад помочь, – улыбнулся Спешнев.

– Сейчас они придут в себя и повторят, – вздохнул майор.

– Уланы – нет, – вмешался Руцкий.

В другое время Берников одернул бы его – нечего статскому лезть в разговор офицеров, но после того, что он видел… Да и выглядел лекарь браво: испачканная пороховой гарью щека, ремень штуцера на плече.

– Почему так думаете? – спросил майор.

– Мы выбили у них передовые ряды с пиками, – ответил Руцкий. – Посылать кавалерию с саблями на пехоту с ружьями вюртембергцы не станут. Глупо.

– Знаете их тактику? – сощурился Берников.

– Платону Сергеевичу довелось послужить в французской армии, – подключился Спешнев и добавил: – Против своей воли. Бежав, он перебрался в Россию. Верьте ему, господин майор! Это знание не раз выручало нас в бою.

– И что вы нам присоветуете, господин лекарь? – усмехнулся Берников.

– Отойти к тому пригорку, – Руцкий указал на возвышенность в тылу где-то в половине версты от них. – И встать на вершине.

– Почему именно там?

– Слева от пригорка глубокий овраг, справа – кусты. Густые, как я успел заметить по дороге сюда. Даже пехоте не пройти, а всадникам – и подавно. Таким образом оба фланга окажутся прикрыты. Там можно удержать и бригаду противника, а не то, что полк. И второе обстоятельство. Сейчас вюртембергцы подтянут артиллерию. Это обычная тактика войск Бонапарта: если противник стоит крепко, следует подкатить пушки и расстроить его ряды орудийным огнем. Но стрелять снизу-вверх сложно, попасть – еще труднее. А если вдобавок полк положить…

– Положить? – удивился майор.

– Именно! – подтвердил лекарь. – Велеть всем лечь. Тогда ядра и картечь пролетят поверху, не нанеся никакого вреда.

– Кто так делает? – не поверил Берников.

– Англичане. Я видел это в Испании – и не раз. Поверьте, ваше высокородие, действенный прием. Французы постоянно оставались в дураках.

– Посмотрим! – буркнул майор. Совет ему не нравился, но говорить этого вслух он не пожелал. Повернулся к ждавшим его приказа офицерам и скомандовал: – Отходим, господа! Вон к тому пригорку…

Все произошло, как сказал лекарь. Спустя полчаса четыре упряжки противника подтащили каждая по пушке. Батарея встала в полуверсте от расположения полка и возле орудий засуетились артиллеристы.

– Пора, ваше высокоблагородие! – сказал лекарь, наблюдавший за вюртембергцами в подзорную трубу. – Сейчас выпалят.

Берников скрипнул зубами. Отдавать такой приказ не хотелось, но лекарь прав. С такой дистанции их просто расстреляют.

– Прикажите людям лечь! – велел стоявшим рядом командирам батальонов.

– Всем – ложись! – закричали те, обернувшись к строю. Тот колыхнулся и стал опадать. Солдаты выполняли непривычную команду неуклюже, толкаясь и мешая друг другу, но кое-как улеглись. Успели. Пушки противника выпалили. Ядра с грозным шелестом прошли поверх лежащих солдат и упали где-то далеко за их спинами.

– Что и требовалось доказать, – сказал Руцкий. Он, как и другие офицеры остался на ногах, как и знаменосец полка. – Нам, пожалуй, лучше разойтись! – предложил он офицерам. – Не то пушкари сосредоточат огонь по такой привлекательной цели. Я не призываю господ офицеров лечь, но сесть, думаю, можно. Это не станет умалением чести: мы ведь не прячемся.

Подавая пример, он отошел в сторону и присел на траву. Рядом устроился штабс-капитан.

– Слышали, господа? – Берников повернулся к офицерам.

Те кивнули и разбрелись вдоль строя прилегшего полка, садясь каждый против своего батальона. А сам майор подошел к Спешневу и присел рядом.

– Почему ваши пушки не стреляют по батарее? – спросил штабс-капитана.

– У нас нет ядер, – вздохнул тот. – Все орудия списанных калибров, припаса для них не найти. А картечью на такой дистанции не достать, даже дальней. Калибр маловат.

Берников кивнул и стал следить за работой вражеских артиллеристов. Исчезновение цели если и смутило их, то ненадолго. Они поправили прицел, и ядра взрыли землю пригорка чуть ниже сидевших офицеров.

– Будут пытаться нащупать, – сказал Руцкий и указал рукой. – Гляньте, Семен Павлович! Артиллеристы, вроде, без прикрытия.

Спешнев достал из сумки подзорную трубу, разложил и поднес к глазу.

– Точно! – заключил, опуская трубу. – Но захватить пушки не удастся. Пока доскачем, расстреляют картечью – точно так же, как мы их часом ранее.

– Это если попрем прямо на них, – не согласился Руцкий. – А если за ними? – он указал на кусты.

– Не пройдем, – покрутил головой штабс-капитан. – Густые.

– А для чего у нас тесаки? – спросил лекарь и извлек из ножен свой. – Зря, что ли, эти железяки таскаем? Проложить просеку и обойти?

– Гм! – хмыкнул Спешнев. – Стоит попробовать. Но так, чтобы неприятель не заметил.

– Тогда я пошел, – сказал Руцкий и бросил тесак в ножны. После чего встал и отправился егерям. Те сидели за пригорком чуть в стороне от полка. Майор, повернувшись, видел, как лекарь сказал что-то вскочившему при его появлении фельдфебелю, тот кивнул и, повернувшись к егерям, отдал команду. С десяток из них встали и, извлекая на ходу тесаки из ножен, направились к кустам. Спустя несколько мгновений солдаты, махая клинками, врубились в зеленую стену. Забыв об обстреле, Берников наблюдал, как в густом кустарнике стала появляться просека. Одни егеря рубили упругие стволы, другие оттаскивали ветки в сторону. Работали споро, не разгибаясь, пока притомившуюся команду не сменила следующая. Просека тянулась на глазах, не прошло и четверти часа, как к ним подошел Руцкий.

– Готово, Семен Павлович! – сообщил Спешневу. – Пробили проход.

– Что ж, – сказал тот, вставая. – Мы покинем вас ненадолго, господин майор. Это вам, – он протянул командиру полка подзорную трубу. – Мне пока без надобности.

Берников взял и кивнул, мысленно пожелав егерям успеха. Вюртембергцы к тому времени пристрелялись, и полк стал нести потери. Заменили уже второго знаменосца. К тому же пушкари неприятеля, убедившись в неэффективности ядер, перешли к гранатам. Те хоть и редко, но падали среди лежавших солдат и, взрываясь, собирали кровавую жатву. Со своего места майор видел, как егеря, ведомые штабс-капитаном и лекарем, втянулись в просеку и исчезли за зеленой стеной. К удивлению Берникова, следом отправились и артиллеристы, оставив свои пушки. «Зачем они? – удивился майор. – Заклепать орудия[107] может любой».

Сколько времени нужно пешеходу, чтобы пройти полверсты? Три минуты, самое больше – пять. Для Берникова они показались вечностью. Все так же били по ним пушки вюртембергцев, падали и взрывались среди лежавших солдат гранаты, и таких попаданий становилось все больше. Полк таял. Пусть не так быстро, как случилось бы, не прикажи он лечь, но потери нарастали. Специально выделенные для этого солдаты сносили убитых и раненых к оврагу, выкладывая их в ряды на берегу, и те все росли в длину. Берников видел, как граната угодила прямо в переносчика, разорвав того на кровавые куски. Отвернувшись, он поднес подзорную трубу к глазу и стал наблюдать за пушкарями противника. Те по-прежнему суетились у орудий, баня стволы и заталкивая в них новые заряды, но внезапно все изменилось. До слуха майора донесся слитный залп, и вражеские пушкари попадали у своих орудий. Не все, некоторые остались на ногах. Выхватив из ножен тесаки, они попытались отразить атаку с тыла, но не преуспели. Подбежавшие егеря закололи их штыками. Через мгновение батарею противника затопили люди в зеленых мундирах. Облепив пушки, они стали их разворачивать.

– Что он делает?! – воскликнул Берников, не поняв происходящего. Словно отвечая на его вопрос, фейерверкер егерей, подобрав пальник, захромал вдоль выстроившихся в ряд пушек, поднося горящий фитиль к запальным отверстиям орудий. Те рыкали, выплевывая огонь и дым в сторону невидимого майором неприятеля. Закончив стрелять, фейерверкер что-то крикнул, и егеря стали подгонять к умолкшим пушкам упряжки. Подцепив к ним орудия и зарядные ящики, они, нахлестывая коней, погнали их к пригорку. Артиллеристы сидели на конях, не поместившиеся висели гроздьями на пушках, следом бежали егеря, причем, как заметил Берников, изо всех сил. Спустя минуту он понял причину спешки. На горизонте возникла лава кавалерии. Она мчалась, пытаясь догнать дерзкого неприятеля, обстрелявшего их из собственных пушек, а теперь, вдобавок, увозивших их.

– Полк! – закричал майор, вскакивая. – Встать! В шеренги для отражения атаки кавалерии становись!

Забегали, отдавая команды, офицеры. Спустя пару минут на пригорке встал ощетинившийся штыками строй. Тем временем егеря с захваченными пушками подлетели к пригорку.

– Расступись! – приказал Берников.

Строй раздался, образовав коридор. В него одна за другой влетели упряжки с орудиями, следом стали вбегать егеря с красными и мокрыми от пота лицами. Дышали они, словно запаленные скачкой лошади. Последними на холм взлетели лекарь и штабс-капитан, причем, офицера Руцкий тащил под руку. Тяжело дыша, они остановились возле Берникова.

– Ранен? – спросил майор, указав на Спешнева.

– От старой раны… еще не оправился, – ответил лекарь, жадно глотая воздух. – Говорил ведь на зарядной ящик сесть. Нет, надо геройство показать!.. – он укоризненно посмотрел на штабс-капитана.

В другой раз Берников сделал бы замечание лекарю за столь непочтительное отношение к офицеру, но сейчас было не до того. Передние всадники противника подскакали уже близко.

– Отдыхайте, господа! – бросил коротко. – Теперь наш черед. Сомкнуть ряды! – приказал, повернувшись у полку. – Ребята, вы знаете, что делать, – закричал, извлекая шпагу из ножен. – Передняя шеренга стреляет, вторая передает ружья, третья заряжает. Целься!..

Глава 15

Решение захватить пушки родилось спонтанно. Поначалу мы собирались их заклепать, даже гвозди приготовили – у Синицына в хозяйстве и не такое найти можно. Но потом Ефим предложил орудия забрать, и Спешнев, недолго думая, дал согласие. Славы ищет Семен. Заклепать пушки противника в этом времени – подвиг, но захват их – подвиг в квадрате. За такое орден дают без звука, рядового могут и в офицеры произвести. Одного не продумал Спешнев: что Ефим увяжется с нами. Убедил Семена, что без него и его людей с орудиями не разберутся. Их ведь нужно правильно к упряжкам прицепить, не забыв зарядные ящики. Вот и тащились к врагу со скоростью ковылявшего артиллериста. Лошадь для него брать было нельзя – над кустами станет возвышаться, заметят. Развернут немцы пушки и приласкают картечью. Обойдя, наконец, заросли кустарника, рота вышла в тыл батарее и дала залп. Пушкарей оказалось где-то около шести десятков, это, считая возчиков, – не противники. Большинство вюртембергцев умерли сразу, другие попытались оказать сопротивление, но куда там! Ружей пушкарям не полагается, а тесак против штыка не пляшет. Хотя я едва не нарвался. Когда подбежали к батарее, из-за пушки выпрыгнул немец и попытался достать меня пальником. Штуцер висел у меня за спиной, пришлось отбиваться тесаком. Немец оказался ловким и едва не засадил мне железным наконечником в глаз. Хорошо, что подскочил кто-то из егерей и проткнул ганса штыком.

Дальше – больше. Пушки оказались заряженными, и Ефим предложил дать залп по противнику. Дескать, если придется бросать, то заклепать заряженные не получится. Спешнев, не раздумывая, согласился. Ну, и что в итоге? Вюртембергцы сильно обиделись. Мало, что у них батарею отбили, так еще из своих же пушек обстреливают! Наказать дерзких пожелало не менее эскадрона кавалерии, пришлось спешно драпать. Неслись изо всех сил. Да еще Семен со своими тараканами. Ему приспичило отходить последним: дескать, смотрите на меня, такого отважного. Мало того, что пушки у врага захватил, так еще в арьергарде не спеша чапаю. А про свою ногу, которая еще не до конца зажила, забыл? Пришлось хватать упрямца за руку и буквально тащить к своим. Слава богу, успели. Берников не сплоховал. Пропустил роту через порядки полка, а затем его солдаты показали немцам, что не стоит идти с голой задницей на ежа. То есть с саблями против штыков. Отбились…

Потом считать мы стали раны, товарищей считать. Захват батареи стоил нам двух убитых из числа гарнизонного пополнения. Одного солдата проткнули тесаком, второй сорвался с лафета вовремя гонки к своим и угодил под колесо. Трое получили ранения, впрочем, не опасные, я их перевязал. После этого пришлось заниматься ранеными орловцами, а вот тех было много. Хорошо, что помогали полковой лекарь и фельдшеры батальонов. Но все равно пришлось попотеть. Ушел весь заготовленный мною перевязочный материал, да и того не хватило. Кончился спирт и настойка опия – последних у полковых медиков вовсе не было. На мои манипуляции они смотрели с изумлением, но с советами не лезли. Молча работали рядом, бросая искоса взгляды. Перевязанных раненых грузили в повозки и везли в Смоленск. На наших, естественно, своих у орловцев не оказалось. Хорошо, что из города прислали дополнительные – своими силами не справились бы. Но разобрались. Насчет потраченных материалов я не переживал: еще есть. После возвращения из Красного, Синицын по моей просьбе прошелся по смоленским аптекам – тем, которые еще работали, и выгреб у них запасы спирта и лауданума. Взял за бесценок – аптекари навострили лыжи удирать и не торговались. Купили полотна для бинтов – тоже по дешевке. Кому нужна ткань в период эвакуации?

Пока мы занимались ранеными, полк и рота сражались. Я слышал грохот орудий и треск ружейных залпов. Вюртембергцы еще дважды пробовали нас на зуб. Обломались. Восемь пушек, палящих картечью, это вам не баран начихал. Стреляли они, конечно, не часто – артиллеристов мало, но и этого хватило. К вечеру прискакал посыльный от Багратиона с приказом отступить в город. Так закончился этот день.

В Смоленск мы въехали в сумерках. Город еще не горел – не обстреливали. Это будет завтра. Французы выбили 2-ю армию с занимаемых позиций, оттеснив ее за городские стены. По здешним понятиям – победили. Ню-ню… Мы успели умыться и перекусить хлебом с салом, как прискакал посыльный от Багратиона – нас вызывали в штаб. Приведя себя в порядок насколько это было возможно, мы отправились к знакомому особняку.

Тот же зал на первом этаже, только стол посреди уставлен не блюдами, а завален картами и бумагами. Вокруг толпились генералы и офицеры чинами пониже, но в таких, что нам да них как до Петербурга на карачках. Срисовав это, Семен заробел и замер у порога. Я встал рядом. Адъютант, приведший нас, скользнул к столу и что-то шепнул склонившемуся над картой Багратиону. Генерал поднял голову и сделал знак приблизиться. Мы подчинились.

– Ваше сиятельство… – начал Семен, но Багратион не дал ему договорить.

– Посмотрите, господа! – сказал, указав на нас. – Перед вами герои сегодняшнего сражения. Не хочу сказать плохо о других – все бились отважно, но эти двое превзошли всех. Перед вами, если кто не знает, командир отдельной роты егерей штабс-капитан Спешнев и его помощник лекарь Руцкий. Отправленные на помощь Орловскому полку они вместе с ним в течение дня отразили пять атак превосходящего силами противника, нанеся тому огромные потери. Так, Иван Федорович? – он глянул на стоявшего рядом генерала.

– Так точно, ваше сиятельство! – кивнул тот. – Согласно донесению командира Орловского полка, только прибытие роты егерей при четырех пушках позволили ему устоять перед неприятелем, который наступал силами не менее дивизии, включая кавалерию, но полк не только успешно отразил атаки, но и в полном порядке отошел к Смоленску, не потеряв ни единого орудия и вывезя всех раненых.

– Кстати, о пушках, – сказал Багратион. – У этих орлов на вооружении списанные из арсенала орудия малого калибра. Тем не менее, они доказали, что дело не пушках, а в тех, кто из них стреляет. Мало того, рота Спешнева сумела отбить у неприятеля еще четыре орудия, которые, немедля применила против него же. Так, штаб-капитан?

– Так точно! – вытянулся Семен.

– Как удалось?

– Вюртембергцы оставили батарею без прикрытия. Платон Сергеевич, – он указал на меня, – разглядел это и предложил захватить. Мы прорубили просеку в кустарнике и, прячась за ним, зашли к неприятелю в тыл. Там перебили прислугу орудий, после чего увезли их к себе.

– Сколько людей потеряли?

– Шестерых убитыми и одиннадцать ранеными за весь день.

Увы, но так. Вюртембергцы тоже стреляли…

– Учитесь, господа! – Багратион повернулся к генералам. – Сегодня армия потеряла двенадцать тысяч человек. Разбиты или захвачены противником двадцать три орудия. А у Спешнева и потери малые, и орудий прибыло. Вот как нужно воевать! И ведь не скажешь, что на второстепенном участке стояли – в самое пекло отправил. Спасибо тебе, капитан, и тебе, лекарь! Признаюсь, сомневался, что выйдет толкиз вашей затеи. Какая отдельная рота, для чего? Ошибся. Вы и Неверовскому помогли, и орловцев выручили. Лично напишу государю о вашем подвиге. А пока благодарю за службу!

Багратион подошел к нам и по очереди обнял.

– А теперь слушай меня, капитан! – сказал, отступив на шаг.

– Штабс-капитан, – заикнулся было Семен.

– Не перечь командующему! – оборвал Багратион. – Ему виднее. Чин жалует государь, но после такого, считай, что он у тебя на шее, как и орден. Так вот, капитан. Этой ночью армия покинет Смоленск. Отход уже начался. Прикрывать назначена дивизия Паскевича[108], - он указал на генерала, рассказавшего о нашем участии в сражении. – Он просил дать ему роту, так славно показавшую себя в сегодняшнем сражении. Я согласился. Так что поступаешь в распоряжение Ивана Федоровича. Служи ему, как мне. Понял?

– Так точно, ваше сиятельство?

– Просьбы есть?

Семен замялся, и тут влез я.

– Нам бы артиллеристов, ваше сиятельство. Пушки есть, а стрелять некому. И еще зарядов. Сегодня, считай, все пожгли.

– Найдешь? – Багратион посмотрел на Паскевича.

– Да, ваше сиятельство! – кивнул тот.

– Свободны! – кивнул нам командующий.

Мы с Семеном сделали поворот кругом и направились к выходу.

– Руцкий! – окликнули со спины.

Я встал и повернулся.

– О тебе тоже государю напишу, – сказал Багратион. – Не мне решать, но считай, что то, чего желал, у тебя есть.

– Благодарю, ваше сиятельство! – поклонился я.

– Служи, Руцкий! За царем и Отечеством не пропадет. Адъютант в приемной даст вам кресты для отличившихся. Распорядитесь ими с умом. Все, что могу. Идите!

И мы пошли. В приемной Спешнев забрал у адъютанта пять Георгиевских крестов, и мы отправились в роту. По пути жались к заборам, пропуская уходившие из города войска. Шаркая подошвами и звеня амуницией, шагали мимо нас пешие колонны, под топот копыт катили повозки и артиллерийские упряжки, рысила кавалерия. В этот раз не было ни пения труб, ни дроби барабанов – армия уходила тихо. В наступившей темноте не было видно выражения лиц солдат и офицеров, но не приходилось сомневаться, что они не горят радостью. Зря. Захватив Смоленск, Наполеон вступит одной ногой в могилу. Второй угодит в Москве…

Этой ночью нам удалось поспать только пару часов. Сначала прибыли обещанные Паскевичем артиллеристы под командованием штабс-капитана Зыкова. Они с Семеном немного пободались на тему, кто из них центровой. Насчет Спешнева артиллерист не возражал, а вот мой статус ему не нравился. В ответ я спросил офицера: где его пушки, и с чего его, такого красивого, прислали к нам, а не наоборот? После чего штабс-капитан увял и согласился с заведенным в роте порядком. Мы разделили артиллерию и егерей на два отряда, один из которых возглавил Спешнев, второй – я. Для чего? Все просто – на узких улицах города восемь пушек в ряд не поставишь, да и сотне солдат тесно. Под командование штабс-капитана и его людей перешли захваченные у вюртембергцев орудия, Ефим остался во главе прежней батареи. Эту новость старый фейерверкер встретил ворчанием, пробормотав что-то насчет скорых на чужое добро. Трофейные пушки пришлись по душе хромому артиллеристу. С его слов этим бывшим четырехфунтовкам рассверлили стволы под шестифунтовый калибр[109] вследствие чего орудия вышли легкими и грозными одновременно. Но прибывшие к нам артиллеристы имели дело как раз с такими, на нашу мелочь их пришлось бы переучивать, а на это не было времени. Поэтому Семен оборвал ворчание Ефима, приказав тому заниматься делом. Вязать заряды, к примеру. Порох и картечь нам подвезли, как и стаканы с ней и ядра для шестифунтовок. Доставили провизию и свинец в прутках для ружей – Паскевич сдержал слово. Егеря готовились к сражению: чистили ружья, отливали пули, катали патроны. Фурлейты кормили и обихаживали коней. Раненых отправили за Днепр. Они умоляли оставить их в роте, пришлось объяснить, что не бросим. Полежат в леске под присмотром фурлейтов, а затем подберем их после оставления Смоленска. Здесь только руки связывают. Оставалось верить, что так и случится: рота уцелеет или, по крайней мере, выйдет не слишком потрепанной из мясорубки городских боев. Я на этот счет иллюзий не питал.

Спалось мне плохо. В доме было душно, и я устроился на попоне в саду, примостив голову на седло. Лежал между яблонями и пялился в звездное небо. В голове крутились невеселые мысли. С чего я лезу под пули? Сегодня, вот, едва не грохнули, хорошо, что случился заколовший немца егерь. А ведь совсем недавно собирался просто выжить. Мог бы напроситься в сопровождение графине, она бы не отказала. Из претендентов на руку дочери меня исключили бы, конечно, ну, и бог с ним. Не пылаю я чувствами к Грушеньке. Барышня она, конечно, милая, приятная во всех отношениях, но сказать, что влюблен… Как-нибудь бы устроился. Связи в этом обществе рулят, замолвила бы графиня словечко, и получил бы я нужные бумаги. Открыл бы врачебную практику. В болезнях разбираюсь лучше местных лекарей, не пропал бы. Прожил бы тихую и мирную жизнь, и скончался бы на руках жены и детей. Отвезли бы меня на тихое кладбище, где упокоили под крестом или каменной плитой. Видел я такие плиты на деревенском погосте, с 19 века сохранились. Деревня, где я рос, некогда была имением богатых помещиков, там их и хоронили. А здесь приласкают ядром или пулей и бросят гнить в поле. В горячке сражения ранеными некогда заниматься, что говорить о мертвых? На Бородинском поле их остались десятки тысяч, трупы лежали до поздней осени, пока, наконец, у вернувшихся властей не дошли руки до погребения павших. Чего мне надобно? Помочь предкам? Они и без меня справятся. Тем более, что моя помощь может выйти боком. Не было в моем мире такого масштабного сражения под Смоленском. Здесь оно и началось позже, и проходило иначе. Потери русской армии оказались выше, чем в тот раз. Понятно, что и французов легло больше, но вот стоило ли убивать их здесь? И без того сдохли бы. А вдруг Наполеон, впечатленный этой битвой, передумает идти к Москве? Останется здесь, подтянет подкрепления, и ударит на Петербург? Или, того хуже, плюнет на кампанию в России и вернется в Париж? А это писец. Не случится антинаполеоновской коалиции, а одной России войну с Францией не потянуть, не хватит сил. Наполеон укрепит власть в Европе и со временем – сам ли он или его потомки – осуществит вековечную мечту Запада превратить Россию в колонию. Будут сидеть в наших поместьях мсье и, потягивая винцо, наблюдать, как горбятся на полях русские рабы. Как говорил известный деятель: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда». Зачем же тогда шебуршусь?

Я знал ответ на этот вопрос. Думаете, с чего работал в скорой, а не, скажем, помощником врача в клинике? Ведь звали – и не раз. Только скучно мне ходить на работу, как в офис. С чего я прибился к реконструкторам и ездил на их тусовки? Потому что даже в скорой драйва не хватало. Почему в областной больнице скорой помощи знали: если доставленный в приемный покой алкоголик буянит и лезет с кулаками к персоналу, нужно звать Руцкого? Потому что тот возьмет буяна за шкирку, отведет в кладовку, где вдумчиво поговорит. После чего синевы у «резкого» в некоторых местах добавится. Жалобу в милицию напишет? Хоть десять сразу! Кому поверит следователь: алкоголику, которого привезли в больницу с двумя-тремя промиллями в крови, или почтенному фельдшеру, который денно и нощно спасает жизни людей? Откуда синяки у жалобщика? Так в силу своего состояния дверные косяки по пути в палату рожей считал. У нас на то куча свидетелей. А еще лез с кулаками к врачам и сестрам, поливая их матами. Неплохо бы протокольчик составить на нарушителя и в изолятор его – суток на пятнадцать. Спасибо за понимание, товарищ капитан! Да, конечно, в следующий раз проследим, чтобы синяков было меньше. Удержим болезного от членовредительства. Мы люди гуманной профессии и понимаем, что лечить нужно всех, даже пьяное чмо. Хотя лично я бы не стал. Пусть дохнут под забором…

Здесь все проще и понятней. Никакой милиции и протоколов. Есть враг, который пришел на твою землю, и его нужно убить. Потому что не свободу и равенство он нам принес, а рабство и смерть. В Европе Наполеон отменил сословия и привилегии, а в России не стал – рылом не вышли. Равенство – это для своих. Ну, так получите! Неважно как будем бить французов, соблюдая правила и обычаи войны, или без оных. Нет их здесь, правил, не придумали еще. Раненых, да, трогать не станем – незачем. Сами сдохнут от инфекций и гангрены. Спасать будем своих. Тех, с кем делил кусок хлеба и ложку каши, кто стоял с тобою плечом к плечу в бою, спас, подобрав на обочине, и заслонил от удара пальником. Это мои люди и моя Родина. Как же так, спросите, ты же белорус? Какое отношение имеешь к России? Простое. Нет здесь еще такой нации, как белорусы, не сформировалась. Край называют Литвой, а ее жителей – литвинами. У них один язык и вера с «московитами», а вот с поляками – разные. Присоединение этих земель к России облегчило жизнь самого угнетенного класса – крестьян. Русские помещики не подарок, но по сравнению с польскими – ангелы. Те «хлопов» считают «быдлом», то есть скотом. Отношение крестьян к панам соответствующее – видели они их в гробах и белых тапках. После 1772 года на территории бывшей Ржечи Посполитой случилось несколько восстаний против России, и ни разу в них не участвовали крестьяне. Бунтовала шляхта. В свое время я прочел немало статей о «благородных» предводителях восстания 1863 года, которые спали и видели, как дать волю народу. Счас! За шляхетские вольности они топили, за великую Польшу «от можа до можа». А крестьяне этих «освободителей» ловили, вязали и сдавали властям. Так что Россия для меня Родина. Пусть не такая, какой бы хотел ее видеть. Пусть здесь крепостное право. Его отменят: не сейчас, но обязательно. А потом случится революция, и миллионы ранее бесправных людей получат доступ к образованию и нормальной жизни. И они так двинут страну вперед, что некогда отсталое государство в считанные десятилетия станет великой державой с передовой наукой и самым справедливым в мире обществом. Она покорит космос и создаст великую культуру. Советские фильмы будут получать призы на международных кинофестивалях, книги советских писателей переводиться на десятки языков, наши музыканты и балет станут эталоном. А каким был спорт! И ведь не за бабло бились – за Родину. Советский «бахатый» спортсмен – нищеброд в сравнении с каким-нибудь нынешним футболистом из занюханного Задрищенска. Все просрали… Не сумев одолеть нас в войнах, Запад разрушит страну изнутри, подменив в сознании миллионов идеи добра и справедливости жаждой потребления. Будет гнить сам, но и нас втянет в этот процесс.

Может, удастся это предотвратить? Ну, насколько возможно. Только как? Убить Наполеона? Без Бонапарта вся его лоскутная империя развалится мгновенно. Беда таких правителей, что они, вольно или невольно, выжигают вокруг себя сильные личности, способные их заменить. Умер Александр Македонский, и его империя мгновенно распалась. Умер Сталин, и пришел конец СССР. Не сразу, но ведомая мерзавцами страна покатилась в пропасть. То же произошло с Францией после свержения Наполеона. Я могу ускорить этот процесс. Только как? Подобраться к императору мне не дадут – даже думать смешно. Остается убивать его солдат и офицеров, у меня это получается. Вот и займусь…

Я не заметил, как уснул. Разбудили меня на рассвете. Я успел умыться и пожевать хлеба, как примчался посыльный от Паскевича. Рота, разделившись на два отряда, отправилась на назначенные ей позиции. И едва успела их занять, как загремели пушки, и в Смоленске разразился ад. Ацкий…

* * *

Батальон Закржевского скорым шагом шел по улице города. Вернее, остатки батальона. Треть его пала при штурме ворот крепости, еще столько, считай, осталась у баррикад, которые русские нагородили поперек улиц и обороняли их остервенело – до тех пор, пока последние защитники не падали под пулями и штыками польских солдат. Потери батальона огромны, но они того стоили. Корпус Понятовского[110] первым ворвался в Смоленск. Уже не в первый раз русский город-крепость покоряется польскому оружию. Этот подвиг не останется незамеченным императором Франции. Польша прирастет «кресами всходними»[111], вновь станет королевством, и на ее трон сядет военный министр Герцогства Варшавского и командующий польской армией Юзеф Антоний Понятовский[112]. Пан Юзеф не забудет тех, кто сражался под его началом в этой кампании, Закржевский получит в награду земли с хлопами и заживет, как надлежит высокородному шляхтичу. Останутся в прошлом ночевки на бивуаках у костров, холод, голод, кровь и боль. Если майор и жалел о чем-то сейчас, так о том, что идет пешком. Первого коня под ним убили у ворот, второго застрелили у последней баррикады, третьего адъютант найти не успел – пал от русского штыка. Ничего, кони будут. Сейчас батальон Закржевского выйдет к переправе через Днепр, захватит ее, перерезав путь отхода остаткам засевших в городе русских. За такой подвиг не то, что коня, табун дадут…

Словно подтверждая мысли майора, в дальнем конце улицы показались всадники. Залетев в пространство между домами, они быстро спешились и встали в шеренги. До них было с полторы сотни шагов, и Закржевский ясно разглядел зеленый цвет русских мундиров. Москали решили остановить его батальон? Пусть попробуют! Их ведь не более полусотни – хлипкая преграда для порядком потрепанного, но еще грозного батальона.

– Не стрелять! – бросил майор шагавшему рядом капитану. – Подойдем ближе. Сметем их одним залпом.

Капитан кивнул и отдал приказ. Передние ряды солдат взяли ружья на изготовку. Через сотню шагов они встанут и прицелятся. Залп, другой, и от москалей, вздумавших преградить путь славным сынам Польши останутся хладные трупы. Тем временем русские закончили построение, сбоку первой шеренги встал офицер и извлек из ножен не шпагу, а… тесак. Это Закржевский заметил с изумлением, как и то, что командир русских был одет не в мундир, а в какой-то охотничий костюм и шляпу. Ополченец, наверное. Их много было на баррикадах. Сражались храбро, но неумело. Этот, видимо, из таких. Тем временем странный статский вскинул клинок кверху. «Дурак! – подумал майор. – На такой дистанции попасть трудно даже в плотный строй».

Грохнул залп, позиция русских окуталась дымом. Рядом с майором, застонав, упал капитан. Закржевский оглянул. По переднему ряду батальона словно коса прошла. Солдаты и офицеры, выронив ружья и шпаги, валялись на утоптанной земле улицы: кто, свернувшись клубком, кто, рухнув ничком в пыль. Второй ряд притормозил, ожидая команды.

– Напшуд! – крикнул майор и выхватил из ножен шпагу.

Повернувшись к русским, он с удивлением увидел, что шеренг более нет. Вместо них, колесо к колесу стояли четыре пушки, и фейерверкеры уже подносили к запальным отверстиям дымящиеся фитили пальников. Проклятые русские обманули! Их хлипкий строй прикрывал орудия. «Матка Боска!..» – успел подумать Закржевский, и мир исчез. Рухнувший в пыль майор не видел, как картечь выкосила передовые ряды наступавшего батальона. Тот затоптался в нерешительности. Тем временем впереди пушек встали егеря, успевшие перезарядить ружья. Их залп вновь снес передовую шеренгу батальона, затем русские юркнули за подготовленные к стрельбе орудия, а те не замедлили выпалить. После чего лишившийся офицеров батальон (те, как надлежит, шли в первых рядах) заметался между заборами и побежал. Видеть такое слишком тяжко для храброго шляхтича, так что Матка Боска проявила милосердие и уберегла майора от горького зрелища…

* * *

День в пламени и дыму… Горели подожженные огнем французских пушек дома. Высушенные летним зноем, они вспыхивали, как облитые бензином, и выбрасывали высоко к небу прозрачные языки племени. Вместе с ними взмывали в горячий воздух и головешки. Падая на крыши соседних домов, поджигали сухую дранку[113]. В дыму и пламени метались люди в мундирах, стреляли, кололи штыками, убивали и умирали сами. Французы перли вперед, как паровой каток. Захватив ворота крепости, растеклись по улицам, где наткнулись на баррикады. Возле них закипели ожесточенные схватки, которые закачивались одинаково – взятием преграды. Врагов было слишком много – по десятку на одного защитника, а то и более. Остановить эту волну было невозможно – только придержать, чем мы и занимались. Паскевич использовал роту, как пробку для упавшей бутылки с вином, вернее, как две пробки. Мы подлетали к прорвавшемуся противнику и давали несколько залпов, заставляя того притормозить. В рукопашную не лезли – нас бы просто смели. Полчаса, иногда четверть часа передышки давали возможность обороне соседних улиц оттянуться назад и уберечься от фланговых обходов. Мы стреляли, стреляли и в нас. Визжавшими пулями, казалось, был напоен воздух. Теряя людей и коней, рота отступала к Днепру. Плохо было с лошадьми: они выбывали быстрее – слишком крупная мишень. На последний рубеж обороны катить пушки пришлось вручную. Едва успели – строй поляков отделяла от перекрестка пара сотен шагов. Несколько залпов заставили их побежать. Но не приходилось сомневаться: полчаса, четверть часа – и они вернутся.

– Платон Сергеевич! – подковылял ко мне Ефим. – Заряды кончились. Новых взять негде.

– Заклепывай пушки! – приказал я.

– Грех это! – насупился старый фейерверкер. – Столько раз нас выручали. А теперь бросить?

– Не успеем увезти. Упряжек нет, вручную не дотащим.

– А этих запрячь? – он указал на верховых лошадей.

– Люди с ног валятся, – покачал я головой. – Не дойдут. Нам их сберечь надо, пушки дело наживное.

Ефим вздохнул и отдал команду артиллеристам. Застучали молотки, вгоняя гвозди в запальные отверстия орудий. Не обрадуются французы, получив такой трофей. Через минуту, взгромоздившись на оставшихся лошадей (на некоторых по двое), рота потрусила к переправе. Скоро копыта лошадей застучали по доскам наплавного моста. На том берегу нас встречал Семен со своим отрядом.

– Наконец-то! – обрадовался, обнимая меня. – Уже не чаял дождаться. Где пушки?

– Заклепали! – махнул я рукой. – Заряды кончились, лошадей убили. Решил бросить.

– Ну, и ладно! – сказал он. – Тяжко пришлось?

– Семнадцать человек потерял, – вздохнул я. – Это только убитыми. Раненых не считал.

– Я – двадцать пять, – поделился Семен. – Но пушки вывез. Вон стоят, – он указал на батарею у переправы. Возле нее суетились артиллеристы. – И зарядов есть маненько. Паскевич, как узнал, велел оборонять переправу до тех пор, пока последние защитники не выйдут. Похоже, что вы ими и были. Глянь! – он протянул руку.

Я повернул голову. Противоположный берег Днепра заполняла толпа. Даже отсюда хорошо различался синий цвет мундиров.

– Штабс-капитан! – закричал Семен. – Огонь по противнику! Не позволяйте им захватить мост.

Пушки выпалили. Ядра ударили в синюю волну, прорубив в ней просеки. Метко стреляет Зыков! Французы отхлынули к стенам. Ага, не нравится. Тем временем получившие приказ саперы выкатили на мост бочки и ударами топоров выбили их них днища. На деревянный настил хлынула черная смола. Саперы побежали назад, последний бросил в сторону бочек факел. Сухое дерево, политое смолой, занялось вмиг, и мост затянуло черным дымом.

– Вот и все, – сказал Семен. – Отходим.

В этот миг с балкона церкви, сооруженной на месте башни в крепостной стене, выпалили пушки. Ядра ударили в берег у нашей батареи, едва не зацепив орудия.

– Метко палят! – заметил Спешнев.

– Подзорную трубу! – потребовал я. – Быстро!

Видимо, было что-то в моем голосе, потому Семен мгновенно подал мне требуемое. Я раздвинул трубу и поднес к глазу окуляр. На балконе церкви мелькали фигуры, артиллеристы перезаряжали орудия. Стоя в стороне, за ними наблюдал офицер в синем мундире и форменной шляпе с плюмажем. Лица не разглядеть… Я повел трубой к подножию церкви. Белый конь, которого держит под уздцы солдат, вокруг несколько офицеров. Характерные шляпы с плюмажами, блеск эполет… Он! История повторилась. Я сунул трубу Семену и побежал к батарее.

– Штабс-капитан! – закричал, подлетев к командиру артиллеристов. – Стреляйте по балкону церкви. Скорей!

– Зачем? – удивился тот. – Просто уведем батарею из-под огня.

– Там Бонапарт! Я его разглядел.

– Но бить по церкви… – замялся штабс-капитан.

– Она не освящена[114]. Сейчас это просто груда камней.

– Но…

– Исполняйте, Зыков! – рявкнул подбежавший Семен. – Живо!

– Заряжай! – приказал штабс-капитан.

– Точно он? – спросил меня Спешнев в полголоса.

– Зуб даю! – прошипел я.

Он покосился на меня, но промолчал. Тем временем пушки с балкона выпалили во второй раз. В этот раз прицел оказался точнее. Одно ядро угодило в зарядный ящик, разметав его в щепки, вторым убило упряжную лошадь. Я глянул на пушкарей. Они закончили заряжать, и сейчас стояли у орудий с пальниками. Зыков, переходя от пушки к пушке, возился с прицелами. Медленно. Да что ж он!..

– Пали! – приказал наконец штабс-капитан.

Орудия плюнули огнем и дымом. Балкон церкви брызнул каменным крошевом. Одна из французских пушек повалилась на бок. Метко стреляет штабс-капитан!

– Трубу! – потребовал я.

Семен сунул ее в мою руку. Я поднес окуляр к глазу. Ага, засуетились! Так попали или нет? Офицеры в эполетах ломанулись в церковь. Спустя несколько секунд показались обратно. Впереди шагал невысокий человек в мундире и без шляпы. Вот он что-то сказал свите, вскочил в седло подведенного к нему коня и скрылся за стеной.

– Ну что там?

Семен едва не прыгал рядом. Рядом, не сводя с меня взгляда, замер Зыков.

– Не попали, – сказал я, возвращая ему подзорную трубу. – Ускакал Бонапарт. Промедлили.

– Упустил ты свой случай, Зыков! – Семен уничтожающе посмотрел на штабс-капитана. – Могли кончить войну одним залпом. Эх! – он махнул рукой и пошел к лошадям. Я догнал его.

– Не переживай, – сказал, кладя руку другу на эполет. – В другой раз не промахнемся.

– Будет ли он, этот раз? – вздохнул Спешнев. – Сколько еще воевать? Под Салтановкой больше половины роты положил, здесь, считай, тоже столько. Сам едва уцелел. Подо мной коня ядром убило, мундир прострелили в двух местах, от штыка чудом увернулся. А тут один выстрел – и все бы кончилось.

М-да… Надо утешить.

– А скажи мне, друг, – сказал я, обняв его за плечи, – ты у нас теперь кто: капитан или майор?

– Капитан, – ответил он удивлен. – Ты же слышал от Багратиона.

– Представление на этот чин князь еще ранее послал – за дело в Залесье. Под Смоленском ты снова отличился, захватив пушки неприятеля. Вон стоят! – я указал рукой на батарею. Там суетились артиллеристы, цепляя орудия к упряжкам. – Багратион обещал написать об этом государю. Получается майор. И еще орден – один или два, это как отжалеют.

– Майора не дадут, – покрутил головой Семен. – Прежде нужно батальон под начало получить. Нет должности – нет и чина[115].

– За этим дело не станет, – успокоил я. – После этого сражения вакансий в армии много. Но еще лучше попросить Багратиона развернуть нашу роту в батальон быстрого реагирования.

– Чего? – удивился Семен, останавливаясь.

– Скорой помощи, – пояснил я. – Сегодня и вчера мы доказали свою полезность. Князь умен и не может такого не учесть.

– Гм! – задумался Семен. – А это дело. Кто бы только похлопотал? Самому с таким предложением идти неловко.

– Найдем! – успокоил я, хотя сомнения на этот счет меня грызли.

Оказалось – зря…

Глава 16

Даву встретил Маре ледяным взглядом. Полковник внутренне поежился и замер в ожидании разноса. Тот не замедлил случиться.

– Что вы знаете о покушении на императора? – спросил маршал.

– Случайность, – поспешил Маре. – Император приказал втащить пушки в недостроенную русскую церковь и сам стал наводить их на цель. На другом берегу Днепра стояла русская батарея, которая мешала нашим солдатам захватить мост. После двух залпов наших пушек русские выпалили в ответ, убив трех артиллеристов. К счастью, ядра не задели императора. Он оставил позицию, сел в седло и уехал.

– Случайность, значит? – голос Даву мог заморозить океан. – Мне рассказали другое. В свите императора несколько офицеров наблюдали за противником в подзорные трубы. Они видели, как к батарее русских подбежал некто в штатском и стал показывать рукой на церковь. После чего русские навели на нее пушки и выпалили.

– Ответный огонь на подавление батареи, – сказал Маре, уже начиная понимать, что сейчас услышит. – Обычное дело на войне.

– Русским не было нужды стрелять – мост горел. Своей цели они добились, не позволив нам захватить переправу. Самым разумным в их ситуации было прицепить орудия к упряжкам и вывезти их из-под огня. Но они остались и открыли пальбу. Да еще по церкви! Вы, вроде, неплохо знаете русских, Маре. Они очень религиозны. Стрелять по храму в их представлении – святотатство. Тем не менее, они это сделали. Возникает вопрос: почему? Я отвечу: потому что там был император. Понятно?

– Наверное, они разглядели его в подзорную трубу.

– Через Днепр? Возле Смоленска он не более 50 туазов[116] в ширину, но добавьте берега. Дистанция приличная. Император был в конно-егерском мундире, в котором его не узнать среди других офицеров, тем более, через реку. Русским артиллеристам сказали, что он на балконе. Догадываетесь, кто?

Маре не ответил.

– Это ваш посланец, – продолжил Даву, – и он ЗНАЛ, – последнее слово маршал выделил голосом. – Что совершенно не удивительно, если вспомнить, кто он таков и зачем здесь. А вы говорите о случайности. Слишком часто это слово стало встречаться в ваших докладах.

Даву вышел из-за стола, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, затем встал против полковника, окатив того уничтожающим взглядом.

– Представляете, что случилось бы, удайся покушение?

– Да, ваша светлость, – выдавил Маре.

– Не представляете, – покачал головой маршал. – Это не только поражение в кампании, но и крах империи. Сейчас все держится на его величестве. Новой династии нужно время, чтобы укрепиться на престоле. Император только-только обзавелся наследником, но тот слишком мал, чтобы рассматривать его как замену отцу. Другие Бонапарты не годятся. За ними нет поколений предков, которые сменяли бы друг друга на троне, во-вторых, они бледная тень императора. Их не признают. Для монархов Европы Наполеон I – узурпатор. Сейчас они боятся сказать это вслух, трясутся и стараются угодить императору. Многие лишились корон, посмев выступить против нас. Но случись императору умереть, осмелеют все. Да, у нас самая сильная армия континента, но она остается таковой, пока во главе стоит Наполеон. Без него мы ничто. Понятно?

– Да, ваша светлость! – поклонился полковник.

– Ничего вам непонятно! – рявкнул Даву. – Вы осел, Маре! Кто убеждал меня, что посланец не представляет опасности? Кто говорил, что русские не поверят ему? И что же? Под Смоленском мы увидели совершенно другую армию. Она сражалась не так, как прежде. Не стояла в поле, умирая под ядрами и картечью, а зарылась в землю, встретив нас огнем из укреплений. Впервые в этой кампании наши потери превысили русские. Шестнадцать тысяч солдат и офицеров! Ладно, люди, их у императора много. Но мы потеряли массу лошадей. Недостаток фуража, потом эта буря, убившая тысячи голов[117], затем – сражение, в котором русские стреляли по коням. Новых лошадей пригонят не скоро, мы остались без кавалерии. Кстати, – маршал скрипнул зубами, – мне доносят о новой тактике русских. У них появились подвижные отряды с артиллерией. Конные егеря, которые сражаются пешими, а лошадей, в отличие от драгун, используют лишь для передвижения. Выдвигаются на угрожаемый участок, спешиваются, дают несколько залпов, причем, стреляют на удивление метко и с большой дистанции, после чего остановив натиск, отходят. Именно такие отряды не позволили нам захватить Смоленск быстро, вследствие чего, русские из города спокойно ушли. У нас почти нет пленных, если не считать раненых, да и тех русские большей частью вывезли. Мне доложили, что одним из таких отрядов командовал странный человек в штатском платье, и сражался он на редкость умело. Догадываетесь, кто это был?

Маре опустил голову. Сейчас последует вывод – очень печальный для него.

– Вы начинали службу в кавалерии? – внезапно спросил маршал.

– Да, ваша светлость, – ответил удивленный Маре. – Но это было давно. Я уже и забыл.

– Придется вспомнить. У нас большая убыль офицеров. Командир конно-егерского полка жаловался, что ему некого поставить на эскадрон. Я ответил, что у меня есть на примете один полковник. Он несколько засиделся в штабе, ему будет полезно поучаствовать в сражениях. Надеюсь, там вы принесете пользы больше, чем на посту начальника разведки.

– А как же посланец? – встрепенулся полковник. – Он ведь жив и опасен.

– Все, что он мог сделать, сделано, – махнул рукой Даву. – Его захват или смерть бесполезны. Будем верить в гений императора и его счастливую звезду. Идите! Приказ возьмете в приемной у адъютанта.

Маре отдал честь, повернулся и вышел. Даву вернулся за стол и некоторое время сидел, погрузившись в размышления. Полковнику он сказал не все. Попытка убить Наполеона привела того в ярость. После сражения у Смоленска маршалы сговорились убедить императора не идти далее вглубь России[118]. Инициатором выступил Даву, другие согласились. В результате попали под разнос. Наполеон напустился на них, обвинив в изнеженности и привычке к роскоши. «Вы забыли, кем начинали?! – кричал император. – Я поднял вас из грязи, дал все, о чем можно мечтать, а вы боитесь прищемить хвост этим трусам, которые бегут, едва завидев наши колонны. У нас нет провианта и фуража? Его привезут со складов в Вильно. Пали лошади? Пригонят других. Через две недели мы будем в Москве, богатейшем городе России, где найдем все, что нужно армии. Я подпишу мир с царем Александром, и мы вернемся в Париж со славой и добычей. Неужели трудно потерпеть пару недель?..»

Даву и другие маршалы понимали, что не будь этого злосчастного обстрела, император мог согласиться. Компания в России шла неудачно. Русская армия, избегая генерального сражения, отступала вглубь страны, оставляя после себя выжженную землю. Рассчитывать на местные провиант и фураж, как то было в Европе, не приходилось. Вот и в Смоленске не вышло. Русские вывезли из него все и, вдобавок, сожгли город. Плечо подвоза со складов постоянно удлиняется, интенданты не справляются со снабжением. Солдаты тысячами мрут от голода и болезней. Но, что хуже того, наблюдается небывалый падеж лошадей, а без них победить невозможно. К счастью, император все же внял уговорам и согласился не спешить, дав Grande Armée отдых. Тем временем со складов доставят все необходимое. Самым горячим сторонником передышки был Даву. Помимо всем понятных соображений, им руководило одно тайное. Если посланец знает о предстоящей кампании все, то следует сделать это знание бесполезным. Для начала сместить даты и сроки. Если Grande Armée выступит в поход позже обычного, да еще более подготовленной, русские потеряют возможность ей навредить. Император уцелеет. Он и в истории, рассказанной Маре, не погиб, однако потерял трон. Теперь же вмешательство посланца могло стоить Наполеону жизни. Этого нельзя допустить! Жаль, что нельзя рассказать императору о посланце – не поверит. Примет за уловку с целью убедить его уйти из России. Придется действовать неявно.

Даву вздохнул и погрузился в бумаги. Забот у командира корпуса хватало.

* * *

Отступаем… Тащимся в арьергарде армии, глотая пыль, поднятую тысячами ног людей и лошадей. Обязательная дневка, с наступлением темноты становимся на бивуак. Умываемся, едим и валимся спать. Утром привели себя в порядок, пожевали хлебушка с кашей – и вперед. И так день за днем. Единственное событие, случившееся вчера – приезд нового главнокомандующего. Кутузова назначили на эту должность еще до Смоленской битвы, но он не слишком спешил к армии. Не помню, когда он прибыл в моем времени[119], но, кажется, раньше. А куда ему торопиться? В отличие от других, Кутузов прекрасно понимает, что Барклай все делал правильно, поэтому и не гнал лошадей. Попросил у царя денег на дорогу[120], захватил юную любовницу, переодев ее казачком, помолился и тронулся в путь. Доехал, наконец. В нашем времени старика назвали бы педофилом – все его любовницы моложе 16 лет. Но это у нас. Здесь другие представления. Любимая пассия командующего, 14-летняя бессарабская княжна, порхнула в объятия генерала, уже будучи замужней. Причем, муж не возражал.

Осуждаю ли я Кутузова? Завидую. Я не князь и не генерал, чтобы обзавестись гаремом. Это в Петербурге великосветская тусовка ропщет: дескать, ай-ай-ай! Старый сатир! Как не стыдно? Ханжеские морды. Вы хотя бы тысячную долю того, что Кутузов сделал для России, совершите, а потом разевайте рот. За плечами генерала несколько десятилетий походов и сражений. Многочисленные раны, две из них в голову… Жить старику осталось менее года, пусть потешится. Тем более что никто из юных дам не спит с ним по принуждению. Сами в постель прыгают.

По случаю прибытия командующего армии устроили смотр. Нашу роту сунули подальше, дабы не раздражала светлейший взгляд партизанским видом. Вперед поставили гвардию, еще не воевавшую в этой кампании. У них и мундиры не обтрепались, и амуниция в порядке. Так что Кутузова я не видел. Мелькнула в просвете между воинских колонн грузная фигура в фуражке верхом на белой лошадке и скрылась, заслоненная мундирами свиты. Солдаты кричали «Ура!», искренне радуясь новому командующему. Не любят в армии Барклая, хотя именно он уберег ее от поражения, а Россию – от унизительного мира. Такова судьба многих великих людей. Борис Годунов спасал русских людей от голода в период невиданного природного катаклизма, много сделал для России, а его объявили цареубийцей и выставили последним негодяем. Николай II просрал страну, довел ее до революции и гражданской войны, но прославлен святым. Вот такие расклады.

Настроение ни к черту. Сегодня умерли двое раненых, из числа тех, что вывезли из Смоленска. Как ни старался – не спас. Сепсис. Лечить его здесь нечем. Другие отнеслись к этим смертям спокойно. Раненые умирают не только у нас, и куда чаще. На дневках роют могилы, и полковой батюшка отпевает новопреставленных рабов божьих. Тела сносят в яму, укрывают шинелями и забрасывают землей. Спешно сделанный крест – один на всех, и никаких салютов. Такое только в кино. А вот мне горько – не привык еще, хотя, вроде, должен.

Вечером мы с Семеном сели у костра, позвали Зыкова. Штабс-капитан прибился к роте и не хочет уходить. Ему тут нравится. Начальства мало, да и то, которое есть, не шпыняет – не водится такого за Семеном. Кормят опять-таки хорошо. Синицын – золотой человек, службу знает. Положенное довольствие из интендантов выбьет до последней крупинки, а что сверх того – прихватит у маркитантов или в деревню какую заскочит. За все платит. У егерей каждый день мясо в котелках, каши и хлеба – от пуза. Огурцы, капуста, горох… Водки наливают, не скупясь, и не три раза в неделю, как положено, а каждый день. Офицеров фельдфебель балует курочкой и ветчиной. Зыков это просек, его артиллеристы – тоже. Штабс-капитан просил Семена замолвить за них словечко перед начальством, дабы оставили в роте. Спешнев и рад бы, да начальству не до нас. Это как кровь проливать, так нужны, а в другое время – идите лесом! Не зовут, не шлют приказов – забыли. Ну, и хрен с ними!

– Помянем рабов божьих Силантия и Устина! – предложил я, поднимая стакан от манерки с водкой. – Вечная память воинам, отдавшим жизнь за Отечество!

Семен с Зыковым молча выпили. Привыкли к моим закидонам. Не принято здесь офицерам поминать погибших солдат, в разных измерениях живут. Одни – серая скотинка, другие – небожители. Но мне можно. А кому не нравится, пусть идет на хрен.

Закусили, поели. Кликнутый мной Пахом принес гитару. Семен с Зыковым смотрят с любопытством – давно не пел, настроения не было. Но сегодня возникло.

На поле пушки грохотали,

Пехота шла в последний бой,

А молодого офицера

Несли с пробитой головой.

По строю вдарило картечью,

Попала пушка в этот раз,

И трупы кровью человечьей

Раскрасят утренний пейзаж…

Я эту песню и дома любил. Бывает, накатит тоска, хлопнешь рюмашку – и затянешь. Мужики – они тоже не каменные…

Дома все пламенем объяты,

Француз в штыки идет на нас.

А жить так хочется, ребята,

Но здесь стоять у нас приказ…

Слова, конечно, пришлось переделать. Нет здесь танков и башенных орудий, но остальное – такое же. Война, она и двести лет назад, война…

В углу заплачет мать-старушка

Смахнет слезу старик-отец,

И дорогая не узнает,

Какой был егеря конец.

И будет медальон с портретом

Пылиться в стопке старых книг,

В мундире строгом, в эполетах,

И ей он больше не жених…

– Браво! – внезапно раздалось в стороне, и в свет костра вступили три фигуры. От неожиданности я едва не выронил гитару. Охренеть – не встать! Три генерала: Неверовский, Паскевич и Иловайский почтили нас своим присутствием. Это с чего?

Первым опомнился Семен. Вскочил, оправляя мундир.

– Ваши высокопревосходительства!..

Следом встал Зыков, последним поднялся я.

– Вольно, господа! – сказал Неверовский и улыбнулся. – Я как знал, что вновь услышу Руцкого. Новую песню сочинили, Платон Сергеевич?

– Так точно, ваше превосходительство! – доложил я.

– Печальная, – оценил генерал, – но и героическая одновременно.

Он поискал взглядом, куда присесть. Подскочивший Пахом – молодец, фурлейт! – накрыл попоной бревно у костра. Генералы, не спеша, расселись, примостив рядом шпаги.

– Присаживайтесь, господа! – предложил Неверовский, и мы устроились напротив на таком же бревне. – У меня для вас важные новости. О том, что у нас новый командующий, конечно, знаете?

– Так точно! – доложил Семен. – И весьма рады.

– Не вы один, – улыбнулся Неверовский. – Вся армия преисполнилась воодушевлением. Но речь не о светлейшем, вернее, не только о нем. Сегодня в штаб прибыл курьер из Петербурга, он привез вести, которые касаются вас, Семен Павлович, и вас, Платон Сергеевич. Багратион хотел вызвать вас в штаб, дабы объявить самолично, но мы упросили его стать вестниками. Тем более что дело касается и нас.

О чем они?

– Начнем с вас, Семен Павлович, – Неверовский посмотрел на Спешнева. – Государь, ознакомившись с представлением за дело с поляками и второе под Смоленском, соизволил пожаловать вам орден Святой Анны третьего класса[121].

– Служу престолу и Отечеству! – рявкнул Семен, вскочив.

– Погодите! – махнул рукой Неверовский. – Я еще не все сказал. Вняв ходатайству князя, его величество утвердил вас в чине капитана. Но, поскольку тот полагался вам и без того по старшинству и силу выслуженного срока, то за великие заслуги перед Отечеством, государь даровал вам чин майора со старшинством от 9 августа сего года, поручив командующему 2-й армией определить достойную для вас должность.

– Примите, майор! – Паскевич протянул Спешневу нашейную офицерскую бляху золотистого цвета с серебряным орлом в центре. – Знака отличия ордена, к сожалению, нет, сами озаботьтесь.

– Благодарю, ваше превосходительство! – поклонился Семен, принимая бляху. Выглядел он ошарашенным.

– Теперь вы, Платон Сергеевич, – Неверовский посмотрел на меня, и я встал. – Государь, впечатленный вашим подвигом по захвату пушек противника и, особо, отвагой, проявленной в Смоленске, когда начальствуемая вами полурота сражалась до конца и вышла из города последней, удовлетворил ходатайство командующего 2-й армией о производстве мещанина Руцкого в офицерский чин. Но для начала он даровал вам дворянство Российской империи, наследуемое потомками по нисходящей линии. Скажу честно, не припомню подобного случая. Чтобы пожалованного дворянством мещанина, не служившего в армии, произвести сразу в офицеры… В рескрипте сказано: «за великие заслуги перед престолом и Отечеством». Они у вас, безусловно, имеются. Более того, государь соизволил произвести вас не четырнадцатым, как того просил Багратион, а тринадцатым классом, то есть подпоручиком, со старшинством от 9 августа сего года. Мы, – он кивнул на генералов, – обсудили сей момент и пришли к выводу, что награда заслуженная. В армии наслышаны о ваших славных подвигах, офицеры примут эту весть с пониманием.

– Примите! – Паскевич протянул мне нашейный знак и эполеты.

– Благодарю, ваше превосходительство! – поклонился я, принимая регалии. – Тронут.

– Пустяк! – отмахнулся Паскевич. – Был счастлив иметь под своим началом таких великолепных командиров. Благодаря действиям вашей роты, дивизия вышла из Смоленска организованно, с умеренными потерями, нанеся при этом значительный урон противнику. На такой успех я, признаться, не рассчитывал. Государь за то дело пожаловал мне орден, – Паскевич коснулся креста на мундире. – В этой чести и ваша заслуга.

– А это лично от меня! – Иловайский, встав, протянул мне шпагу, похоже, трофейную. Откуда штатная у кавалеристов? У них сабли. – За песню о казаках. У меня в отряде ее каждый день поют.

Поблагодарив, я взял шпагу и замялся, не зная, что с ней делать.

– Будете носить вместо своего нелепого тесака, – подсказал Неверовский, улыбнувшись. – А то прямо странно смотреть: дворянин и с тесаком.

– Французы не жаловались, – буркнул я.

Генералы засмеялись. Пользуясь моментом, я прислонил шпагу к бревну, знак и эполеты положил рядом.

– Присаживайтесь, господа! – продолжил Неверовский. – Поговорим о деле. Багратион рассказал о вашей роте светлейшему князю Кутузову, тот одобрил это начинание, заявив, что отряды, вроде вашего, способны принести пользу в этой кампании, которая ведется в особых условиях. В связи с чем Багратион повелел создать при армии летучий батальон конных егерей из трех рот и полусотни казаков, подчинив его непосредственно себе. Пушки остаются при вас, а вот более не дадут. Князь недоволен потерей вами орудий в Смоленске. Заявил: пусть добывают у противника, раз них это неплохо выходит, – генерал улыбнулся. – Командиром батальона определен майор Спешнев, младшим офицером при нем[122] – подпоручик Руцкий. Мне и Ивану Федоровичу, – Неверовский кивнул на Паскевича, – поручено передать под ваше начало по роте егерей со всем оружием и причитающимся снаряжением. Особо оговорено, что роты должны состоять из лучших стрелков, побывавших в сражениях. Василий Дмитриевич, – он указал на Иловайского, – выделит казаков, опять-таки из бывалых. Нам, конечно, жаль терять опытных бойцов, но для такого дела… И я, и Иван Федорович помним, как помогла ваша рота. Рассчитываем на это и впредь.

– Не сомневайтесь, ваше превосходительство! – вновь вскочил Семен.

– Да будет, вам, майор! – махнул рукой Паскевич. – Сидите.

– Позвольте угостить вас, ваши превосходительства! – предложил я, заметив в стороне Пахома с подносом. Молодец, фурлейт, сообразил! – За добрую весть. Не откажите!

Подчиняясь моему знаку, Пахом с поклоном поднес генералам угощение. На серебряном подносе (и где только взял?) стояли три серебряные чарки и лежали бутерброды с ветчиной и огурцами. Отдельно в блюдце – малосольные, я научил Пахома их готовить. Ничего хитрого: залил огурцы горячим рассолом – и через час ешь.

– Прямо как ресторации! – удивился Иловайский и первым взял чарку. Другие генералы последовали его примеру. – Это что? – он указал на бутерброд.

– Немецкая закуска, – пояснил я. – Бутерброд называется. Удобно закусить перед тем, как выпить вторую.

– А вторая будет? – сощурился атаман.

– И третья тоже, – успокоил я.

Генералы засмеялись.

– У этих архаровцев все есть, – сказал, отсмеявшись Паскевич. – И водка, и ветчина, – он указал на бутерброд, – и сало. Мясо не только офицеры, солдаты каждый день едят – и вся армия о том знает. Где вот только берут, непонятно. Не говорят, – он вздохнул. – И ведь что обидно? Стоит объявить в дивизии, что ищу роту для летучего батальона, как командиры в очередь станут.

– Дело не в мясе, – покрутил головой Неверовский. – В армии знают, как рота Спешнева билась под Смоленском, и как последней вышла из города. Многие видели их в сражении. Офицеры рвутся в бой, а тут возможность отличиться, снискав славу. Лучше выпьем! За здоровье майора Спешнева и подпоручика Руцкого. За их славные дела – прошлые и будущие!

Он осушил чарку и закусил бутербродом. Другие генералы последовали его примеру. Подскочивший Пахом вновь наполнил чарки, которые генералы составили ему на поднос.

– Им тоже налей! – приказал Паскевич, указав на нас. – А то гости пьют, а хозяева смотрят.

Мы, естественно, не отказались. После третьей чарки Иловайский расправил усы и посмотрел на меня.

– Спой, подпоручик! Про казаков.

– Новую или старую? – уточнил я.

– Новую, – кивнул он. – Старую каждый день слышу.

Я сунул чарку Пахому и взял гитару.

Черноглазая казачка

Подковала мне коня.

Серебро с меня спросила,

Труд недорого ценя.

Как зовут тебя, молодка?

А молодка говорит:

Имя ты мое услышишь

Из-под топота копыт[123]…

После первого куплета Иловайский стал притоптывать сапогом и потряхивать головой. Видимо, наши чарки были сегодня не первыми.

– Любо! – выпалил, когда я смолк.

– У вас, что, бабы коней куют, Василий Дмитриевич? – спросил Неверовский.

– Наши все могут! – мотнул головой Иловайский. – Казачки. Они… Они…

– Коня на скаку остановят, в горящую избу войдут, – подсказал я.

– Вот! – подтвердил Иловайский. – Он знает. Только не пойму, откуда? Говорит: на Дону не бывал. Ведь так?

– Не довелось, ваше превосходительство. Но много слышал.

– Да, – начал было Иловайский. – Казаки, они…

– Лучше скажи, кого определишь им в батальон? – прервал Неверовский. Похоже, что о казаках от Иловайского он слышал много и не раз. – Мы-то лучших дадим, а ты?

– И я, – мотнул головой Иловайский. – Вот Чубарого и пришлю.

– Это конь или казак? – поинтересовался Паскевич.

– И то и другое.

Неверовский с Паскевичем рассмеялись.

– Лихой казак! – обиделся Иловайский. – Фамилия у него такая и конь ему мастью под стать. Лучший хорунжий в отряде. И полусотня у него такая же.

– Не сердись, Василий Дмитриевич! – улыбнулся Неверовский. – Верим. Ну, что, господа? – спросил он, вставая. – Пора и честь знать. У хозяев много забот. Его сиятельство Багратион велел передать вам, майор, – он посмотрел на Спешнева, который встал, как и мы, – что завтра к полудню ждет вашего доклада об устроении нового батальона. Время не ждет. Хотя неприятель не дает о себе знать, но это затишье временное. Решающее сражение может случиться со дня на день. Заодно князь сказал, что хочет зреть подпоручика Руцкого в надлежащем для офицера виде. А то, говорит, нет более сил видеть этот статский сюртук среди егерей. У нас армия, а не балаган.

Генералы заулыбались.

– Доброй ночи, господа! – сказал Неверовский, и гости ушли.

– Ваше высокоблагородие! – вытянулся перед Семеном Зыков, все это время тихонько просидевший в сторонке. – Осмелюсь напомнить о своей просьбе.

– Будет! – отмахнулся Семен. – Сам слышал: пушки нам оставляют. Кому ими командовать, как не тебе? Извини, но не о том сейчас речь. К Багратиону нужно прибыть с докладом, а вот что ему сказать, не знаю. Как-то все неожиданно свалилось, – он посмотрел на меня.

– Скажем! – кивнул я. – Ничего хитрого. Подумаешь, батальон! Та же рота, только вид сбоку. Ты лучше скажи, где мундиром разжиться?

– Прикажу Синицину, он сообразит, – сказал Семен. – Есть в роте умельцы, построят. И сукно найдем, и басоны[124], кивер и этишкет. Не о том думаешь. У нас офицеров всего ничего: ты, я и да Василий, – он кивнул на Зыкова. – Даже для роты мало, а тут батальон. Просить у Багратиона? Не даст. В армии офицеров нехватка, особенно после Смоленска. У Неверовского в одном из полков после сражения осталось сто двадцать восемь нижних чинов с фельдфебелем во главе, и ни одного офицера. Все погибли или были ранены[125].

– Что тут думать? – пожал плечами я. – Есть Синицын и фейерверкер Кухарев, отберем других унтеров с надлежащей выслугой. Подавай прошение о присвоении им офицерских чинов. Главнокомандующий наделен таким правом. Это станет первой частью твоего доклада Багратиону. Не думаю, что Кутузов откажет. Опытный боец из нижних чинов лучше, чем дворянский недоросль, только-только зачисленный в армию. Его ведь еще учить и учить.

– Принято, – кивнул Семен. – А далее?

– Обсудим, – кивнул я и указал на бревно.

Мы присели и приступили к первому совещания офицеров летучего батальона…

Эпилог

Графиня вышла на балкон и посмотрела вниз. Во дворе особняка зятя стояли готовые к выезду кареты, у которых суетились слуги, грузя на крышу чемоданы, а на места для багажа – сундуки. Крепко увязывали их. Дорога до Твери долгая, и кто знает, что может случиться в пути. Телеги с домашним скарбом ушли вчера, в особняке осталась лишь громоздкая мебель, которую решили не трогать. Большого труда стоило уговорить зятя переехать в тверское имение, поначалу ни за что не соглашался. Но потом в Москву пришла весть о сгоревшем дотла Смоленске… Тут уж и самые рьяные патриоты призадумались. Зять порывался записаться в ополчение, но графиня отговорила. Куда ему на войну в сорок пять-то лет, да еще статскому насквозь? Только под ногами путаться будет. Ограничились пожертвованием на благое дело. В складчину собрали пять тысяч рублей, которые и передали в канцелярию губернатора. Ростопчин[126] лично вышел поблагодарить.

Добрый человек у нее зять, хоть и не военный. С дочкой живут душа в душу, трех внуков ей подарили: двух девочек и мальчика. Старшая уже заневестилась, поди и замуж бы отдали, коли б не война. Ушел жених в ополчение, ротой командует. Дай Бог, уцелеет…

– Мама! Маменька!

На балкон вбежала Груша с газетой в руке.

– Чего тебе, егоза? – улыбнулась графиня.

– Вот! – дочка протянула «Московские ведомости»[127]. – Только-только принесли. Свежий нумер.

– Что там? Бонапарт запросил мира?

– Нет. Здесь смотри! – Груша указала пальцем.

– Его императорское величество за великие заслуги перед Отечеством изволил пожаловать отличившимся в Смоленском сражении офицерам армии следующие чины, – прочитала графиня. – И что?

– Вот тут, ниже!

– Дворянину Руцкому Платону Сергеевичу чин подпоручика – за отвагу, проявленную в сражениях под Смоленском и великие заслуги перед Отечеством… – графиня подняла взгляд на дочку. – Думаешь, это он?

– Ты знаешь другого Руцкого, отличившегося под Смоленском?

– Нет, – согласилась графиня. – Твоя правда. Ай, да Платон! Ожидала от него, но чтоб так скоро! И дворянином стал и офицером. Так, глядишь, и до прежнего чина прыгнет.

– Какого чина?

– Забудь! – поморщилась графиня. – Проболталась, старая. Я тебе этого не говорила, а ты не слышала. Поняла?

– Ну, маменька, – насупилась дочка. – Клянусь, что никому не скажу!

– Слово дала, – пробурчала графиня. – Но коли проболталась… Гляди! – она погрозила пальцем. – Скажешь кому, Платону худо придется. Полковником он был у Бонапарта, в штабе маршала Виктора.

– Правда? – изумилась Груша.

– Врет! – махнула рукой графиня.

– Про полковника?

– Про штаб. Боевой он офицер – по всему видно. Не одно сражение прошел.

– Тогда почему лгал?

– Потому что воюем мы с Бонапартом. Бывшего французского офицера могут признать шпионом. А он, видишь, герой! – графиня потрясла газетой. – Просто так дворянство не дают и подпоручиком не жалуют, такое выслужить надобно. А чтоб мещанину, не носившему мундир… Никогда о подобном не слышала. Но Платон смог. Храни его Господь! – она перекрестилась свободной рукой. Дочь последовала ее примеру.

– Надеюсь, он не ранен, – вздохнула Груша.

– Написали бы, – успокоила графиня. – Непременно. Про такое не забывают. Не тревожься! Не таков человек твой Платон, чтоб под пулю угодить.

– Никакой он не мой! – насупилась дочь.

– Пока нет, – согласилась графиня. – Но, дай Бог, будет. Я обещала, что отдам за него дочь, если выйдет в потомственные дворяне, и он смог. Да еще так скоро! Пойдешь за него?

Груша покраснела и опустила взгляд.

– Пойдешь, – резюмировала графиня. – Вижу. Осталось дождаться жениха.

– А с ним ничего не случится? Столькие уже погибли!

– Этот не пропадет.

– Почему?

– Потому что не дурак. Понимаешь, милая, – графиня обняла дочь за плечи. – Мне о таком еще покойный Юрий Никитич говорил. Есть два рода офицеров. Одни храбры до безумия и лезут в самое пекло, дабы все видели их отвагу. Такие обычно и гибнут. Другие не менее отважны, но избегают ненужного риска. Воют с умом. Помнишь, как в Залесье? Спешнев собирался вывести егерей навстречу полякам. И людей погубил бы, и сам бы сгинул. Хотя храбр, да. Платон же придумал диспозицию, вследствие чего сгинули поляки, а егеря одержали верх. А ведь оба офицеры, не одно сражение прошли. Но один шпагой думает, а второй – головой.

– Ты сказала, что Платон солгал, – сказала Груша. – Он всегда так?

– Все лгут, – пожала плечами графиня. – Вопрос: для чего? Одни – чтобы приукрасить себя, другие – скрыть гадкое прошлое. Платон лгал, чтобы выжить. Будь он дурным человеком, не пошел бы воевать. Или ты о себе? – она отступила и посмотрела в глаза дочери. – Он объяснился с тобой?

– Нет, – вздохнула Груша. – Только стихи читал.

– Вот! – сказала графиня. – А ведь ему было выгодно прикинуться влюбленным, задурив тебе голову. Для такого, как он, это пустяк. Умен, талантлив, речист. Стихи, песенки, байки… Представляю, как он мамзелям во Франции головы кружил!

Хренина усмехнулась, Груша, наоборот, насупилась.

– Что ты, милая? – обняла ее графиня.

– Вдруг у него там жена?

– Нет! – покрутила головой графиня. – Поверь моему опыту. Женатые мужчины по-другому выглядят и держатся. Этот явно холост, и ты ему нравишься. Он сам сказал, да и я видела. Вел себя порядочно. Из чего следует, что он человек чести.

– Он… – Груша замялась. – Не забудет нас?

– Не знаю, – вздохнула графиня. – Будем верить. Нам пора, милая! Пойдем. Кареты готовы…

Конец первой книги.

Автор благодарит своих бета-ридеров с сайта «Новая фантастика», читателей на сайте АТ, помогавших ценными советами. Особо – Владислава Стрелкова за помощь в «доведении до ума» текста романа и Алексея Вязовского – за популяризацию его в сети. Отдельная признательность Михаилу Бартош за консультации по медицинским и историческим аспектам сюжета. Спасибо!

О продолжении. Оно появится. Когда, сказать не могу. Запаситесь терпением.

Примечания

1

Благотворительная организация добровольцев в Беларуси, которая занимается поиском пропавших и заблудившихся людей, а также помогает тем, кто попал в сложную ситуацию вследствие природных условий, например, из-за занесенным снегом дорог. Действует оперативно и эффективно. Очень популярна и уважаема в обществе.

2

Манерка – фляга. Ее жестяной стакан надевался на широкое горлышко.

3

Ксероформ.

4

Лев Толстой, «Война и мир».

5

Герой ошибается: штабс-капитан. У капитана офицерский знак имел вдобавок посеребренный ободок.

6

На дороге как оказался?

7

Убегал от французов.

8

Почему?

9

Я русский.

10

Корпия – нащипанные из ветхой ткани нити, которые в то время использовались вместо ваты.

11

Великая армия (фр.).

12

В день солдат получал от казны около килограмма муки, из которой выходило примерно 1,5 кг хлеба, и полстакана крупы (измерялась объемом). Из чего следует, что основным продуктом питания солдата был хлеб, как, впрочем, и в Европе.

13

В обычной пехоте ½ фунта мяса или рыбы три раз в неделю, и чарка (0,13 л) водки четыре раза в неделю. Крепость водки в то время обычно не превышала 20 градусов. В гвардии выдачи были чаще.

14

Сарказм, если кто не понял. Отсылка к рассказу «Левша». Толченым кирпичом стволы ружей в то время не чистили.

15

Спецназ внутренних войск Беларуси.

16

Генерал-лейтенант Неверовский Дмитрий Петрович, герой Отечественной войны 1812 года.

17

Герильяс – испанские партизаны периода Наполеоновских войск. Отличались крайней жестокостью по отношению к французам. Те, впрочем, были не лучше.

18

В отличие от военных врачей, которых готовили в Военно-медицинской академии, фельдшеров того времени обучали при госпиталях, набирая их из способных к этому солдат. Считались средним нестроевым составом, по чину равнялись унтер-офицерам.

19

Саква – сумка кавалериста, приторачиваемая к седлу.

20

Артелью называлось отделение (не путать со строевым!) солдат и унтер-офицеров, которое вело совместное хозяйство. В роте было три артели.

21

Даву смотрит начальные кадры не дублированного фильма «Ватерлоо», режиссер – Сергей Бондарчук.

22

Ассигнаты – бумажные деньги.

23

Сегодняшние белорусские банкноты образца 2009 года, хотя в обращение их выпустили в 2016 году.

24

Наполеондор – золотая монета достоинством 20 франков того времени. Содержала 5,8 грамма чистого золота.

25

Жителей Беларуси того времени французы считали поляками.

26

Именно так и было. Грабить население «Великая армия» начала еще в Европе.

27

Для французской армии сапоги делали с квадратными носами, чтобы их не продавали на сторону.

28

Разумеется, «скорая», но трудности перевода…

29

Тактическая единица того времени в гвардейской легкой кавалерии Наполеона. В состав эскадрона входили две роты.

30

На этот счет существовал даже указ Павла I, которым предписывалось назначать унтер-офицерами самых храбрых.

31

Колпак с кисточкой – устаревший образец фуражной шапки, которые носили вне строя. В обиход вошла уже привычная нам фуражка: с козырьком для нестроевых и без – для остальных солдат и офицеров. Но фуражные шапки прежнего образца еще оставались в войсках. Их шили в полках из старого обмундирования. Именно такую выдали попаданцу.

32

В то время слово «жид» не несло оскорбительного значения и употреблялось повсеместно, в том числе самими евреями. Об их гешефтах с армией Наполеона пишут историки.

33

По таким (и другим) признакам эти фальшивки и вычисляли.

34

Такой приказ отдал командир 4-го корпуса русской армии граф А.И. Остерман-Толстой в битве при Островно. «Яростно гремела неприятельская артиллерия и вырывала целые ряды храбрых полков русских», – писал об этом С.Н. Глинка, участник тех событий. Нет слов…

35

Вымышленный автором графский род. В реальной истории не существовал.

36

Обычная практика тех лет. Небогатые дворяне без специального образования начинали службу рядовыми, хотя и в форме унтер-офицеров.

37

Российский военачальник, генерал-майор, герой войны с Наполеоном. Кавалер ордена Святого Георгия 3-го класса № 330.

38

6-й егерский полк участвовал в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов.

39

В то время и русские помещики могли затеять между собой усобную войну с применением огнестрельного оружия. Характерно это большей частью для 18 века, но было. Убивали недругов, захватывали их земли, брали в заложники. Весело жили!

40

Вследствие реформ А.А. Аракчеева у русских пушек осталось два калибра: 6 и 12 фунтов по тогдашней классификации или 95 и 121 миллиметр соответственно.

41

На каждого военнослужащего русской армии того времени, в том числе рядовых солдат, вели формуляр, в котором содержалось много сведений (образование, семейное и имущественное положение, отличия и т. д.), включая знание иностранных языков. Благодаря сохранившимся формулярам, можно получить представление об офицерском, унтер-офицерском и рядовом составе армии 1812 года. Так, французский язык в ней знали всего 30 % офицеров, немецкий – 25. Среди солдат грамотных было 0,5 %, среди унтер-офицеров – меньше половины.

42

Форма гвардейских шеволежеров армии Наполеона.

43

Реальный факт.

44

Так сложились обстоятельства (франц.).

45

Вольтижеры – легкая пехота во французской армии, те же егеря.

46

Стихи Булата Окуджавы.

47

Город в Восточной Пруссии, где в 1807 году состоялось одно из самых кровавых сражений эпохи Наполеоновских войн.

48

«О бедном гусаре замолвите слово».

49

Инвалидами в то время называли ветеранов.

50

Польские кавалеристы принимали участие в войне в Испании на стороне Наполеона.

51

Адам Замойский, «Фатальный марш на Москву».

52

Караколирование – маневр, когда всадники подъезжают к строю пехоты и поочередно стреляют в нее из пистолетов. Был популярен в период, когда пехота вооружалась длинными пиками, через лес которых кавалерии не пробиться. Использовался для расстройства строя противника.

53

Ослоп – здесь дубина или жердь.

54

Вперед! (польск.)

55

В армии Наполеона нарезные штуцера были редкостью. Произошло это вследствие недооценки императором этого вида оружия.

56

Обычное дело во французской армии того времени. Офицеры заказывали себе карабины за свой счет.

57

Герой рассматривает французский саперный тесак.

58

Швейцарской фирмы Breguet. Популярная в то время модель. И не дешевая.

59

Пушкин, «Евгений Онегин».

60

У пехотного штабс-капитана – 192 рубля.

61

Небольшую, на два-три десятка крестьянских семей. Но весьма неплохо для офицера того времени.

62

В 1812 году 90 % русских офицеров не имели в собственности поместий. Даже среди генералов таких было свыше половины.

63

Офицеру, прослужившему 25 лет, полагалась инвалидная выплата (пенсия) в треть жалованья. За 30 лет службы платили половину.

64

Так звали Даву во французской армии. Его 1-й корпус славился железной дисциплиной. Даву без колебания расстреливал дезертиров и мародеров. Единственный маршал Наполеона, не проигравший ни одного сражения.

65

Карета для дальних путешествий со спальными местами.

66

Патриотический подъем в обществе в 1812 году был настолько велик, что люди жертвовали на войну целые состояния, что там старые пушки и несколько лошадок.

67

6-м егерским полком.

68

Приказ по 2-й армии от 3 апреля 1812 года № 39.

69

Ну, это он врал, рисуясь. Наполеон любил посидеть в ванне.

70

Сын Наполеона и Валевской сделает отличную карьеру: станет министром иностранных дел при Наполеоне III. Был известен крайней русофобией. Наследственность…

71

Бахрому из витого шнура на эполетах в армии Наполеона носили старшие офицеры. В русской – генералы.

72

Намек на Мюрата.

73

В белорусских школа 10-бальная система оценок.

74

ФАП – фельдшерско-акушерский пункт.

75

СПК – сельскохозяйственный производственный кооператив.

76

Реальный случай на одном из реконструкторских показов.

77

В чин генералов от инфантерии Багратиона и Барклая де Толли произвели одним указом, но фамилия Багратиона по алфавиту стояла выше, что дало повод князю отстаивать свое старшинство.

78

Знак отличия, в обиходе назывался Георгием пятого класса, хотя таковым не являлся. Практика выделения командующим армией определенного количества крестов на воинскую часть с последующим их распределением командиром в то время была обычной.

79

Уваров Федор Петрович, генерал-адъютант в Свите Александра I, участник многих сражений Наполеоновских войн.

80

Хлопчатобумажная или полушерстяная ткань саржевого плетения.

81

Название государственного учреждения того времени.

82

Руцкий рассказывает о пуле Нейслера.

83

Георгиевские кресты для штатских не несли номеров, а их обладатель не имел права называться георгиевским кавалером. Но и без того награда считалась очень почетной.

84

Ташка – тонкая кожаная сумка, входившая в снаряжение гусар.

85

Это правда.

86

Название тампонов и салфеток в то время.

87

Низший чин XIV класса в табели о рангах Российской империи.

88

В то время награждение любым орденом Российской империи давало отличившемуся право на потомственное дворянство. Правда, о нем следовало похлопотать. После 1845 года это правило пересмотрели.

89

Усы в русской армии того времени разрешалось носить только кавалеристам. Эту привилегию чрезвычайно ценили. Денис Давыдов, к примеру, отказался от генеральской должности, когда узнал, что придется сбрить усы.

90

Дальняя картечь была крупнее и тяжелее, соответственно, летела дальше.

91

Так в то время называлось пополнение кавалерии конским составом.

92

Так называли взятку в то время.

93

Отношение французов к коням в кавалерийских частях было варварским. Об этом пишут многие историки.

94

Таковы были представления о бое в то время.

95

После изгнания Наполеона из России Александр I прикажет выплатить армии в качестве награды полугодовое жалованье, так что можно сравнить.

96

Реальный факт. Когда раненых под Смоленском после многих дней пути привезут в Тверь, часть их окажется вообще без повязок. Вот так.

97

Зброя – оружие (польск.).

98

Этишкет и кутас – плетеные шнуры на кивере, служившие как украшением, так и знаком отличия. Трехцветные шнуры носили унтер-офицеры.

99

В реальной истории – две тысячи.

100

Стихи Булата Окуджавы.

101

Неверовского за сражение под Красным наградят орденом Святого Георгия 4-го класса.

102

Переделанная цитата из Маяковского.

103

Песня «На безымянной высоте». Стихи Михаила Матусовского. Слова изменены автором.

104

В реальной истории – 4-го по старому стилю.

105

Берников Павел Сергеевич, командир Орловского полка, герой Отечественной войны 1812 года. В описываемое время – майор.

106

Цвет мундиров русской армии того времени.

107

Способ вывода из строя пушек противника в то время. В запальное отверстие молотком забивался специальный гвоздь, извлечь который было весьма затруднительно.

108

Иван Федорович Паскевич-Эриванский, герой войны 1812 года.

109

Французы делали так в ходе реформы своего артиллерийского вооружения.

110

Понятовский Юзеф, командир польского корпуса в армии Наполеона. Единственный иностранец – маршал Франции. Его корпус считался одной из самых боеспособных частей Великой Армии.

111

Так поляки называли (и называют до сих пор) территории Западной Беларуси и Украины, некогда входившие в состав Ржечи Посполитой.

112

Наполеон в своих мемуарах пишет, что собирался сделать Понятовского королем Польши.

113

Дранка или гонт – кровельный материал из пластин древесины.

114

Это так. Церковь Богородицы, построенную взамен разобранной Днепровской башни, к тому времени не успели освятить.

115

В русской армии того времени было именно так.

116

Туаз – французская мера длина, около двух метров.

117

О буре под Смоленском, убившей тысячи лошадей у французов, пишут многие историки.

118

Так было и в реальной истории.

119

17 августа по старому стилю. Но в этой реальности даты сместились.

120

Александр I дал Кутузову на дорогу 10 000 рублей – огромная по тем временам сумма.

121

В то время низшая степень этого самого массового ордена. 4-я появилась в 1815 году.

122

В батальоне русской армии того времени имелись две штаб-офицерские должности: командира и младшего офицера. Причем, первый – подполковник, второй – майор. Так что ГГ есть куда расти.

123

Стихи Ильи Сельвинского.

124

Басон – тесьма, применявшая для украшения мундира.

125

Реальная история, правда, случилась это в ходе Бородинской битвы.

126

Федор Васильевич Ростопчин, в описываемое время военный губернатор Москвы.

127

Газета, издававшаяся в Москве с 1765 по 1917 год.

Content

Анатолий Дроздов
Штуцер и тесак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания