Снегов Андрей

Меняла [СИ]

Меняла

Ежедневная вахта за прилавком с бокалом красного вина в руках — часть моего брачного контракта с вечностью. А символ вечности — это серое небо за стеклянной, от пола до потолка, стеной моей скобяной лавки. Пятьдесят оттенков серого в течение суток и редкие пепельные облака вдали на горизонте — неизменный пейзаж, предстающий перед моим взором уже многие и многие годы. Всю жизнь одно и тоже, как будто смотришь не в окно, а на тщательно прорисованные вариации одной и той же картины, написанные в разных, но одинаково бедных палитрах.

Я вздохнул, прошел в помещение склада и выплеснул в опустевший бокал остатки австралийского шираза. В этот момент над дверью зазвенел серебряный колокольчик.

— Добрый день! — хрипло вымолвил появившийся в лавке странник и снял широкополую шляпу.

Путник был немолод, а поджатые тонкие губы, глубокие морщины и маленькие отекшие глазки за стеклами роговых очков прибавляли его вытянутому лицу угрюмости и старили еще как минимум на десяток лет. Длинное, видавшее виды пальто, висевшее на нем как на вешалке, не особо скрадывало болезненную худобу, а скорее даже подчеркивало ее.

Гость пригладил свободной рукой обильно тронутые сединой волосы, прижал обрамленную потрепанной бахромой шляпу ко впалой груди и робко направился к прилавку.

Он не представлял для меня ровным счетом никакого интереса, ибо в его маленьких бегающих глазках явственно читались нерешительность и полное отсутствие авантюризма.

— Чего изволите? — нехотя процедил я, неспешно подойдя к прилавку.

Мое лицо с каждым шагом приобретало все более и более кислую мину, выражающую тоску по великим делам, вселенскую скуку и неготовность к общению.

— Я бы хотел получить немного золота, — сказал мужчина прокуренным басом, закашлялся, и достал из кармана потертого зеленого пальто стеклянный куб, — у меня есть живой Джулс.

— Живой Джулс? — я без энтузиазма оглядел прозрачный контейнер, в котором застыл ставший от страха фиолетовым жук-хамелеон. — И зачем он мне?

— Говорят, они разумны, — с надеждой произнес странник и, пытаясь скрыть волнение, нервно облизал пересохшие губы.

— Все джулсы, которые побывали в моих руках до этого момента, не выказывали даже намеков на существование мозгов, — уверенно соврал я, взял в руки куб и посмотрел в черные глаза-бусинки.

От моего пристального взгляда жук попятился и стал желто-оранжевым, что означало крайнюю степень обеспокоенности.

— Я дам за него унцию золота, — без всякого интереса произнес я и протянул куб посетителю.

— Унцию золота, всего унцию? — выпалил странник, задыхаясь от удивления и, наконец, сфокусировав взгляд. — Да он стоит в тридцать раз больше!

Я молча пожал плечами, и начал внимательно изучать причудливый рисунок многовековых трещин на поверхности каменного прилавка, а горе-энтомолог теребил правый ус, и, видимо, что-то подсчитывал в уме, беззвучно шевеля губами. Инспирированная мной театральная пауза грозила стать бесконечной.

— Пять унций, — натужно выдавил посетитель, пригладил свалявшиеся пепельно-серые волосы, и надел шляпу, делая вид, что собирается покинуть мою гостеприимную обитель.

— Жук может стоить сколько угодно, но я дам за него унцию, — мой голос и взгляд источали бесконечную усталость и категорическое нежелание торговаться.

— Унцию, всего унцию, — запричитал странник, всплеснув похожими на конечности богомола руками, — но в Аркаре ужин с ночлегом стоит вдвое больше!

— Две унции, чтобы Вы не умерли от голода, — отрезал я и подвинул куб с теперь уже ярко-красным жуком еще ближе к моему незадачливому визави, — две унции, и точка, при условии, что в следующий раз принесете мне бутылочку Аркарского.

— Черт с тобой, забирай! — отчаянно выдохнул терзаемый нуждой путник и с досадой хлопнул правой ладонью о прилавок.

— Получите, — бесстрастно сказал я, нажал клавишу на похожей на древнюю печатную машинку кассе, и выложил перед гостем два маленьких мешочка, наполненных золотым песком.

— Ты — не меняла, ты — грабитель! — проворчал возмущенный клиент, надел наконец-таки шляпу, и, развернувшись ко мне спиной, спешно направился к выходу.

— Рад был помочь! — крикнул я вдогонку, и унес джулса в хранилище.

Под кварцевой лампой кожистый панцирь жука приобрел естественный ярко-зеленый цвет, а это говорило о том, что насекомое погрузилось в дремотное спокойствие, которого так остро не хватало мне. Что ж, хотя бы день начался неплохо, подумал я, короед стоит унций двадцать, и нужно успеть его продать, пока не перестанет менять цвета.

Я вернулся в лавку и увидел, что по дороге идет дородный путник, облаченный в пыльные, кое-где проржавевшие рыцарские доспехи. Он брел, что-то бормоча себе под нос и понуро опустив голову. Его разукрашенный золотом меч слишком низко болтался на поясе и со скрежетом волочился по пыли, вычерчивая в ее толще причудливые узоры. Рыцарь остановился, повернул голову в сторону лавки, огладил бороду, и, не выходя из сомнамбулического состояния, направился к двери. Когда он вошел, в лавке сразу стало тесно.

— Привет, — буркнул он, окатив меня перегаром и запахом пота, — не найдется ли у тебя шкуры горного Двалка?

В произнесенной без всякой надежды фразе сплелись отчаяние и безысходность, его вопрос был адресован даже не мне, а самому провидению, ибо лишь оно могло привести к невероятному стечению обстоятельств, позволяющему найти шкуру уже лет сто как вымершего животного в затрапезной лавке на задворках ойкумены.

— Может, и найдется, а что ты предложишь взамен? — я с сомнением оглядел незадачливого вояку, и подумал, что тот глуп даже для того, чтобы просто воспринять мои предложения.

— Да все, что угодно! — энергично крикнул он и словно ожил: загорелое, в шрамах и боевых отметинах лицо покраснело, и без того широкие ноздри раздулись, а в мутных, как будто выгоревших, зеленых глазах засветился слабый огонек надежды. — Говори!

— Золото, — коротко, с нажимом сказал я, — много золота.

— Сколько?

— Если учесть, что Двалки в Салликане истреблены, — я медлил, не желая продешевить, — тридцать унций.

— Отлично! — пророкотал рыцарь. — Еще бутылка доброго вина, и договорились! Принцесса выйдет замуж лишь за того, кто убьет для нее Двалка, таково завещание ее сумасшедшего отца. Сумасшедшего, но очень богатого, и уже год как покинувшего наш бренный мир.

Рыцарь ухмыльнулся в пыльную бороду, достал из-за пояса увесистый кошель и отсчитал шесть мешочков по пять унций.

Я взял золото, пожал мозолистую руку и пошел за шкурой. Вино для продажи стояло под прилавком, как всегда наготове. Откровенно говоря, оно было весьма посредственным, но мой клиент явно не причислял себя к когорте ценителей и почитателей прекрасного напитка.

Рыцарь ушел с увесистым свертком в руке, поминутно прикладываясь к подаренной бутылке, а я открыл стеклянную дверь, чтобы проветрить тесное помещение и избавить свое тонкое обоняние от контакта с неприятными запахами.

Стоя на ступеньках крыльца, я с наслаждением вдыхал чистый прохладный воздух и глядел на пыльную дорогу, что вьется вдоль пропасти по узкому перешейку, соединяющему два аспидно-черных горных пика. Оба ее конца пропадали в полукруглых, похожих на железнодорожные тоннели, пещерах. Километр пыли и мелких камней между окнами в другие миры. Моя лавка и единственное жилище по совместительству расположилась в том месте, где протоптанная тысячами путников тропа расширяется и образует небольшое плато размером с баскетбольное поле.

Каждый день по дороге проходят несколько человек. Они следуют из одного мира в другой, но почти все заглядывают ко мне в лавку: кто просто поболтать, а кто и провернуть сделку. Я — меняла, торговец, оказавшийся в неказистом пустынном промежутке между мирами. Но я люблю его вечное, пусть и холодное лето, люблю редкие ночные дожди, люблю туманы, в которых тонут островерхие черные пики по утрам, люблю вечность, которая всегда будет ассоциироваться именно с этим, похожим на объемный негатив, местом.

Я поежился и прошел через лавку в дом, а затем сквозь него на каменный балкон, что хрупким карнизом нависает над бездонной пропастью с противоположной стороны от дороги. Облокотившись на резные каменные перила, я вглядывался в туманную глубину и потягивал сладко-терпкий земной шираз маленькими глотками. Он стоит здесь целое состояние, но я праздновал день рождения. Круглую дату. По земным меркам мне стукнуло три сотни лет. Целая вечность. Вечность, оплаченная одиночеством.

Запрокинув голову, я допил кровавые слезы виноградной лозы и выполнил установленный мною самим ритуал: выбросил бокал в пропасть. Вращаясь и разбрасывая сверкающие на солнце рубиновые брызги, он начал стремительно уменьшаться, затем превратился в яркую точку, и, наконец, исчез в рваных клочьях серого тумана. Где-то внизу, в бесконечно далекой неизвестности, должны лежать осколки двухсот семидесяти трех выброшенных мной сосудов. Именно столько земных лет лет я живу здесь.

Мои раздумья прервал звон колокольчика над входом, и я вернулся к прилавку. Передо мной стоял пожилой седеющий мужчина в мешковатой брезентовой куртке с кожаным саквояжем в правой руке. Темные очки и широкополая панама цвета хаки делали его похожим на отставного военного, кем он скорее всего и являлся, а гладко выбритое загорелое лицо выражало самодостаточность и уверенность в себе. Такие люди редко идут на сомнительные сделки и авантюры.

— Здравствуйте, я — частный коммивояжер, предлагаю приобрести экзотические напитки, — заученно и монотонно пробубнил он и поставил потертый саквояж на прилавок.

— Здравствуйте, давайте посмотрим, — из вежливости ответил я, даже не надеясь на сделку.

— Я — профессиональный коллекционер пряностей, и Вы можете приобрести у меня церст, каммий, и даже миакр из Гальперна! — он подмигнул и со щелчком открыл саквояж.

Воздух в тесном помещении лавки наполнился миксом непередаваемых словами ароматов далеких миров. Я наклонился над раскрытым зевом баула и, закрыв глаза, вдохнул полной грудью. Быстрая карусель запахов понесла куда-то, закружила, размазала по хрупким граням реальности, и вдруг все остановилось: в пряном букете присутствовал будоражащий с детства, возбуждающий и манящий аромат. Кофе! Коричневая пачка с красной надписью «Арабика» скромно расположилась среди пакетиков с церстом и пимберрой.

— Сколько стоит вот это? — небрежно, пытаясь скрыть всякую заинтересованность, спросил я, указав на кофе.

— Все по весу, — ответил коммивояжер, правильно оценив мой горящий взгляд, — унция специй за унцию золота.

Я взял кофе, повертел в руках измятый шелестящий пакетик, и, обнаружив на нем надпись «100 грамм», отдал три унции. Это было безумно дорого, но могу я позволить себе роскошь выпить чашечку земной арабики в собственный трехвековой юбилей?

— Было приятно иметь дело с коллегой, — заключил, улыбнувшись, пеший купец и спрятал мешочки с золотом в одном из десятков карманов своей куртки.

Пожелав хорошей торговли, коммивояжер подмигнул, пожал руку, и, разбудив спящий над дверью колокольчик, вышел прочь.

Закрыв глаза и откинувшись на высокую спинку кресла-качалки, я сидел с чашкой дымящегося кофе в руках и думал о вечности. Она играет в странные игры: за сотни лет в моей памяти стерлись почти все воспоминания о многочисленных путешествиях по разным мирам, остались только Земля, детство, университет в маленьком провинциальном городке, первая девчонка, да бескрайние зеленые леса.

Господи, как я хочу увидеть лес! Хочу побродить по мягкой траве, упасть на теплую землю и глядеть на белые облака в чистом голубом небе, придумывая, на что похожи их очертания. Хочу искупаться в океане. Хочу проснуться в маленьком деревянном домике от пения прилетевших весной птиц. Я хочу домой...

— Хозяин, можно войти?

Я открыл глаза. В дверях стоял молодой симпатичный парень в ярко-зеленой футболке и голубых джинсах, за спиной у него был небольшой черный рюкзак, а на ногах черные же кроссовки.

— Заходи, — ответил я, не сразу осознав, что заговорил по-русски, — ты с Земли?

— Ага, с нее самой, — ответил он, бросил рюкзак на пол и привалился спиной к стеклу.

Мое сердце учащенно забилось, интуиция не нашептывала даже, а кричала в полный голос, что у меня появился шанс.

— Ты, как я вижу и слышу, не только землянин, но еще и земляк, — я улыбнулся во все тридцать два зуба и протянул руку. — Меня зовут Андрей, за знакомство выпить не желаешь?

— Легко, мое имя — Антон, — он крепко пожал мою ладонь, затем расстегнул рюкзак и вытащил глиняный, запечатанный сургучом кувшин, — у тебя штопора не найдется?

— Сейчас отыщется! — с готовностью ответил я, осознавая, что вместо милого сердцу и желудку шираза придется пить инопланетную брагу, которую и вином-то назвать можно лишь с изрядной долей фантазии.

Я закрыл лавку, опустил жалюзи на окнах и провел гостя внутрь моего скромного холостяцкого жилища. В углу на террасе стояли деревянный столик и два стула. Я смахнул накопившуюся за много лет пыль и поставил бокалы на стол.

— Как здесь красиво! — восторженно молвил Антон, стоя у каменной ограды и любуясь черным обсидианом гор на другой стороне пропасти. — По Земле, наверное, не скучаешь?

— Скучал лишь первую сотню лет.

— А сколько же их, сотен, уже миновало? — поинтересовался Антон, обернулся ко мне, и облокотившись о каменный парапет, начал внимательно меня рассматривать, надеясь, видимо, отыскать ответ или признаки старения.

— Сегодня мне исполнилось ровно триста лет, — ответил я и грустно посмотрел в его удивленные серые глаза, — оказался здесь в двадцать семь и с тех пор не покидал лавки.

— Значит, менялы и впрямь бессмертны...

Антон взъерошил копну выгоревших русых волос и подошел к столу. Он сел напротив, взял штопор и начал аккуратно вкручивать его в залитую сургучом пробку.

— Мне двадцать, а я уже три года как перекати-поле по мирам шатаюсь. Устал как собака! — сказал он, кряхтя от напряжения, и вытащил пробку с булькающим звуком.

— Знакомое ощущение, — усмехнулся я и вдохнул аромат, разливаемого по бокалам вина.

Оно оказалось лучше, чем я ожидал. Мы выпили за знакомство, за родителей, за Землю, потом арруканское закончилось, и я принес бутылочку аркарского, затем еще пару...

— Скажи, а как ты стал менялой, как купил вечную жизнь? — Антон икнул и вопросительно на меня посмотрел.

— Не купил, а обменял, — выпитое вино развязало мне язык, и я говорил то, о чем следовало молчать. — Я покинул Землю в двухтысячном.

— Черт! Я тоже ушел в двухтысячном. И рассказать друг другу нечего, — он помолчал. — Парадоксы времени. А учился где?

— В Ростове.

— А я в Москве, — он хлопнул ладонями по теплому дереву и уточнил, — а здесь торчишь почти три столетия? Так что же ты отдал взамен вечной жизни? Что может быть ценнее бессмертия?

— Свобода! — я с грустью взглянул на мальчишку. — Я отдал свою свободу. Ведь я — раб вечности. Я не могу путешествовать между мирами, не могу даже выйти из лавки, не передав эстафету другому меняле...

— А ты можешь передать эстафету мне? — с надеждой спросил Антон и потер указательными пальцами виски. — Мне не нужна свобода, я устал от блужданий и хочу спокойствия. К тому же, я слышал, что у менял припасено немало золотишка...

— Могу, — я не на шутку разволновался и с трудом скрывал предательскую дрожь в пальцах. — Но ты должен знать о самой страшной цене бессмертия — одиночестве.

— А что мне мешает жить с девчонкой, которую я люблю? — Антон непонимающе улыбнулся. — Я оставлю здесь ту первую, что понравится, а потом следующую...

— Есть еще одно «но», — изрек я менторским тоном и заложил ногу за ногу. — Всякий входящий сюда стареет примерно в сто пятьдесят раз быстрее, чем за пределами лавки, и именно этим оплачивается бессмертие менялы. Поэтому посетители не любят задерживаться у нас в гостях.

— Сто пятьдесят, значит, час здесь равен примерно шести суткам снаружи!

Подскочив, было, Антон сел и беспечно махнул рукой.

— Неделей больше, неделей меньше! Все равно я не знаю, когда умру! — он на минуту задумался. — Значит, тоска и одиночество. А женщины здесь хотя бы иногда появляются?

— Появляются, и обычно расплачиваются не золотом! — я грустно засмеялся. — Только стареют они слишком быстро.

— А я смогу бросить это ремесло и стать простым смертным?

— Сможешь, конечно, если найдешь того, кто согласится стать менялой добровольно, — я криво улыбнулся. — Ты первый за последнюю сотню лет.

— Я согласен! — Антон посмотрел на меня без тени сомнения. — Я согласен потерять свободу, согласен стать узником этого дома, согласен на одиночество. Если получу взамен вечность...

— Ты уверен? — прерывающимся голосом спросил я. — Ты хорошо все обдумал?

— Да! — четко выговорил он. — А ты?

— Не знаю, — пробормотал я и приложился к бокалу.

Меня мучила совесть. Не хотелось обманывать хорошего парня и втягивать его в авантюру, из которой почти невозможно выбраться. Для очистки совести, я решил дать ему возможность подумать.

— Когда-то и я зашел в этот дом и сидел за этим самым столом. Я тоже убеждал старика Джейкоба, что хочу его заменить. А он меня отговаривал, также, как я тебя сейчас. Первые пятьдесят лет пройдут легко. Ты узнаешь много нового, прочтешь тысячи книг, встретишь огромное количество интересных людей, изучишь предметы и знания, накопленные предыдущими менялами. Потом накатит скука, придет пьянство и ощущение, что ты узнал все, сама жизнь станет тягостной обязанностью, ты начнешь грубить посетителям и выжимать из них последние соки. Через сто лет тебе надоест и это. Ты будешь развлекаться, играя на чувствах клиентов. Ты станешь сбивать цену на предлагаемый предмет до унции, а потом отдавать десять только затем, чтобы увидеть в глазах напротив алчный блеск, ты будешь затаскивать в постель всех заходящих женщин и как можно дольше удерживать в доме, наплевав на их укорачивающуюся с каждой минутой жизнь. Затем ты устанешь и почувствуешь себя ломовой лошадью, которая изо дня в день ходит с завязанными глазами по одному и тому же маршруту, ты начнешь страдать обжорством и тратить огромные деньги на новые и новые деликатесы, ты потеряешь интерес к жизни... На последнем этапе ты превратишься в настоящего, прошедшего все искушения и соблазны, менялу. За прилавком появится холодный и расчетливый профессионал. Вот только менялой ты останешься лишь внешне, это станет твоей работой, не более того. Твоим вторым «я» будет другое. Ты станешь торговцем вечностью. Каждого входящего клиента ты начнешь оценивать только по одному признаку: согласится он занять твое место или нет...

Я завершил эмоциональную тираду, подошел к перилам, и, опершись на нагретый местным светилом камень, любовался привычным закатным пейзажем. Антон молча подошел и встал рядом.

— Ты уже передумал? — то ли с надеждой то ли с сожалением спросил я.

— Не имею привычки менять свои решения! — твердо ответил Антон и выбросил опустевший бокал в пропасть.

— Да ты — продолжатель моих традиций!

На все про все ушел день и много вина. Я показал Антону лавку, дом и бассейн, сводил в хранилище золота, там было тонн двенадцать, предъявил тысячи томов в подземной библиотеке, провел экскурсию по складу, оставил письменные инструкции по управлению теплицей и геотермальной электростанцией, рассказал, чем кормить кайфующего под кварцем Джулса и ушел.

Я шагал не оглядываясь. Черный провал тоннеля манил неизвестностью. Я отправлялся в путешествие, которое больше всего походит на рулетку: погружаясь во тьму, никогда не знаешь, где и когда выйдешь на свет. Но я точно знал другое. Наконец, я совершил самую главную сделку в своей жизни, достиг вершины в карьере менялы. Я продал вечность.

А вечность... Зачем она мне? Вечность не стоит ни гроша, вечность — это слишком долго.

Ослепленный любовью

Я бил их беспощадно, неистово, с упоением. Я вымещал злобу на тех, кто стал удачно подвернувшейся декорацией в моей ирреальной игре. Я сыпал удары один за другим, и хруст ломающихся костей задавал ритм, стоны рождали мелодию, а сдавленные крики слаженно ложились на ноты, оживляя легкую и прекрасную гармонию смерти. Наконец, последний удар достиг цели, и четвертый бандит нашел упокоение в осенней вязкой грязи. Я обернулся и посмотрел в ее испуганные глаза.

— Ник, ты — зверь! Ты убил их! — Настю сотрясала истерика.

Сценарий нуждался в срочной корректировке. Я бросил взгляд на полуживых бандитов-марионеток и выругался вполголоса — они были недееспособны. Усилие воли — и изувеченные мною головорезы ожили и со стонами заворочались в мокрой грязи, а из-за поворота показался огромный черный джип. Из подъехавшей машины выбежали двое. Меня ударили чем-то тяжелым по голове и бросили на кожаное сидение. Насте грубо зажали рот, и в тишине городского парка раздались ее слабые приглушенные крики. Через несколько секунд она оказалась рядом со мной.

Джип с урчанием преодолевал километр за километром, парни, превращенные мною в послушных кукол, молчали, а я, имитируя потерю сознания, обдумывал дальнейший ход действий. Настал час икс. До ее свадьбы осталась неделя. Если она не изменит своего решения и выйдет замуж за этого влюбленного неудачника, мне — конец. Как заставить девушку полюбить себя? Она — балерина, прима Большого театра, умница, красавица, при одном взгляде на нее все здоровые мужики начинают тихо сходить с ума. Я, конечно, тоже не уличный бродяга, но...

Я перепробовал все. Я был адвокатом, ведущим ее дела, я становился красавцем-моделью, входящим в десятку самых востребованных в мире, я оборачивался капитаном крупного бизнеса и потомственным аристократом, но тщетно. Прототипы легко продавали мне свои души, но это не помогало. Она лишь дружила со всеми моими ипостасями. Просто дружила. Любой намек на большее приводил к разрыву с таким трудом выстроенных отношений. Ее фраза «Я люблю другого» стала моим навязчивым кошмаром.

Я пытался действовать тонко.

Будучи адвокатом, я оказался запертым с ней в развалинах разрушенного торгового центра. Пять дней мы были вдвоем, но она не сделала навстречу и шага.

На совместном показе моделей мы оказались одни на шикарной яхте. Корабль унесло в открытое море, семь дней только я, она и океанские волны. На память осталась верная дружба.

Я — олигарх дарил ей охапки роз, дорогие клипы и аренду залов для сольных выступлений. Это было все, что она принимала. Даже поцелуи решительно отвергались.

Когда я устал менять обличья и придумывать обстоятельства, в которых мы могли бы сблизиться, пришла безумная мысль купить жалкую душонку ее возлюбленного. Я сулил ему блага, которые не снились и королям. Но он отказался.

Я сгорал от любви, а времени оставалось все меньше. Приближающийся звон свадебных колокольцев похоронным набатом звучал в моих мыслях. Мое нынешнее воплощение — многообещающий студент ГИТИСа и будущий режиссер. Наверное, поэтому спектакль с нападением решительно настроенных похитителей удался на славу. Как и положено, Анастасию я спас, а сволочей превратил в кровавое месиво, но, поди ж ты, пойми этих женщин, побил слишком сильно. Надо было мягче, аккуратнее, точно отмеренными ударами, чтобы не дай бог нос не сломать или губы не оцарапать. Тогда бы она поцеловала меня долгим благодарным поцелуем и одарила полным обожания взглядом.

Стоп, это — цинизм. Из меня снова прет цинизм. Быть может, мои усилия тщетны как раз потому, что в каждой ипостаси она видит меня настоящего? Мою дьявольскую сущность? Но сие невозможно, это высший уровень проницательности. А она простая земная женщина. Поправка, очень красивая женщина. Иногда мне кажется, что завоевать искреннее расположение такой особы невозможно. Априори. Доказано историей. Но я должен это сделать. Обязан. Я не могу превращать свою вечную жизнь в вечную же пытку из-за неразделенной любви.

Я разорвал стальные наручники и повернулся к Насте. Связанная и с кляпом во рту, она лежала рядом со мной и беззвучно плакала. Я обнял ее за плечи, и она разрыдалась еще сильнее.

— Дорогая, успокойся, — прошептал я и коснулся пальцами ее заплаканных щек, — сейчас я выну кляп, а ты не проронишь ни звука.

Она кивнула и закрыла зеленые глаза в знак согласия. Я медленно содрал скотч с ее прекрасного лица и вытащил носовой платок изо рта. На звук обернулся водитель и получил страшный удар в лицо. Мой ботинок раскрошил его челюсть в осколки. Тяжелый, больше похожий на танк, джип понесло на обочину, и в следующее мгновение он врезался в огромное дерево. Затем мы несколько раз перевернулись, и машина упала на крышу. При таком столкновении живых обычно не остается, конечно, если в салоне не присутствует представитель высших сил. Оба незадачливых парнишки погибли на месте, Настя осталась невредима, а я добросовестно имитировал полную потерю сознания. Она с трудом протиснулась наружу через разбитое боковое стекло, и, прислонившись к исцарапанному боку автомобиля, зарыдала в голос.

— Настя, — притворно застонал я, — Настя, ты жива?

— Ник, — словно очнувшись, закричала она, — я здесь!

— Сейчас машина взорвется, — прохрипел я и закашлялся.

По моим губам текла кровь, лоб был рассечен ударом о боковую стойку, а вокруг правого глаза начал формироваться огромный синяк. Зрелище получилось что надо. Настя бросилась ко мне и, не прекращая рыдать, начала тянуть меня из салона искореженной машины. Не знаю, как ей это удалось, но она вытащила мою тушу сквозь маленькое боковое окошко.

Мы лежали на холодной осенней земле в двадцати метрах от догорающего джипа и смотрели в затянутое черными тучами небо. Сквозь узкие просветы слабо пробивался свет полной луны, и я знал, что за липкой ватой облаков она корчит мне обидные рожи.

— Скажи мне, кто ты? Кто ты на самом деле? — неожиданно спросила Настя.

Я повернулся к ней и, ухмыльнувшись, передразнил в полутьме луну.

— Николай Обнев, — мягко ответил я, и обнял девушку за плечи. — А почему ты спрашиваешь?

— Ник, я боюсь тебя! Иногда ты словно сбрасываешь маску! Ты меняешься и становишься совсем другим, страшным, чужим! — выпалила Настя и мягко выскользнула из моих объятий.

— Было бы лучше, если бы бандиты сделали то, что хотели? — со злостью спросил я. — Мне нужно было убежать, оставить тебя?

— Нет! Ты меня не понял! — она виновато посмотрела на догорающий джип. — Когда вы дрались в парке, ты не был похож на человека!

— Человек я или нет — не важно, потому что я люблю тебя! — прошептал я. — Живу лишь мыслями о тебе! Засыпая и просыпаясь, я хочу видеть твои глаза, слышать твой голос, чувствовать прикосновения твоих рук...

Где-то рядом отчетливо завыли сирены приближающихся машин скорой помощи и полиции.

— Ник, пожалуйста, остановись, — тихо сказала Настя и взяла меня за руку. — Я могла бы играть с тобой, сделать вид, что ты мне симпатичен, заронить в твое сердце надежду, но... Я не хочу этого! Пойми и прости — я люблю другого!

Все! Опять холодный душ. Почти ледяной. Но я не сдамся! Люцифер не сдается так просто. В следующую секунду тот, кем я был, впервые за день потерял сознание на самом деле.

— Ба! Сколько лет, сколько зим! — поприветствовал Бог, и, широко расставив руки, шагнул мне навстречу.

— Здравствуй, здравствуй! — приторно-сладко ответил я и двинулся вперед.

Приветствия сменились крепкими рукопожатиями, дружескими объятиями и покровительственными похлопываниями по плечам.

— Чем обязаны столь неожиданному визиту? — с притворным интересом спросил Бог и, сев за письменный стол, взял в руки вечное перо. — Может лишний билетик в Большой предложишь? В последнее время ты туда зачастил, — он укоризненно покачал головой и погрозил пальцем. — Смотри, такие увлечения до добра не доводят!

— Не за добром к тебе пришел, — сдерживая эмоции, процедил я, — за помощью.

— Ты? За помощью ко мне? — Бог искренне рассмеялся и уронил на бумагу каплю чернил. — Я не помню, чтобы ты появлялся у меня с такой просьбой.

— Все когда-нибудь случается впервые, — философски заметил я и уселся в кресло для посетителей.

— Что я могу для тебя сделать? — поинтересовался господь и уткнулся в бумаги.

— Всего ничего, — ответил я и замолчал, дожидаясь, когда он закончит читать. — Душу хочу у тебя просить.

— Душу? — Бог снова засмеялся. — Так купи сам! Или тебе денег одолжить?

— Я говорю абсолютно серьезно, — с этими словами я протянул ему фото Анастасии.

— Хороша, чертовка! — Мой собеседник взял в руки фотографию и откинулся на спинку кресла. — Для нее?

— Для себя! — с напускным спокойствием сказал я.

— Понимаю, понимаю! — Бог сочувственно покачал головой и, бросив цветной прямоугольник на стол, скрестил руки на груди.

— Балерина? — он указал пальцем на фото, не разнимая рук. — Говорят, у них потрясающая растяжка.

— Да, танцует она профессионально, — багровея, ответил я.

— Неразделенная любовь — самое тяжкое испытание для смертного, — с пафосом изрек Бог, с любопытством посмотрев на меня. — И для бессмертного тоже.

— Так что насчет души? — вкрадчиво произнес я.

— Душа — не кусок цветного картона, ее так просто не подаришь, — Бог встал из-за стола, и, взяв в руки лейку, принялся поливать цветы. — Я, знаешь ли, стою перед моральной дилеммой, даже не знаю, как правильнее сформулировать...

— Говори, говори, не стесняйся, я и не такое от тебя слышал!

— Чтобы одарить тебя душой, кого-то нужно ее лишить. Логично? — он обернулся и вопросительно на меня посмотрел.

— Безусловно, — уверенно заявил я, — но все имеет свою цену.

— О цене ты к месту заговорил, — Бог подошел ко мне и опустил на плечо правую руку. — Наличие души предполагает смертность ее обладателя.

— Я согласен стать смертным.

— А зачем тебе, смертному, огромная коллекция чужих душ?

— Считай, что она твоя.

— Но без коллекции у тебя не будет всепоглощающей цели в жизни, зачем тебе сверхъестественные способности? — хитро прищурившись, спросил Бог.

— Забирай, искуситель чертов!

— Отлично, вот и договорились! — подытожил всевышний и, потирая руки, решительно направился к рабочему месту.

Он снова взял в руки фотографию Насти, и изображение на ней поплыло. Через пару секунд вместо прекрасной блондинки с тонкими чертами лица на фото красовался ее же возлюбленный-неудачник.

— Ты хочешь стать этим ничтожеством? Он совершенно не в моем вкусе!

— Да, — резко сказал я.

— Ты уверен? — спросил Бог уже без иронии и подковырок.

— Да!

— Что ж, прощай, Люцифер, мне будет тебя не хватать, — с отеческой улыбкой заявил он и протянул руку.

Крепкое рукопожатие — и белесый туман вокруг. Когда он рассеялся, я увидел выцветшие обои, облупленную штукатурку и протертый до дыр ковер, стыдливо прячущий свои изъеденные временем и молью края под старыми трухлявыми шкафами. Подойдя к древнему зеркальному трюмо, я обнаружил, что стал тем самым неудачником, который имел счастье влюбить в себя Анастасию. На всякий случай я порылся в тайниках моего темного естества, но не нашел ни самого естества, ни намеков на аккуратные залежи чужих душ. Тогда я попытался переместить в комнату содержание ближайшего модного бутика, но все мои попытки оказались тщетными. Проверять, смертен я или нет, не имело смысла, так как по всему выходило, что Бог выполнил свое обещание и сделал меня самым, что ни на есть, обычным человеком.

В прихожей раздался звонок, и я, путаясь в таких же старых, как и сама квартира, замках, открыл дверь. На пороге стояла Настя.

— Привет, — холодно сказала она, и прошла мимо, проигнорировав мое желание осчастливить ее поцелуем.

— Здравствуй! — изумленно ответил я. — Что произошло?

— Нам нужно поговорить! — она села в кресло и отвела глаза.

— Давай поговорим, — предчувствуя недоброе, проворчал я.

— Мы знакомы с тобой уже два с половиной, почти три года, — запинаясь, начала она. — Бог — свидетель, все это время я была тебе верна, но... Все когда-нибудь заканчивается. Сегодня я осознала, что полюбила другого. Понимаешь, все эти годы я обманывала себя, я думала, что люблю тебя и смогу прожить с тобою жизнь...

— А что изменилось теперь? — скорее прошипел, чем прошептал я.

— В первую очередь — я сама, — она подарила мне грустный и одновременно ласковый взгляд. — С тобой было хорошо. Спасибо. Но свадьбы не будет. И я ухожу прямо сейчас, какое-то время мне будет необходимо находиться в больнице...

— И кто этот счастливчик? — спросил я, пытаясь заглушить поднимающуюся не иначе как из темных глубин моего прошлого истерику.

— Ты его не знаешь, он — студент ГИТИСа, будущий режиссер...

— Конечно, я понятия не имею, кто он, — сдерживая нервный смех, пробормотал я.

— Пойми и прости — я люблю другого. Прощай...

Она ушла, а я молча сидел на полу и пытался постичь душонку, которую только что обрел. Что ж, за любовь, рано или поздно приходится платить. Не спокойствием собственной души, так бессмертием.

Я поднял глаза и увидел плакат, висящий под матовым с трещиной светильником. На нем поющий Элвис медленно превращался в Бога. От его лучезарной улыбки веяло привычной иронией и сарказмом.

Идеальные носители

Звездолёт, всхрапывая и тряся соплами, пятился от гончих. Глаза его выкатились и покраснели, невесомое тело стало фиолетово-чёрным, а из пасти-воронки доносились шипение и фырканье. Он судорожно, рывками втягивал воздух и выпускал его в чистое голубое небо компактными оранжевыми сгустками.

— И почему их назвали звездолётами? — Панин задумчиво пожевал нижнюю губу и сплюнул. — «Ирис» мне нравится гораздо больше.

— Ты не видел, каков он в свободном полёте, — прошептал я и, прицелившись, нажал на курок.

Раздались четыре приглушенных хлопка, и полупрозрачные гончие, названные так за характерные поджарые силуэты, как продырявленные воздушные шарики, один за другим начали падать на землю. Воздух тугими струями бил из пулевых отверстий, и лёгкие, почти невесомые тельца кружились в беспорядочном сюрреалистическом танце. Звездолёт на мгновение замер, будто не понимая, что произошло с его преследователями, затем развернулся и медленно полетел прочь. Он напоминал движущуюся по воздуху половинку мыльного пузыря, которая переливалась всеми цветами радуги и медленно пульсировала, выстреливая позади себя разноцветные воздушные брызги. Ирис парил легко и бесшумно, казалось, что это призрачное нереальное существо, мираж, неведомо как появившийся на фоне голубого до одури неба. Прищурившись, я с удовольствием любовался чудным творением природы, ритмично взблескивающим в рассеянном предзакатном свете, и уже в который раз восторженно им восхищался.

— Это достойно кисти Дали, — сказал Панин и достал камеру.

— Вот потому их и назвали звездолётами, — я отёр пот со лба, и, не в силах оторвать взгляд от завораживающей картины, опустил винтовку. — Они величественны и прекрасны, как корабли в открытом космосе. А ты снимай, снимай, может, ещё и запись продадим.

— Я записываю для своего архива, зачем продавать? — Панин присел на корточки, выбирая более подходящий ракурс. — Такие файлы на самом затрапезном сервисе найти можно.

— Можно-то можно, — устало ответил я, — вот только этот ирис — последний.

— Первый или последний — какая разница, — Панин продолжал снимать, фиксируя все новые и новые цветовые комбинации, окрашивающие прозрачную кожу нежного создания. — Всё одно: пульсар уже близко, и жизнь на планете скоро погибнет.

— Да, раньше местное солнце было смертельным, без защитных очков вмиг сетчатку сжигало, а сейчас любуйся светилом, пожалуйста, — я достал из сумки военный Buttonholes, обычно именуемый Батоном, и приставил окуляр к правому глазу. — Одним словом, курорт, а не планета.

Опрокинутая линза неба над головой начала темнеть, оранжевый диск Карлова Сердца тускнел и уступал горизонт своему лиловому собрату, заливающему всё вокруг длинными расплывчатыми тенями. В необычном многоцветье заката ирисы особенно красивы. Они напоминают яркие живые капли радуги на фоне тускнеющей небесной сини.

Природа распорядилась неправедно, подумал я. Дала человеку возможность уничтожать красивейшие создания ради нелепой прихоти — обладания маленьким шариком, таящимся в глубине нежного тельца. И я — человек, и мне нужны деньги, которые станут средством для прожигания жизни. Быть может, я проживу её ярко. Так же ярко и красочно, как переливается на солнце живой звездолёт. Я грязно ругнулся и выстрелил. Батон дёрнулся, выплёвывая из утолщения на конце ствола маленький цилиндр. На высоте в десять метров он разделился на четыре части, которые разошлись в стороны и натянули тонкую как паутина сеть. Она сверкнула в солнечном свете, и через секунду кевларовые нити плотно окутали ириса. Отчаянно фыркая и шипя, он начал медленно заваливаться вниз.

— Всё! — с облегчением выдохнул Панин. — Два миллиона у нас в кармане.

— Доставай контейнер, — желчно пробурчал я и поспешил к месту падения пленённого летуна.

На земле шевелился окутанный тонкими нитями звездолёт. Тело его тяжело раздувалось и напоминало медленно опадающий парашют. Лишённое яркого света, оно утратило своё былое многоцветье и стало пепельно-серым. Я прикоснулся к тёмной, как будто лакированной поверхности и, ощутив, как вздрогнуло животное, резко отдернул руку.

— Смотри, — я указал Панину в глубину живой колышущейся массы. — Там находится жемчужина Окенит. Из-за неё их всех и уничтожили.

— Да видел я эти жемчужины! — Панин скривился и почесал затылок. — Чего ради люди отдают за них целые состояния? Красивы они, спору нет, меняют цвет постоянно, в тысячи раз твёрже алмаза. Но отдавать за них миллионы кредиток? Нет уж, увольте!

— Не романтик ты, Панин! — я горько усмехнулся и открыл контейнер. — Поднимай аккуратно и старайся не повредить, нам его живым довезти надо, а то наш ненормальный Таками денежки не выплатит. Скажет, что за нарушение контракта.

Мы осторожно положили шипящее и трепещущее создание в био-контейнер и защёлкнули герметизирующие замки. К планетолёту шагали молча. Я шёл, тщательно глядя себе под ноги и стараясь не наступить в одну из чёрных дыр, которые изрешетили всю почву. Они были небольшие, в тридцать сантиметров диаметром, и представляли собой выходы на поверхность многочисленных нор шишигов — единственных наземных, или, точнее, подземных жителей этого мира. Шишиги были существами безобидными, эдакие прозрачные шарики—мусорщики на дне воздушного океана планеты Souffle. Когда-то я читал интересную теорию о том, что шишиги — это личинки звездолётов. Чушь, конечно, как и девяносто девять процентов всего написанного о планете. Вообще, Souffle лежит слишком далеко от торговых путей и новых колоний, сюда летают лишь учёные да браконьеры, но, несмотря на разные цели, их всегда объединяет одно: и первые и вторые увозят на память маленькие жемчужины Окенит, добытые из тел ирисов. Я и сам — браконьер, и за свою жизнь убил тысячи радужных созданий, а сегодня, выполняя заказ безумного профессора-толстосума, поймал последнее из них.

— Сергей, — Панин нарушил молчание лишь в кабине планетолета, — ты миллион на что потратишь?

— Не знаю, — я включил автопилот и, расслабившись, откинулся на спинку кресла, — потом буду думать...

За окнами обзорных экранов в туманной дымке воздушного планктона тонула бескрайняя равнина, заросшая редкими кустиками фиолетового мха. Сверху она напоминала огромный аквариум, в котором снуёт разная живность, подчиняющаяся только ей ведомым законам движения.

— Странно, — сказал Панин, выйдя из сети, — ещё десять лет назад Окенит стоил тысячи, затем его цена выросла до сотен тысяч, а сейчас достигла миллиона. Что будет, когда люди узнают о полном уничтожении звездолётов на Souffle?

— Окенит подорожает ещё на порядок...

— Может придержим нашего? — предложил Панин. — Продадим позже в несколько раз дороже...

— В этой вселенной нет ничего дороже собственной жизни, друг мой, и я не хочу ее лишиться, нарушив контракт с Таками...

— Расскажи, как ты стал браконьером? — тихо спросил Панин.

Я поморщился. Мой напарник нарушил табу, затронул закрытую для меня тему, задал вопрос, на который я не люблю отвечать. А впрочем, какая теперь разница, я ухожу на покой.

— Я участвовал в экспедиции, открывшей планету Ирисов. Мы назвали её Souffle — воздушный пирог, потому что жизнь здесь сосредоточена в атмосфере, и все животные летают. Все, за исключением шишигов — немного сплющенных с боков прозрачных шариков, которые в закатных фиолетовых вечно ждут чего-то у входов в свои норы. Когда мы их пугали, они с грозным трескучим шипением прятались под землю. Так мы их и назвали — шишиги. А затем появились Ирисы. Мы были вольными поисковиками, и никто не стремился соблюсти закон. Сначала ирисов уничтожали ради забавы. Всем нравилось, как переливающиеся полушария лопаются, пронзённые пулей, и воздух окрашивается разноцветными всполохами. Мы называли это салют. А потом кто-то увидел в нежных желеобразных останках сверкающий радугой шарик. Созвучно с атмосферой планеты, которая вечным кипением жизни напоминает океан, жемчужину назвали Окенит. Она была очень красива и напоминала собой живой звездолёт — также переливалась всеми цветами радуги, светясь в темноте. Вскоре истребление ирисов приобрело угрожающие масштабы. Мы сожгли все запасы планетарного топлива, выслеживая и расстреливая радужные стаи. А затем покинули планету, не подавая заявку на её открытие. Жемчужины мы продали оптом одному ушлому торговцу сувенирами. Впоследствии он заработал на нас миллионы. Моя же доля составила пять или шесть тысяч. По кредитке за жемчужину. А через год цены на них поползли вверх. Началось повальное увлечение Окенитами, появилось множество коллекционеров и ценителей, вышли в свет специальные издания и альманахи, образовались различные общества и клубы. Возникла банальная мода, которая иногда бывает страшнее, чем заурядное сумасшествие. Каждый желающий шагать в ногу со временем толстосум считал своим долгом приобрести сверкающий шарик и водрузить его на стол или повесить на шею любимой женщины в виде кулона. Так как жемчужин было мало, всего около ста тысяч, а желающих их купить — миллиарды, цены на Окенит достигли заоблачных высот.

Я сделал паузу, переводя дыхание, и продолжил.

— Я возвращался на Souffle четыре раза. С каждым следующим прилётом выслеживать ирисов становилось всё труднее. Когда ко мне обратился сумасшедший японец, жемчужина стоила миллион. Он предложил два. Дальше ты знаешь, — я с усмешкой посмотрел в глаза Панину. — Ты стал моим напарником, и вот мы здесь: отрабатываем гонорар.

— Так вот почему нам пришлось искать этого чёртова ириса почти три месяца! — Панин с досадой стукнул кулаком о подлокотник кресла. — Всё, больше никаких полётов и авантюр, домой — к жене и детям под тёплое электрическое одеяло.

Я равнодушно пожал плечами и уставился на мигающий разноцветными огоньками пульт. Наступила гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими тяжёлыми всхлипами перегруженных двигателей. До прибытия на личную прогулочную яхту господина Таками оставалось минут двадцать. Через некоторое время я задремал, и мне приснился дом на берегу Средиземного моря. Дом, который я скоро куплю. С юга дул холодный ветер и вместо водяных брызг нес тучи мелкого, всюду проникающего песка из Сахары. Я стоял на веранде и, дыша полной грудью, ловил лицом острые секущие струи, наслаждаясь пребыванием на Матушке-Земле. Огромные волны хищными языками лизали кромку прибоя, окрашивались в жёлто-бурый цвет и с грохотом обрушивались на берег, поднимая мириады тонн водяной пыли. Я поёжился, плотнее завернулся в махровый халат и вернулся в гостиную. В центре над журнальным столиком висел мёртвый разорванный в лохмотья серый ирис. А на прозрачном стекле лежал переливающийся всеми цветами радуги Окенит. Я схватил жемчужину и толкнул разлагающуюся плоть к окну. Но она не двинулась с места, в руках у меня осталась серая слизь, которая начала впитываться в кожу, разъедать её, и уже через минуту руки стали полупрозрачными и приобрели характерный пепельно-серый оттенок... Я закричал, и на меня навалилась пресная реальность, избавляя от привычных кошмаров сна.

— Ты опять кричишь, — тихо сказал уже привыкший к моим ночным воплям Панин.

— Старые грехи не дают покоя, — я мрачно усмехнулся и отстегнул ремни.

Челнок пришвартовался, и мы протиснулись в маленький шлюз с массивным контейнером в руках. Стоя под тёплыми воздушными струями дезинфектора, я мечтал. Грезил о долгожданном возвращении домой. Чек с кривоватой подписью, единица с множеством нулей — и ты человек. Можешь лететь куда угодно, проявлять независимость, надменно реагировать на тупые шутки окружающих, не боясь ни с кем испортить отношения, одним словом — можешь быть самим собой. И цена этому — всего ничего, жизнь мыльного пузыря с загадочным кристаллом внутри. Мои размышления прервал биппер, и внутренняя дверь бесшумно отъехала в сторону. Ступая по мягкому, податливому пластику, мы понесли контейнер с ирисом в лабораторию.

— Приветствую вас, — сухо сказал профессор Таками.

Он с закрытыми глазами сидел на пластиковом полу в позе Будды и меланхолично покачивал головой из стороны в сторону. На нём было ослепительно белое кимоно, а вокруг раздавались звонкие колокольчатые звуки кото — японской тринадцатиструнной арфы.

Мы остановились напротив профессора. Я оглядел раскрытые медицинские шкафы, покрытый свежим пластиком и тщательно приготовленный для препарирования лабораторный стол, стоящую подле него тумбочку, на которой сверкали никелем острые грани медицинских инструментов, и в очередной раз утвердился в мысли, что у нынешнего заказчика не всё в порядке с головой.

— Ириса привезли? — равнодушно поинтересовался Таками, не открывая глаз.

— Он в контейнере, — невнятно промямлил Панин и замолчал.

— Присаживайтесь в кресла, — японец открыл глаза и отстраненно уставился в одну точку. — Чеки лежат на столике.

Я обернулся и взял в дрожащие руки пластиковый квадратик с именной голограммой в правом верхнем углу. Рядом радостно воскликнул Панин. Когда я собрался произнести слова благодарности, в руках Таками появился бластер. Два неоново-синих плевка — и мы с Паниным недвижимыми мешками повалились в мягкие кресла. Оцепенение наступило мгновенно, по телу разлился ледяной холод, а язык беспомощно обмяк во рту. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, мысли стали медленными и какими-то неживыми, они нехотя ворочались в голове и клубились как дым, не давая возможности сосредоточиться. Японец применил парализующие заряды — это было единственное, что я чётко осознал. Лёжа спиной на кресле, я сквозь полуприкрытые веки мог видеть, что происходит в лаборатории.

Таками подошёл к контейнеру и отстегнул герметизирующие замки. Сняв крышку, он с каким-то благоговейным трепетом достал обмякшее серое тельце и бесформенной массой водрузил его на стол. Звездолёт очнулся и начал, издавая характерное шипение, наполнять тело воздухом. Японец повернулся к нам лицом, взял в руки бластер, и, переключив режим, выстрелил. Рядом грохнуло, пол содрогнулся, и запахло палёным мясом. Прощай Панин, подумал я, извини, что втянул тебя в эту авантюру. Захотелось крикнуть, заплакать от бессилия как ребёнок, уткнуться в подушку и реветь, вспоминая друга, но даже мысли не слушались, они расползались и растворялись в мутном тумане, окутавшем разум. Таками опустил оружие и медленно подошёл ко мне. Он наклонился, и я увидел узкие щёлочки карих глаз, в которых плавала пустота.

— Ну здравствуй, ловец! — он криво улыбнулся. — Кажется, так называли в древности охотников за жемчугом?

Безмолвствуя, я беспомощной куклой лежал в кресле.

— Наконец я поймал тебя, — медленно процедил он, подавляя эмоции. — А любое плененное существо нужно внимательно изучить.

Японец картинно медленно двинулся вокруг кресла. Он с грацией кошки приближался, затем отдалялся, щурился, что-то беззвучно шептал, опять подходил ближе, пристально разглядывал в профиль и анфас, и с необъяснимой настойчивостью снова и снова смотрел мне в глаза.

— Я ищу, где прячется твой разум! — прошептал он на ухо, приблизив свое лицо к моему, а затем снова заглянул в глаза. — Скольких Ирисов ты убил за десять лет?

Меня как током прошибло. Я не знал правильного ответа. Миллионы раз я задавал себе этот вопрос. Этот и ещё один. Ради чего? Их было много, убитых мною — не меньше десяти тысяч. Сверкающие голограммой кредитки за радужные переливы ириса.

— Всех вспомнил? — прошипел Таками.

Ответом ему был мой остановившийся взгляд.

— И мысли никакие в голову не приходили? — Таками глухо рассмеялся, запрокинув голову. — Какие же вы, люди, глупые! Ты так ничего и не понял? Представь себе, что существует разум настолько древний, что возраст его тебе не скажет ни о чём. Замечу лишь, что он пережил рождение и смерть многих звёзд. Этот разум тебе чужд. Его представители не способны к размножению, не нуждаются в технике и технологии, они лишь созерцают. Созерцают и размышляют. Однажды к ним приходит понимание, что планета, на которой они обосновались в последний раз, медленно умирает — одна из её звёзд становится пульсаром. Но древний разум должен спастись, спастись, во что бы то ни стало. И вдруг на планете появляются люди. Они ещё младенцы, неоперившиеся птенцы, молодая раса, интеллект которой находится в зачаточном состоянии. Они — дети, даже по сравнению с шишигами. А что нужно детям? Конечно, красивые игрушки! По-моему, на Земле есть растения, которые привлекают животных яркими плодами и с их помощью расширяют ареал обитания. И древний разум привлёк людей. На основе генокода шишиг он создал существ, которых Вы назвали звездолётами или ирисами, сотворил радужную приманку, которая должна была сработать. И она сработала. Вы спасли всех: просто вывезли с умирающей планеты в качестве сувениров и украшений. А сегодня ты доставил на борт корабля последнего представителя той древней расы.

Таками сделал паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

— Окенит, за которым вы охотитесь — это мозг, а ирис — лишь оболочка, в которой он существует. Мозг — симбионт, он может приспособиться к любому биологическому носителю, а может его и создать. Шишиги — это материал, разумный материал, который использовали окениты для строительства приманки — ирисов. Вас, людей, усовершенствовать не потребовалось, вы — идеальные носители! — Таками снова улыбнулся. — Разве что, продолжительность жизни увеличить, да способность к регенерации восстановить.

Он подошёл к лабораторному столу и взял в руки скальпель.

— Когда-то маленький японский мальчик проглотил переливающуюся всеми цветами радуги жемчужину и понял, что убил его ты. Его и ещё тысячи таких же, как он. Наш мозг очень хорошо взаимодействует с человеческим. Поэтому, ты должен знать, каково быть убитым человеческой рукой.

Таками замолчал и уверенно вонзил скальпель в трепещущее тельце ириса.

— Прощай, ловец! Через пару часов ты осознаешь, насколько мелким и бездарным было твое существование, ощутишь всю мощь древнего разума, вольёшься в него, привнеся новый опыт и знания, — сказал Таками и раскрыл ладонь.

В жёлтой морщинистой ладошке лежал Окенит, вырезанный из только что пойманного ириса.

Когда японец поднёс радужную жемчужину к моим губам, ужас прошёл. Он уступил место холодной уверенности, что человечество рано или поздно переварит окенитов, растворит их в своей массе и использует себе же во благо, уж таковы мы, самый молодой разум в Галактике. А симбионты, разбросанные волею судьбы по просторам вселенной, постепенно исчезнут, сгинут в небытие, и тогда останутся лишь воспоминания о самом красивом украшении, которым когда-либо владело человечество.

Мы — идеальные носители разума лишь потому, что всегда сохраняем собственную индивидуальность и неповторимость, сохраняем общность желаний и стремлений, даже будучи порабощенными. Соответственно, любого поработителя ждет только одно — ассимиляция.

Именем Христа

Колизей гудел словно растревоженный улей. Пятьдесят тысяч патрициев в белых тогах подобно снегу на горных склонах покрывали все три яруса древнего амфитеатра. Они перекликались, узнавая друг друга, орали девизы, и нетерпеливо топали ногами, чтобы ускорить начало представления.

Иуда IV — Цезарь-Именем-Христа восседал на мраморном троне в Императорской ложе Колизея и лениво жевал финики. Он без видимого интереса рассматривал заполненные людьми трибуны и подсчитывал в уме доходы, получаемые корпорацией Флавиев от гладиаторских боев. А сегодня прибыль, должно быть, особенно велика, думал Цезарь: цена билетов на последнее состязание тысячелетия доходила до миллиона сестерциев. Право трансляции по телевидению выкупила Священная Церковь, подарив Флавиям еще несколько миллиардов. На представление в честь юбилея рождества Христова собрался цвет Римской Империи. Все авиабилеты и номера в лучших гостиницах Рима были забронированы еще год назад, когда он, Император Иуда IV, объявил об открытии гладиаторских игр. Именем Христа были открыты игры в его же честь, игры, которые две тысячи лет назад Иисус запретил навсегда. «А если Иисуса подвергнуть анафеме? Объявить отступником, сославшись на имя Христово? Толпа проглотит? Должна проглотить!» — подумал Иуда, затем желчно усмехнулся и протянул руку за очередной порцией фиников.

Он скучал. Уже давно изведав все удовольствия мира, Иуда полностью себя растратил, и теперь лишь пустая, выпотрошенная оболочка заменяла некогда жизнерадостного и веселого человека. Он, как вампир, поглощал чувства и эмоции окружающих, доставлял горечь или радость, страдание или ликование, но сам не чувствовал ни того, ни другого. И теперь он сознательно продлевал ожидание других, оттягивал феерическое зрелище, привычно скучая на мраморном троне. Когда топот и крики зрителей на трибунах начали напоминать грозовые раскаты, Император взял в правую руку белый платок, и лениво взмахнул им. Амфитеатр ответил оглушительным ревом «Вива, Цезарь!», вырвавшимся из тысяч глоток.

Зазвучало пронзительное многоголосье труб, и волнообразный гул приветствий утих, сменившись гробовой тишиной. Неожиданно на арене появился человек, наряженный Хароном. Опираясь на деревянный посох, он медленно зашагал к центру амфитеатра. С каждым шагом фигура его росла, становилась все больше, меховой плащ свободно развивался в воздухе, достигая краями нижних ярусов, а кожаные сандалии оставляли гигантские следы, которые тут же заполнялись песком, поземкой струящимся по земле. Тишина в зале сменилась вздохами изумления: Харон остановился в центре Колизея, посох его был похож на ствол столетней секвойи, а сам он возвышался на пятидесятиметровую высоту, почти подпирая остроконечной шапкой полупрозрачный купол театра. Во взгляде Императора Иуды IV впервые за много лет читался живой интерес к происходящему, он сидел на троне, подавшись вперед, и изумленно наблюдал за представлением.

— Ваше святейшество! — обратился Иуда IV к Римскому Папе, восседавшему на троне из черного дерева подле него. — Может быть, Святой Церкви попросить помощи у Флавиев? Тогда иконы будут плакать, лики чудотворцев оживать, а статуи вещать верующим о царстве божьем, воцарившемся на земле?

— Было бы забавно! — император расхохотался и положил руку на плечо Папе. — По крайней мере, мы заставим Флавиев поделиться доходами с нами. Ну и со Святой Церковью, естественно! — Иуда снова засмеялся и подмигнул Святейшему.

— Святая Церковь не забудет заслуг Цезаря-Именем-Христа! — подобострастно ответил Папа Римский и перекрестился, но Император уже был поглощен действом, разворачивающимся на арене.

— Свободные граждане Империи! — заговорил Харон, и его низкий бас, обильно сдобренный инфразвуком, заполнил пространство древнего цирка. — Сегодня особенный день. День Рождества Христова. Сегодня последний день уходящего тысячелетия, и именно сегодня должно состояться второе пришествие Сына Божьего на грешную землю. Чтобы вспомнить, как начиналась история нашего мира, мы вернемся на два тысячелетия назад и увидим, легионы Иисуса штурмующие стены Вечного города. — Торжественно закончил Харон, и ударил посохом о землю.

Песок в месте удара разошелся кругами, арену заполнил протяжный гул, и трибуны древнего Колизея мелко задрожали. Харон приблизился к большим воротам, трижды ударил в них гигантским посохом, и исчез, растворился в воздухе, как тает облако пара в жаркий летний день. Ворота медленно отворились и из зияющей черноты на ярко освещенную арену начали выходить гладиаторы. Гремя металлическими доспехами, они шли отрядами по десять человек, а впереди на белом коне ехал Иисус. Зрители, наконец, очнулись от оцепенения, закричали приветствия, и раздались рукоплескания, перешедшие затем в громоподобный шум. Гладиаторы, сверкая богатыми доспехами, сделали круг по арене и остановились перед императорской ложей. Громкие звуки рога прекратили овации, бойцы простерли вперед правые руки и, подняв взоры к Императору, повторили нестройным хором: «Цезарь-Именем-Христа, идущие на смерть приветствуют тебя!». После этого сто гладиаторов разместились по кругу у края арены. В центре же овальной площадки возникло облако дыма. Когда оно рассеялось, стали видны деревянные постройки древнеримских окраин и преторианцы, стоящие на страже города.

И началась кровавая битва. Гладиаторы сражались настолько ловко, что создавалось впечатление тщательно отрепетированного спектакля. Вот только кровь, трупы и отрубленные конечности на арене были настоящими. Разделенные на два лагеря бойцы бились неистово, с яростью диких зверей крушили друг друга, рубили вчерашних друзей и врагов, ломали мечи о тяжелые доспехи и, поверженые, падали в песок. Разгоряченные битвой, зрители вскочили со своих мест, и дружными криками встречали каждый удачный удар меча, трезубца или копья. Они участвовали в сражении всем сердцем, всей душой, они выли и стенали, рычали и молотили кулаками о каменные скамьи, они упивались смертью, дышали ею, с наслаждением втягивая ее запах раздутыми от возбуждения ноздрями.

Иуда IV смотрел на гладиатора, играющего роль Иисуса и размышлял о том, что помогло ему две тысячи лет назад не только выжить после распятия, но и победить несокрушимые легионы Империи. «И вспыхнули глаза его неземным светом, и все узрели в нем Бога Единого, побросали оружие, поклонились ему, и благословили на вечное царствие» — вспомнил Император слова из Библии и криво улыбнулся. Если отбросить фиговый листок, на котором описано чудо, якобы совершенное Христом, останется лишь сермяжная правда жизни: власть над людьми — это сплав воли и оружейной мощи.

Власть! Какой дивной музыкой звучит это простое и короткое слово. Иуда IV всегда мечтал о власти. Она горела путеводной звездой, манила призрачным холодным светом, и он шел к ней долгие годы, стремился всем существом, жил только мыслями о ней, и путь его был залит кровью, отмечен изменами и жестокостями, пытками и вероломством.

Власть! Она наскучила ему, раздавила непомерной тяжестью, превратила в живого мертвеца, но он по-прежнему видел мир лишь сквозь ее призму, и собственное существование казалось без нее невозможным.

Иуда IV заерзал на мраморном кресле с электрическим подогревом и положил в рот еще один финик. А чего добился Иисус, думал он. Иисус не хотел власти, и сам отдал ее в руки Иуде — первому Цезарю, творящему Именем Христа. В итоге все вернулось на круги своя: рабы стали рабами, патриции — патрициями, а императоры получили ту полноту власти, которую имели всегда, теперь правя от имени Бога и по его поручению.

Император отвлекся от размышлений и обратил погасший взгляд на арену.

Песок был залит кровью, завален человеческими внутренностями, обрубками рук и ног, обломками оружия и гладиаторских доспехов. Трупы валялись по всей арене, гладиаторы-преторианцы были повержены, а в центре арены сгрудились оставшиеся в живых из армии Христовой.

— Долго еще? — устало спросил Иуда у распорядителя игр.

— Цезарь, осталась лишь заключительная схватка, — испуганный распорядитель дрожащими руками теребил локоны парика, — а затем Вы наградите победителя деревянным мечом и освободите его от рабства.

— Давайте скорее, меня уже мутит от этой вони! — Цезарь с бешенством отшвырнул ногой абак с финиками. — Я утомился от вашего дрянного спектакля!

Распорядитель в страхе скрылся за дверью, и арену вновь заволокли клубы дыма. Трибуны обсуждали увиденное зрелище, и шум их был подобен реву океанского прибоя в сильный шторм.

— Свободные граждане Империи! — голос Харона зазвучал из-за кулис, перекрывая гул трибун. — Сегодня, когда мы празднуем окончание старого и начало нового тысячелетия, Император Иуда IV дарит всем нам величайшее зрелище — битву Иисуса и Тита Луция Вера — полководца преторианцев, оборонявшего Рим две тысячи лет назад.

Под режущие слух звуки горнов, из противоположных ворот на арену вышли два гладиатора: Иисус и Вер. Оба они были в богатых, украшенных чернью и эмалью доспехах, головы их защищали причудливой формы шлемы, мечи и щиты покрывала затейливая золотая вязь. Воины двинулись навстречу друг другу, и фигуры их начали увеличиваться в размерах. Колизей затаил дыхание, было слышно, как скрипит песок под ногами гладиаторов, как при каждом их шаге скрежещут доспехи, как стучат щиты о металл нарукавников. На шлеме Иисуса красовался плюмаж из белых перьев, а на шлеме Вера — из черных. Когда Гладиаторы дошли до середины арены, их исполинские фигуры возвышались до третьего яруса. Они остановились друг перед другом, повернулись к императорской ложе и, выбросив вперед двадцатиметровые лезвия мечей, отчеканили: «Цезарь-Именем-Христа, идущие на смерть приветствуют тебя».

— Распорядителя ко мне! — бледный Иуда разглядывал золотые завитушки на огромных клинках, висящих в воздухе у самого его носа, губы тряслись от страха, лицо потеряло краски и напоминало маску комедианта с пустыми прорезями для глаз.

— Император! — запыхавшийся распорядитель на коленях стоял у трона.

— Как это устроено? — Иуда пытался скрыть панику, выказывая неуемную злость. — Гладиаторы сейчас трибуны на части порубят!

— Цезарь, это всего лишь голограммы, они не опаснее миражей в пустыне!

— А почему Колизей при каждом их шаге трясется и вибрирует?

— Император, под поверхностью арены установлены мощные сабвуферы, а над третьим ярусом — динамические генераторы звука, — распорядитель неуверенно улыбнулся. — Создается полный эффект присутствия, эти технологии были разработаны специально к нынешним Играм.

Император презрительно поджал дрожащие губы и молча повернулся к арене.

Гладиаторы опустили мечи и приняли боевую стойку. Заиграли трубы, и под оглушительный рев трибун начался бой. Первые пять минут, как и положено, были разведкой сил и способностей противника. Гладиаторы наносили легкие, скользящие удары, применяли не слишком сложные приемы и финты, узнавая друг друга. Болельщики начали разочарованно кричать, улюлюкать и даже свистеть. Тогда Иисус провел серию сложных выпадов, и завершил их, оглушив противника ударом острого края щита о разукрашенный шлем. Зрители восторженно взвыли: капли крови, каждая размером с апельсин, полетели на трибуны, исчезнув лишь у самой их кромки. Преторианец взревел, и, гремя доспехами, пошел в наступление. Каждый шаг исполина отзывался дрожью каменного амфитеатра, поднимаемые огромными ступнями облака песчаной пыли шквалом летели к нижним ярусам, и, достигнув их, бесследно исчезали перед испуганными патрициями. Огромный меч со свистом рассекал воздух над головами зрителей, они инстинктивно пригибались и закрывались руками от сверкающего лезвия. Иисус принимал удары на щит, медленно отступая назад, а когда его тяжелые доспехи нависли над зрителями первого яруса, сделал кувырок вперед и ударил Вера щитом по левой ноге. Пошатнувшись, тот опустился на колено, и попытался обезглавить катящегося по земле соперника. Но Иисус проворно вскочил на ноги и, выставив перед собой щит, который тут же разлетелся в щепки. Веру не оставалось ничего, кроме как сражаться, стоя на коленях и прикрываясь щитом: кость левой ноги в районе щиколотки была полностью раздроблена. А Иисус все сыпал и сыпал тяжелые рубящие удары сверху, заставляя трибуны содрогаться при виде меча, надвигающегося на них из-под мерцающего силового купола. Вер отбивался с чудовищной яростью, отводил щитом страшные удары и сыпал ответные с удвоенной быстротой. Но силы его быстро таяли, каждый отраженный выпад отзывался мучительной болью в искалеченной ноге и мутил ускользающее сознание. Наконец, Иисус, найдя слабое место в обороне лишенного мобильности соперника, зашел с левого фланга и с грацией танцовщика нанес изящный боковой удар. Сжимая холодеющей рукой меч, обезглавленный Вер качнулся, и с грохотом завалился набок, орошая арену фонтанами крови. «Иисус! Иисус!» — скандировали восторженные трибуны, и зрители выбрасывали правые руки вверх в одном ритме с оглушительными криками. Иуда впервые за много лет испытал чувство упоения от боевой схватки, он с восторгом разглядывал колоссальную фигуру Иисуса-гладиатора, стоящего в центре Колизея с поднятым вверх мечом.

— Цезарь! Пора проводить награждение! — распорядитель стоял перед Иудой, держа в руках резной деревянный меч в обитой красным бархатом шкатулке.

Иуда IV в сопровождении охраны шел по узким внутренним коридорам Колизея, и гулкое эхо орущих трибун не давало вымолвить ни слова. Через несколько минут они остановились у железной двери с надписью «Студия XX». Император вошел в большое помещение, разделенное на две части толстой стеклянной стеной. Половина его была занята какой-то аппаратурой и множеством людей, сидящих в креслах у светящихся экранов. За стеклом на желтом песке лежало обезглавленное тело Луция Вера, а рядом стоял Иисус, потрясающий высоко поднятым мечом в такт крикам зрителей.

— Цезарь, сейчас Вы войдете в студию, и Колизей увидит Вас на арене, увеличенным в двадцать пять раз, — распорядитель с гордостью провел рукой по пульту, мигающему разноцветными лампочками. — Гладиатор снимет шлем и станет на колени, а Вы опустите на его правое плечо меч и подарите ему свободу.

Распорядитель вручил Императору меч из черного дерева, на котором золотом было выведено: «Дарующий свободу».

— Заберите у гладиатора меч! — приказал начальник охраны Иуды.

Один из операторов что-то сказал в микрофон, и Иисус-гладиатор отбросил клинок в сторону.

Цезарь вошел в студию и остановился перед победителем.

— Гладиатор, Империя и Цезарь-Именем-Христа приветствуют тебя! Сними шлем и назови свое имя!

— Иисус, — промолвил воин и обнажил голову.

Длинные темно-русые волосы рассыпались по плечам и печальный взгляд, идущий из глубин синих как небо глаз, остановился на Цезаре. Иуда IV ждал, пока воин преклонит колени, но тот медлил. По привычке, Император хотел накричать гневно, потребовать повиновения, даже рот открыл, но вдруг осекся: вокруг Иисуса возникла туманная дымка, а сам он был распят на грубо сколоченном кресте. Холодный пот прошиб Иуду, он тряхнул головой и отогнал страшный морок.

— Именем Христа, народ Рима и Цезарь даруют тебе свободу! — хрипло произнес растерянный Цезарь и вручил деревянный меч гладиатору.

Он взял его в руки и, глядя прямо в глаза Иуде, поднял высоко над головой, вызвав очередную вспышку оваций на трибунах.

Цезарь-Именем-Христа будто завороженный смотрел в густую лазурь сияющих неземным светом глаз, в темных зрачках которых плавало отражение ужаса, сковавшего бледное лицо Императора.

— Не упоминай всуе имя мое! — мягко произнес Иисус и ударил Иуду наливающимся сталью мечом.

Зрители на трибунах Колизея, вмиг утонувшие в оглушительной тишине, в оцепенении смотрели на отрубленную голову Императора, мячиком катящуюся по арене. Его глаза удивленно таращились на мелькающую круговерть праздничных тог и побелевших от страха лиц.

«Они вспоминают грехи свои» — подумал Иуда IV, и свет в его глазах померк навсегда.

Император и убийца

Торжественный зал Академии Доминиона утопал в полутьме. Восковые свечи в бронзовых канделябрах тускло чадили, наполняя стерильный кондиционированный воздух букетом живых запахов. Сто дубовых кресел, расставленных ровными рядами перед возвышением президиума, занимали молодые люди в форме Космического Флота. В президиуме под массивным янтарным гербом Империи заседал преподавательский состав — двадцать пожилых наставников в адмиральских погонах.

— Господа курсанты, разрешите поздравить вас с окончанием Академии Космического Флота Доминиона!

Баритон Адмирала Брегкога приторным маревом плыл под каменными сводами зала, смешивался с дымом свечей и медленно оседал вниз, распадаясь на отдельные фразы.

— Сегодняшняя ночь — последняя, которую вы проведете в стенах Академии. Пять лет она была для вас родным домом, единственным прибежищем, можно даже сказать, семьей. Мы — наставники, делали все возможное, чтобы эти годы стали лучшими в Вашей жизни, и в будущем Вы вспоминали бы об Академии с благодарностью и теплотой.

Адмирал сделал театральную паузу, оглядывая сотню молодых скучающих лиц.

— Завтра утром в этом зале Император Доминиона лично вручит вам серебряные кинжалы — знаки окончания Академии. На каждом из них будет выгравировано имя владельца и контур императорской короны. Необычно в нынешнем сто шестом выпуске то, что Император находится среди вас, и, никто из присутствующих не может достоверно сказать кто он. У каждого за пять лет накопились свои догадки и соображения, но доподлинно знает Императора лишь сам Император. Завтра девяносто девять из вас должны будут подчиниться одному и поклясться ему в верности Доминиону и Короне. Я хочу подготовить вас к этому, хочу, чтобы вы поняли: вчерашний товарищ по играм станет повелителем мира, и обращение к нему должно будет начинаться со слов «Ваше Величество». Когда равный среди равных становится первым — это сложно, а когда человек вдруг возносится до положения Бога... Остается пожелать лишь мудрости взлетевшему вверх и смирения оставшимся внизу.

Адмирал замолчал, пытаясь прочитать в глазах курсантов ответ на вопрос, терзающий его уже пять лет. Ничего, лишь безликие отражения торжественности момента, предельное внимание и почтительность, скрывающие еще не злую, но уже снисходительную усмешку. Они слишком умны, нынешние выпускники, думал Брегкок, они практичны и циничны до мозга костей, они — самые талантливые дети Доминиона, они — будущие хозяева Империи, они — основа ее благополучия и процветания.Он переступил с ноги на ногу, и древняя трибуна заскрипела на все лады. А преподавателям, пришлось несладко, вспомнил он. Учить, воспитывать и наказывать мальчишек — привычное дело, но, когда один из них — Император... Кто знает, кого и как запомнил он во время обучения, что сделает после обретения власти? Ведь он, хоть и простой мальчишка, единственный наследник Короны, а с завтрашнего утра — полновластный правитель Доминиона. Да еще бесконечные проверки Императорской Охраны, слухи об убийце в рядах учеников...

Брегкок, вновь обвел взглядом старинный зал, в котором по древней традиции проходили заседания Академии. Курсанты почувствовали паузу, оторвались от собственных размышлений и ожидали продолжения спича. Адмирал сделал глоток холодного кофе и продолжил.

— Господа. В процессе обучения случалось всякое: хорошее и плохое, достойное и не очень. Завтра вы должны проснуться с чистой душой, забыв все недосказанности и обиды. Завтра вы вступаете в серьезную взрослую жизнь, где им не должно быть места. Завтра вы становитесь взрослыми, и, возможно, кто-то из вас через много лет будет стоять на этой трибуне, и говорить такие же слова таким же мальчишкам. — Адмирал проглотил подступивший к горлу ком. — Вы все для нас — императоры, все как один. Прощайте, мы будем помнить Вас, как помним предыдущие курсы, как помним Императора Алексея — создателя Доминиона и выпускника нашей Академии, упокой господь его мятущуюся душу.

Брегкок замолчал, и наступил тот редкий момент, когда тишину слышно, когда она давит на уши сильнее гула маршевых двигателей, когда она становится нестерпимой.

«Живи, Император, под знаменем вечным...» — запел кто-то из курсантов. Гремя крышками кресел, поднялись остальные, и под сводами Зала Торжеств зазвучал гимн Доминиона.

— Да, Брегкок сегодня блистал, просто поток красноречия, наверное, всю ночь готовился, — говорил Пол, облокотившись на стойку интеркома, — меня просто мутит от посещения этого Зала Торжеств. Старинный каменный подвал, пропахший черт знает чем, еще и свечи настоящие зажигают.

Он хмыкнул, вразвалочку подошел к зеркалу, и, вытащив станер из кобуры, прицелился в собственный глаз.

— Неужели нельзя построить что-то более современное, с климат-контролем, мягкими креслами, ментальными усилителями и голосовыми фильтрами для придания речи соответствующих эффектов? — покачивая станером из стороны в сторону, говорил он. — Старина Брегкок в старинном зале. Хорошо, хоть жить не заставили в каменном мешке!

Пол сжал оружие обеими руками и обвел им комнату, поочередно ловя в прицел пластиковые кровати, встроенный шкаф и стойку интеркома у двери.

— Интересно, из чьих рук я получу серебряный кинжал? — он вперил взгляд в спину Виктора, стоящего у огромного панорамного окна. — Как думаешь, кто окажется Императором? Я терзаюсь с самого первого дня в Академии! Мои предки потому и засунули меня сюда: как же, в Академии будет учиться сам Император! Да, впрочем, ты все знаешь! А вдруг Император — я?

Пол засмеялся, и, мечтательно уставился в окно.

— Живешь не в этой курсантской келье, а в Императорском дворце, сам себе хозяин, никаких приказов и командиров, абсолютная власть: хотите девочку — пожалуйста, хотите двух — извольте! — Пол сделал паузу и продолжил. — Виктор! А ты хотел бы быть Императором?

— Нет, не хотел бы...

Со стометровой высоты он сквозь толстое бронированное стекло смотрел на аккуратные аллеи цветущих каштанов, раскинувшиеся у главного корпуса. Их аромат чувствовался даже в небоскребе, где воздух был тщательно проверен, очищен и отфильтрован. Ровные ряды деревьев уходили к горизонту, смешиваясь с естественным природным ландшафтом, и яркая зелень земных великанов растворялась в бирюзе местной флоры, рождая под голубым безоблачным небом невиданные здесь цветовые гармонии. Виктор любил стоять у окна и любоваться прекрасным пейзажем, наблюдать как из года в год земные растения все глубже и глубже продвигаются в местные леса, захватывают новые и новые территории для жизни. Им уже не нужен охраняющий от любого внешнего воздействия силовой купол, они приспособились, сплотились и уверенно расширяют свое жизненное пространство. Вот так и Доминион. Теснит старую демократию, растет с каждым годом, поглощает свободные прежде миры, укрепляя и без того мощную Империю, созданную отцом Виктора и развившуюся за десятилетия до невиданных высот.

А я подобен цветку орхидеи в образцовой оранжерее, думал Виктор. Существую, огражденный от всего и вся, выживаю в толпе заклятых друзей, прячусь от сонма закадычных врагов. Они в каждом лице ищут Императора, а я ищу друга. Виктор положил руку на бедро, где находился выключатель индивидуального защитного поля, и перевел его в нерабочее положение.

— Пол, завтра ты улетишь на Авалон, а я на Землю, — отрешенно сказал он, прижав лоб к холодному стеклу. — Я хочу тебе признаться...

— Ваше Величество!?

Язвительная ирония в голосе Пола неприятно резанула слух, и Виктор обернулся. Пол стоял у стены напротив окна, и, саркастически улыбаясь, целился в Виктора из личного станера. На серебристом, украшенном именной голограммой стволе горел красный огонек боевого индикатора.

— Ваше Величество, поднимите руки вверх и не делайте резких движений, один неосторожный жест — и последует выстрел! — в карих глазах Пола, минуту назад смеющихся и источающих веселье, поселилась ледяная ненависть.

— А с чего ты взял, что Император — я? — Виктор с интересом взглянул на Пола. — Быть может, я в любви тебе собирался признаться.

— Я уверен, Император — это ты, и уверен уже давно. Посмотри на себя со стороны, посмотри, как ты ходишь, как ешь, как разговариваешь. Ты — совершеннейший продукт генной инженерии, аристократ во всем: серые глаза, римский нос, волевой подбородок, темные брови и светлые волосы, что издревле считается знаком принадлежности к высшим кругам. Даже личное защитное поле, как и сейчас, всегда выключаешь первый — аристократическое воспитание дает о себе знать. Ты за пять лет никогда уроки не делал, запомнил всех по именам в первый день знакомства, во всех игровых сражениях уверенно шел к победе и поддавался в лишь самый последний момент. Ты старательно занижал свой IQ, и, тем не менее, лишь на втором месте после меня. Опуститься ниже не позволила императорская гордость?

Пол нервно засмеялся и подошел на шаг ближе.

— А с каким маниакальным интересом ты смотрел всем в глаза! Изучал или боялся? А задушевные беседы со мной, придуманные мечты и надежды — проверял или дружбы искал? Еще я уверен, что ты знаешь об убийце, проскользнувшем сквозь частое сито Императорской Охраны, уверен, что ты искал его среди нас все эти годы. Но, здесь, как и пять лет назад, учится сто человек, значит, убийцу не нашли? Уволь свою охрану, твой убийца — я.

На этот раз Пол улыбнулся одними глазами и ничего не ответил.

— Вспомни, как мы познакомились. К тебе подошел маленький для своих тринадцати лет, тщедушный мальчишка с окраинной планеты и с горящими надеждой глазами предложил вечную дружбу, попросил покровительства. Ты же, коренной землянин, само великодушие, сразу согласился: заботиться о подданных — святая обязанность Императора, не так ли? — Пол скривил губы в ехидной усмешке, затем нахмурил брови и грозно процедил сквозь зубы. — Ваше Величество, ответьте своему верному подданному.

— Я не буду ломать комедию и убеждать тебя в ошибке. Только что сам собирался сказать тебе об этом, — Виктор пожал плечами. — Но, зачем тебе моя смерть? Что плохого я успел для тебя сделать?

— Повелитель всея вселенной, не гневись, призови в свою душу милость и раскаяние! — поставленным голосом протянул Пол, подражая церковникам. — Изыди, Сатана! — размеренное пение сменилось на звенящий крик. — Твой отец уничтожил Авалон, сжег две трети территории планеты, а оставшаяся часть пригодна для жизни не более, чем пустыня. Ты когда-нибудь жил в бункере? Тринадцать лет, не видя солнечного света! Как ты умилялся, когда я плакал, увидев океан! Что ты, вообще, знаешь об Авалоне — гигантском кладбище на краю галактики? Пять миллиардов человек!

Пол поднял растопыренную пятерню, и глаза его наполнились слезами.

— Пять миллиардов! Эти жизни не стоят верности Доминиону. И Авалон — лишь одна из планет, сожженных твоим отцом — Великим Императором Алексеем, объединителем человечества, Юлием Цезарем наших дней, гори душа его в аду! — Пол презрительно сплюнул сквозь зубы. — И не говори, что сын за отца, другая эпоха — другие задачи. Ты сам знаешь, что все останется по-прежнему: Доминион силой оружия объединит империю, сожмет в кулак, выжмет все соки, а потом без тени сожаления выбросит ненужные цивилизации на свалку истории.

— Пол, успокойся, прошу тебя! — тихо заговорил Виктор и обнажил шрам на левом запястье. — Забыл, как мы лили кровь на алтарь дружбы? Как ты назвал братом меня, а я тебя? Как мы клялись друг другу в вечной верности? Как в каждом сражении мы стояли спиной к спине? Как я спас тебя во время Испытания водой? Как я разубедил всех, что ты — Император? Они бы убили тебя тогда, три года назад! — Виктор сделал шаг вперед.

— Стоять!

Лицо Пола исказилось от ярости, щеки налились румянцем и густые черные волосы растрепались по лбу.

— Не двигайся, или я убью тебя до окончания прощальной сцены! — он опустил глаза. — Я помню все. Не забуду никогда. Мне тяжело тебя терять. Я все время откладывал этот момент. Еще один год — говорил я себе каждое рождество, Еще один день — думал весь последний год обучения. Но больше времени нет. Как жаль, что мы не отпразднуем твое девятнадцатилетие!

— Пол, не горячись, ты — всего лишь пешка в чужой игре, тебя подставляют, тебя используют, — осторожно начал Виктор, — те, кто послал тебя, не думают о судьбах Авалона, Земли или Империи, они защищают только свои интересы!

— Но у нас симбиоз, — горько улыбнулся Пол, — их интересы временно совпали с моими. А знаешь кто такие эти безымянные «ОНИ»? Почти все оставшееся население Авалона! Тебя ненавидят лютой ненавистью. И уничтожат: не я, так другие. Ты же не осознаешь масштаба ментальных отличий... Во время колонизации геном Авалонцев был изменен. Телепатия. Вся планета. Все знают все обо всех. Чувства, разделенные поровну. Твой отец почувствовал в этом угрозу для Доминиона и решил сжечь Авалон. Когда гибнет пять шестых коллективного разума, когда умирает часть тебя, ненависть не надо культивировать, она рождается сама, в глубине души, в самых сокровенных ее уголках, и усмирить ее можно, только уничтожив душу. Я — телепат, но лишь на своей планете, в окружении себе подобных. Здесь я чувствую настроения, вижу эмоциональный фон человека, могу определить: правду он говорит или лжет. А какие идиоты наши с тобой сокурсники! Ты — с Земли, тебя, как и Императора, зовут Виктор, ты даже похож на него, аристократ до мозга костей, первый или второй во всем, и никто, ни один человек не заподозрил в тебе будущего правителя! Обидно, что девяносто восемь дураков будут управлять судьбами миллиардов людей.

— Пол, не спеши, не суди во мне моего отца. Ты же знаешь меня. Знаешь как друга, как брата, знаешь, что я не буду проливать кровь! — Виктор говорил со всей убедительностью, на которую был способен. — Остановись! Путь назад для нас открыт. Все будет по-прежнему, и Доминионом будут управлять сто человек, не вычеркивай из этого списка двух самых умных.

— Ничего уже не будет. Должность Императора уничтожит в тебе того мальчишку, который стал моим другом! — Пол поднял левую руку. — Шрам на венах, станет шрамом на сердце. Я убиваю тебя не как друга, не как брата. Я убиваю Императора, кем бы он ни был. Навсегда уничтожаю оружие планетарного масштаба, изобретенное твоим отцом. Оно ведь может управляться лишь человеком, носящим его гены? А ты — единственный сын и наследник Империи. Конец диктатуре и завоеваниям, смерть имперскому величию, начало возрождения демократии Лиги Миров.

— Нет, Пол, ты не прав, будут хаос и борьба за власть, анархия утонет в океанах крови, а затем Доминион возродится, но уже в форме тирании! — кричал Виктор, оживленно жестикулируя. — Ты знаешь историю и должен все понимать сам! Ты помнишь наши разговоры в клетке откровений? Сутки один на один. Мы узнали друг о друге все. Мои мечты — твои мечты, мои планы — твои планы, помнишь? Демократия и свобода для каждого, богатство и равенство. Я предлагаю тебе пойти со мной во власть. Рука об руку. Пол Корн — Премьер-министр Доминиона. Тебя устроит эта должность? Поверь, я не торгуюсь, и не выкупаю жизнь, я хотел предложить тебе все это завтра, после раздачи кинжалов.

— Конечно, раздача слонов — хорошее дело, — усмехнулся Пол, — но меня интересует ответ лишь на один вопрос: если я приму твое предложение, императорская охрана схватит меня с именным кинжалом или еще без него? И кому ты будешь раздавать кинжалы? Тому Торну, который четыре года назад избил тебя до полусмерти? Вейсману, прилепившему бомбу ко дну флайера, чтобы ты разбился и проиграл гонку? Или мне, Полу Корну, Попкорну, как зовут меня все? Я же — твой убийца, ты не забыл? Ты доверишь власть врагу, будешь жить, чувствуя за спиной смертельную опасность? Это невозможно, а я с Императором срать на одном акре не сяду!

— Только давай без громких слов, — Виктор напряженно улыбнулся, — мы не только ходили в один сортир, мы жили вместе пять лет, и ты знал, что я — Император, так зачем весь этот драматизм? Почему ты не убил меня в тринадцать лет, почему не уничтожил будущего тирана в отрочестве?

— Я дружил с Виктором Константиносом, а не с Императором. Я дружил! — глаза Пола заблестели от слез. — Знаешь, какая у меня была мечта? Самая большая, самая яркая? Что я ошибся, и Император — не ты!

Пол сжал станер до боли в пальцах и поймал в перекрестье прицела лоб Виктора.

— Не стреляй, Пол, прошу тебя, не надо! — отчаянно закричал Виктор. — Ты слишком дорог мне, ты — единственный друг, который был у меня за всю жизнь, не стреляй!

— Прощай! — Пол левой рукой размазал по щеке непослушную слезу. — Прощай, друг. Прощай, брат. Прощай!

Он медлил, все еще не решаясь выстрелить.

— Что ж, я вижу, что ситуация слишком серьезна...

Отчаяние на лице Виктора уступило место ледяному спокойствию, он скрестил руки на груди и с властным превосходством взглянул Полу в глаза.

— Удивлен? Никогда не видел меня таким? — Виктор прищурился и отвернулся к окну. — Я знал, кто мой убийца, знал с самого начала, с той самой минуты, когда ты подошел ко мне и попросил дружбы. Тебя спрятали также просто, как и меня. Спрятали, выставив на огромный сверкающий постамент. Ты был с Авалона — планеты, почти полностью уничтоженной моим отцом. Все твои родственники погибли, и ты, Пол, должен был ненавидеть меня. Но, никто не заподозрит Убийцу Императора в озлобленном мальчишке с планеты Авалон, как и не увидит Императора в именитом ребенке с планеты Земля. Хочешь спрятать что-нибудь — положи на самое видное место. Никто не найдет секретные шифры, написанные в виде акварели и висящие в квартире шпиона на стене гостиной. Это понимали только мы, поэтому я разгадал тебя, а ты — меня.

Виктор отвернулся к окну, склонил голову и оперся ладонями на стекло.

— У меня тоже была мечта. Я мечтал о том, что ты сможешь увидеть в Императоре простого мальчишку — меня, что ненавистный титул не затмит мою личность. Да, я воплощаю собой чудеса генной инженерии, но, Пол, ты — тоже ее продукт. Мы оба — гении, ведь для уничтожения гениального императора нужен гениальный убийца. Тебя, как и меня, создали искусственно, твой геном сконструирован на очень качественной основе, ты — выдающаяся личность, потрясающий человек и верный друг, я... Я никогда не поддавался тебе. Твой IQ, действительно, выше моего. Недаром курсанты узрели Императорского отпрыска в тебе. По логике вещей, Императора и нужно было прятать в личине его врага.

— Вре-е-е-ешь! — закричал Пол, глаза его горели как в лихорадке. — Ты сейчас все это выдумал, ты не мог знать!

— И еще одно «Но», — Виктор резко обернулся и, направив указательный палец на Пола, пошел навстречу убийце. — Оружие в боевом режиме не может сработать против Императора, оно убивает стреляющего, вызывая нейрошок. Ты можешь лишить меня жизни ударом простого учебного меча или деревянной дубины, но не выстрелом из боевого станера. Никакое электронное оружие, произведенное на заводах Доминиона, не может быть применено против человека, носящего гены моего отца.

— Вре-е-е-ешь! — снова завопил Пол и нажал на курок.

Выстрела не последовало. Он дернулся, как ужаленный, вены на лбу вздулись, глаза закатились и на губах выступила белая пена. Еще секунду или две простояв на ногах, Пол покачнулся и боком упал на кровать. Виктор сел рядом и склонился над безжизненным телом.

— Прощай друг! Прощай брат! Прощай! — прошептал он и крепко сжал плечо друга.

Когда фиолетовый вечер наполнил комнату полутенями, Виктор встал с кровати, утер слезы с лица, и на негнущихся ногах поплелся к интеркому. Он ввел личный код Императора, и на экране возникло дряблое лицо регента.

— Здравствуйте, Ваше Величество. Как настроение перед присягой?

— Отлично, господин Уинкли.

— За последний месяц к Доминиону присоединилась планета Фатум, — изобразив на лице почтение, сообщил регент, — это — знак судьбы.

— Спасибо, я читаю Глобалнет, — Виктор натянуто улыбнулся.

— Ваше Величество, проблема с возможным убийцей в рядах курсантов не решена. Мы его не нашли.

— Вы не можете найти убийцу, потому что его не существует, — Виктор сделал паузу и приложил правую ладонь к экрану. — Господин Уинкли, выполняйте мои распоряжения. Первое: объявите боевую тревогу, закройте для гражданских судов гипер-тоннели, и вышлите императорский флагман к планете Авалон. Загрузите полный боекомплект антиматерии. Атака завтра в семнадцать ноль-ноль по межгалактическому времени. Присяга заканчивается в десять, я успею.

— Но, Император, неразумно уничтожать Авалон в день коронации, это плохое начало Вашего официального правления, кроме того, они находятся под протекторатом Доминиона!

— Выполняйте приказ! Второе: отправьте с почетным эскортом в Академию не сто, а девяносто девять именных клинков. Третье: отлейте серебряную статую Гражданина Доминиона Пола Корна ID128.310.420.164 в натуральную величину. Он должен быть в форме Космических Сил Доминиона с именным клинком в правой руке. И приготовьте могилу в императорской усыпальнице: он трагически скончался сегодня в полдень.

— Что написать на постаменте? — деловито осведомился регент, надев на лицо маску траурной скорби.

— Брату от брата, — выдавил из себя Виктор, и выключил интерком.

Самого могущественного человека во Вселенной душили рыдания — он чувствовал, что Император в нем медленно убивает Человека...

Игра

Я вдохнул горько-приторный дым сигареты и стряхнул пепел на ровную поверхность воды. Золотые рыбки оживились, и, смешно вращая глазами, устремились к серым рассыпчатым хлопьям. Они поочередно хватали их, широко разевая рты, выплевывали, и бросались за новыми порциями ароматной золы.

— Твоя сущность проявляется в каждом поступке, — прозвучал низкий голос из-за спины. — Надежды, которые ты даришь человечеству — лишь пепел, а люди, как рыбы в аквариуме, таращатся на тебя, не верят, но внимают и поддаются искушению...

Я вздрогнул, но не повернул головы. Это был он. Друг мой. Враг мой. Единственный равный соперник в тоскливой и однообразной пьесе, именуемой «Жизнь».

— Я скучал по тебе! — проникновенно сказал он, растягивая окончания слов. — Как Земля? Пятьдесят лет в человеческой шкуре...

— Тебе и подольше приходилось, — ответил я, оборачиваясь.

— Помню, — седой, похожий на Энтони Хопкинса старик улыбнулся и поправил серебряное пенсне. — Здесь было здорово, но в небесах лучше, там — власть!

— Власть — это условность, ведь ты можешь вкусить ее плоды, лишь спустившись на землю.

— А я уже здесь! — он обвел взглядом полутемный зал ресторана. — Настало время ИГРЫ.

— Не боишься?

— Чего? — старик недоуменно пожал плечами. — Ты проиграешь, как и в прошлый раз.

— Пари?

— Пари! — он протянул ладонь для рукопожатия.

— Играем как обычно? — уточнил я.

— Да. На все про все — столетие. Проигравший остается на земле, а выигравший, — старик посмотрел на меня торжествуя, — победитель обладает небом до новой ИГРЫ.

— Согласен, но с одним условием...

— Приму любое из сотен разумных, — он потер тыльную сторону левой ладони.

— Две тысячи лет прошло, а ты все еще ощущаешь крест и гвозди распятия? — сказал я с деланным удивлением и усмехнулся. — Мне нравилось быть Пилатом!

— Ближе к делу, — старец недовольно поморщился.

— Идет. Предлагаю ИГРУ один на один, ИГРУ без помощников, последователей и прихлебателей.

— И без театральных эффектов, — добавил он. — Мне надоели восхождения на троны и сражения, в которых участвуют миллионы.

— Ба! — искренне удивился я. — Да тебе их, никак, жаль?

Я ударил в стекло аквариума, и потоки воды обрушили золотых рыбок на мраморный пол. Они судорожно бились среди камней и осколков стекла, обагряя кровью грязные лужи.

— Жизни людей — лишь декорации для нашей ИГРЫ, — я иронично улыбнулся. — Ты сам это сказал, помнишь?

— Да, но с тех пор прошли тысячи лет! — он сжал правую руку в кулак, и рыбки на полу замерли. — Я научился милосердию.

— Боже милосердный! — я смиренно склонил голову. — Напомню тебе эти слова, когда будешь просить о пощаде и швыряться человеческими жизнями как грязью в надежде оттянуть неминуемое поражение!

— Один на один! — Бог погрозил указательным пальцем. — Ты сам предложил это, так что, будь добр, соблюдай оговоренные правила!

— Бесспорно! — я развернулся на каблуках, и под ногами заскрежетало стекло. — Но воплощаться в людей все же придется. А значит, они умрут.

— Никто не совершенен, даже ты, Сатана!

— Пятьдесят лет назад выиграл ты, — я заглянул в бездну серых глаз за стеклами пенсне. — Твоя очередь моделировать сценарий.

Он согласно кивнул и с сожалением взглянул на бегущую к нам охрану ресторана. Его глаза заалели, и через секунду двухметровые громилы в фиолетовых пиджаках вспыхнули яркими факелами.

— Пойдем отсюда, не люблю крики и дым! — он ухмыльнулся, и все погрузилось во тьму...

День рождения был в самом разгаре. Уже настал тот момент, когда все изрядно выпили и сыпали вокруг себя золотистые искры веселья. Одни хоронили калории на танцполе, другие болтали «за жизнь», и только я сидел молча, грустно уставившись в одну точку. Мне стукнуло тридцать. Рубеж, что ни говори. А за душой — пустота. Пьяные пирушки, шальные деньги, ни кола, ни двора, и жизнь — перекати-поле. Но самое печальное, что другого-то и не хочется. Брожу одиноко по миру, будто вызвали и велели принести что-то, а я ничего не нашел, и к кому возвращаться — не знаю. А вокруг сотни людей. Сотни поглощающих еду и выпивку индивидуумов, каждый из которых — Вселенная. Я криво улыбнулся и ткнул одноразовой вилкой в одноразовую же тарелку. Осетр был абсолютно безнадежен, как, впрочем, и салат. Рыбу вообще сложно испортить, тем более выращенную на ферме, но поварам местного заведения это удалось. Я отодвинул еду, откинулся на спинку стула и посмотрел на часы. Циферблат высвечивал «22:05», а обязательная программа предполагала веселье как минимум до полуночи. Еще два часа мучений. Я тяжко вздохнул и плеснул в фужер следующую порцию водки.

— Привет! — вкрадчиво сказал подошедший ко мне незнакомец.

Здравствуйте, — я тупо уставился на стоящего передо мной парня, пытаясь вспомнить, где видел его раньше.

Смутные догадки нехотя всплывали откуда-то из пучин памяти и, не успев обрести законченные формы, погружались обратно.

— Вас зовут? — я протянул руку для приветствия и вопросительно уставился на неожиданного визитера.

— Бог, — уверенно заявил он и крепко пожал мою ладонь.

— Бо-о-ог? — растягивая гласную спросил я и весело засмеялся. — Бывают такие имена?

— Черт его знает! — он потер тыльную сторону левой ладони. — Бывает все.

И вдруг разболелась голова, а на лбу выступила испарина. Я в каком-то ступоре смотрел на парня и с ужасом осознавал, что вижу себя самого. Такие же серые, чуть раскосые глаза, высокий лоб, полные губы и нос с небольшой горбинкой, вот только волосы не мои: у него черные как смоль, а у меня русые с проседью. Я почему-то испугался. Испугался по-настоящему, впервые за долгие годы. А он смотрел на меня пристально, с затаенной усмешкой.

— Ну, вспоминай же! — негромко сказал Бог, и бездонные колодцы памяти распахнули свои глубины.

Я видел Великую Пирамиду Хуфу. Она сверкала на солнце, а пред ней в немом восторге склонилась потрясенная толпа. Я восхищался творением рук своих, и, сжимая в руках отравленный нож, ждал, когда же появится ОН.

Моя колесница неслась по великой китайской стене, а я стрелял из лука по наседающим племенам варваров. Вокруг свистели горящие стрелы, летали копья и дротики, но я не боялся, мне нужен был их предводитель, мне нужен был ОН.

Сам Хайям читал мне свои стихи, а потом шепнул на ухо: «Привет, Сатана!», и вонзил кинжал в сердце.

А я убил ЕГО, когда он звался Юлием Цезарем.

Я был Атиллой и Ганибалом, Чингиз-Ханом и Александром Великим, я собирал огромные воинства и порабощал великие империи лишь для того, чтобы поставить на колени ЕГО.

А ОН делал то же, и побеждал меня.

ИГРА! Как сладко звучит это слово! Оно возбуждает, оно пьянит, оно заставляет кровь быстрее бежать по венам.

Я не помню, когда она началась. Я даже не знаю, кто ее придумал. Она устроена гениально. Мы двое рождаемся обычными людьми. Затем растем и взрослеем, постигаем жизнь, не догадываясь о том, кем являемся на самом деле. А потом наступает прозрение, как у меня сейчас. И начинается битва...

ИГРА может длиться не более века, чем быстрее кто-то из нас побеждает, тем дольше он властвует на небесах. А потом все начинается с начала. В этом раунде тридцать лет из ста уже пролетели — осталось лишь семьдесят.

Я осознал, что последние две тысячи лет жил на земле и не возвращался на небо. Я вспомнил, что каждую ИГРУ доводил до логического завершения — дуэли или войны, а в последний момент уступал, поддавался, делая это натурально и естественно. Я заманивал Бога в ловушку, суть которой открылась мне во всем ее великолепии. И теперь она должна захлопнуться!

— Один на один, — неуверенно прошептал я, — ресторан в центре Манхэттэна, и золотые рыбки в крови...

— Молодец, вспомнил! — Бог улыбнулся, и я ощутил его нетерпение. — Выбирай оружие.

— На этот раз сражения не будет! — твердо сказал я.

— Ты нарушаешь заведенные правила!

— Заведенные кем? — крикнул я, и несколько гостей повернули головы в нашу сторону.

— Нами, — он поднял руки вверх. — Мы правим этим миром, и, если не хочешь, чтобы жизнь превратилась в серый песок, незаметно сочащийся между пальцев, сражайся!

— Двадцать последних столетий ИГРА была нечестной, — уверенно сказал я, откинувшись на спинку неудобного стула. — Я сдавал ее. Сливал победу, не колеблясь ни минуты, потому что победы не может быть в принципе. ИГРА виртуальна, она — грандиозная симуляция, а мы с тобой — две стороны медали, одно существо, страдающее раздвоением личности.

— Это — лишь твои фантазии! — он с сомнением покачал головой. — Мы — разные, ты и я, мы самостоятельны в своих решениях и психически здоровы.

А ты можешь адекватно судить о собственном психическом состоянии? — дожимал я. — Ты — всего лишь половина целого, часть сознания! Ведь мы похожи, похожи до безумия, и не только внешне. Я легко могу предсказать любой твой шаг, любое действие, любой поступок, а ты всегда или почти всегда можешь понять меня. Можешь прочесть, как открытую книгу.

— Доказательства? — он начал колебаться и лихорадочно размышлял, пытаясь найти изъяны в моей тщательно проработанной версии.

— Доказательств нет, — выпалил я. — Есть только факты. А они говорят в пользу моей теории. Люди поклоняются тебе, они строят храмы и алтари, мечети и соборы, а их душами властвую я. Чувствуешь разницу между «поклоняться» и «властвовать»? Наивные людишки приписали тебе все добродетели, а мне — пороки. Смешные они! Ведь понятия «добро» и «зло» смешались, превратились в алфавитное месиво, разобраться в котором не сможет никто! Мы с тобой — две крайности, две ипостаси одного существа, понимаешь! Каждый тянет одеяло на себя, и в результате возникает равновесие, которое периодически смещается в ту или иную сторону.

— Допустим, ты прав, — он хмурился и щурил глаза, — но что теперь? Каков выход из этой ситуации?

— Он есть. Мы должны объединиться и стать силой, которая сохранит статус-кво и не оставит места колебаниям, мы должны открыть новую эру, эру стабильности и процветания. — Я посмотрел на него со всей искренностью, на которую был способен. — Подойди ко мне! Мы же друзья, и так одиноки в этом пустом и бессмысленном мире...

Бог неуверенно встал и сделал пару шагов. Я двинулся навстречу и обнял его. Правой рукой я осторожно нащупал на столе тупой нож.

— Привет, мой друг, — сладко шепнул я и вонзил смертоносное лезвие ему в спину. Хлынула горячая кровь, и потоки тьмы затопили Вселенную.

Если хочешь убедить кого-то во лжи, сдобри ее изрядной долей правды. Я узнал эту истину, живя среди людей. Они, и только они научили меня всему, что я знаю. Я две тысячи лет постигал их науку лгать. Я стал опытнейшим интриганом, мой и без того развитый за тысячелетия ум обострился до предела. Я постиг человеческую душу и теперь мог править людьми не по наитию, а четко осознавая их тайные и явные желания. Но главное в том, что я открыл природу и смысл собственного существования. Я понял, что являюсь частью сознания некоего сверхсущества, а мой визави — его вторая половина. И в этом я не врал.

Почему я убил его исподтишка? Не знаю, быть может, чтобы напомнить деньки, когда он был коварным Хайямом, а, быть может, чтобы обострить ИГРУ. К тому же, необходимо сохранять и поддерживать имидж, особенно, будучи Сатаной...

Я посмотрел на облачный трон и задумался. Как давно я не правил миром...

Как это здорово — быть собой и одновременно всем сущим на грешной земле. На время я могу стать любой сущностью, воплотиться в любого человека, в растение, в камень или животное. Передо мной вновь открываются безграничные возможности. И, в конце концов, я стану единственным властителем мира. Всего-то, нужно искалечить разум своей второй половины.

Я буду рядом с оставшимся на земле Богом все семьдесят лет до следующей ИГРЫ. Я стану травой у его изголовья, птицей в опрокинутом небе, посохом в его усталых руках. Все собеседники на земле будут говорить с ним моими устами, предсказатели и гадалки — пророчествовать его скорое безумие, а дети — называть блаженным. Я внушу ему, что он повредился рассудком, я упеку его в психушку, я сведу его с ума! Я должен это сделать как можно быстрее! Ведь до следующей ИГРЫ остается всего семьдесят лет...

Испытание

Вокруг звенела весна и цвели каштаны, а навстречу шла ОНА. Тоненькая и стройная, девушка грациозно плыла по аллее, и розовые благоухающие свечи, роняя нежные лепестки, в восхищении склоняли перед ней свои соцветия. Ее модные титановые туфли оставляли в асфальте аккуратные вмятины, платье с металлическим отливом бережно облегало стройные бедра, а светящийся нимб над головой был ареной для скачек золотых чертиков в серебряных колесницах.

— Привет! — бросил я, проходя мимо.

— Привет! — она недоуменно оглянулась, и наши взгляды встретились.

— Каштаны качались, мы где-то встречались, — промолвил я, надевая дежурную улыбку номер один.

— Долго фразу сочинял? — она надменно улыбнулась. — Или знакомый поэт написал?

— Это — квинтэссенция из техники стихосложения Байрона, — я начал поедать ее глазами, и она слегка покраснела. — Его поэзия очень красива. Почти так же красива как ты!

— Думаешь, комплимент сразил наповал? — она нахмурила тонкие, изогнутые серпами брови и откинула с лица непослушную прядь каштановых волос. — Ты похож на героя из сериала про шпионов.

— Я также неотразим, как они? — спросил я, пригрев на лице дежурную улыбку номер два.

— Ты также банален и пафосен! — она фыркнула, и, резко развернувшись на шпильках, зашагала прочь.

— Постой, красавица! — я в два прыжка догнал ее и загородил дорогу. — Быть может, я — твоя судьба?

— Еще пара минут, и ты станешь проклятием последних минут моей жизни! — она нахмурилась, и в ее серых глазах засверкали серебристые искорки гнева.

— Не умирай! — я рухнул коленями в пыльный асфальт. — Живи вечно и дари мятущимся душам полет красоты!

— Умирать? — у нее вытянулось лицо, и задрожали губы. — Ты что себе позволяешь!?

— Ты сама сказала: «...проклятием последних минут моей жизни». Из-за меня, конечно, бросались с моста, — я начал загибать пальцы, — выбрасывались в открытый космос, заходили в террариумы с крокодилами и в клетки со львами, но ты... Прошу, не совершай подобного!

Мои глаза наполнились шутовской мольбой, и я притворно заломил руки.

— Среди моих знакомых еще не было комедиантов! — она захохотала, запрокинув голову, и дождь каштановых волос окропил ее плечи. — Меня зовут Анна.

— А меня — Дар. Стану шутом, если будешь моей королевой! — я пожал изящную ладошку и пружиной подпрыгнул вверх. — Предлагаю отметить наше знакомство.

— Где?

— Мне нравится кафе «Император», — я мечтательно улыбнулся. — Оно совсем близко, и там очень вкусные чанахи. Пройдемся?

— Идем, приглашение принимается! А что такое «Чанахи»? — она пожала плечами. — Это зверьки, запеченные в фольге или газированные напитки?

— На холмах Грузии печальных... Ты пиццу когда-нибудь ела? — с деланным любопытством осведомился я.

— Ела, — Анна посмотрела на меня сбоку, и заходящее солнце осветило точеный абрис ее лица. — Но это было очень давно, еще в детстве.

— Чанахи — это жидкая пицца, — я сложил руки чашей. — В маленький горшочек кладется вся еда, которая есть в доме...

— Всю еду в маленький горшочек! — она язвительно усмехнулась. — А поместится?

— Поместится, если сдобрить твоим сарказмом, — поджал губы я. — Так вот. Кладем в горшочек маленькие кусочки мяса, картофеля и овощей, добавляем специи, заливаем водой и ставим все это в печь, но только на живой огонь, — я сделал паузу и замедлил шаги. — Такой же, как горит в моих глазах при виде тебя.

— Это — не огонь, а лишь его отражение, интересно было бы взглянуть на очаг! — Аня улыбнулась и слегка покраснела.

— Вот и кафе, прошу Вас! — я в легком полупоклоне указал рукой на старый крейсер, стоящий в некотором удалении от аллеи.

Мы прошли несколько десятков метров по мягкой изумрудной траве и оказались у изъеденного временем и непогодой космического корабля. Его массивный, но не лишенный хищной грации корпус был подобен огромному великану, попавшему в путы темно-зеленого плюща и бирюзовых лиан. Я толкнул ногой металлическую дверь, и мы вошли.

Дизайн зала был прост, даже небросок, но весьма недурен. На срезах командных, смотровых и прочих палуб, которые с трудом угадывались в ломаных очертаниях зала, располагались уютные столики, в центре возвышалась слабо мерцающая в полутьме стеклянная колонна, а вокруг нее огромной аспидно-черной змеей вила свои кольца барная стойка. Официанты и бармены были раздеты со вкусом. Весь их наряд ограничивался кольцами и пластинами, переливающимися ртутью и прикрывающими не более одной десятой атлетически сложенных тел. Везде был металл и стекло. Черное и серое. Прозрачное и стальное.

— Ты знала, что мы придем сюда? — я улыбнулся и оглядел ее серебристо-серый наряд. — У тебя даже глаза сталью отливают.

— Твоя ирония может превратить эту сталь в свинец! — Аня решительно направилась к ближайшему столику. — В расплавленный пулевой свинец! — добавила она, уже садясь.

— Тогда я стану мишенью, предназначенной для этих притягательных снарядов, — сказал я, устраиваясь напротив.

— Не обольщайся, — она приблизила ко мне свое прекрасное, будто выточенное искусным скульптором, лицо. — По-моему, тебя сразят лишь серебряные пули.

— Что будете заказывать? — у столика материализовался полуголый официант и предложил электронное меню.

— Мне ничего не нужно, ангелы не едят земную пищу, — я взял в руки меню и приложил к нему большой палец. — А девушке принесите бутылку шампанского.

— Как скажете, — официант удивленно пожал плечами и понесся прочь.

— Еще два бокала и ассорти, — крикнул я вслед, и ласково, как ни в чем не бывало, посмотрел во взбешенные глаза моей визави.

— Это — твой фирменный стиль общения с девушками, или я отстала от модных течений? — Аня раздраженно смяла салфетку в тонких нервных пальцах.

— Мне нравится, когда девушки краснеют, — я скользнул взглядом по румянцу на ее щеках. — Это говорит о том, что они впитали субкультуру, близкую к традиционной земной.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Игриво-ироничный, но какой-то искусственный, ненастоящий...

— Разрешите? — подошедший официант разлил в высокие хрустальные бокалы.

— Я не искусственный, — мои пальцы отбивали на белой поверхности скатерти сигнал «SOS». — Сегодня я играю не ту роль.

— А какой ты без игры?

— Я скучный. Скучный и тусклый, как неграненый алмаз, — я усмехнулся. — А еще я скромный. А еще вышивать могу, на машинке, крестиком...

— Скромный Нарцисс, — Аня теребила в руках сумочку и задумчиво смотрела на пузырьки, струящиеся по стенкам моего бокала. — А ты стихи писать пробовал? У тебя должно получиться.

— Пытался, конечно, — я взял в руки фужер. — Предлагаю тост за примирение и перемену места дислокации.

— И куда понесут нас бурные воды судьбы?

— К океану романтики, где навсегда утонет мой цинизм.

— А что всплывет взамен?

— Может быть, хрусталь души? Ведь стекло — это расплавленный песок, а душа, она как стекло, чтобы стать прозрачной, должна подвергнуться высокотемпераментной обработке любовью.

Я протянул вперед свой бокал.

— Ударили в голову кровь и вино,

— Глаза источают любовь и желанье,

— И губы зовут к поцелую давно,

— Так выпьем за то, чтоб мечты стали явью!

Я закончил декламацию и встретил ее наэлектризованный взгляд.

— За мечты! — сказала она, и в воздухе рассыпались искры хрустального звона.

Потом мы пили шампанское и говорили. Говорили много и обо всем. Мы были разными людьми. Я родился на цветущей Земле, Аня — на умирающей Хлое, ее поступление в Академию было продиктовано искренним желанием, а мое стремление в космос было привито любящими родителями из-под палки, она горела театральными страстями, а я — гладиаторскими боями. Она не любила ничего из того, чем жил я, а мои мысли витали в миллионах парсек от ее, но искра, проскочившая в перекрестье наших взглядов, уже привела нас к берегу океана и звала дальше, в пьянящую неизвестность ожидания.

— Давай присядем? Вон на тот камень у воды, — я обнял ее за плечи и, вытянув руку, указал на серый валун у кромки прибоя.

Мы сели на обточенный волнами кусок базальта и замолчали. Океан урчал огромной довольной кошкой, растянувшейся у наших ног. Волны лениво накатывались друг на друга, разбивались в белую пену и рождали мириады брызг, которые яркими бриллиантами сверкали в лучах заходящего солнца.

— Кстати, стихотворный тост твой? — Аня щурилась, глядя в раскрашенное закатом небо.

— Мой, — я обнял ее за талию. — Сочинил персонально для тебя.

— А кроме меня, есть кому сочинять?

— Нет. Есть только ты и ветер моих мыслей, рвущийся в темные закоулки твоей души. Открой мне душу?

— Дар, у меня уже есть парень! — сказала она и грустно на меня посмотрела.

— Завидую ему! — я скользнул поцелуем по теплым манящим губам и весело улыбнулся. — Я вызову его на дуэль, мы будем сражаться, пуская солнечные зайчики в глаза друг другу, и умрем, задавленные сотнями тушек пушистых зверьков!

— Ты невозможен! — она прижалась ко мне и склонила голову на плечо. — Мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь.

— Ты веришь в любовь с первого взгляда? — я заглянул ей в глаза, чтобы она утонула в моих.

— До сегодняшнего дня не верила, — Аня взъерошила мне волосы на затылке, — а теперь влюбляюсь в соперника по «Охоте», представляешь? И нам с ним нужно пройти Испытание Первой Ступени [1]. И выхода нет: в Академии останется тот из нас, кто парализует другого.

— Аня, выход есть всегда! — возбужденно прокричал я и прижал указательный палец к ее губам. — Можно не стрелять. Вообще не стрелять! И тогда ты вылетишь из Академии вместе с соперником, который влюбился в тебя без памяти!

— Это невозможно! — она достала из сумочки станер и перевела его в учебный режим. — Знаешь, как зовут моего соперника?

— Догадываюсь, его зовут Дар, — я вытащил именное оружие из кармана куртки и выбросил его в океан.

Прости! Прости меня, если сможешь! — она направила на меня ствол, нажала на курок, и мир рассыпался на тысячи осколков.

— Так мы познакомились с Вашей бабушкой, — седой подтянутый старик обвел взглядом пятерых ребятишек, зачарованно внимающих его рассказу, и налил себе красного вина.

— Деда! — возмущенно закричал семилетний мальчуган. — Ты специально поддался, а она выстрелила! Тебя из Академии выгнали, как же ты после этого на ней женился?

— Вырастешь — поймешь! — старик положил морщинистую руку на вихрастую макушку.

— Дед, а ведь бабушка не была навигатором, она учителем математики всю жизнь проработала!

— Она прошла испытание и ушла из Академии через неделю после меня. Только ей ничего не говорите! Обещаете? — старик заговорщицки подмигнул и широко улыбнулся.

— Да! — ответил нестройный хор детских голосов.

— Я есть хочу! — заплакала девочка лет пяти. — Баба Аня пирог обещала!

— Несу, несу! — седовласая сухонькая старушка просеменила к столу с ароматно дымящимся яблочным пирогом на деревянном подносе. — Кушайте, дорогие мои!

— Бабушка, а расскажи нам про Академию...

[1] Испытание Первой Ступени — термин, характерный для периода 3210-3236 годов, обозначает слепой поединок между двумя студентами Академии Космического Флота Доминиона, в котором каждый знает лишь психологический портрет соперника и должен первым парализовать его выстрелом из учебного станера. В Академии остается победитель, проигравший студент подлежит отчислению.

Танцы Богов

Ночь серой влажной тенью плыла над землей, куталась в пряный саван уходящей осени и навевала тихую грусть, что топит остатки летнего веселья в холодных, но еще живых на вид прудах и речушках. И я плыл сквозь вязкую темноту аллей, прыгал через коричневые лужи и задыхался от горького аромата увядающих листьев, которые густым желто-красным ковром устилали дорожки городского парка.

Они появились передо мной из пустоты, проявились на фоне промозглого вечера, как размытое изображение на сером пустом негативе. Их было трое, три безликие и безмолвные тени, три одинаково холодные и безжалостные машины для уничтожения всего живого. Моя рука привычно потянулась к ножнам, но я остановился.

Сомнения. Колебания. Раздумья. Скольких людей погубили эти антиподы логики и холодного расчета. А троица все ближе.

И снова раздумья, и мысли о мире, что отогрел, стал моим домом, укрыл от друзей и врагов в минуту смертельной опасности. Я стал слишком похож на его обитателей, стал подвержен их глупым, но так приятно волнующим страстям и страстишкам, стал человеком более чем это необходимо. Но мозг пробуждался. Бесшабашность и азарт, спрятанные в пыльную коробку с былыми воспоминаниями, стремились наружу и рвали ее тонкие картонные стенки. Гормоны и эндорфины в безумном коктейле будоражили кровь, я медленно пьянел от ощущения предстоящей схватки, и моя прошлая жизнь возвращалась нереальными снами, тесня покой и уединение усталой души. Меч с тонким хрустальным вздохом покинул ножны и согрел сжатую вокруг рукояти ладонь.

— Вы хотите умереть достойно, как и полагается мужчинам? — прошептал я, и шелестящее эхо испуганной белкой заметалось среди обнаженных каштанов и кленов.

— Первым умрешь ты, Миэрт!

Голос раздался из-за спины. Такой знакомый и страшный, леденящий душу, царапающий стальными когтями. Голос моего родного брата Воорта, голос смерти во плоти.

Лезвие меча начало удлиняться и слабо светиться в липкой и непроницаемой тьме, окутавшей все вокруг. В безумном костре ненависти алым огнем сгорало все то, что согрело душу и остудило воспаленный бесконечными войнами и интригами разум. Трое передо мной так и не узнали, во что ввязались. Они не увидели кривого оскала смерти, не поняли, что она явилась к ним в моем обличье, не ощутили удара кривой косы, что лезвием светящегося меча прошлось по их шеям. И глупые головы безумцев спелыми яблоками падали на асфальт, когда я обернулся, завершая петлю Саарша. Во мне уже не было ничего человеческого, кроме, быть может, души, что горько плакала на дне огромной всепоглощающей боли.

— Браво, браво! — Воорт был в обычном для него черном плаще и аплодировал, даже не обнажив меча. — Ты еще не утратил боевых навыков: папочка, несомненно, был бы рад.

— Радость — категория суетная, к делу не относящаяся! — я услышал свой неестественно спокойный и ровный голос как будто со стороны. — Зачем ты здесь?

Обагренный кровью меч, питаемый моей ненавистью и болью, ярким неоновым стержнем горел в руке, и Воорт достал свой, предпочтя осторожность риску.

— Неспокойно стало в Саанвире, — он усмехнулся и перебросил начинающий светиться зеленью меч в левую руку. — Мятежники какие-то объявились, грабят и убивают во славу твоего пришествия на царство.

Зеленые глаза Воорта сверкнули во тьме, и меч снова оказался в его правой руке.

— Семья волнуется, знаешь ли. Переживает за своего блудного сына. Отправляет экспедиции в поиск, ищет тебя по всему Вееру Миров, а ты окопался в этой дрянной дыре и мнишь себя Богом!?

Воорт ударил мечом об асфальт, и клубы испаренного битума усилили горечь осеннего воздуха.

— Ты всегда был позором нашей семьи, музыкант, стихоплет, писатель! — кричал он и ходил передо мной из стороны в сторону, размахивая мечом. — Когда я сражался с Лаэтами, ты писал сентиментальную чушь и издавал ее под чужими именами в низших мирах, а теперь даже переселился в один из них!

Он резко приблизился ко мне и заглянул в глаза.

— Зачем нанимаешь разбойников и засылаешь в Саанвир? — зашептал он тихим трескучим голосом. — Зачем славишь имя свое? Тебя не устраиваю я, законный регент?

— Воорт, ты ошибаешься! — я отстранился от горящих безумием глаз и принял боевую стойку. — У меня нет видов на регентство и престол, нет желания сидеть во дворце и плести интриги!

— Принимай вызов! — закричал Воорт, и, выставив перед собой светящийся меч, шагнул навстречу. — Я убью тебя как крысу, и никто не узнает об этом, все будут считать, что ты сгинул, остался в междумирье и читаешь свои идиотские стишки призракам!

Воорт кричал, полосуя мечом воздух, и распалялся все больше, его красивое холеное лицо налилось кровью, жилы на лбу вздулись, и гнев ядовитой зеленью струился из глаз.

Я вспомнил детство, бесконечные изматывающие тренировки и необузданную жестокость моего брата. Он всегда побеждал меня, он не давал мне прохода, он засыпал и просыпался с одной мыслью: «Убить!». И я каждый вечер ложился в постель, прощаясь с жизнью, и каждая ночь могла стать для меня последней, и каждое новое утро могло не наступить никогда. Но каждый день дарил жизнь и начинался с новых битв.

Простолюдины называли их «Танцы богов», потому что движения сражающихся были подобны многократно убыстренному и тщательно отрепетированному танцу. Зрители собирались загодя, с полуночи, а то и с вечера предыдущего дня. Они занимали лучшие места вокруг королевского бивака и делали ставки, а утром, когда начиналась битва, неистово орали и размахивали руками. «Смерть малышу, смерть младшему!» — кричали они, поднимая в моей душе волны холодной ярости, и я сражался все быстрее и быстрее, втрое, а то и вчетверо превосходя по скорости обычного воина. Я мстил им, лишая возможности следить за битвой, полупрозрачным силуэтом скользил по полю брани, и они видели лишь движение размытых теней, всполохи мечей, светящиеся петли и воронки наэлектризованного воздуха. Ненависть зрителей усиливала мое желание жить, жить назло всем, жить назло самому себе, жить, когда хочется забыться и умереть.

Папочка верил в естественный отбор: кто из двух сыновей победит — тот и станет наследником престола. И устраивал бесконечные соревнования между мной и Воортом: кто больше убьет, кто лучший воин, чье хладнокровие не знает границ. Я перебил десятки тысяч людей, пролил моря крови, был полководцем многотысячных армий в сотнях сражений в десятках миров. Днем я убивал, а ночью писал убитым стихи, которые они никогда не услышат. Я убегал из дома и странствовал в нижних мирах, отдыхая от бесконечных кровавых забав, исповедовался в книгах и балладах. А потом меня ловили, доставляли к отцу, и все начиналось сначала.

Все шло по кругу, жизнь диким мустангом неслась по спирали, пока я не нашел Землю. Она укрыла меня спокойствием и безмятежностью, восстановила гармонию в душе, и я воспрял, расцвел, как увядающее растение, политое вдруг живительной влагой. Но мой меч — маяк, он освещает путь во времени и пространстве, он дарит возможность быть вечно молодым, и он же оповещает о моем местонахождении любого члена семьи, в том числе и Воорта — заклятого врага с детских лет. Я боюсь брата так же сильно как в детстве, и по-прежнему готов бежать от него на край света. А престол Саанвира я легко променяю на жизнь в худшем из миров лишь при одном условии: рядом не должно быть Воорта. Но он снова нашел меня. Нашел на Земле — в лучшем из миров.

— Ты жалок! — по слогам произнес Воорт. — Трус, малый ребенок, ягненок в волчьей шкуре, ты будешь драться или продолжишь торчать недвижимой статуей на дороге?

— Я буду драться!

Холодная ненависть вытесняла страх, она изгоняла его как ладан дьявола, она бередила детские обиды, комплексы и полузабытые раны души.

— Надеюсь, что ты подписал завещание на престол! — скорее прошипел, чем сказал я и ударил первым.

Меч загудел разбуженным пчелиным роем и рассек воздух в том месте, где мгновением раньше стоял Воорт. А он, ускорившись, белесой тенью скользнул мне за спину и ударил в бок с разворота. Но я уже оседлал время, повысил скорость движений, и, пригнувшись, ушел в сторону, разворачиваясь на левом носке. Воорт снова пошел в атаку и нанес рубящий косой удар. Я сделал кувырок в воздухе вокруг его меча и, приземлившись на корточки, применил «Колесницу» — обернулся вокруг своей оси, низко держа меч на вытянутых руках параллельно земле. Брат подпрыгнул, спасая ноги, и, опускаясь, со страшной силой обрушил меч вниз. Светящееся лезвие прошло в сантиметрах от моего паха, когда я обманул смерть, сделав обратное сальто. Меч Воорта вспорол асфальт, и вонь ядовитых испарений ворвалась в мои трепещущие ноздри. Брат был в ярости, он нарушил главное правило боя, правило простое и емкое, почерпнутое не из фильмов и книг, а из реальных сражений. Нам внушали его с младенчества, звучало оно просто и коротко: «Сражайся молча».

— Ты боишься, боишься, как в детстве!

Воорт резко отпрянул назад, спасаясь от моего выпада.

— Наверное, ты множество раз задавался вопросом почему я не убил тебя еще тогда? Да потому что мне был нужен соперник, был нужен манекен для тренировок! — он громко захохотал, запрокинув голову. — Ты же почти писался от страха, но сражался, малявка, цеплялся за свою никчемную жизнь. И в итоге я оставил ее тебе, можно сказать, подарил, даже не являлся пред твои синие очи, когда ты сбежал ото всех.

— Воорт, это было много лет назад! Послушай меня! — я все еще пытался решить вопрос полюбовно. — Я никого не посылал в Саанвир, мне не нужен трон. Наследник — ты, я не хочу власти в высшем, но диком и разнузданном мире, оставь меня в покое, давай разойдемся без смертей!

— Да, ты всегда был слабаком и конформистом, наверное, тебе удалось бы занять трон, но ненадолго, на несколько дней, пока тебя не убили бы твои же соратники!

Воорт снова захохотал, он размахивал мечом как дирижерской палочкой и пристально смотрел мне в глаза. Смех внезапно оборвался, и наступила тишина.

— Мягкость порождает не ответную мягкость, а лишь угрозу жизни, неизбежно приводящую к смерти, — вкрадчивый скрипучий голос, колесом несмазанной телеги проехал по ушам, и Воорт снова бросился в атаку.

Удар, обманный финт, я парировал, и снова удар. Он сменил тактику, и от старинной битвы на мечах перешел к классическому фехтованию. Укол, я парирую, выпад, опять укол, я ухожу в сторону, он делает шаг назад, и снова выпад. Я отступаю, спасая руку, затем бросаюсь вперед и начинаю с огромной скоростью вращать мечом, создавая перед Воортом смертоносный светящийся конус. Он снова меняет тактику, предельно ускоряется, отталкивается ногами от земли и делает сальто над моей головой. Я прыгаю вперед и в сторону, но едва успеваю уйти от его удара сверху, мое левое плечо подпадает под лезвие меча и взрывается нечеловеческой болью. Кровь обильно течет по предплечью, и рука повисает бесполезной плетью.

Я проигрываю. Сил хватит еще на несколько минут, затем моя скорость начнет падать, и я умру, не успев разглядеть меча, бьющего мне в грудь или шею. Я почти уверен, что дерусь с Воортом на равных, но детский страх не позволяет реализовать себя полностью, он колет меня стальными иглами, порождая сомнения и неуверенность в собственных силах.

— Тебе конец! — кричит Воорт и делает резкий выпад, я отбиваю, он заходит сзади меня и рубит справа в сторону. Я плашмя падаю на асфальт, прижимаюсь к нему всем телом, и отталкиваюсь что есть мочи, пружиной взлетаю вверх, надеясь, что на моем пути не окажется смертоносного лезвия. Перед глазами проплывает Воорт, медленно как в полусне завершающий выпад, и я решаю идти Ва-банк. «Не выпускать из рук оружие» — еще одно основополагающее правило боя, его нарушение чревато смертью, но я бросаю меч лезвием вперед. Раздается чавкающий звук и сдавленный стон, а земля снова встречает меня холодным асфальтом. Я подскакиваю и вижу, что Воорт падает на колени, в правой руке держа свой меч, а в левой — торчащую из груди рукоять моего.

Неужели все? Я не верил своим глазам, я победил свой детский кошмар, я убил того, кто два десятка лет отравлял мне жизнь, и пил ее капля за каплей. Я подошел к Воорту и склонился над ним. Он дышал с присвистом, кровавая пена выступила на побелевших губах, ярко-зеленые глаза потускнели, приобрели болотный оттенок и потеряли осмысленное выражение.

— Отца ранили, он умирает, — прошептал брат и закашлялся, захлебываясь собственной кровью. — Его не станет в ближайшие недели, теперь ты возглавишь Саанвир. Папаша спятил и решил, что трон должен достаться тебе, вот я и явился за твоей головой, — Воорт горько усмехнулся и снова закашлялся. — Нужно было убить тебя еще в детстве, когда...

В его горле что-то заклокотало, забулькало, надтреснутый голос перешел в хрип, и он замолчал навсегда. Мягким движением ладони я закрыл остановившиеся глаза брата, вынул из его груди меч и, держа оружие перед собой, вознес молитву прощания. Я не желал плакать, но слезы неожиданно быстро затуманили взор. Боги не плачут, и, значит, я уже не бог. Собственно говоря, я никогда им и не был, ведь богам не знакомо чувство раскаяния за совершенные поступки, а надо мной оно довлело всю жизнь, принося лишь страдания и неприятности. Вернуться в Саанвир, чтобы похоронить брата в семейном склепе? Это невозможно. Если я появлюсь дома, власть, такая притягательная и грязная, уже не отпустит меня. Я стану пленником трона, стану главным камнем в часовом механизме, который поддерживает порядок в тысячах миров.

Я не хотел этого. Не хотел быть узником ненавистной с детства золотой клетки из обоюдоострых мечей, не хотел повторить судьбу отца, не хотел учить своих еще не родившихся детей твердости и жестокости, граничащей с кровожадностью. Что ж, Воорт нашел свое последнее пристанище здесь, в нижнем мире, как найду и я через много лет.

Яму я выплавил на вершине маленького холмика у коричнево-зеленого пруда на краю парка. Воорт по нашему обычаю лежал на спине и держал в застывших руках умерший одновременно с ним и превратившийся в бесполезную железку меч. Я с минуту постоял над могилой и начал забрасывать ее землей. Когда глубина достигла локтя, я расплавил мечом землю над телом и забросал получившийся саркофаг землей и разноцветными листьями. Холм над водой — лучшее место для могилы и церемонии прощания с вечностью.

Я открутил рукоять меча от лезвия и вытащил светящийся неоном кристалл. Сломать продолговатый холодный камень оказалось неожиданно легко. Ничего не произошло, лишь померкло голубое свечение, и навалилась непривычная усталость, которая затуманила разум и бросила на колени в обжигающе холодную воду пруда. Я собрал последние силы и швырнул обе половинки уже мертвого кристалла в безразличную глубину. Они с тихим плеском ушли в вечность, а вечность навсегда покинула меня. Я склонился над водой и в неярком свете Луны увидел свое отражение. Первые морщины пробороздили высокий лоб, под глазами появились темные круги, и на лицо легла печать усталости. Я стал выглядеть на свои двадцать семь лет, стал обычным человеком, которому суждена не вечная жизнь, а четко отмеренный судьбой отрезок, в течение которого нужно просто жить, жить и ценить каждый день, каждый час, каждую секунду времени, струящегося подобно песку между пальцев.

Меня всегда интересовал вопрос, что чувствуют обычные люди в течение их короткой жизни, и что ощутит Бог, вдруг став человеком. Ответ прост: я почувствовал радость осознания конечности всего сущего, в том числе и себя. Ведь Бог — это человек, Человек с большой буквы. Это настолько же верно, насколько правильно обратное утверждение, а его разумность у меня никогда не вызывала сомнений.

Я усмехнулся, резко поднялся с колен и зашагал по дороге, которая теперь имела не только начало, но и конец...

Магия неба

Капсула светилась неоном в липкой и обволакивающей тьме ночи. Лицо Вета за прозрачным стеклом превратилось в застывшую и безжизненную маску.

— Иван! — мой голос прорывался сквозь гудящие потоки энергии. — Держи левый фланг.

Коленопреклоненные фигурки, расположившиеся полукольцом справа, вздрогнули, как от удара плети — фланговый высосал из них дополнительные порции энергии. Я снова оглядел песчаную поляну и капсулу в центре, окруженную стоящими на коленях мальчишками. Потоки энергии бушевали неровными всполохами северного сияния, магия струилась холодными голубыми потоками, стекая с тонких мальчишеских пальцев. Светящаяся сеть накрыла поляну, надежно обхватив своими тенетами хрупкую капсулу Древних в центре. Все силовые потоки замкнулись на мне. Серебристый обруч на голове раскалился до бела, лоб покрылся испариной, и страх ледяными щупальцами сковывал разум.

— Ирвин, справа поднажми! — крикнул мне Лель — наш правофланговый, и паутина стала заметно ярче, создав вокруг капсулы непроницаемый неоновый кокон.

Я начал осторожно повышать напряженность поля. Воздух вибрировал и искрился, волосы встали дыбом и трещали, светясь в серой полутьме.

— Внимание! — я высасывал из мальчишек последние крохи силы, и все шесть маленьких фигурок в непроглядной ночи светились ярко-голубым огнем. — Готовимся! Пуск!

И ночь превратилась в день, и звезды померкли. Луна пропала в небесах, и само небо стало фиолетово-черным. Посреди поляны вспыхнуло голубое солнце, осветив неровный круг сосен и елей, и начало медленно подниматься вверх. Яркий свет резал сетчатку и выдавливал слезы. Они капали на траву и серебристым жемчугом стекали в землю, чтобы прорасти завтра невиданной красоты цветами, каждый из которых станет памятником человеческому любопытству. Переливающийся неоновыми всполохами кокон капсулы все быстрее и быстрее поднимался вверх, пугая все живое вокруг и тая в темноте ночи. Наконец, его неровное гудение затихло, и стали слышны крики испуганных птиц и животных, стремительно уносящихся прочь от невиданного доселе явления.

А потом небо прорезали желто-оранжевые лучи. Три смертоносных луча. Три вестника смерти. И капсула взорвалась, и в этот момент я почувствовал крик. Вет писал клич смерти на разлинованном лучами боевых мазеров небе. И прощался со мной. А я плакал навзрыд. Я любил его больше жизни. И променял на нее. На жизнь среди своих. На жизнь земную, а не впотьмах подземелий Следящих. Променял на небо, звезды, свежий воздух и пение птиц. Следящие обещали мне все это в обмен на смерть Вета и ребят.

Я молча шел куда-то, не разбирая дороги и натыкаясь на стволы и ветви деревьев. Смерть шестерых мальчишек. Им не было и тринадцати. Они отдали свою энергию жизни для осуществления древнейшей мечты — вырваться из-под колпака Следящих, взлететь как птицы высоко в небо, и увидеть Землю такой, какая она есть.

Позади меня раздался грохот падения капсулы. Я обернулся. Слезы застилали глаза, и я видел только плывущие языки пламени, пожирающие останки моих друзей. Пусть эта поляна будет им братской могилой. Я сложил руки в знак Последнего Прощания. А потом заметил три фигуры в черных балахонах. Следящие! Я попытался ударить их Силой, но ее не было. Я метнулся в сторону, но тщетно. Выстрел парализатора опередил меня. И я начал падать на на землю, которая медленно, как во сне, качаясь, плыла к моим глазам. Оловянный блеск нечеловеческих глаз под черным капюшоном приблизился ко мне.

— Молодец, Шаарт, — прошелестело лицо под капюшоном, — тебе все удалось, наши поздравления.

— Почему Шаарт, меня зовут Ирвин! — хотел крикнуть я, но губы не слушались, и Следящие увидели только немой вопрос в моих глазах. А затем свет звезд померк, и время закружилось в безумном танце.

— Ирвин, проснись, — кто-то тряс меня за плечо, — Ирвин, ну вставай же!

Я с трудом открыл глаза и увидел перед собой возбужденное лицо Вета.

— Ирвин, ты забыл, сегодня запуск, — шептал мне Вет, и его синие глаза сияли от восторга в свете полной луны.

Нас с ним всегда различали по глазам. У него — синие, у меня — серые. А в остальном — близнецы. У него — мальчишеские и изумрудно-озорные, у меня — умудренные опытом и оловянно-печальные. А в прочем — как две капли воды. Я поднялся с кровати, и мы двумя безликими тенями выскользнули в окно нашего старого бревенчатого дома.

Бежим, нас уже ждут! — Вет схватил меня за руку и потащил сквозь темень леса к заветной поляне.

Голые пятки в труху перемалывали засохшие сосновые иголки — мы бежали молча, чтобы не нарушать правильный ритм дыхания. А сон мне приснился нехороший. Неправильный сон. Я и Следящие. И мертвый Вет. И мальчишки, горящие в огне уничтоженной капсулы. Уничтоженной мазерами. Что такое мазер?

— Вет, что такое мазер? — я остановился и схватил брата за руку.

— Ты с ума сошел, какой мазер? — закричал Вет, отчаянно жестикулируя. — Бежим скорее, мы не успеем до рассвета!

— Вет, давай отложим запуск, мне сон нехороший приснился!

— Ир, вечно ты со своими предсказаниями! Все будет нормально, я — тоже телепат, как и ты, и мне НИЧЕГО не снилось! — глаза Вета превратились в две полуоткрытые бойницы.

— Но я угадал тот ураган, ты помнишь? — я схватил Вета за шею. — Ведь это было, и я спас всех нас! Почти всех!

— Я помню! — Вет сложил руки в знак Последнего Прощания. — Но, Ирвин, послушай меня, мы готовились к запуску два года! Неужели тебе не надоели Следящие с их сторожевыми вышками и постоянными запретами? Мы преодолеем их барьеры и найдем своих, разве не ты все это придумал? Разве не ты нашел капсулу древних?

— Вет, — я положил руки ему на плечи и посмотрел во взбешенные глаза, — послушай меня сегодня, прошу тебя, уступи, я ЧУВСТВУЮ — что-то не так!

— Если запуска не будет, ты мне не брат! — Вет оттолкнул меня, и побежал по лесной тропинке к поляне.

— Вет! — кричал я и бежал за ним. — Остановись на секунду.

— Что? — обернулся он, и мы, столкнувшись, полетели в бурьян.

— Ты должен мне одно желание, помнишь? — поднимаясь на ноги, прошептал я.

— Ир, твое желание остановить полет не может перевесить жажду семерых его совершить!

— Нет, не то! — я тщетно искал подходящие слова — Я полечу вместо тебя, и ты отправишь меня в небо!

Небесную синь его глаз накрыла серая туча, расплывшаяся вокруг черных провалов зрачков, и на миг я увидел в них свое отражение — оловянный взгляд пылал страхом и потоками глубинной силы.

— Я согласен! — тихо сказал Вет после минутной паузы. — Я не могу тебе отказать, ты спас мне жизнь, ты спас меня тогда от медведя. Но, какая же ты сволочь!

Дальше к поляне мы бежали молча. Мальчишки ждали нас, сидя вокруг капсулы. Я оглядел их лица, горящие глаза, и испугался, что вижу их последний раз. Иван вручил мне серебряный обруч телепатического усилителя.

— Полетит Ирвин! — зло сказал Вет сквозь слезы, и забрал у меня обруч.

В наступившей тишине все угрюмо разбрелись по местам, окружив капсулу правильным кольцом. Мы с братом стояли напротив друг друга.

— Вет, прости меня за все! — слезы предательски застилали глаза. — Я люблю тебя!

— Ир, не прощайся, — Вет обнял меня, и я прижался щекой к его влажной щеке. — Мы еще свидимся, и на медведя еще сходим, — он улыбнулся и посмотрел мне в глаза. — Мягкой посадки!

— Помни, Вет, Следящих можно убить Силой! — тихо сказал я, открывая брату неизвестно откуда пробудившееся во мне знание.

Я развернулся и не оглядываясь пошел к капсуле. Колпак послушно открылся, и я устроился в мягком кожаном кресле. Оно тотчас приняло форму моего тела, раздалось шипение, и капсула загерметизировалась.

Древние были могущественны. Как получилось, что мы, их потомки, стали рабами Следящих и черпаем крохи знаний из древних книг, которых становится все меньше? Сквозь голубое свечение стекол я смотрел на ребят, взявших капсулу в кольцо, и на Вета, собирающего потоки силы воедино. Интересно, что за Барьером Следящих? И подсознание подсказало ответ — НИЧЕГО. Капсулу уничтожат. Теперь я это знал точно. Сон был вещим.

Я, наконец, вспомнил охоту на медведя. Охоту, благодаря которой вместо Вета лечу я, и, может быть, спасаю его во второй раз. Память, два года скрывающая от меня этот эпизод, вдруг просветлела, и я увидел перед собой истерзанного хищником брата, и себя рядом, направляющего потоки Силы в окровавленную пасть зверя. Теперь я точно знал, что сжег его в пепел. А потом появились Следящие. Обессиленный, я ударил в них огнем, но только опалил черные балахоны. После этого в памяти всегда сиял провал. Далее я помнил себя уже в поселке с окровавленным Ветом на руках. Но теперь я отчетливо видел, как Следящие подходят ко мне. Они меня боялись даже тогда. Я чувствовал это, но не мог ничего поделать, истратив всю силу.

Теперь я знал, что их можно уничтожить, что они не боги! Не нужна капсула! Не нужен полет! Я вспомнил серебряный обруч, который они надели мне на голову, и теперь знал: мне внушили все, что мы сейчас делаем! Только я мог вложить это в разум это кому угодно без обруча, ради шутки, а им понадобилась колоссальная энергия и телепатический усилитель.

Они боялись нас. Нас, телепатов, неведомо из-за чего появившихся среди обычных людей. Мы несли им смерть. И они хотели уничтожить нас нашими же руками. Моими руками. Они направили нашу энергию прочь от себя. На мирное дело. На воплощение мечты наших отцов и дедов. Древней как мир мечты о полете. И теперь мы все погибнем. Как в моем сне. Вот только последним уничтожат не меня, а Вета. Я отчаянно, забарабанил кулаками в светящиеся неоном стекла капсулы. Но меня никто не видел, все сосредоточились на запуске. Сколько раз мы репетировали это! Но не предусмотрели возможность остановки.

Знание. Он вливалось в мой мозг мощным потоком с помощью моих друзей. Общий М-фон, способности к телепортации, Москва — мегаполис за Барьером в ста километрах от нас — неизвестные прежде слова обретали значение и придавали смысл всем нашим деяниям. Знание наполняло мой мозг, я впитывал его, словно губка живительную влагу. Мысли сотен тысяч Следящих отголосками эха звучали в моих ушах. Земля населенная Следящими. И мы, атавизмы тридцатого столетия, живущие в резервации.

Мой сон не был сном. Это было на самом деле. Я посылал Вета в космос, и он погиб. Вот только потом я развернул время вспять!

Я ощутил, что поднимаюсь над землей, меня вдавило в кресло, и капсула понеслась в небо. Я почувствовал чудовищные взрывы, накачивающие в башнях Следящих мазеры. Теперь я знал, что такое мазер, и как он устроен.

Когда три луча разрезали капсулу, и силовой экран пропал, я снова повернул время вспять. Всего на два часа. Я сделал это во второй раз, и знал, что при необходимости сделаю в третий, знал, что со временем мы уничтожим Следящих.

— Ирвин, проснись! — кто-то тряс меня за плечо. — Ирвин, ну вставай же!

Я с трудом открыл глаза и увидел перед собой возбужденное лицо Вета.

— Ирвин, ты забыл, сегодня запуск, — шептал брат, и его синие глаза сияли от восторга в свете луны.

Нас с ним всегда различали по глазам. У него — синие, у меня — серые. А в остальном — близнецы. У него — мальчишеские и небесно-озорные, у меня — умудренные опытом и оловянно-печальные.

Теперь я знал, что Следящие — потомки древних, забывшие о своей силе и могуществе, а мы живем в гетто, созданном для тупиковой ветви. Так думают Следящие, помещая таких как мы в резервацию, словно в заповедник.

Они ошибаются в главном. Мы — носители могущества Древних и будущее цивилизации, а они, Следящие — их вырождающиеся потомки.

— Вет, мы никуда не летим! — сказал я и пристально посмотрел в восторженно-синие глаза...

Глаза вампира

Муар. Серая муть, окутавшая все вокруг. И разноцветные всполохи — пляска огней на балу масок...

Маски. Диковинные маски, проплывающие мимо меня, улыбающиеся и смеющиеся в клочьях сигаретного дыма...

Шум... Гулкие, ритмичные удары, от которых дрожит пол. И кровь толчками бежит по венам, и ноги сами собой пускаются в пляс, и руки вздымаются вверх, тщась обнять небо, скрытое за светящимися огнями прожекторов...

Я материализуюсь в танцующей толпе, двигаюсь в такт музыке, пою, запрокинув голову и расставив в стороны руки, и ритм нанизывает меня на тонкую пульсирующую иглу, и грудь разрывается от недостатка кислорода, и сердце стучит все быстрее и быстрее. Грохот его ударов наполняет пространство, заглушает рокот динамиков, глаза испускают мерцающий свет, и голос плачущей скрипкой звучит под бетонными сводами...

Я вижу ее глаза. Радужные разводы вокруг расширенных в полутьме зрачков. Они переливаются калейдоскопом цветов, пронзают дымную мглу, выжигают черные дыры в моем сердце. И все пустеет вокруг, есть только я и она, музыка и огни, ночь и любовь, ярко вспыхнувшая сверхновой. Я иду, влекомый радугой ее глаз, плыву, огибая безликие тела, и мы сближаемся, танцуя. Руки сплетаются над головой, тела дрожат как под напряжением, а кожа жаждет ласки чужих губ и ловит обжигающие прикосновения длинных каштановых локонов.

— Какие необычные глаза! — шепчу я и наклоняюсь для поцелуя.

— У всех вампиров такие! — слышу в ответ и вижу улыбку. — Но помни, лишь вампир может увидеть радугу в глазах вампира!

Она смеется, и разноцветные радужки полыхают яркими огнями в обрамлении длинных ресниц.

— Ты жаждешь поцеловать кровопийцу? — она снова смеется и прячет губы, прижимаясь ко мне бархатной щекой.

— Сгораю от желания! — перекрикиваю музыку и целую маленькое ушко. — А вампир спрячет клыки?

— Клыки? — она отстраняется и удивленно смотрит на меня: в ее глазах кружат осколки радуги. — Какие клыки? Ты начитался россказней о кровососах, чесноке и осиновых кольях?

Смеется, обнажая два ряда жемчужно-белых зубов.

— Не верь, я инициирую тебя поцелуем!

Я ловлю прикосновение ее мягких губ, и наслаждение захлестывает меня, захватывает в бешено вращающийся водоворот страсти, несет к водопадам, что разбиваются в сверкающую пыль на дне каньонов неосуществленных желаний.

— Ты красив, — говорит она, снимая черную маску с моего лица. — А голос твой также прекрасен как лик? Арию мистера Икса споешь, если уж им нарядился?

— Ты начиталась театральных программ и жаждешь услышать мой голос? — улыбаюсь, отвечая иронией на иронию. — Я — охотник на вампиров, спрятавший глаза за маской, а душу в черную мишуру одежд. Я пришел за тобой!

И снова поцелуй, и снова полет над толпой, пульсирующей в ритме танца как многоцветная медуза в океанских водах. Ее ладони жгут спину сквозь тонкую ткань костюма, а зубы оставляет на губах глубокие, саднящие от удовольствия раны. Она пахнет Кензо, молодостью и страстью.

— Пойдем отсюда!? — шепчу я, спрятав губы в шелковых прядях каштановых волос. — Я так давно искал тебя!

— Ты когда-нибудь занимался сексом, танцуя в толпе?

— Нет! — соврал я и опустил руки к массивной застежке на ее широком кожаном поясе.

— Не моргай. Смотрим друг другу в глаза. И пусть весь мир подождет!

Она положила маленькие ладошки мне на плечи, и увлекла к ближайшей колонне. И слова пропали куда-то, канули в лету, растворились в звуках чарующей мелодии, сменившей монотонный ритм быстрого танца. И зал Титаником поплыл на виду у звезд, пришедших на смену цветным прожекторам. И мы на палубе. Сгораем от нестерпимого жара желания. А рядом ледяной айсберг реальности. Белеет прямо по курсу, грозя гибелью нашему еще не родившемуся чувству.

Мои руки уже проникли к ней под рубашку, пальцы ласкают соски, напрягшиеся и затвердевшие от жестких прикосновений, а язык не покидает ее губ, влажных, полураскрытых свежим розовым бутоном. Ее пальчики на моем теле. Ногти. Прикосновения остро заточенных бритв к незащищенной коже. Я опускаю ладони и расстегиваю жесткий ремень, придерживая ее брюки. Она выгибает спину, я чуть приседаю, и вхожу в нее, прижимаясь спиной к холодному мрамору колонны. Медленные покачивания в такт музыке. И пусть смотрят все, пусть видят, пусть чувствуют, как нам хорошо...

— В детстве ты мечтал о полетах, — не прекращая ритмично двигаться, прошептала она, — мысли твои нестройным рядом теснились в неразвитом мозгу, ты хотел ДРУГОЙ жизни и ДРУГИХ ощущений.

Она улыбнулась и поцеловала, не отрывая взгляда от моих, светящихся от наслаждения, глаз.

— Ломая руки, ты вырывался из железных оков обыденности, стремился куда-то, — Она резко дернулась в сторону, и боль раскаленной иглой пронзила тело. — Не бойся. Я просто играю с тобой. Как кошка с мышкой...

— Или мышка с кошкой, — я сладко улыбнулся, пролив яд на слабый росток взаимной симпатии. — Прелесть в неведении...

И снова поцелуй, и снова ее глаза, чарующие, баюкающие разум, сковывающие волю. В них кружились водовороты цветовых бликов: голубая лазурь плавно сменялась насыщенной бирюзой, в которой плавали ярко-красные лепестки, песочные вихри заметали океанскую синь, а изумрудная зелень плавно переходила в вишневые и коричневые аккорды. Мы были в плену у наслаждения, оно длилось и длилось. Уже закончилась песня, уже гремели вокруг стройные ритмы в «четыре четверти», а мы все не могли остановиться. Когда наслаждение стало нестерпимым, сознание подернулось рябью и сладкая истома наполнила тело. Я безвольно повис у нее на плечах.

Боль... Губы отозвались резкой болью...

Жест... Я оттолкнул от себя девчонку, и она тут же исчезла в танцующей толпе...

Кровь... Капает из прокушенных губ и ложится красными кляксами на белоснежную майку...

Вино... Шатаясь и неуклюже лавируя между танцующими телами, я брел к огням выхода...

Такси... По шахматному полю на оранжевом фонаре гуляют пешки и ферзи...

— Вам куда? — хитроватый прищур и дымящая сигарета в руке, уверенно покоящейся на руле.

— Большая Якиманка.

— Пятьсот. У тебя вся майка в крови.

— Это — моя кровь, едем!

Усталость... Ничего не соображая, падаю в машину и сливаюсь с неудобным сидением. Усталость и увядание. Меня мутит от выпитого, ночные огни за грязными окнами сливаются в светящиеся полосы и исчезают за поворотами...

— Приехали, вылезай.

Дом... Смятые купюры исчезают в широкой ладони, я слышу урчание мотора за спиной и ищу цель — обшарпанную дверь подъезда. Монотонно переставляя ноги, поднимаюсь по древним ступеням. Поворот. Еще поворот. Кто планировал эти лестницы? Дверь надсадно заскрипела, и я оказался в своей квартире. Десять шагов до кровати. Здравствуй белое безмолвие...

Небо... Я лечу над землей. Усеянный звездами полог ночи держит тонкие нити, привязанные к моим рукам и ногам. Из-за черной линии горизонта встает солнце, нити начинают плавиться и растягиваться, я камнем падаю на переливающийся кроваво-красный диск. Свист воздуха и писк летучих мышей...

Сон... Открываю глаза и рывком сажусь на кровати. Липкий холодный пот покрывает все тело, меня трясет как в лихорадке, мысли беспорядочно плавают в голове, рвутся и склеиваются, рождая невероятные картины и образы. На чердаке пищат летучие мыши и мешают мне спать. Пробуждение...

Свет... Подхожу к окну и отдергиваю штору. Свет тысячами раскаленных иголочек вонзается в глаза, проникает в мозг, и, кажется, в самое сердце. Закрываю ладонями лицо и отскакиваю в спасительный полумрак комнаты. Боль...

Вино... Только хорошее грузинское вино. Ахашени. Много вина. Потом ночной клуб и девчонка с радужными глазами. Только вампир может увидеть радугу в глазах вампира. Я опускаю голову. Майка пропитана уже запекшейся кровью. Бурые пятна на простынях и подушке. Ванная...

Ужас... Первобытный ужас наполняет меня. В зеркале мертвенно-бледное лицо и водянистые глаза в глубоких, обрамленных морщинами впадинах. Нос стал крючковатым, губы опухли и посинели. Только черные волосы не изменили свой цвет. «Я инициирую тебя поцелуем», — говорила девчонка. Но вампиров не бывает, не существует! Это все сказки, сказки для устрашения маленьких детей! Я в отчаянии срываю майку и вижу тело, еще недавно накачанное и упругое, а теперь дряблое и морщинистое, покрытое тонкой сеточкой. Вены...

Слезы... Тяжелые капли медленно тянутся вниз, свистят как бомбы в полете, и с грохотом разбиваются о кафельный пол. Я зажимаю ладонями уши и кричу во весь голос, но летучие мыши на чердаке пищат громче. Я врезаюсь лбом в зеркало, и дождь из сверкающих осколков окутывает меня. Но крови нет. Есть только буро-зеленая субстанция, забрызгавшая сверкающие грани. Темнота...

Писк летучих мышей. Я открываю глаза. Потолок непривычно высок, а кафельный пол необычно жарок. Я поднимаюсь и только начинаю думать о том, что нужно пройти в спальню, как оказываюсь перед кроватью. Муха, случайно залетевшая из летней уличной жары в спасительную прохладу старого дома, падает на пол, сбитая мной. Обернувшись, я успеваю увидеть последний дюйм ее смертельного полета. Хищно раздув ноздри, я запрыгиваю на подоконник. Разбитое стекло обрушивается с четвертого этажа, и внизу слышатся крики испуганных людей. Я смотрю в ночь.

Я никогда не видел ее до этого. Только тьму и неяркий свет фонарей. А теперь НОЧЬ и ЗВЕЗДЫ. И симфония звуков расцветает на тонких как луч барабанных перепонках. Я слышу, как в сотне километров от меня летит в темноте сова. Ее крылья со свистом рассекают воздух, взрезают его, как нож масло, прессуют и давят, платя за возможность полета. А в трещинах дороги растет трава. Она тихо тянется из-под земли, со скрежетом, с надрывом взламывая асфальт. В окне напротив ярко-красной звездочкой полыхает кактус, расцветший в руках заботливой бабульки. Сама она тихо спит в старой металлической кровати, распространяя вокруг себя ореол умиротворенной старости. Хрустальность восприятия мира.

Я вижу любое движение во тьме, ловлю каждый звук, чувствую самый слабый запах и двигаюсь быстро, как кошка, нереально быстро. Сделав обратное сальто, я оказываюсь у шкафа с одеждой. Огромное зеркало пусто — в нем меня нет.

Я кладу ладонь на стекло и чувствую, впитываю тепло всей поверхностью кожи. Шаг до выключателя, щелчок, вспыхнувший свет, поворот головы. В зеркале снова нет моего отражения.

Я бросаюсь к ящику письменного стола и среди прочего хлама нахожу пыльный и исцарапанный «Polaroid». Отвожу руку с фотоаппаратом на пол-метра от лица и нажимаю кнопку. Вспышка слепит меня, отзывается болью в глубинах разума, я отбрасываю фотоаппарат и закрываю глаза ладонями. Разноцветные всполохи, светящиеся точки и линии беснуются на экране зашторенных век.

Когда способность видеть возвращается, я подбираю наливающийся цветом пластиковый квадратик и вглядываюсь в проступающее изображение. Красивое, как будто выточенное искусным скульптором лицо. И глаза. Сверкающие радугой глаза вампира.

Экзамен

Больше всего на свете не люблю возвращаться. Не люблю уезжать от моря, солнца, пляжей, веселья и беззаботности в душный, прокопченный автомобилями и заводами город. Асфальт серой петляющей лентой расстилается под колесами моего Пежо между вздымающейся к небесам кавказской грядой и простирающейся к уровню моря пропастью. Сцепление, тормоз, поворот, газ, сцепление, тормоз, поворот, газ, сцепление...

По старинным преданиям на вершинах кавказских хребтов, в окружении белых снегов и невесомых, пуховых облаков живут ангелы, а глубины каменистых ущелий — прибежище бесов.

Карминно-красный форд неожиданно вылетел из-за поворота, прошел юзом, и понесся мне навстречу, осыпая сидящую на обочине молодую девушку градом песка и щебня. Вслед за фордом показался огромный туристический автобус, перекрывший массивным оранжевым корпусом встречную полосу и мой единственный путь к спасению. Слева — горы и безразмерная туша автобуса, справа — пропасть и девушка на обочине, впереди — испуганные глаза молодого водителя форда, летящие в меня двумя свинцовыми пулями с лязгом и грохотом корёжащегося металла...

— Он виноват, точно. Скорость 140 — он не успел притормозить! — маленькое рогатое существо с веселой мордочкой и черной косматой шерстью стояло у искореженных останков Пежо и громко кричало, абсолютно по-человечески тыча правым копытцем в мою сторону. Я же лежал на обочине рядом, изломанный и исковерканный прямым столкновением и полетом сквозь лобовое стекло.

— Стоп! — такой же рогатый, но белый и с крыльями за спиной не-знаю-кто стоял напротив черного и спорил с ним. — Парень ничего не мог сделать, он просто ехал по своей полосе, я забираю его к нам!

— К вам? — черный застучал копытцами об асфальт. — Никогда! Ситуация пятьдесят на пятьдесят, пусть решает Большой Совет!

— А в это время его душа будет томиться в безвременье, в пустоте! — белый крылатый козленок впервые обратил взор своих светящихся зеленью глаз на мою скромную персону.

Я медленно приподнял голову над асфальтом, затем присел и поднялся на ноги во весь рост. Рядом на асфальте осталось лежать то, что раньше было моим телом. Разноцветные козлята прервали спор и уставились на меня.

— Ты — тень, тень самого себя в безвременье, — белый козлик печально посмотрел на меня и крылья за его спиной затрепетали. — Мы решаем куда тебе отправляться: в ад или рай.

— А как же страшный суд? — наивно спросил я.

— Его нет уже лет двести! — оживился черный бесенок. — И это наша заслуга, аггел ты недоделанный! — все внимание чертяки переключилось на белого собрата. — Демократы чертовы!

Я закрыл глаза, ущипнул себя, затем помотал головой, открыл глаза и встретился со взглядом двух пар вытянутых по вертикали зрачков, в которых читалась вполне человеческая ирония. Я осмотрелся вокруг. Оранжевый автобус с тонированными стелами застыл в движении, вот только внутри не было ни души, а вокруг валялись изломанные остатки форда и моего пежо.

— А что с водителем форда? — спросил я у рогатых.

— Уже в Аду, — осклабился Бесенок, смешно цокая копытцами.

— Давай дубль? — предложил Ангел. — Посмотрим, что у него получится.

— ДУБЛЬ ДВА! — зазвучал хор козлиных голосов, и мир закружился в пьяном танце.

Асфальт серой петляющей лентой расстилался под колесами моего Пежо между вздымающейся к небесам кавказской грядой и простирающейся к уровню моря пропастью. Сцепление, тормоз, поворот, газ, сцепление, тормоз, поворот, газ, сцепление...

Карминно-красный форд неожиданно вылетел из-за поворота, прошел юзом, и ракетой понесся мне навстречу. Я нажал тормоз, но влетел в испуганные глаза водителя форда...

Две козлиные рожицы, склонившиеся над моими останками, продолжали спорить.

— Он ничего не сделал! — бесенок торжествующе скалил желтые кривые зубы. — Ничего! Он мой!

— Нет! Он не успел даже опомниться, давай еще дубль? — ангел с сомнением посмотрел на черного коллегу и встретил в его глазах неуверенность и понимание.

— ДУБЛЬ ТРИ! — зазвучал хор козлиных голосов, и мир закружился в пьяном танце.

Сцепление, тормоз, поворот, газ, сцепление, тормоз, поворот, газ, сцепление...

Карминно-красный форд неожиданно вылетел из-за поворота, прошел юзом, и понесся мне навстречу. Автобус слева оранжевой стеной корпуса заслонил гору и единственный путь к спасению. Я поехал между ним и фордом. Мою машину отбросило на ограждение дороги, а туристический автобус, круша бордюры и деревья вдоль дороги, медленно, как во сне покатился в пропасть...

— Он не виноват, он пытался спасти себя. В Книге Откровений это не запрещено, — с дрожью в голосе мямлил ангел.

— Он мой, ты проиграл! — торжествовал бесенок.

— Он спасал девушку, она могла погибнуть при повороте вправо. Дубль? — белый козлик плотоядно посмотрел на то место, где сидела девушка.

— Давай дубль, — чертенок обреченно махнул копытцем.

— ДУБЛЬ ЧЕТЫРЕ! — зазвучал хор козлиных голосов, и мир закружился в пьяном танце.

Карминно-красный форд неожиданно вылетел из-за поворота, прошел юзом, и понесся мне навстречу. Мне было жаль себя, но я не смог убить девушку на обочине. Ее расширенные от ужаса небесно-голубые глаза... Автобус смял мою машину как консервную банку и с воем и скрежетом потащил ее остатки по дороге перед собой.

— Ну, ты убедился? — черный козленок торжествующе уставился на белого. — Он мой!

— Нет! — уперся белый. — Давай последнее испытание. Давай? — он умоляюще уставился на черного. — Если ошибемся, не видать нам следующей ступени...

— ДУБЛЬ ПЯТЬ! — зазвучал хор козлиных голосов, и мир закружился в пьяном танце.

Форд красной молнией пронесся слева от меня. На мгновение накатило ощущение дежа-вю. Забавно, впечатление, что это уже было, не отпускало меня в течение нескольких секунд полета в пропасть. Взрыв разметал обломки автомобиля и мои сомнения по дну пропасти. Ужасно, что вместе со мной погибла ни в чем не повинная девушка, сидевшая на обочине...

Покинув собственные горящие останки, я увидел огромного дьявола. Точнее, увидел существо, похожее на то, которое у нас любят изображать на картинах и в кино, величая не иначе как «дьявол». Коричнево-зеленое тело с редкими клочками шерсти, бугры мускулов под бородавчатой кожей, рога и копыта, хвост с пикой на конце — стандартный персонаж из детской сказки или фильма ужасов.

— Что здесь, происходит? — кричало демоноподобное существо, потрясая кривоватым посохом. — Кто задействовал темпоральные установки? — он нацелился посохом на козлят. — Кто, я спрашиваю?

Козлики дрожали как осиновые листья, шерсть на загривках встала дыбом, глаза, красные у одного и зеленые у другого, посерели от ужаса и четырьмя оловянными плошками горели во свете дня.

Отвечать! — рявкнул демон и со звоном ударил копытом об асфальт.

В выбитой лунке появилась черная жаба, держащая в скрюченных лапках белую распустившуюся розу.

— Наставник, — проблеял белый козленок, — мы не могли прийти к единому мнению. И указал мелко трясущимся копытцем на меня.

Демон резко обернулся, и я увидел бородавчатую козлиную морду. В лицо дохнуло смрадом и гнилью. Вдруг очертания дьявола поплыли, и через несколько секунд он превратился в ангела — румяного юношу в белой тунике и с крыльями за спиной.

— Вы извините, двоечники сдают экзамен, — ангел указал пергаментом, зажатым в изнеженной руке на съежившихся от страха козлят. — В качестве компенсации я предлагаю Вам бессрочное проживание в том месте, которое Вы называете раем небесным. Без всяких предварительных и отлагательных условий! — со значением добавил он поставленным голосом диктора телевидения.

Благочестие и великодушие снизошли на лицо ангела, сделав его похожим на многочисленных собратьев с картин Микеланджело.

— Не согласен, требую более значительной компенсации! — я с вызовом уставился на ангелоподобного. — Или пусть решает Большой Совет.

Я надеялся, что фраза из разговора козлят не окажется пустым звуком.

— Большой Совет, — ангел усмехнулся, — зачем сразу Большой Совет, давай договоримся.

Саркастическая усмешка превратила его в испорченного херувима. Белые крылья за спиной растворились в воздухе, туника сменилась на деловой костюм-тройку, босые до этого момента ноги оказались обуты в лаковые туфли от Hugo Boss.

— Договоренность может быть только одна, — говорил я и почему-то не чувствовал страха, — я остаюсь в том месте, которое мы именуем грешной землей.

— Наглость — второе счастье, так, кажется, у Вас говорят?

Лицо херувима посерело, сморщилось и стало похожим на уродливую морду огромной летучей мыши. Шикарный костюм превратился в черный плащ, из-под которого торчали когтистые птичьи лапы и кожистые крылья.

— Будь по-твоему! — с шипением выдохнул из себя ангел-дьявол. — Но больше не попадайся мне на пути!

Он обернулся и хищно склонился над трясущимися от страха козлятами.

— Завтра оба с родителями ко мне в школу, испытание вы не прошли, двоечники чертовы! — проревел он, схватил за шиворот обоих и полетел в горы, со свистом рассекая разреженный воздух огромными крыльями.

Больше всего на свете не люблю возвращаться. Не люблю уезжать от моря, солнца, пляжей, веселья и беззаботности в душный, прокопченный автомобилями и заводами город. Не люблю, когда двигатель глохнет в горах при сорокоградусной жаре. Я медленно, используя инерцию движения, вырулил на обочину и остановился рядом с довольно симпатичной девушкой, сидящей на сумке с вещами. Рядом, обгоняя по встречной полосе туристический автобус, пронесся какой-то сумасшедший на красном форде.

— Вы в двигателях разбираетесь? — спросил я девушку, выходя из машины. — Если да, может быть, мы не умрем здесь от жары...

Имярек

— Обними меня, — сказала она, и полные чувственные губы коснулись моих, унося в мир грез и фантазий.

— Я не успею побриться, — ее нежная мягкая ладошка легла мне на живот, — опоздаю на работу, — ладошка сдвинулась вниз, — меня лишат годовой премии, — сквозь поцелуй пытался отбиться я, — и мы не увидим курортов Ибицы, — ладошка дошла до цели. Да к чертовой матери эту Ибицу!

И ветер пел в оконных щелях и завывал в такт движениям наших разгоряченных тел. Он жил своей собственной, независимой жизнью, но потоки сквозняка, его малого детища, нежно ласкали бархатную кожу того единого существа, которым мы на миг стали. И призрачный полет — пульсирующее продвижение к блаженству, и всепоглощающая страсть — танец на кончике иглы, и губы к губам, и глаза в глаза, и мы — единое целое, мерцаем светлячком в ночи, летим на смертоносный огонь, все ближе и ближе, и, наконец, сгораем в немилосердном пламени.

Все закончилось, форточка со звоном ударилась о стену, и стекло вместе с переливчатым смехом Кристины ледяными брызгами рассыпалось на полу. Она улыбнулась и нежно поцеловала меня, накрыв облаком густых каштановых волос. Потом подняла голову и мечтательно посмотрела в окно.

— Может ли сон длиться вечно?

— Может, если этот сон летаргический.

— А если он романтически-ирреальный, неземной, неправедный? Если я со вчерашнего вечера, с того самого момента, когда с тобой познакомилась, боюсь спугнуть появившееся у меня ощущение полноты жизни, боюсь моргнуть, открыть глаза и оказаться на этой постели одна, в окружении привычных пуховых подушек и мягких игрушек? Стихами с тобой заговорила...

Она прижала свои маленькие ладошки к вискам, пытаясь незаметно унять непослушные слезы в уголках глаз.

— Все, я пошла в ванную, ученики все поймут по темным кругам под глазами, да и по самим глазам, счастливым и непоседливым. У меня плохое предчувствие, — она обняла меня за шею и приникла к небритой щеке, — ты вернешься?

— Кристина, я всегда возвращаюсь, — привычно соврал я, прячась от грустного взгляда карих с золотыми искорками глаз, — я никогда тебя не обманывал.

— Мы с тобой знакомы меньше суток, ты и успеть-то не мог! — она засмеялась, и, накинув легкий халатик, пошла в ванную.

Я стоял перед старинным темным зеркалом в резной раме и уже пять минут завязывал галстук, отбиваясь от грустных мыслей, которые преследовали роем назойливых мух. Что-то не отпускало меня, питало робкими надеждами и пугливыми мечтами, держало в маленькой квартирке обычной школьной учительницы. Даже узел галстука не хотел завязываться, он топорщился из-под воротника, и тусклое зеркало смеялось надо мной всеми своими трещинками. Я рывком развязал цветастую шелковую удавку и уставился в отражение. Только оно знает, сколько жизней я прожил, сколько смертей повидал. И лица. Мозаика, калейдоскоп, фейерверк образов. Вечная жизнь, состоящая из тысяч коротких фрагментов. Какой я сегодня? Красивое лицо: скуластое, юное, наглые мальчишеские глаза, легкая небритость. А каким был два года назад? Память услужливо извлекла лишь фрагменты и осколки меня прежнего, обломки былых настроений и ускользающие в сером настоящем обмылки прошлых образов. Я сосредоточился и начал трансформацию. Зеркало послушно отразило меняющийся цвет глаз — пусть будут синими, губы сделаю полными, слегка припухлыми, тонкие изящно изогнутые пепельные брови превращу в густые черные щетки, а пепельные же волосы окрашу в темно-русый цвет. Ресницы сделаю длиннее, разрез глаз — выразительнее, уши высокими, с немного заостренными кончиками, (буду похожим на эльфа), нос — римским. Да, определенно, римский нос смотрится лучше рязанского. Кожу оставлю смуглую, мне всегда нравились смуглолицые люди, в них больше жизни и сексуальности. Вроде, всё. Я набросил плащ и почти бегом помчался к входной двери — в ванной перестала шуметь вода. Английский замок чуть слышно щелкнул, и я оказался снаружи, затем, стараясь не шуметь, спустился на этаж и прижался к стене. Еще один щелчок — вверху заскрипела дверь. Кристина не бросилась вслед за мной, не закричала пронзительно, а тихо спросила: «Как тебя зовут?» и беззвучно заплакала, не дождавшись ответа. Черт, я даже имя себе не выдумал, утешитель хренов!

Я молча спускался по лестнице, стараясь попасть каблуками на уцелевшие цветные плитки, что проступали сквозь серую грязь на таком же сером бетоне. Навстречу мне поднимались двое. У одного из них в кармане потертой кожаной куртки лежал старый револьвер. Что натворила Кристина, кого обидела, я не знаю, но скоро ее обнаружат мертвой на пороге собственной квартиры. Шесть пулевых ранений в голову, каждое из которых смертельно.

И жизнь моя серая, и смерть. Хотя нет, как раз смерть мне не грозит, лишь вечность, каждый фрагмент которой сладок и цветаст, порой даже приторен. А в общем — серость. Серость, тоска и усталость. И еще обыденность. Что там у нас дальше по плану? Старушка — божий одуванчик. Мечтает увидеть потерявшегося двадцать лет назад внука. Внучка зовут Алексей, пропал в пять лет на Казанском вокзале. «Кто он сейчас и где?» — спросил я у вечности, но она не ответила. Меня снабжали лишь той информацией, которая была нужна для выполнения основной миссии. Что ж, стану на сутки внучком любящей бабушки и подарю ей те минуты счастья, о которых она мечтала всю жизнь. А потом бабуля тихо умрет в теплой постели с выражением удовлетворенности на морщинистом лице: ей будет сниться неожиданно нашедшийся внук.

После старушки загляну к старому профессору. У него рак легких, но он продолжает дело всей жизни — превозмогая боль, ищет эликсир молодости. Я подскажу формулу, и он покинет этот мир счастливым.

Как меня зовут? Я горько усмехнулся. Имярек, хотя, наверное, меня можно назвать «Исполнитель Желаний». Я прихожу перед смертью к кому-то ангелом небесным, к кому-то дьяволом из преисподней, а к кому-то сказочным принцем на белом коне. И старуха с косой — это тоже я. Все зависит от человека и коктейля из неудовлетворенных стремлений, комплексов и страхов, плещущегося в его мозгу.

На сутки я становлюсь овеществленной мечтой для обреченного счастливца и выполняю все его осознанные и неосознанные желания.

Я — последний глоток воды в пустыне, мгновение, которого ждут вечность, ослепительная вспышка, что разгоняет мрак вокруг тлеющего фитилька жизни перед самым его угасанием.

Я вышел из подъезда и, запахнув полы плаща, зашагал к ближайшей станции метро. Старушка — божий одуванчик жила в Автово, на другом конце Петербурга.

А из окон третьего этажа раздались звуки выстрелов. Их было шесть...

Маленький принц

Она ушла, бросив в лицо прощание, как приговор, а я, сидя за столиком тихого уютного кафе, наблюдал за официантами, снующими будто рыбы в гигантском аквариуме, и медленно погружался в алкогольный анабиоз. Сигаретный дым туманил разум и рвал серыми клочьями глаза. Нетронутое ею мороженое в изящной пиале плакало вместе со мной, орошая стол каплями зарождающейся в глубине души ненависти.

— А ты видел, как падают звезды? — голос возник ниоткуда, будто из другой вселенной, тонкий ломающийся голосок юности и непосредственности.

— Я в это время пишу, — я обернулся на звук, и, узрев за соседним столиком тринадцатилетнего мальчишку, откинулся на спинку стула, глубоко затянувшись приторно-сладким дымом.

— А я не люблю время, оно скользкое и неправильное, — мальчишка пересел за мой столик. — Оно всегда обыгрывает меня в прятки.

— И какой счет? — уныло спросил я, доливая в стакан остатки водки из бутылки.

— Оно мне должно мороженое и сказало, что расплатишься ты! — такие же зеленые и озорные, как у нее, глаза вызывающе смотрели на меня из-под шапки не стриженных выгоревших волос. — Ведь тебя зовут Вит?

— Ага, Виталий.

Удивление мелькнуло где-то на горизонте и тут же исчезло, не успев обрести законченную форму.

— Сегодняшний спор доктору-время проигран, ешь, — я передвинул мороженое поближе к пареньку. — А как зовут тебя?

— Меня — Принц, — он деловито вылавливал пластмассовой ложкой орехи и шоколад, внимательно меня разглядывая, — только не египетский...

— Маленький принц, — уточнил я и обжег пищевод последней порцией водки, — Сент-Экзюпери?

— Нет, тот другой, я с ним встречался, я был тогда лисом, рыжим таким, с пушистым хвостом. Но он меня не приручил, — серьезно сказал Принц, уплетая следующую порцию мороженого. — Он улетел домой.

— А ты откуда, — я снова затянулся сигарным дымом и с бОльшим интересом посмотрел в зеленые глаза, — и что ищешь?

— Я — человек неба, — с шоколадной улыбкой на устах ответил он. — А ты умеешь бегать по облакам?

— Только ночью, а ночью облаков не видно, они становятся тучами и прячут за серыми щеками луну, — я надул щеки и выпустил вверх струю дыма.

— Хочешь тоже стать Человеком неба?

Не дожидаясь ответа, Принц бросил недоеденное мороженое, схватил меня за руку и потащил из кафе. Спустя минуту я понял, что забыл расплатиться, но со мной была королевская особа, а им, принцам и королям, можно все.

Летний солнечный вечер сиял во всем великолепии и дарил краски июля бледно-синему питерскому небу. Вокруг, насупленные и надушенные, во все стороны неслись озабоченные проблемами люди, не замечая красоты такого короткого и такого непрочного, звонкого и хрустального лета. Белые на голубом облака плыли в синей пастели неба и в огромных чистых лужах под ногами.

— Вит, смотри! — Принц на одной ножке прыгнул в лужу. — Выбираем облако и становимся на него, потом на следующее. Прыгай!

— О-о-п! — я прыгнул вслед королевскому отпрыску, обдав брызгами чертыхающуюся старушку.

— Нет, это неправильно, нужно прыгать на одной ноге, ведь ты же гуляешь по облакам, как по ступеням. А по ступеням ты ходишь одноного!

— Миного-одноного! — меня обуяло пьяное веселье, и мы прыгали по лужам, стараясь попасть именно на облака, а потом ждали, пока круги на воде разойдутся, и снова тонули в колышущихся отражениях белой ваты.

— А за облаками живут небесные миноги, они ждут пока усталые путники неба промахнутся и упадут с облака, — Принц возбужденно кричал, и его зеленые глаза горели яркими изумрудами, — а потом серебристыми змеями бросаются на них и кусают!

С визгом мальчишка бросился мне в ноги и мы, мокрые, орущие и счастливые свалились на мягкий пушистый газон.

— Вит, гляди, на небе луна и солнце одновременно! — Принц широко раскрытыми глазами удивленно смотрел в синюю глубину неба. — Я знаю их тайну, — заговорщицки прошептал он и повернулся ко мне, — рассказать?

— Конечно, Ваше высочество!

— Я знал их, того Фонарщика и Звездочета. Это было давно, тогда еще не было дня и ночи, были только небо и облака. Фонарщик все время зажигал и гасил звезды, а Звездочет их считал. Но Звездочет постоянно сбивался со счета, а Фонарщик зажигал и гасил маленькие огоньки в разное время. И, хотя они были соседями, ругань их не давала уснуть никому в округе. И возмутились тогда жители, и Главный Волшебник превратил Фонарщика в Солнце, а Звездочета — в Луну. И теперь они ходят по небу порознь. И Фонарщик уже давно научился вовремя зажигать и гасить звезды, а Звездочет их сосчитал. Но чтобы им не было скучно, Волшебник подарил им время, когда они бродят по небу вместе, и также как прежде ругаются себе под нос и не дают нам спать. И назвал он это время — Белая ночь...

Я лежал на траве, и она несла меня куда-то вдаль над качающимся подо мной куполом неба. Неприятности и невзгоды казались маленькими и незначительными, как медленно загорающиеся в июньском питерском небе звезды. Я летел в белую ночь под убаюкивающий аккомпанемент сказочных трелей моего юного друга, и сам не заметил того, как уснул.

Утром, проснувшись на газоне, я с трудом ворочал тяжелые вагонетки мыслей и не мог понять, приснился мне Принц или все было на самом деле. И только позже, грустно бродя по спящим и еще пустынным городским улицам, увидел на своей груди грязную неровную надпись «Человек неба». Она была выведена на белом нейлоне майки тонким мальчишеским пальцем.

Еще долго, стоя перед собственным отражением в мутной витрине, я размышлял о том, почему в двадцать семь лет для того, чтобы прыгать по облакам и верить сказкам о Звездочетах, нужно, не закусывая, выпить бутылку водки.

Принц был прав: время, скользкое и неправильное, обыграло меня...

В оформлении обложки использована фотография с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

Content

Снегов Андрей Меняла [СИ]

Меняла

Ослепленный любовью

Идеальные носители

Именем Христа

Император и убийца

Игра

Испытание

Танцы Богов

Магия неба

Глаза вампира

Экзамен

Имярек

Маленький принц