Норберт Элиас

Придворное общество

Исследования по социологии короля и придворной аристократии

Предисловие переводчиков

Перевод книги Н. Элиаса «Придворное общество» представлял немалые трудности для коллектива переводчиков. Трудности эти связаны были как со стилистическими, так и с терминологическими ее особенностями.

Что касается авторского стиля Элиаса, то для него, как и вообще для немецкой научной прозы его времени, характерны сверхдлинные (по русским меркам) сложные предложения с обилием распространенных определений, придаточных и т. п. Эта синтаксическая и фразеологическая сложность знакома русским читателям научной литературы, но не приветствуется ими, поэтому при переводе многие наиболее трудные для восприятия фразы были разбиты на два или даже несколько отдельных предложений.

Другая черта, свойственная автору, — частое использование в тексте книги слов и выражений, которые употребительны в устном языке, где они имеют уже совершенно стертое значение и выполняют функцию «заполнителей пауз» в речи или являются просто «паразитами»: also, gewissermaßen, ein(e) ganz bestimmte(r) и др. Поскольку в письменном языке они употребляются гораздо реже и в основном в своих «словарных» значениях, у переводчика в первый момент складывается впечатление, что они нагружены смыслом и вставлены не случайно. Дальнейшее чтение показывает, однако, что это не так: в подавляющем большинстве случаев данные слова совершенно очевидно употребляются автором не ради целенаправленного уточнения высказывания, а по привычке речи. Поэтому там, где наличие или отсутствие всех этих «значит», «как бы» и «определенный» никак не влияло на смысл и понятность фразы, они опускались при переводе ради разгрузки и без того длинных и сложных для чтения предложений.

Некоторые метафоры, встречающиеся — однократно или постоянно — в немецком тексте книги Элиаса, представляются довольно сомнительными: «вершина поля», «баланс напряжений», «структура баланса», «многополюсный механизм» — список примеров можно было бы продолжить. Во многих случаях (разумеется, только когда это не наносило ущерба смыслу) переводчики постарались подыскать менее парадоксальные выражения — например «вершина пирамиды», «баланс сил». Но все равно читатель обнаружит в тексте немало физических, геометрических и прочих метафор, не согласующихся ни с привычными научными понятиями, ни с обыденными представлениями.

И наконец, еще одна черта стиля Элиаса, которая наверняка бросится в глаза читателю, — это многочисленные повторы. Повторы мыслей в разных главах можно оправдать стремлением закрепить сказанное или связать одну тему с другой. Но в немецком тексте книги являются скорее правилом, нежели исключением, случаи, когда одно и то же слово или словосочетание используется по несколько раз в предложении или абзаце. Это противоречит правилам хорошего литературного стиля в русском языке, поэтому при переводе по возможности использовались синонимы и в некоторых местах — там, где это не наносило ущерба содержанию, — конструкции были переформулированы так, чтобы избежать повторов. Однако полностью устранить их было невозможно.

С последней стилистической особенностью языка Элиаса соприкасаются и терминологические сложности, вставшие перед переводчиками. Замена повторяющегося слова различными синонимами не представляет большой проблемы, когда значение его от этого заведомо не изменится. Подобрать же синоним для термина, т. е. слова с четко определенным и более или менее узким значением, часто бывает невозможно. А в работе Элиаса положение дополнительно усугубляется терминологической непроясненностью: с одной стороны, автор регулярно использует слова, которые в произведениях других немецких историков, социологов и философов имеют более или менее устойчивые значения и используются в научной литературе как научные понятия именно с этими значениями: так, например, слова «Machi», «Herrschaft», «Zwang», «Cruppe» большинство читателей современной немецкой социологической и исторической литературы привычно понимают том в смысле, который они имеют у Макса Вебера. Элиас, однако, никак не оговаривает, в том же ли значении он их употребляет или в ином, своем (его очень сложное и дифференцированное отношение к понятийному инструментарию Вебера допускает различные предположения на этот с чет). О значении этих слов приходилось всякий раз догадываться, исходя из общих соображений и из контекста. В такой ситуации одни из переводчиков предпочитали ориентироваться на утвердившиеся в русской научной литературе переводы этих слов (соответственно «власть», «господство», «принуждение», «группа»), другие — на собственное понимание их семантики (так, применительно к приведенным примерам возможными считались варианты соответственно «сила», «власть», «необходимость», «слой»).

С другой стороны, Элиас вводит — без всякого определения и обычно без комментариев — не встречающиеся у других известных авторов выражения, которые используются затем то на протяжении всей книги, то лишь в одной-двух главах. Их терминологический статус неясен, что опять же привело к некоторому разнобою в переводе: одни из переводчиков рассматривали их в качестве устойчивых понятий и последовательно переводили одними и теми же, придуманными в силу собственного разумения, эквивалентами, что приводило к появлению не всегда внятных для русского читателя неологизмов. Другие же рассматривали их как «обычные» слова с более или менее широким, интуитивно понимаемым значением, исходя из которого переводили их свободно, сообразуясь с общим смыслом фразы.

Наиболее ярким примером такой терминологической непроясненности служит слово «Figuration». В немецком языке оно практически не используется. Элиас вводит его на первой же странице книги, без всякого определения или комментария, и только в п. 11 Введения объясняет, с какой целью он использует именно это необычное слово, причем здесь он называет его «понятием» (Begriff). Нечто хотя бы отдаленно похожее на определение понятия «Figuration» появляется только в конце VI главы. В книге этому понятию принадлежит важнейшая концептуальная роль, поэтому при переводе особенно остро встала проблема, с одной стороны, обеспечения ясности, с другой — исключения неаутентичных интерпретаций, которые в условиях неопределенности термина могли произойти при поиске адекватной замены ему в русском языке. По своему содержанию слово «Figuration» у Элиаса в одних контекстах близко к понятиям «конфигурация», «структура», «устройство», в других — к понятиям «социальный институт» и «социальная система», в третьих — обозначает не столько структурный аспект отношений между людьми, сколько сам факт их принадлежности к некоторой общественной структуре. Поскольку от использования слова «система» в этом значении Элиас отказывается (см. п. 11, а также конец п. 9 Введения), а слово «институт» (Inslitut, Einrichtung) употребляет иначе, то были основания сохранить в русском переводе эту терминологическую новацию автора. Поэтому в большинстве глав встречается русский неологизм «фигурация». С другой стороны, часть переводчиков предпочли подобрать для этого слова более понятные и знакомые русскому читателю замены, и в результате в тексте встречаются такие переводы слова «Figuration», как «конфигурация», «общественное образование», «социальная структура», «социальная группа / группировка». Насколько можно судить по контексту, они не искажают авторской мысли.

Схожие проблемы доставило слово «Formation»: как правило, переводчики предпочитали перевод-кальку «формация», но в некоторых случаях желание уклониться от неизбежных для русского читателя марксистских коннотаций вынуждало в зависимости от контекста передавать «Formation» как «социальная группа» или «социальная структура», что более близко к смыслу Элиаса.

Слово «Zusammenhang» в силу своей терминологической непроясненности переводилось по-разному: оно имеет в одних случаях явно значение «взаимосвязь, взаимосвязанность», в других — «контекст», в третьих — «процесс», в четвертых — «группа, коллектив». Найти одно-единственное русское слово, которое объединяло бы в себе все эти значения, не представлялось возможным, поэтому подбирались разные слова с тем, чтобы обеспечить понимание фразы.

Специального комментария заслуживают понятия, связанные с королевским двором и несущие поэтому в книге о «придворном обществе» особую смысловую нагрузку. Так, в соответствии с замыслом своей работы, Элиас пользуется словами «Hof», «höfisch» или другими, однокоренными им, в несколько более широком и в то же время жестком значении, чем это предполагается за словами «двор» или «придворные» в обыденном русском языке. «Придворное» общество обозначает не только определенную группу людей или ее качества, но и определенную стадию в развитии социума вообще. Поэтому в тексте встречаются такие непривычные словосочетания, как, например, «допридворное общество» (имея в виду как дворянские, так и недворянские социальные группировки, существовавшие до того, как французская знать покинула свои поместья и обосновалась в массе своей при дворе) или же «люди двора» (отличающиеся от «придворных» тем, что включают в себя людей необязательно только дворянского происхождения). Немало хлопот доставил переводчикам авторский неологизм «Verhofung» — слово, единого адекватного перевода на русский не имеющее. В зависимости от ситуации оно переводилось как «перемещение ко двору», «укоренение при дворе», «превращение дворян в придворных» и т. п.

Некоторые из сложносоставных слов и словосочетаний, постоянно встречающихся в книге Элиаса, переводились везде одинаково (или с минимальными вариациями), но были при переводе «усечены». Так, слово «berufsbürgerlich», используемое наряду с просто «bürgerlich», а местами и гораздо чаще последнего, переводчикам представлялось невозможным переводить на русский словосочетанием «профессионально-буржуазный», ибо оно двусмысленно, поэтому оно везде переведено как «буржуазный». Существительное «Berufsbürgertum» во избежание той же двусмысленности переведено не «профессиональная буржуазия», а либо просто «буржуазия», либо — там, где важно отличие этого слоя от не имеющей профессии и не зарабатывающей себе на жизнь придворной знати, — «буржуазия, занятая профессиональной деятельностью / профессиональным трудом». В тех случаях, где важно отличие между буржуа по сословной принадлежности и буржуа по образу жизни, оно передается с помощью описательных конструкций.

Сложносоставные слова «Staatsgesellschaft» и «Gesellschaftsverband» переводились по-разному в зависимости от контекста — первое чаще всего «общество», иногда «государство», второе — «общество» или «сообщество». В отличие от того, что можно было бы предположить при взгляде на эти слова вне контекста, значение их, по мнению переводчиков, не уточняется за счет двух корней, и переводы «государственное общество» или «общество-государство» и «общественный союз» или «общественное объединение» нисколько не облегчили бы понимание авторской мысли.

В немецком тексте приводятся многочисленные цитаты из «Энциклопедии» Дидро, воспоминаний Лабрюйера, записок Сен-Симона и других французских источников на языке оригинала. В настоящем издании все они переведены на русский язык или даны в переводах по существующим русским изданиям, если те вполне соответствовали целям цитирования, т. е. содержали именно те слова и формулировки, на которые обращал внимание читателя Элиас. Французские тексты этих пассажей приведены в примечаниях или (когда это отдельные слова или короткие фразы) — в тексте, в скобках после перевода. При этом сохранена орфография Элиаса: сверка цитируемых отрывков с французскими оригиналами была невозможна по соображениям времени, тем более что многие ссылки неполны. По этой же причине все ссылки в книге приводятся в том виде, как они даны в оригинальном издании.

В целом и в частностях перевод представляет собой компромисс между требованием без искажений передать сложные авторские высказывания и стремлением сделать их понятными и удобоваримыми для русской читательской аудитории. Переводчики смеют надеяться, что первое они в меру своих знаний и способностей обеспечили. Насколько удалось второе — судить читателям.

Москва, 2001 г.

I

Введение: Социология и история

1.

Двор правителя в государствах эпохи «старого порядка» (ancien régime) и то своеобычное социальное образование, которое возникало при каждом таком дворе — придворное общество, — представляют собой богатое поприще для социологических исследований. В абсолютных монархиях, где роль сословно-представительных учреждений в управлении была сведена к минимуму, двор монарха соединял в себе, как и на более ранних этапах развития государства, когда централизация еще не достигла такой степени, функцию домохозяйства всей августейшей семьи с функцией центрального органа государственной администрации, с функцией правительства. Личные и профессиональные задачи и отношения высших лиц государства еще не были так строго и недвусмысленно разделены и специализированы, как позднее в индустриальных национальных государствах. В последних органы общественного контроля — парламенты, пресса, суды, конкурирующие в публичной политике партии — во все большей степени вынуждают произвести относительно строгое разделение личных и служебных дел, и это касается даже самых могущественных персон в государстве. В династических же монархиях с их придворными элитами обычным делом было более или менее ярко проявленное единство дел личных и служебных или профессиональных, а мысль о том, что их можно или нужно разделять, возникала лишь эпизодически и в зачаточной форме. Такое разделение не диктовалось общепринятым служебным или профессиональным этосом, а возникало в лучшем случае из чувства личной обязанности более могущественному человеку либо из страха перед ним. Семейные отношения (привязанность или соперничество), личная дружба и личная вражда были в числе обычных факторов, влиявших на правительственные и прочие официальные дела. Поэтому социологические исследования придворного общества с определенной стороны проливают свет на раннюю стадию развития европейских государств.

Разумеется, дворы и придворные общества как центральные социальные фигурации[1] государства существовали не только в истории европейских стран. В тех ведших завоевательную политику или, наоборот, стоявших перед угрозой завоевания крупных государствах доиндустриального периода, в которых управление обществом с развитым разделением труда осуществлялось по всей территории из единого центра, вообще заметна сильная тенденция к тому, чтобы в одной-единственной социальной позиции — позиции монарха — концентрировать власть, далеко превосходящую по силе власть, которой пользовались обладатели всех прочих социальных позиций. И там, где это имело место, — в централизованных великих государствах античного мира, в Китае, в Индии, в предреволюционной Франции нового времени — повсюду двор монарха и общество придворных образовывали могущественную и пользовавшуюся большим престижем элиту.

Двор правителя и придворное общество суть, таким образом, специфические социальные фигурации, которые нуждаются в изучении не меньше, чем города или фабрики. Исследований и источников об отдельных дворах имеется несметное множество. Не хватает социологических исследований. Сколько ни занимались социологи феодальными или индустриальными обществами, придворное общество, которое — по крайней мере, в истории Европы — возникает из первого и гибнет в последнем, было оставлено ими практически совершенно без внимания.

2.

Развитие придворного общества, без сомнения, связано с нарастающей централизацией государственной власти, с растущей монополизацией двух главных источников власти всякого суверена: собираемых со всего общества податей — «налогов», как мы их называем, — а также военной и полицейской власти. Но до сих пор редко ставится и потому остается нерешенным важнейший вопрос динамики общественного развития — вопрос о том, как и почему на определенной фазе развития государства образуется такая социальная позиция, в руках обладателя которой концентрируется чрезвычайная по своим возможностям власть. Чтобы осознать значение этого вопроса, нужно несколько перестроить восприятие, перейдя от исторического к социологическому видению проблемы. Первое высвечивает отдельных индивидов, т. е. в данном случае того или иного короля как человека, второе же — кроме этого еще и общественные позиции, т. е. в данном случае позицию короля в ее эволюции. В обществах на этой стадии развития, в династических государствах, можно неоднократно наблюдать, что, даже когда конкретного обладателя этой позиции единовластного монарха — а то и целую династию — умерщвляют или изгоняют с трона, от этого нимало не изменяется характер общества как династического государства, в котором правят автократические властители либо их представители. Сверженного или умерщвленного короля заменяет обыкновенно другой король, изгнанную династию — другая династия. Только с ростом индустриализации и урбанизации обществ уменьшается (с некоторыми колебаниями) та регулярность, с которой на место свергнутого суверена или отрешенной от власти династии рано или поздно встает другая династия, другой наследственный государь с такой же полнотой власти. Существовала определенная фигурация взаимозависимых индивидов, делавшая не только возможным, но, по всей видимости, и необходимым такой порядок, при котором одна-единственная семья или ее представители на протяжении веков или тысячелетий неизменно правили многими тысячами людей, без какой-либо возможности контроля. Вопрос о том, какова была природа этой специфической социальной фигурации, есть, следовательно, один из главных вопросов, с которыми мы сталкиваемся при социологическом исследовании придворного общества. Но если мы спрашиваем, как было возможно, чтобы на определенной фазе развития организованных в государства обществ вновь и вновь воссоздавалась общественная позиция неограниченного монарха, которую мы обозначаем словами «император» или «король», то имплицитно мы тем самым спрашиваем одновременно и почему эта позиция в наши дни постепенно исчезает.

3.

В представленных здесь исследованиях обстоятельно разбирается придворное общество только одной определенной эпохи. Но социологическое исследование социальных институтов этой эпохи не будет представлять никакого интереса, если не иметь в виду, что придворные общества можно найти во многих государствах на протяжении длительной фазы общественного развития и что задача социологического исследования одного-единственного придворного общества включает в себя разработку моделей, которые позволят сопоставлять различные придворные общества. Только что поставленный вопрос — какая состоящая из взаимозависимых людей фигурация позволяла отдельным индивидам и незначительному кругу их помощников удерживать кормило власти в руках своих и своей династии, зачастую весьма продолжительное время, осуществляя более или менее неограниченную власть над подавляющим большинством подданных? — сам по себе уже указывает на то, что даже исследование одного уникального придворного общества может внести вклад в прояснение всеобъемлющих социологических проблем общественной динамики. Как мы увидим в дальнейшем, власть каждого данного правителя даже в эпоху так называемого абсолютизма отнюдь не была такой неограниченной и абсолютной, как ее представляет выражение «абсолютизм». Даже король-солнце Людовик XIV, которого часто приводят как пример монарха, определявшего все и правившего абсолютно и неограниченно, оказывается при более внимательном рассмотрении человеком, который в силу своего королевского положения был включен в весьма специфическую сеть взаимозависимостей. Сферу своей власти он мог сохранить только при помощи очень тщательно выверенной стратегии, которую диктовала ему своеобразная структура придворного общества в узком и общества в целом — в более широком смысле. Без социологического анализа специфической стратегии, с помощью которой, например, Людовик XIV сохранял постоянно находившуюся под угрозой свободу маневра в позиции короля, и без разработки модели той особой фигурации людей, перед лицом которой индивид, находившийся в этой позиции, мог и должен был играть по определенной стратегии, если не хотел проиграть в большой игре, мы не сможем ни понять, ни объяснить поведение того или иного властителя.

Тем самым немного проясняется соотношение между постановкой проблемы у социолога и у историка. При том, что в силу господствующих привычек мышления социологическое исследование легко может быть ошибочно понято как исследование историческое, такое прояснение может оказаться небесполезным. Историческая постановка вопроса, как достаточно часто подчеркивают, предусматривает внимание прежде всего к уникальным событийным рядам. Если историк занимается французским двором XVII и XVIII веков, то в центре проблематики находятся деяния и черты характера определенных индивидов, и в особенности — самих королей.

4.

Систематическое же изучение проблем того типа, о котором шла речь в вышеизложенных замечаниях, — проблем социальной функции короля, проблем социальной структуры двора во французском обществе семнадцатого и восемнадцатого веков — направлено не на «уникальное», на которое только и ориентируется до сих пор вся историография. Отказ историка от систематического исследования общественных позиций — например, позиции короля, — а тем самым, значит, и от исследования тех стратегий и возможностей выбора, которые диктовала каждому конкретному королю его позиция, приводит к своеобразному усечению и ограничению исторической перспективы. То, что называют историей, зачастую выглядит при этом как скопление абсолютно не связанных между собою отдельных поступков отдельных людей. Рассмотрение человеческих взаимосвязей и зависимостей, а также долговременных, часто повторяющихся структур и процессов, к которым относятся такие понятия, как «государства», или «сословия», или «феодальные», «придворные» и «индустриальные» общества, пока еще обычно находится за пределами или, во всяком случае, на периферии сферы традиционных исторических исследований. Поэтому отдельным и уникальным данным, которые ставят в центр внимания такие исследования, недостает научно разработанной и верифицируемой системы координат. Взаимная связь отдельных феноменов остается в значительной степени делом произвольной интерпретации, а довольно часто — умозрительных построений. Поэтому-то в исторической науке, как понимают ее сегодня, и нет настоящей преемственности исследований: идеи относительно взаимосвязи событий сменяют друг друга, а в долгосрочной перспективе каждая из них представляется столь же верной и столь же недоказуемой, как и любая другая. Еще Ранке заметил: «Историю всегда переписывают заново… Каждое время и его основное направление присваивает ее себе и переносит на нее свои мысли. Соответственно раздают хвалу и хулу. Все это так и плетется далее, пока вовсе не перестанут узнавать сам предмет. Тогда не поможет ничто, кроме возвращения к первоначальному сообщению. Но стали бы вообще изучать это сообщение без импульса от современности? …Возможна ли совершенно истинная история?»[2]

5.

Слово «история» все время используют как для обозначения того, о чем пишут, так и самого процесса написания. Это создает немалую путаницу. На первый взгляд «история» может показаться ясным и беспроблемным понятием. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что за простым, казалось бы, словом скрывается множество нерешенных проблем. То, о чем пишут, — объект исследования — не является ни истинным, ни ложным; только то, что об этом пишут, — результат исследования — может оказаться истинным или ложным. Вопрос в том, что, собственно, являет собой объект историографии. Что такое есть тот «предмет», о котором Ранке говорит, что за всеми похвалами и порицаниями историографов его часто уже невозможно распознать?

Сам Ранке не мог предложить на этот жгучий вопрос другого ответа, кроме призыва обратиться к первоначальному сообщению, к историческим источникам. Это требование изучения источников, тщательной работы с документами стало его большой заслугой[3]. Оно дало мощный импульс всем историческим исследованиям. Без него во многих областях выход на социологический уровень проблем был бы невозможен.

Но как раз в том случае, если роль фундамента для писания истории отводится тщательной работе с документами, и встает по-настоящему вопрос о задаче и предмете исторического исследования. Образуют ли документы, первоисточники информации субстанцию истории?

Они — так кажется — суть единственно надежное в ней. Все остальное, что может предложить нам историк, это, можно сказать, интерпретации. Эти интерпретации бывают весьма различны от поколения к поколению. Они зависят от того, на что направлен интерес той или иной эпохи и кого или что в ту или иную эпоху хвалят и хулят историографы. Ранке указал на корень проблемы: историограф раздает хвалу и хулу. Он не только передает с великой тщательностью то, что сказано в документах, — он это оценивает. Он по собственному усмотрению распределяет свет и тени, причем зачастую так, словно бы это само собой разумеется, и делает он это в соответствии именно с теми идеалами и мировоззренческими принципами, которым он среди идейных разногласий своей собственной эпохи привержен. То, как он видит «историю», и даже то, что он считает «историей», определяется нынешними, актуальными для историка обстоятельствами. Он производит отбор среди событий прошлого в свете того, что представляется ему хорошим и дурным сейчас, в настоящем.

Именно на это, очевидно, намекал Ранке, когда говорил о том, что «хвала и хула» скрывают сам «предмет». Так оно, в сущности, и осталось. Тщательность документального фундирования, надежность ссылок на исторические источники и в целом знание об исторических источниках значительно выросли. В этом заключается известное — можно было бы сказать, единственное — обоснование научного характера историографии. И все же исторические источники это фрагменты. В историографии пытаются на основании этих фрагментарных остатков восстановить взаимосвязь событий. Но в то время как ссылки на источники поддаются проверке, совмещение и интерпретация фрагментов в значительной степени отданы на произвол каждого отдельного исследователя. Им недостает твердой точки опоры, которую в более зрелых науках дают исследователю модели взаимосвязи, именуемые гипотезами и теориями, развитие которых там сопряжено постоянной обратной связью с накоплением отдельных данных. В этих более зрелых науках форма постановки вопросов, подбор данных и разработка обобщающих моделей оказываются благодаря такой обратной связи сравнительно независимыми от ценностных разногласий, принесенных из вненаучных споров. В историографии же вненаучные группировки, интересы и идеалы, с которыми отождествляет себя исследователь в окружающем его обществе, определяют в значительной мере то, чтó он высветит в исторических источниках, а чтó оставит в тени и как он увидит их взаимную связь. Это напоминает то, как люди из обломков построек прошлых времен строят себе дома в стиле своего времени. Здесь заключается основная причина того, что, как писал Ранке, «историю всегда переписывают заново». Каждое поколение выбирает себе руины из прошлого и возводит из них дома на свой собственный лад в соответствии со своими идеалами и оценками.

6.

Из-за этой недостаточной автономности исторической науки от острых противоречий и споров, имеющих место в тех обществах, где производится и потребляется «история», большая часть современной историографии носит протонаучный или квазинаучный характер. В этом недостатке автономии коренится одна из главных особенностей, которыми отличается историография от более зрелых научных дисциплин: историческим исследованиям не хватает той специфической преемственности развития, которая характеризует исследовательскую работу в более зрелых науках. В этих последних со сменой поколений нарастают не только объем и достоверность частного знания, но, в теснейшей связи с ними, также объем и достоверность знания о взаимосвязях между отдельными данными. В историографии же имеет место разве что непрерывный прирост знания отдельных данных, но нет преемственности в приросте знания на уровне взаимосвязей. В более старых и более зрелых науках прежние гипотезы и теории о характере взаимосвязей, существующих в какой-то специальной области или во вселенной в целом, во многих случаях сохраняют свое значение как ступени на пути к позднейшим гипотезам и теориям, потому что эти последующие шаги были бы невозможны без шагов более ранних. Позднейшие шаги ведут дальше, чем предыдущие, но те не утрачивают своего значения как звенья в непрерывной цепи исследовательской работы. Без Ньютона нельзя вполне понять Эйнштейна. Непрерывный прогресс науки не обязательно — а на самом деле тем реже, чем увереннее и автономнее становится процесс научной работы, — превращает обобщающие модели более ранних этапов в макулатуру. А в области историографии является пока еще скорее правилом, нежели исключением то, что книги исследователей, работавших три или более поколения назад, лежат теперь в библиотеках мертвым грузом. Мы рисковали бы быть неверно понятыми, если бы не прибавили, что в этом отношении социология отличается от историографии в лучшем случае степенью проявления этого дисконтиниутета. И там, и тут недолговечные оценки и идеалы, рождающиеся из злободневной полемики, служат вместо относительно автономных теорий, моделей взаимосвязей, которые поддавались бы проверке и — при получении нового частного знания — пересмотру. Однако социологи отличаются от историков помимо всего прочего осознанием того, что всё, включая постановку и отбор отдельных проблем, зависит от гетерономного произвола каждого отдельного исследователя или от гетерономных убеждений и конвенций тех или иных исследовательских коллективов. И так это и останется, покуда исследователи хотя бы не постараются, постоянно сохраняя обратную связь с развитием частного знания и не поддаваясь влиянию переменчивых и мимолетных конъюнктур своей собственной эпохи, разработать такие модели взаимосвязей, которые будут автономнее и адекватнее, нежели предшествующие. В историографии, насколько можно видеть, не предпринимается никаких усилий в этом направлении и отсутствует даже понимание того, что без разработки более автономных моделей взаимосвязи, более автономных теорий даже самый отбор данных из изобилия документов отдается на откуп недолговечным и непроверяемым исследовательским конвенциям. Значение моделей взаимосвязи как факторов, определяющих постановку и отбор проблем, вполне отчетливо видно уже на примере замысла этой книги. Согласно тем традиционным и обычно не подвергаемым рефлексии моделям взаимосвязи, которые определяют отбор и оценку проблем в исторической науке, многие из проблем, разбираемых в этих социологических исследованиях, равно как и документы, необходимые для их исследования, имеют в лучшем случае второстепенное значение. Изучение, к примеру, расположения помещений во дворцах или деталей придворного этикета может показаться собиранием курьезов, если мерить его аршином историка. Но, как выясняется, исследование организации жилища, общая организация той архитектурной оболочки, в которой протекает жизнь семей того или иного общества, дает нам весьма надежную и притом верифицируемую информацию об основных контурах брачных отношений, характерных для людей в этом обществе, и их взаимоотношений с другими людьми из их круга общения. Придворный этикет, который согласно шкале ценностей буржуазно-индустриальных обществ может представляться чем-то совсем неважным, сугубо «внешним» и, может быть, смешным, оказывается, если мы признаем за структурой придворного общества автономию, в высшей степени чувствительным индикатором и в высшей степени надежным инструментом для измерения престижа индивида в сети его социальных связей.

В общем и целом можно сказать, что уже само избрание придворного общества предметом исследования не очень-то согласуется с господствующей ныне популярной системой ценностей, часто оказывающей влияние на историческую науку. Династические властители и их дворы на нынешнем этапе развития общества все более и более теряют свое значение. Они на сегодняшний день относятся к числу отмирающих общественных фигураций. В тех из развитых стран, где они вообще еще существуют, они утратили значительную часть своей прежней власти и своего прежнего престижа. По сравнению с порой своего расцвета придворные общества наших дней являются, самое большее, лишь подражаниями. Представители восходящих социальных форм зачастую рассматривают эти реликты прошедшей эпохи со смешанными чувствами.

Понятно, что эта расхожая негативная оценка не содействует адекватному пониманию своеобразия придворного общества как общественной формы, имеющей столь же отличный и ярко выраженный характер, как и, например, феодальные элиты или партийные элиты индустриальных обществ. Последним сегодня уделяется более пристальное внимание, очевидно, потому, что это современные общественные типы, а большинство людей интересуются собственной эпохой более, чем всеми другими. Феодальные же элиты представляют собой заметный и сравнительно четко очерченный предмет социологических и исторических штудий, вероятно, потому, что их можно хладнокровно, с большой дистанции рассматривать как генетические праформы и контрастную противоположность современных фигураций. Феодальные общественные формы кажутся чем-то давно прошедшим; как правило, уже никто не находится в состоянии борьбы с ними, а порой их даже представляют в романтически приукрашенном виде, с положительными оценочными акцентами. А что касается придворного общества, то, поскольку и в наше время еще существуют эпигонские формы этой социальной формации, оказывается труднее осознать, что и оно обладает своими специфическими структурными особенностями, которые можно выявить как таковые, независимо от того, считать ли их хорошими или нет. В отношении постепенно устраняемых ныне от власти придворных элит, потомков некогда могущественнейших элитных групп многих европейских стран, у более молодых, восходящих элит индустриальных национальных государств нередко еще сохраняется негативная оценка и оборонительная позиция — отголосок противостояния прежних дней, которое часто бывало весьма жестким. В этом случае опять же оценки и аффекты, характерные для общества в целом, сказываются на отборе того, что исследователь сочтет значимым для исторической и общественной науки, а что нет. Такие принятые в народе оценочные мнения пока еще отбрасывают тень на изучение и даже категориальное описание придворного общества.

Вовсе не так просто показать, что я имею в виду, когда говорю, что нужно сознательное усилие, чтобы обеспечить большую степень автономии отбора и формулировки социологических проблем (независимо от того, относятся ли они к современности или к прошлому) от принимаемых как сами собой разумеющиеся и потому не проверяемых расхожих оценок. Но вот один пример. Если мы ставим себе задачу приблизиться к объяснению и пониманию того, как люди могут быть по-разному связаны друг с другом, то все типы взаимоотношений, в которые люди вступают, все общественные фигурации равноценны. Здесь мы вновь, в несколько более широком смысле, сталкиваемся с тем, о чем говорил Ранке, когда отмечал фундаментальную равноценность всех периодов истории. Он тоже по-своему пытался указать на то, что исследователи, которые хотят понять взаимосвязи между людьми, сами закрывают себе подступ к предмету, если руководствуются при этом предвзятыми оценками, принадлежащими их собственной эпохе и их собственной группе. Адекватное и компетентное исследование любого социального образования, любого объединения людей, будь то большого или малого, принадлежащего давно прошедшим временам или современности, может содействовать расширению и углублению нашего знания о том, как люди во всех ситуациях связаны друг с другом — в мышлении и в чувстве, в ненависти и в любви, в действии и в бездействии. И невозможно представить себе такую социальную фигурацию, изучение которой было бы в большей или в меньшей степени важно, чем изучение какой-то другой. Изменчивость этих человеческих взаимосвязей так велика и так многообразна, что — по крайней мере, при малом объеме и неполноте нашего нынешнего знания — невозможно представить себе такого компетентного исследования некой еще не изученной социальной фигурации и процесса ее становления, которое не давало бы чего-то нового для понимания человеческого универсума, для понимания нас самих.

7.

Итак, если мы занимаемся вопросом о взаимном отношении историографии и социологии, то часто упоминавшаяся проблема неповторимости исторических событий занимает центральное место. Представление, согласно которому неповторимость и уникальность событий есть отличительная характерная черта человеческой истории, предмета историографии, часто сочетается с представлением, согласно которому эта «неповторимость» обусловлена природой объекта, т. е. заключена в самом предмете независимо от всех ценностных предпочтений людей, которые его изучают. Но это совершенно не так. Если то, что в настоящее время исследуют как «историю», обыкновенно рассматривают как собрание единственных в своем роде данных, то происходит это по той причине, что самым главным в подлежащих исследованию событийных рядах считаются события, которые уникальны и неповторимы. Иными словами, это основано на определенной оценке. Она легко может показаться естественной. Но, возможно, будет лучше сознательно присмотреться к ней и проверить ее правомерность.

Ибо неповторимые уникальности есть отнюдь не только в тех совокупностях событий, которые делают предметом своих исследований историки. Неповторимые уникальности есть буквально повсюду. Уникальны не только каждый человек, каждое человеческое чувство, каждое действие и каждое событие в жизни человека, но и каждая летучая мышь и каждая блоха. Уникален каждый вымерший вид животных. Динозавры больше не появятся. Уникален в этом смысле homo sapiens, человеческий род как целое. И то же самое можно сказать о каждой пылинке, о нашем Солнце, о нашем Млечном Пути и в известном смысле о каждом другом образовании: они появляются и исчезают, и если они исчезли, то больше не появятся.

Проблема уникальности и неповторимости, следовательно, сложнее, чем это представляется в рассуждениях теоретиков науки. Есть уникальности и неповторимости различных ступеней, и то, что уникально и неповторимо в рамках одной ступени, с точки зрения другой ступени может предстать как повторение, как возвращение чего-то вечно одинакового. Наше уникальное Солнце и неповторимая, медленно изменяющаяся Земля, на которой мы живем, представляются скоропреходящим человеческим поколениям вечно возвращающимися картинами. В отношении к единственному в своем роде человечеству отдельные люди сами суть повторения некой вечно тождественной формы, и то, что в людях различно, оказывается тогда вариацией неизменно повторяющейся основной схемы.

Но именно этой вариации, этой различности и уникальности индивидов в рамках постоянно повторяющейся основной схемы придают особенно большое значение в некоторых обществах, а в пределах этих обществ, в свою очередь, в определенных отраслях науки. Такая расстановка приоритетов связана со своеобразной структурой этих обществ и особенно с относительно высокой степенью дифференциации и индивидуализации в них. Именно она выражается в историографии этих обществ. Объяснить это сложно, и нет необходимости прослеживать здесь в деталях широко разветвленную сеть этих взаимосвязей. Как бы ни обстояло дело с адекватностью или неадекватностью исторической теории, которая выдвигает на передний план одно только уникальное и индивидуальное в событиях, несомненно, что в такой акцентировке отражается специфически сформированная обществом разновидность человеческого самосознания. Не только в самих себе люди ценят то, что они действительно могут признать в себе отличительным, уникальным и неповторимым; в силу определенной направленности того социального воспитания, которое получает индивид, он обычно рассматривает развитие в себе возможно более индивидуального, возможно более уникального и неповторимого человеческого профиля в качестве идеала, к которому стоит стремиться. Сосредоточенность на специфическом, уникальном и неповторимом в течении событий, которая в значительной мере определяет теорию и практику исторических исследований, была бы немыслима без той повышенной ценности, которую приписывают неповторимости и уникальности индивидов в обществах, где пишется такая история.

Вопрос, который мы, следовательно, должны поставить перед собой, есть вопрос об относительной гетерономии либо относительной автономии такого рода оценок, применяемых к событийным взаимосвязям, которые пытаются обнаружить, изучая «историю». Та путеводная теоретическая идея историографии, сообразно которой уникальное и неповторимое в событиях, и особенно в отдельных личностях и их поступках, оценивают как самое важное и ставят на первый план, — основана ли она на непредвзятом критическом анализе самой предметной взаимосвязи и в этом смысле адекватна ли она предмету? Или же мы имеем здесь дело с влиянием идеологии на постановку научной проблемы и на наблюдения, производимые историком, — влиянием, приводящим к тому, что исследователи в силу полученного ими специфического общественного воспитания прилагают к исследуемым событиям недолговечные оценки и идеалы, привнесенные извне?

Все было бы очень просто, если бы на эти вопросы можно было ответить просто либо «да», либо «нет». Трудность состоит в том, что в истории человеческих обществ — а то, что изучают под именем «истории», всегда представляет собою историю определенных человеческих обществ (об этом мы еще будем говорить подробнее) — в отличие от истории нечеловеческих обществ животных, уникальные и неповторимые аспекты событий связаны с воспроизводящимися социальными аспектами таким образом, который нуждается в тщательном исследовании и который невозможно свести к некой простой формуле.

8.

Как и почему уникальные и неповторимые аспекты играют особую роль в истории человеческих обществ, заметно особенно отчетливо даже при беглом взгляде, если мы сравним человеческую историю с историей обществ животных. Без такого сравнения едва ли можно обойтись, если мы хотим увидеть проблемы в правильном свете. Формы отношений, взаимозависимости между муравьями, пчелами, термитами и другими социальными насекомыми, структуры их обществ могут — если вид остается одним и тем же — воспроизводиться вновь и вновь многие тысячи лет без каких-либо изменений. Так происходит потому, что общественные формы, отношения, взаимные зависимости в значительной степени обусловлены биологическим устройством организмов. Если не считать минимальных отклонений, эти общественные формы социальных насекомых — а в несколько меньшей степени и всех остальных животных, образующих те или иные социальные фигурации, — изменяются лишь тогда, когда изменяется их биологическая организация. То, что структура человеческих обществ, рисунок взаимозависимостей между отдельными индивидами, может изменяться, хотя биологическая организация людей остается прежней, является одним из специфических отличительных признаков объединений, образуемых людьми. Отдельные представители вида homo sapiens могут составлять друг с другом общества самого различного рода, а сам вид не претерпевает изменений. Иными словами, биологическая конституция вида делает возможным развитие форм его общежития без изменения самого вида. Переход «старого порядка» (ancien régime) в раннеиндустриальный порядок XIX века, переход от общества преимущественно аграрного и сельского к обществу все более и более урбанизированному был выражением социального, а не биологического развития.

Все обсуждение основных проблем соотношения социологии и истории затрудняется тем, что даже в научных исследованиях до сих пор обычно не проясняют строго и отчетливо различия и соотношения между биологической эволюцией, общественным развитием и историей. Несомненно, биологически-эволюционные изменения общественных взаимозависимостей и фигураций у наших предков имели место. Мы мало знаем об этой стороне эволюции человекообразных — возможно, потому, что биосоциологические проблемы такого рода мало обращают на себя внимание специалистов по доисторической эпохе человечества. Но изменения человеческого общежития, которые находятся в поле зрения историков и социологов, происходят в пределах одного и того же биологического вида. Занимаемся ли мы общественными и историческими отношениями древних шумеров и египтян, китайцев и индийцев, йоруба и ашанти или же американцев, русских и французов — мы всегда имеем дело с людьми вида homo sapiens. То, что в этом случае происходят изменения в фигурации общежития отдельных организмов без изменения в биологической — врожденной и наследственной — конституции самих этих организмов, обусловлено в конечном счете тем, что поведением организмов этого вида в значительно большей степени, чем у какого-либо иного известного нам организма, может — а фактически и должен — управлять опыт отдельного организма, индивидуальное обучение. Таким образом, это врожденное и наследственное биологическое своеобразие человеческой конституции — относительно высокая зависимость поведения от опыта отдельного индивида, приобретенного начиная с самого детства, — является условием того, что у человеческих обществ, в отличие от обществ муравьиных, есть то, что мы называем «историей» или, с другим акцентом, «социальным развитием».

Как сильно отличается развитие человеческих обществ, социологическое развитие от биологической эволюции, видно кроме всего прочего хотя бы по тому, что первое, в отличие от последней, может в определенном отношении обратиться вспять. Несмотря на все шутки по этому поводу, которые мы порой читаем, на основе имеющегося биологического знания можно с большой уверенностью сказать, что вид «homo sapiens» хотя и может вымереть, но не может превратиться обратно в вид обезьян или рептилий. Когда предки китов превратились из сухопутных животных в морских, они не стали рыбами, но остались млекопитающими. В противоположность этому у людей бывает так, что высококонцентрированные национальные государства прекращают свое существование и потомки тех, кто их образовывал, живут как простые кочевые племена. Именно это имеется в виду, когда говорится, что фигурации у пчел и муравьев в очень большой степени предопределены генетически, а у людей по сравнению с ними — в чрезвычайно малой. Изменение человеческих фигураций теснейшим образом связано с тем, что опыт, накопленный в одном поколении, может передаваться последующим поколениям как общественное знание, посредством учебы. Это непрерывное общественное накопление знания вносит свой вклад в изменение человеческого общежития, в изменения составляемых людьми фигураций. Но преемственность накопления и передачи знания может быть нарушена. Прирост знания не влечет за собою никаких генетических изменений человеческого рода. Общественно накопленный опыт может быть вновь утрачен.

9.

Прояснение подобного рода фундаментальных обстоятельств нужно для того, чтобы понять соотношение повторимых и неповторимых аспектов общественных изменений. Как мы видим, процессы, называемые такими понятиями, как «биологическая эволюция», «социальное развитие» и «история», образуют три различных, но неотделимых друг от друга пласта охватывающего все человечество процесса, причем темпы изменений в них различны. В соотношении с продолжительностью и темпом изменения отдельной человеческой жизни общественные изменения нередко в течение долгих отрезков времени протекают так медленно, что кажется, будто они остановились. Иногда общественные фигурации в течение ряда поколений изменяются столь мало, что самим людям, в них входящим, они представляются неизменными, всегда тождественными себе. Так, в истории Европы на протяжении долгого времени люди все вновь и вновь образовывали фигурацию «рыцарь-оруженосец-священник-серв». А в наши дни уже в течение ряда поколений люди в развитых индустриальных обществах все вновь и вновь вступают в такие отношения как «рабочий-служащий-менеджер» или «высший-средний-низший чиновник». Взаимозависимость этих и всех других позиций, свойственных для определенного общества, функционирует так, что порождает, как видим, известную исключительность: рыцари и сервы едва ли вписались бы в фигурацию индустриального общества.

Каждый из индивидов, входящих в такие фигурации, уникален и неповторим. Но сама структура может при относительно невысоком темпе изменений сохраняться в течение многих поколений. Фигурации, которые почти самотождественны или, во всяком случае, лишь весьма медленно изменяются, могут поэтому образовываться различными, быстрее меняющимися индивидами, с точки зрения которых они кажутся феноменами повторяющимися и более или менее неизменными.

Мы неверно поймем это обстоятельство, если будем толковать категориальные модели таких фигураций как искусственные рамки, которые исследователь как бы навязывает наблюдаемым им людям. Это примерно та идея, которую выразил Макс Вебер, когда он представил свои модели тех или иных пребывающих в медленном изменении фигураций как «идеальные типы». Модели чиновничества, города, государства или капиталистического общества, которые он пытался разработать, отнюдь не представляли собой отражения реальных взаимосвязей между людьми, фигураций взаимозависимых индивидов: он как исследователь наносил их в качестве воображаемой сетки на наблюдаемый материал, только для того чтобы внести порядок в нечто абсолютно неупорядоченное. Фигурации так же реальны, как и отдельные люди, их составляющие. Сегодня просто еще трудно терминологически выразить тот факт, что изменения фигураций, которые образуют люди, могут происходить медленнее, чем изменения отдельных людей, их составляющих.

Аналогично обстоит дело с соотношением между темпом изменения фигураций и темпом изменения биологических феноменов. По сравнению с первыми последние изменяются так медленно, что кажется, будто эволюция остановилась. Таким образом, человечество предстает перед нами в виде реки с тремя течениями, скорость которых различна. Рассмотренные сами по себе, феномены каждого из этих слоев уникальны и неповторимы. Но из-за разницы в темпе феномены на уровне с более медленным темпом изменения легко могут показаться неизменными, повторяющимися, если смотреть на них с уровня, где темп изменений выше. Для биологической хронологии десять тысяч лет — это весьма короткий отрезок времени. Изменения, совершившиеся за последние десять тысяч лет в биологической конституции вида homo sapiens, относительно незначительны. Для социологической хронологии десять тысяч лет — это очень большой отрезок времени. Изменения социальной организации, совершившиеся во многих человеческих обществах за последние десять тысяч лет, относительно велики. За это время во многих обществах деревни превратились в города, города — в города-государства, города-государства — в территориальные государства, в большие и малые династические и, наконец, в индустриальные национальные государства; и темп изменения в таких процессах развития значительно ускорился. Но для индивидуальной хронологии с точки зрения того темпа, в котором отдельные люди превращаются из детей в стариков и старух, долговременные процессы общественных изменений совершаются все еще весьма медленно. Вот почему эти процессы достаточно часто не замечают, не регистрируют как структурированное развитие общественных фигураций, если за самоочевидную систему отсчета берут продолжительность жизни и темп изменения отдельного человека: фигурации при этом кажутся остановившимися в развитии «социальными системами».

10.

В науке, которую мы сегодня называем исторической наукой, недостаточно, может быть, тщательно проверяют, насколько система отсчета времени, заданная продолжительностью и темпом изменения отдельной человеческой жизни, годится для изучения длительных процессов общественного развития. Отдельный человек с легкостью назначает себя мерой всех вещей, как будто это само собою разумеется. В основном потоке историографии это по сей день и совершается, с большей или меньшей сознательностью и последовательностью — так, словно это само собою разумеется. Линзу наблюдения настраивают в первую очередь на те изменения, которые происходят с отдельными людьми или о которых полагают, что их можно удовлетворительно объяснить действиями отдельных личностей.

В истории самой исторической науки это сосредоточение внимания на отдельных, ярких индивидах изначально было связано, прежде всего, со специфическими формами распределения власти в обществе. Совершенно забывать об этом нельзя. Внимание историографов часто было обращено в первую очередь на те личности, которые считались особенно значительными на основании того, что они совершили для определенного государства или какого-нибудь иного общественного института. Обычно это бывали люди, занимавшие в обществе положение, связанное с очень значительной властью, т. е. в первую очередь императоры, короли, принцы, герцоги и другие члены монарших домов. Благодаря своему главенствующему положению они действительно особо отчетливо выделялись в глазах историографа из человеческой массы. Социальное положение их было таково, что по сравнению с другими людьми сфера свободы их действий была особенно велика, и своеобразные черты их индивидуальности особенно резко бросались в глаза. Они были уникальны и неповторимы. Привычка мыслить эпохами правления отдельных монархов и говорить, к примеру, о «Пруссии времен Фридриха Великого» или об «эпохе Людовика XIV» сохранилась по сей день как общепонятная форма периодизации истории.

Аналогично обстоит дело и с другими лицами, занимавшими высокое положение, например с великими полководцами, чьи победы или поражения имели большое значение для «истории» определенного общества, или с министрами и прочими помощниками правителей, которым государства обязаны нововведениями или которые, наоборот, сопротивлялись новшествам. По мере изменения потестарных отношений в самих обществах с течением времени смещались акценты и в историографии. Наряду с индивидами, принадлежавшими к могущественным или престижным элитам, в кругозор исторических исследований стали вовлекаться и группы людей, не отличающиеся такой яркой индивидуальностью и не столь могущественные. Но все же в общем воззрении историков на их собственную исследовательскую практику отдельный человек как таковой, и особенно выдающийся по своей власти или достижениям индивид, остался первостепенной системой отсчета для интерпретации наблюдаемых процессов и символом их уникальности и неповторимости. Даже после того как политическая историография, которая сосредоточивала свое внимание на властителях и на правящих элитах, постепенно расширила поле своего внимания, включив в него экономические, интеллектуальные, религиозные, художественные и другие социальные аспекты развития государства, она тем не менее в значительной мере сохранила свою ориентацию на элиты, в которых была сравнительно сильно проявлена индивидуальность. За немногими исключениями, каковы, например, исследования по экономической или социальной истории, по-прежнему системой отсчета при описании исторических явлений обыкновенно избирают индивидуальные труды и деяния людей, принадлежащих к определенным общественным элитам. При этом социологические проблемы самих таких элитных образований, однако, в исследование не включаются. Стратегия и проблематика отбора проблем и свидетельств в дискуссиях о природе историографии практически не обсуждаются. Часто довольствуются указанием на величие исторических деяний как таковых и на отдельного индивида как на источник великого деяния, никак далее не объясняемый. Дальше этого, похоже, не идут старания дать объяснение исследуемым событийным взаимосвязям. Проблема, которую ставит перед собою историк, кажется ему разрешенной, когда он находит того индивида, которому обязан своим существованием тот или иной исторический феномен. Если при таком способе связывания данных воедино остаются висящие в пустоте несвязанные нити, то их — как и прочие исторические феномены, которые не удается объяснить указанием на деятельность отдельных великих, известных по именам индивидов, — рассматривают как некие слегка размытые фоновые обстоятельства. Но если вот так искать окончательное объяснение исторических взаимосвязей в чем-то таинственном, не поддающемся полному объяснению, в секрете «индивидуальности самой по себе», то нелегко избежать опасности автоматически истолковать высокую общественную ценность некоторой личности, ее достижений, ее особенностей и проявлений — как личную ценность отдельно взятого индивида, как его личное величие. Самый простой пример тому — атрибут «Великий», придаваемый королям. То, что будет сказано в дальнейшем о Людовике XIV, иллюстрирует эту проблему. Иногда все еще случается так, что историографы и преподаватели истории просто продолжают называть великими некоторых людей, которых объявила таковыми определенная общественная традиция. В изложении истории слишком просто воспользоваться при оценке человеческого величия некой конвенциональной и потому с научной точки зрения ненадежной шкалой ценностей, не проверяя ее. Не зная тех общественных структур, что дают тому или иному человеку возможности и свободу для его действий, легко можно провозгласить великими людей, не имеющих великих личных заслуг, и незначительными — людей с великими заслугами.

Историки говорят порою: мы занимаемся вовсе не обществами, а только индивидами. Но если мы взглянем попристальнее, то обнаружим, что историография конечно же занимается не какими угодно индивидами, а только индивидами, которые играют некоторую роль в сообществах и для сообществ определенного рода. Можно пойти дальше и сказать, что она занимается этими индивидами именно потому, что они играют роль в сообществах того или иного рода. Можно было бы, конечно, также включить в историографию «историю» любой собаки или клумбы, или «историю» какого-то выбранного по жребию человека. Всякий человек имеет свою «историю». Но если мы говорим об «изучении истории», то слово «история» мы употребляем в совершенно особенном смысле. Ее систему координат всегда составляют, в конечном счете, совершенно определенные сообщества, которые считаются особенно важными. В каждом случае имеется иерархически упорядоченная шкала ценностей этих сообществ, которая определяет, какие из них будут иметь первостепенное, а какие — второстепенное значение в качестве системы координат для исследования. Так, в целом можно, наверное, сказать, что исторические исследования, ограниченные рамками одного отдельного города в государстве, имеют меньшую ценность, нежели те, в которых рассматривается целое государство. На первом месте в этой шкале ценностей в настоящее время стоят, пожалуй, национальные государства. Их история задает сегодня основную рамку при отборе тех индивидов и тех исторических проблем, которые стоят в центре внимания исторической науки. Обыкновенно не размышляют о том, почему в наши дни история таких фигураций, как «Германия», «Россия» или «Соединенные Штаты», служит главным мерилом при отборе индивидов, которых называют «историческими личностями» и ставят на первый план исторических изысканий. Все еще отсутствует традиция исследований, в рамках которой систематически разрабатывались бы соединяющие линии между действиями и достижениями отдельных известных по именам исторических деятелей и структурой тех сообществ, в которых они приобрели свое большое значение. Если бы это было сделано, то нетрудно было бы показать, как часто отбор индивидов, на судьбы и поступки которых обращается внимание историков, связан с принадлежностью их к определенным меньшинствам, к восходящим, или находящимся у власти, или уходящим элитам тех или иных стран. По крайней мере, во всех расслоенных обществах шансы индивида «совершить что-нибудь великое» и привлечь к себе взгляд историка на протяжении долгого времени зависели именно от его принадлежности или возможности получить доступ к какой-нибудь элите. Без социологического анализа, учитывающего структуру таких элит, едва ли можно оценивать величие и заслуги исторических фигур.

11.

Придворное общество — предмет настоящей книги — и есть такое элитное образование. В этом исследовании вы найдете несколько примеров, которые иллюстрируют только что сказанное. Индивиды, не принадлежавшие в эпоху правления Людовика XIV к придворному обществу или не нашедшие к нему доступа, имели сравнительно мало шансов продемонстрировать и реализовать свой индивидуальный потенциал деяниями, которые с точки зрения традиционной историографической шкалы ценностей могли бы считаться достойными упоминания в истории. С помощью более углубленного исследования такого рода элиты можно, к тому же, достаточно точно выяснить, каким образом ее структура предоставляла или не предоставляла отдельным людям их индивидуальные возможности для свершений и самореализации. Герцогу Сен-Симону, например, поскольку он был представителем высшей знати, но не принадлежал к дому Бурбонов, в соответствии со стратегией Людовика XIV, соответствовавшей его королевской позиции, доступ к правительственным должностям и вообще к любому официальному политическому посту, сопряженному с властью, был закрыт. А именно к такого рода позиции Сен-Симон всю свою жизнь стремился. Он надеялся, что именно здесь — как государственный муж, как политик, как человек правительствующий — сумеет реализовать себя. Он ожидал, что в этих позициях совершит нечто великое. Поскольку в силу его положения в структуре двора такая возможность была закрыта для него все время, пока жив был Людовик XIV, Сен-Симон пытался, помимо участия в придворных закулисных интригах, достичь самореализации, прежде всего, посредством писательской деятельности в той ее форме, которая соответствовала привычкам и вкусу придворной знати: он писал воспоминания, в подробностях фиксируя жизнь при дворе. Будучи оттеснен от политической власти, он, как говорится, вошел в историю иным способом — как великий мемуарист. Ни развитие его индивидуальности, ни развитие его писательского взгляда невозможно понять, не соотнеся их с социологической моделью придворного общества и не зная истории его общественного положения в структуре распределения власти при дворе.

В традиционной историографии, когда спорят о роли личности в истории, исходят порой из того допущения, что противоречия между теми · историками, которые в исследовании исторических феноменов сосредоточивают внимание на «индивидуальных явлениях», и теми, которые концентрируют его на «явлениях общественных», есть противоречия непримиримые и неизбежные. Но на самом деле это абсолютно нереальная антиномия. Ее можно объяснить лишь в связи с двумя политически-философскими традициями, из которых одна постулирует «общество» как нечто внеиндивидуальное, а другая — «индивида» как нечто внеобщественное. Оба эти представления суть фикции. Здесь мы это видим. Придворное общество не есть феномен, существующий вне индивидов, которые его составляют; а эти индивиды, будь то король или камердинер, не существуют вне того общества, которое они все вместе составляют. Понятие «фигурации» служит для того, чтобы выразить это обстоятельство. Употребление традиционных слов мешает нам вести речь об индивидах, которые объединяются в общества, или об обществах, состоящих из отдельных людей, — хотя это именно то, что мы можем наблюдать в действительности. Если использовать несколько менее нагруженное слово, легче будет ясно и отчетливо проговаривать то, что мы наблюдаем. Именно так и происходит в том случае, когда мы говорим, что отдельные люди вместе образуют фигурации различного рода или что общества суть не что иное, как фигурации взаимозависимых людей. Сегодня в этом контексте часто пользуются понятием «системы». Но покуда мы не мыслим социальные системы как системы, состоящие из людей, мы, пользуясь этим словом, парим в безвоздушном пространстве.

12.

Вышеприведенные размышления подвели нас на несколько шагов ближе к ответу на вопрос о том, связана ли оценка неповторимых, уникальных и единственных в своем роде аспектов как самого существенного в той событийной взаимосвязи, которую называют «историей», со спецификой самой этой взаимосвязи — или же это идеологически обусловленная оценка исследователей, гетерономно привносимая в историю извне. Мы можем яснее видеть, что при истолковании «истории» как взаимосвязи уникальных и единственных событий соседствуют оба типа оценок — те, что адекватны предмету, и те, что идут от идеологии. Всесторонний анализ этой смеси автономных и гетерономных оценок есть задача очень большого масштаба. Здесь нам придется удовольствоваться тем, чтобы, указав на проблемы, которые сыграют некоторую роль в нижеследующих изысканиях, прояснить лишь некоторые аспекты этого вопроса.

Двор Людовика XIV уникален. Сам Людовик XIV был явлением уникальным и неповторимым. Но та общественная позиция, которую он занимал, — позиция короля — не была уникальной или, во всяком случае, не была уникальной в том же смысле слова, в каком было уникально положение того или иного его обладателя. Были короли до Людовика XIV, были короли после него. Все они были королями, но лица их были различны.

Короли, такие как Людовик XIV, имеют чрезвычайно широкий простор для уникального, неповторимого личного опыта и способов действия. Это первое, что можно сказать о существе уникальности и неповторимости Людовика XIV. Сравнительно с людьми, занимавшими другие общественные позиции, простор для индивидуализации у Людовика XIV был особенно велик, потому что он был королем.

Но простор для индивидуализации у короля был одновременно особенно велик также и в другом смысле — в силу того, что он был человеком. Это второе, что можно сказать об этой сфере свободы. По сравнению с животными возможность индивидуализации, уникального и единственного в своем роде оформления каждой человеческой личности чрезвычайно велика. Даже в самых простых человеческих обществах, известных нам, возможности индивидуализации отдельного организма намного больше, чем в самых сложных нечеловеческих обществах животных.

Если историки обращают свое внимание именно на тот уровень многослойного человеческого универсума, на котором важнейшую роль играет то, что у людей есть различного — их индивидуальность, — и если они стараются показать, какое участие принимали отдельные личности с их уникальными дарованиями и уникальным поведением в событиях, имевших важное значение для истории тех или иных обществ, — тогда их исследовательская работа может быть совершенно адекватной предмету. Ибо различия между индивидуальными вариантами единой в принципе фундаментальной биологической структуры человека действительно могут играть роль в тех общественных изменениях, которые называют «историей». В зависимости от структуры обществ эта роль может быть большей или меньшей. Так, например, историк, занимающийся эпохой Людовика XIV, с полным правом может указывать на то, сколь многим блеск его двора и, в более широком смысле, политика Франции при его правлении обязаны специфическим дарованиям, а также и специфической ограниченности — короче, неповторимой индивидуальности самого короля.

Но исследование не приведет к удовлетворительному результату, если мы остановимся на этом. Без систематического исследования позиции короля как таковой, как одной из позиций, основополагающих для фигурации двора и для французского общества, невозможно понять отношения между собственной личностью и общественной позицией короля. Первая развивалась в рамках второй, а та, в свою очередь, тоже изменялась, поскольку развивалась — в более узком смысле в рамках конструкции придворной элиты, в более широком — в рамках всего французского общества. Здесь нет нужды детально прослеживать взаимосвязи между личным развитием короля и общественным развитием королевской позиции, но эта двоякая модель способствует большей ясности понятий, что важно. Понятия «индивид» и «общество» часто употребляют так, как будто говорят о двух различных неподвижных субстанциях. При таком употреблении слов легко может возникнуть впечатление, будто бы то, на что они указывают, суть не просто различные, но абсолютно отдельно друг от друга существующие объекты. В действительности же слова эти указывают на процессы. Это процессы, которые можно различить, но разделить нельзя. Личное развитие короля и развитие его позиции идут рука об руку. Поскольку это последнее обладает специфической эластичностью, то его до известной степени можно направлять в ту или иную сторону в соответствии с личным развитием человека, занимающего эту позицию. Но в силу взаимозависимости ее с другим позициями в обществе, наряду с эластичностью каждая общественная позиция — даже позиция абсолютного монарха — обладает внутренней силой, огромной по сравнению с индивидуальной силой занимающего ее лица. Сфера его свободы довольно жестко ограничена структурой его позиции, и эти границы, подобно стальной пружине, становятся тем ощутимее, чем более король своим индивидуальным поведением на них давит и испытывает эластичность своей общественной позиции. Таким образом, личное развитие обладателя позиции и развитие самой позиции, отражающее развитие всего общества, влияют друг на друга.

Уже в этом месте мы видим, насколько неполна и непрояснена гипотеза теоретиков науки об уникальности и неповторимости предмета истории. Если рассматривать его как личность, Людовик XIV был уникален и неповторим. Но «чистая личность», «индивид в себе» есть продукт воображения философов, не менее искусственный, чем «вещь в себе». Развитие общественных позиций, которые проходит индивид в течение своей жизни, не является уникальным и неповторимым в том же смысле слова, что и развитие самого этого индивида. Позиция короля развивалась в ином темпе, чем развивался человек, ее занимавший; после ухода одного обладателя она могла сохраниться и перейти к другому. Поэтому в сравнении с уникальностью и неповторимостью отдельного индивида позиция имела характер повторяющегося феномена или, во всяком случае, уникальность ее была иного рода. Поэтому история лишь до тех пор может выступать в традиционном смысле как наука, занимающаяся только уникальными и индивидуальными феноменами, покуда она не включает в сферу своих исследований социологические проблемы, подобные этой. Как видим, даже определение меры уникальности короля остается ненадежным и фрагментарным без исследования королевской позиции, которая уже не будет индивидуальной и уникальной в том же смысле этих слов.

При этом модальности — такие, как уникальность и повторяемость — вообще суть лишь симптомы отличительных структурных свойств тех феноменов, к которым относятся эти понятия. Если сквозь слой уникальных и индивидуальных событий мы доберемся до более обширного слоя, включающего в себя одновременно также общественные позиции и фигурации людей, то тем самым перед нами откроется путь к проблемам, которые остаются скрытыми и недосягаемыми, пока мы ограничиваемся индивидуально-историческими проблемами.

С помощью систематического исследования фигураций можно, к примеру, показать, что человек в позиции короля, даже в эпоху Людовика XIV, правил отнюдь не столь «неограниченно» — если понимать это так, что его действиям и власти не положено никаких границ. Как мы увидим ниже, понятие «абсолютного властителя» создает ложное впечатление. С этой точки зрения исследование общественной позиции абсолютистского короля вносит вклад в решение более значительных проблем, на которые отчасти мы уже указали: как вообще возможно, чтобы один человек был в состоянии долгие годы сохранять свою позицию властителя, прямо или косвенно принимающего решения о судьбе сотен тысяч, а может быть, и миллионов людей, и ту значительную сферу свободы, которую ему дает эта позиция? Какое развитие совокупности взаимозависимых людей, какая их фигурация дают возможность для образования центральной позиции с особенно значительной свободой выбора — такой свободой, которую мы называем терминами «абсолютизм» или «автократическое господство»? При каких условиях образуются общественные позиции единоличного господства, предоставляющие своим обладателям особенно высокие возможности власти по сравнению с другими позициями? Почему, собственно говоря, сотни тысяч людей повинуются одному-единственному человеку не только в кризисной ситуации, но и при нормальном ходе обычной общественной жизни? А когда речь идет о королях — почему люди повинуются не только одному человеку на протяжении всей его жизни, но, может быть, и его сыну, и его внуку, короче, членам определенного семейства в продолжение многих поколений?

13.

На сегодняшний день социология господства самым плодотворным образом разработана в трудах Макса Вебера. Его отличающиеся широтой охвата рассуждения[4] представляют собою золотую жилу социологических открытий, которая далеко еще не исчерпана до конца. Однако его метод, по сравнению с избранным здесь, был экстенсивным, а не интенсивным: Вебер пытался разработать модели — «идеальные типы» в его терминологии, — которые основывались на взвешенном сопоставлении, по возможности, всех известных истории на данное время феноменов одного определенного типа. Соответственно, он собрал и обильные материалы для построения модели того типа господства, к которому можно отнести рассматриваемую здесь форму правления. Мы находим их в его работе о «патримониализме». На веберовском языке рассматриваемую здесь форму господства можно было бы, вероятно, классифицировать как традиционное господство на пути перехода от патримониализма к султанизму[5], или же как одну из «сильно централизованных патримониальных бюрократий»[6], о которых он справедливо говорит, что для них, в противоположность феодализму, исторически важен часто игнорируемый наукой фактор: торговля.

Но именно потому, что Вебер пытался обработать такую гигантскую массу отдельных наблюдений, модель того, что он называл патримониализмом, оказалась чересчур шаткой. Она грозит распасться у него в руках. И для дальнейшей разработки она оказалась до сих пор в общем и целом менее плодотворна, чем его прочнее построенная модель харизматического господства. В этой последней мы имеем перед собой модель кризисного типа единоличного господства. Как известно, она описывает тип властителя, который пытается утвердиться вопреки существующему привычному порядку вещей и поддерживающим этот порядок правящим группам с прочными позициями; делает он это с помощью других групп, обычно тех, что были дотоле маргинальными. Центральная группа абсолютистского единоличного господства, которую мы будем исследовать в дальнейшем, представляет собою во многих отношениях прямую противоположность харизматического единоличного господства. Разрабатываемая здесь модель описывает единоличное господство, ставшее устойчивым, привычным порядком. Материал, на котором она основана, намного ограниченнее того, который использовал Макс Вебер для разработки своих моделей традиционных, нехаризматических типов господства. По сравнению с экстенсивным использованием исторических свидетельств интенсивное исследование одного-единственного режима, как нам казалось, представляет некоторые преимущества для построения социологической модели нехаризматического единоличного господства. В ходе подобного исследования мы можем выяснить до малейших деталей, какое распределение власти и какие специфические привычные порядки позволяют отдельному человеку удержаться в течение всей своей жизни на вечно полной риска, вечно находящейся под угрозой позиции могущественного единоличного властителя. Модель «механизма королевской власти», разрабатываемая здесь, составляет ядро того ответа, который мы в данном исследовании даем на поставленные выше вопросы об условии подобного единоличного господства.

Но если мы хотим избегнуть теоретической сухости модели, то нужно показать с помощью конкретных исследований и примеров, как функционирует подобный механизм в практике групп, соперничающих за власть; нужно попытаться понаблюдать его непосредственно в работе. Это мы здесь и проделали. Для социологического понимания абсолютизма как рутинизированного типа единоличного господства и для более общего постижения структуры «механизма королевской власти» важно понять, что даже привычные церемонии утреннего и вечернего туалета могли служить королю инструментами господства, и важно также понять — как именно они ему служили. Только углубившись в подобные парадигматические детали, мы получим наглядную картину того, что предварительно было сформулировано теоретически с некоторой степенью точности. Ибо социологические теории, не подтверждающиеся в эмпирической социологической работе, бесполезны. Они едва ли заслуживают статуса теории. Только при обратной привязке их к эмпирии мы сможем, например, лучше понять ту постоянную угрозу, ту вездесущую опасность, которым подвергается власть даже самого могущественного единоличного властителя; только так мы сможем понять и институциональные меры, с помощью которых он и группа его приближенных, часто сами того не осознавая с полной отчетливостью, пытались противостоять этой давящей опасности. Только осознав все это, мы получим возможность прояснить для себя взаимоотношения между позицией, заданной данной конкретной фигурацией, и развивающейся в этой позиции личностью короля. И лишь после этого у нас появится достаточно твердая почва под ногами, чтобы проверить, в какой мере фундированная таким образом модель рутинизированной автократии может способствовать пониманию других общественных феноменов того же или подобного типа — насколько, например, разработанная здесь модель единоличного королевского господства в рамках доиндустриального династического государственного строя может содействовать пониманию диктаторского единоличного господства в рамках индустриального национального государства. До сих пор, как мы знаем, когда представляют картину единоличной власти, внимание обращают прежде всего на личность обладателя позиции абсолютного монарха — именно потому, что в этом случае отдельно взятый человек в силу своей позиции наделен чрезвычайной полнотой власти. В личных чертах характера единоличного властителя ищут — причем довольно часто даже в научных исследованиях — главное, если не вообще единственное объяснение характеру и практике режима. В этом более широком контексте также может оказаться полезной разработка более строгой и точной модели единоличного господства, с помощью которой мы сможем лучше понять, что даже у исключительно могущественной социальной позиции и у той сферы свободы действий, которую предоставляет эта позиция своему обладателю, есть пределы эластичности, которые неизменно дают себя знать, — и мы сможем понять, почему это так. Как и другие общественные позиции, положение единоличного властителя требует исключительно точно выверенной стратегии поведения, если его обладатель хочет надолго сохранить трон за собой — а в случае короля также и за своей семьей. Именно из-за того, что эластичность позиции и заданная ею сфера свободы в принятии решений здесь особенно велики, особенно актуальна оказывается и возможность произвола, промахов, ошибочных решений, которые могут в долгосрочной перспективе привести к ослаблению власти монарха. Нужна почти канатоходческая уверенность и ловкость, чтобы в подобной позиции, при всех искушениях, которые она готовит своему обладателю, каждый раз так направлять свои шаги, чтобы полнота власти, имеющаяся в его распоряжении, не уменьшилась. Только проанализировав развитие и структуру некоторой позиции как таковой, можно получить более ясное представление о том, какую роль в развитии этой позиции и в использовании ее эластичной сферы выбора играют уникальные особенности личности ее обладателя. Только тогда можно будет найти выход из лабиринта гетерономных оценок, в котором довольно часто блуждает дискуссия, пока хвала и хула по адресу личности единоличного властителя заменяют ее участникам объяснение феномена единоличной власти. В этом смысле изучение придворной элиты одного автократического режима тоже может (если только исследователь последовательно стремится к автономии своих оценок) быть полезным — как поддающаяся модификациям модель для дальнейшего изучения соотношения между динамикой позиции и динамикой личности. Применительно к Людовику XIV весьма отчетливо видно, в какой степени он с помощью весьма строгой личной дисциплины согласовывал свои индивидуальные шаги и склонности с условиями позиции короля в смысле сохранения и оптимизации связанных с нею возможностей власти. Что бы ни называли мы «величием» Людовика XIV, соотношение величия власти и личного величия останется неясным, пока мы не примем во внимание согласие или расхождение между индивидуальными склонностями и целями короля и требованиями, предъявляемыми его позицией.

14.

Иными словами, мы получим не только неполную, но и искаженную картину истории, если ограничимся тем, что истоки блеска эпохи Людовика XIV или — тем более — происхождение королевского двора и корни политики французского государства станем искать в неповторимой индивидуальности отдельных лиц. Уникальные поступки и черты характера отдельных людей составляют, в лучшем случае, один аспект того, что мы пытаемся объяснить. Если рассмотрение их выдается за целостное видение истории, за самую историю вообще, то в этом проявляется влияние идеологических моментов. Уже сам традиционный образ индивида, лежащий в основании одержимой индивидуальностью историографии, заключает в себе допущения, которые можно и необходимо проверить. Это образ совершенно самостоятельного и изолированного существа — человека не отдельного, а обособленного; это образ закрытой, а не открытой системы. В действительности мы наблюдаем людей, которые развиваются в отношениях с другими людьми и через эти отношения. Индивидуалистическая же традиция в историографии, напротив, предполагает таких индивидов, которые, в конечном счете, не состоят ни в каких отношениях. Как и многие сегодняшние представления, эта историография, ориентированная в первую очередь на «индивидов в себе», явно страдает от опасения, что если мы последовательно станем рассматривать индивидов как людей, зависящих друг от друга и жизненно связанных между собою, и будем считать, что характер их зависимости друг от друга поддается изучению, то тем самым мы умалим или даже уничтожим достоинство уникальности отдельного человека. Но сама эта мысль связана с ошибочным представлением, будто слово «индивидуум» указывает на такие аспекты человека, которые существуют помимо его отношений с другими, помимо «общества», а слово «общество», соответственно, — на нечто существующее помимо индивидов: скажем, на «систему ролей» или «систему действий».

Это общее теоретическое прояснение соотношения между индивидуальностью и позицией короля в соединении с детальным эмпирическим исследованием этого соотношения, которое вы найдете в дальнейшем изложении, поможет, вероятно, перейти от такой дихотомической картины, все еще царящей сегодня в употреблении слов «индивидуум» и «общество», к концепциям, более тесно увязанным с доступными наблюдению фактами.

Сказанное сейчас указывает направление дальнейшего движения. Нельзя представлять проблему так, будто бы индивидуальность Людовика XIV развивалась независимо от социальных позиций, которые он занимал сперва как наследник престола, затем как король. Нельзя представлять ее и так, будто бы развитие самих этих социальных позиций было совершенно независимо от развития их обладателя. Но общественный уровень этого развития представляет собою феномен иного масштаба, и он требует иной временной шкалы, нежели индивидуальный уровень. По сравнению с темпом изменения личности короля изменения королевской позиции оказываются более медленными. Эта последняя обладает гораздо более сильной инерцией, чем первая, потому что она есть часть фигурации, образуемой сотнями тысяч людей. Сила инерции его общественной позиции ограничивает власть даже самого сильного единоличного правителя. Если мы рассмотрим ее развитие с большего расстояния, то мы без труда увидим, что и в нем — точно так же, как в развитии французского государства, частью которого оно является, — есть свои уникальные и неповторимые аспекты. В исторических исследованиях обычно недостаточно прорабатывается — и потому часто стирается — различие и связь между уникальностью отдельных людей, с их относительно быстрым темпом изменений, и уникальностью тех часто гораздо медленнее изменяющихся фигураций, которые образуют друг с другом эти люди. Это — симптом того, что такого рода историография пишется под воздействием идеологизированного мыслительного багажа.

15.

Предположение, будто слой уникальных отдельных событий и, в особенности, уникальные поступки, решения, черты характера отдельных индивидов составляют важнейший предмет исследования историка, весьма односторонне. Это обнаруживается уже хотя бы в том, что сами историки в практике своей работы практически никогда последовательно не ограничиваются описанием только этого слоя. При отборе индивидуальных событий они не могут отказаться от системы отсчета, задаваемой понятиями, которые относятся к медленнее изменяющемуся общественному слою исторического процесса. Такие понятия могут быть относительно адекватны действительным фактам — это бывает, например, когда говорят о развитии хозяйства, о движении народонаселения, о правительстве, чиновничестве и других государственных учреждениях или же об общественных телах, таких как Германия или Франция. Но могут они быть и скорее умозрительными и невнятными — например, в случаях, когда говорят о «духе эпохи Гете», об «окружении императора», о «социальном фоне национал-социализма» или об «общественной среде королевского двора». Роль и структура социальных феноменов остаются обычно непроясненными в историографии, потому что остается непроясненным само отношение индивидуума и общества. Его же прояснению, в свою очередь, мешают — а зачастую и вовсе препятствуют — априорные оценки и идеалы, которые без проверки, как самоочевидные, направляют перо исследователя и его взгляд при отборе и оценке материала.

Поэтому во многих, хотя давно уже не во всех, исторических работах общественные феномены, фигурации, состоящие из многих отдельных индивидов, часто трактуются лишь как своего рода декорации, среди которых выступают кажущиеся обособленными индивиды — подлинные творцы исторических событий. Именно эта форма исторического восприятия — акцент на уникальные события и индивидуальные исторические фигуры как на первый план, отчетливо прорисованный по сравнению с социальными феноменами как фоном, структура которого видится относительно нечетко, — особенно мешает прояснению соотношения между историографией и социологией. Задача социологии состоит в том, чтобы вывести на первый план именно то, что в прежней историографии представляется лишь как неструктурированный фон, и сделать это доступным научному исследованию как четко структурированную взаимосвязь индивидов и их действий. При такой перемене перспективы отдельные люди не утрачивают, как то иногда утверждается, своего характера и своей ценности как отдельные люди. Но они более не представляются людьми обособленными, каждый из которых существует поначалу независимо от другого, совершенно сам по себе. Они не рассматриваются более как совершенно закрытые и запечатанные системы, каждая из которых, как абсолютное начало, скрывает в себе окончательное объяснение того или иного общественно-исторического события. В фигурационном же анализе отдельные индивиды в большей степени предстают такими, какими их можно наблюдать: открытыми, взаимно обращенными друг к другу самобытными системами, связанными между собою взаимозависимостями самого различного рода и потому образующими друг с другом специфические фигурации. Даже величайшие (с точки зрения определенных общественных ценностных установок) люди, даже могущественнейшие люди занимают свою позицию — звено в этих цепочках зависимости. И применительно к ним мы тоже не сможем понять ни этой их позиции, ни того, как они ее достигли, ни того, как они совершали свои труды и деяния в заданных ею рамках, если не подвергнем тщательному научному анализу саму эту позицию, а будем вместо этого трактовать ее как некий нерасчлененный фон. Из-за того, что фигурации зачастую меняются гораздо медленнее, чем конкретные индивиды, их составляющие, так что молодые люди могут занять те же позиции, которые оставили старшие, — короче говоря, из-за того, что одни и те же или подобные фигурации довольно часто могут составляться различными индивидами в течение продолжительного времени, кажется, будто эти фигурации обладают своего рода «бытием» помимо самих индивидов. С этим обманом зрения связано ошибочное употребление понятий «общества» и «индивида», которое представляет дело так, как будто речь идет о двух отдельных предметах с различной субстанцией. Но если мы более тщательно будем согласовывать наши мыслительные модели с тем, что можем наблюдать в действительности, то мы обнаружим, что существо дела достаточно просто и может быть недвусмысленно выражено в понятиях: отдельные индивиды, которые здесь и сейчас составляют друг с другом специфическую общественную фигурацию, могут исчезнуть и уступить место другим; но как бы они ни сменялись, все равно общество — сама фигурация — всегда будет составляться индивидами. Фигурации обладают относительной независимостью от определенных отдельно взятых индивидов, но не от индивидов вообще.

Некоторые историки понимают свою работу как изучение только индивидов, причем часто индивидов без всякой фигурации — людей, которые в каком-либо смысле совершенно независимы от других людей. Некоторые социологи представляют свою работу как изучение одних фигураций, фигураций без индивидов — обществ или «систем», которые в каком-либо смысле совершенно независимы от отдельных людей. Оба эти представления, как мы видим, вводят в заблуждение. При более внимательном рассмотрении мы обнаруживаем, что эти две специальные науки просто обращают свое внимание на различные слои, или уровни, одного и того же феномена.

Формы взаимосвязи событий на этих уровнях во многом различны. Соответственно, мыслительные категории и исследовательские методы, необходимые для их раскрытия, требуют известной специализации. Но поскольку сами эти уровни абсолютно неотделимы друг от друга, специализация без координации и здесь означает, как то бывает нередко, ложную ориентацию работы исследователей и напрасную трату человеческой энергии.

Стремление к более плодотворной координации работы историков и социологов в настоящее время еще терпит неудачу из-за отсутствия единой теоретической канвы, с которой могли бы соотноситься в своей работе как социологические, так и исторические исследования. Без такой единой теоретической системы координат чрезвычайно легко возникает впечатление, что мы пытаемся свести работу на одном уровне к работе на другом уровне. То, что мы, в порядке введения, сказали здесь о соотношении истории и социологии, представляет собою первый шаг к такой единой теоретической канве исследований. Она в долговременной перспективе предвещает, конечно, значительную переориентацию этих двух не соотнесенных друг с другом специальных дисциплин, но никак не конец специализации наук вообще.

Могут сказать, что исследование, подобное предлагаемому здесь, предполагает лишь ограниченный социологический анализ и потому чрезмерно смещает акценты в сторону принципиальных теоретических проблем. Изначально инициатива его исходила от издателей этой серии, которые — разумеется, не без оснований — чувствовали, что при теперешнем состоянии мышления и знания социологическое изучение прошедшей и потому считающейся «исторической» эпохи требует прояснения отношения между социологическим и историческим исследованиями. Кроме того, оказалось, как, может быть, заметит читатель, весьма полезным запрячь ограниченную эмпирическую работу в одну упряжку с принципиальными теоретическими соображениями. Детали эмпирического исследования можно постичь в гораздо большем богатстве их отношений, если мы видим их теоретическое значение, а теоретические рассуждения можно усвоить лучше, если имеешь под рукой эмпирические данные, к которым они относятся.

Но задача введения ставит относительно узкие границы этим размышлениям о социологии и истории. Стоило бы, без сомнения, сказать о разных типах исторического и социологического исследования в их взаимном отношении. Здесь, однако, пришлось удовлетвориться тем, чтобы выделить некоторые основные проблемы исторической науки, имеющие особенное значение для соотношения ее с проблемами социологии. Разбор их показывает, каким образом и почему социологические исследования переориентируют работу истории в теперешнем ее понимании. Стоит, пожалуй, выделить из этого введения в виде некоторого резюме три пункта, которые важны для более успешного сотрудничества дисциплин и заслуживают более подробного рассмотрения.

16.

Исторические исследования часто страдают от гетерономии оценок. Различение между тем, что представляется исследователю важным в силу ценностной шкалы его собственной эпохи и, особенно, в силу его собственных идеалов, и тем, что важно в контексте самой исследуемой эпохи — например, тем, что стоит выше или ниже в шкале ценностей живших тогда людей, — оказывается часто в высшей степени нечетким. Обычно берет верх обусловленная эпохой личная шкала ценностей историка. Она в значительной степени определяет характер постановки вопросов и отбор исторических свидетельств. Социологическое исследование требует более строгого исключения личных чувств или идеалов исследователя, или, иными словами, большей автономии оценки. В обеих областях исследователи не могут продвигаться вперед в своей работе и застревают в трясине недостоверного, если они некритически прилагают к изучаемой эпохе политические, религиозные и тому подобные мировоззренческие оценки их собственного общества как что-то само собою разумеющееся, вместо того чтобы ориентироваться в отборе и формулировке проблем на специфические связи и, в особенности, специфические шкалы ценностей, присущие самим изучаемым сообществам.

В этом исследовании есть много примеров подобного подчинения современных ценностных установок установкам того общества, которое составляет предмет исследования. Сам выбор темы, само занятие придворным обществом, как уже упоминалось, служат тому примером. С точки зрения господствующей шкалы политических и общественных ценностей нашего времени значение придворного общества не очень высоко и рыночная ценность его невелика. Поэтому и систематические исследования о монарших дворах располагаются сравнительно низко в иерархии исторических тем. В предпринимаемых сегодня попытках социологической классификации различных типов общества придворное общество как самобытный общественный тип пока еще почти не играет роли. С точки же зрения самого предмета изысканий дворы и придворные общества имеют, несомненно, не меньшее значение, чем другие элиты, которым — как, например, парламентам и политическим партиям — по причине их актуальности уделяется большое внимание.

То же самое касается и частных явлений, характерных для придворных обществ. Церемониал и этикет занимают относительно незначительное место в иерархии ценностей буржуазных обществ. Соответственно, нет и систематических исследований подобных явлений. Но в придворных обществах им придается очень большое значение. Мы едва ли можем надеяться понять структуру таких обществ и составляющих их индивидов, не подчинив при исследовании такого общества свою собственную шкалу ценностей той, которая действовала в нем. Если мы делаем это, перед нами сразу же встает вопрос о том, почему люди этой иной общественной формации придают большое значение традициям церемониала и этикета и каково значение этих феноменов в строении подобного общества. Если мы задаем такие вопросы, если, иными словами, мы уже при самой постановке вопросов четко и последовательно учитываем автономию подлежащего изучению предмета, тогда определить функцию этикета и церемониала нетрудно. Выясняется, что они, помимо всего прочего, были важными инструментами господства и распределения власти. Исследуя их, мы получаем доступ к структурным проблемам придворного общества и составляющих его индивидов, которые остаются недоступными и скрытыми при гетерономной оценке.

17.

Второй пункт касается принципиальных представлений о независимости и зависимости людей. Хотя это и не всегда ясно высказывают, существует известная склонность видеть в такой историографии, которая нацелена прежде всего на уникальность и замкнутую индивидуальность, свидетельство того, что индивид в конце концов независим и свободен, а в социологии, ориентированной на общества, усматривать свидетельство его зависимости и детерминированности. Но сама по себе такая интерпретация этих двух наук и их взаимного отношения не поддается научному исследованию. Эти толкования представляют собою допущения, возникающие из мировоззренческого, политического, религиозного, философского — во всяком случае, вненаучного круга представлений. Ибо тот, кто употребляет слова «свобода» или «детерминированность» в этом смысле, не пытается поставить открытую проблему, которую систематическое изыскание может тем или иным образом разрешить, а пользуется этими словами как символами для предвзятых убеждений. Как велика в действительности сфера свободы в принятии решений у короля или раба — это, если постараться, можно установить с помощью тщательных эмпирических исследований; и то же самое касается сети зависимостей каждого индивида. А если мы говорим о «свободе» или «детерминированности» человека вообще, то мы переходим на такой уровень дискуссии, на котором оперируют утверждениями, не поддающимися подтверждению или опровержению систематической научной работой, включающей и систематическую проверку эмпирических свидетельств. Несмотря на свой вненаучный характер, убеждения такого рода играют немалую роль как в разработке исторических теорий, так и при обсуждении отношения истории к социологии. Историк, который в своей работе обращает внимание на замкнутых индивидуумов как на первичную точку отсчета исторического процесса, делает это, часто полагая, что тем самым он отстаивает свободу индивидуума; стремление социолога к выяснению общественных взаимосвязей легко может представиться ему в таком случае отрицанием свободы, стремлением уничтожить индивидуальность отдельного человека.

Такие соображения понятны, пока мы верим, что научные проблемы возможно ставить и разрешать на основе метафизических или политических предубеждений. Но если так поступать, то проблемы остаются в действительности неразрешимыми. Решение принято прежде, чем началось исследование. Но если мы хотим идти к решению этих проблем не путем предвзятых догматических решений, а путем двоякого исследования — на теоретическом и на эмпирическом уровне, при теснейшем контакте между ними, — то вопрос «свободы» и «детерминированности» встает перед нами в ином виде.

Сказанное до сих пор в данном введении, равно как и каждое в отдельности из нижеследующих эмпирических исследований показывает, как именно стоит этот вопрос. Даже человек, облеченной такой полнотой власти, как Людовик XIV, не был свободен в каком-либо абсолютном смысле слова. Также точно не был он и «абсолютно детерминирован». Если мы опираемся на эмпирические данности, то становится неприемлемой формулировка проблемы в терминах противоположности абсолютной свободы и абсолютной детерминированности (а благодаря употреблению таких понятий эта проблема влияет на обсуждение отношения исторической науки и социологии). Лишь значительно более дифференцированные теоретические модели позволят нам поставить проблему так, чтобы суметь лучше постичь подтверждаемые свидетельствами фактические взаимосвязи.

Как уже выяснилось, в фокусе проблемы, с которой мы в таком случае сталкиваемся, находится переплетение зависимостей, в пределах которого индивид обретает некоторую сферу свободы для собственных решений и которое одновременно полагает пределы этой сфере. Категориальное прояснение подобных предметов представляет трудности прежде всего потому, что многие формы нашей мысли и способы образования научных понятий приноровлены лишь к тому, чтобы выражать взаимосвязи между неодушевленными физическими феноменами. Если мы ставим проблему взаимозависимостей между людьми в традиционной форме, как проблему абсолютной детерминированности и абсолютной недетерминированности, или «свободы», то мы, в сущности, все еще остаемся на том уровне дискуссии, на котором друг другу противостоят способы мышления, соответствующие наблюдению простых физических процессов, и изоморфные им метафизические способы мышления. Представители одной стороны трактуют тогда человека просто как физическое тело, подобное бильярдному шару, и утверждают, что его поведение причинно детерминировано совершенно так же, как детерминировано поведение такого шара, когда столкновение с другим шаром приводит его в движение. Представители другой стороны, в сущности, лишь повторяют то же самое с частицей не. Они говорят, что поведение отдельного индивида не детерминировано таким же образом, как поведение бильярдного шара; оно не является причинно детерминированным в смысле классического представления о физической причинности. С этим утверждением вводится идея, что человек во всякий момент своей жизни абсолютно свободен и есть совершенно независимый хозяин своих решений. Но эта идея ничуть не менее фиктивна, чем противоположная ей идея, будто у человека нет вовсе никакой свободы в принятии решений, будто он «детерминирован», как катящийся бильярдный шар.

Если мы углубимся в проблемы, которые возникают в процессе самой социологической и исторической исследовательской работы, то понятия, образованные главным образом при изучении физических феноменов, помогут нам так же мало, как и противоположные им традиционные метафизические понятия. В первом приближении мы уже осознаем недостаточность этого типа понятий для освещения социологических и исторических проблем, если, например, попытаемся выразить мысль о том, что во многих случаях «свобода» одного индивидуума есть фактор «детерминированности», ограничения свободы действий другого индивидуума. В то время как вненаучная, метафизически-философская дискуссия исходит обычно из человека вообще, как если бы на свете был только один-единственный человек, научная дискуссия о «свободе» и «детерминированности», имеющая целью нечто большее, чем просто утверждения, может исходить лишь из того, что наблюдается в реальности, а это — множество людей, более или менее зависимых друг от друга и одновременно более или менее автономных (т. е. дословно — самоуправляющихся) в своих взаимных отношениях. Пока человек жив и здоров, он — даже если он пленник, даже если он раб — обладает известной мерой автономии, известной сферой свободы действий, в рамках которой он может и должен принимать решения. Но даже автономии, даже свободе действий самого могущественного из королей положены нерушимые границы; даже он вовлечен в сеть зависимостей, структуру которых можно определить с высокой степенью точности. На основе подобного рода эмпирических наблюдений мы приходим к такой модели, которая при размышлениях о человеке вообще учитывает множественность индивидов как один из коренных фактов. На этом основании легко можно показать, что увеличение сферы свободы действий одного человека или одной группы людей может приводить к уменьшению «свободы» — сферы свободы действий — других индивидов. Так, например, увеличение власти и свободы выбора у французских королей или их регентов в XVII веке означало уменьшение свободы и пространства выбора у французской знати. Утверждения такого типа можно доказать и проверить. Утверждения же об абсолютной свободе или абсолютной детерминированности человека суть непроверяемые умозрения, а потому и серьезная дискуссия о них едва ли стоит труда.

Здесь достаточно будет кратко указать тот подход к вопросу, с помощью которого вненаучная дискуссия о «свободе» или «детерминированности» человека вообще, играющая немаловажную роль в рассуждениях о соотношении исторической науки и социологии, превращается в научную дискуссию об относительной взаимной автономии и относительной взаимной зависимости людей. Структура взаимозависимостей, которые привязывают индивидов друг к другу, применительно к каждому отдельному человеку, равно как и к целым группам людей поддается неисчерпаемому эмпирическому исследованию. Подобное исследование может прийти к таким результатам, которые можно представить в форме модели взаимозависимостей, модели фигурации. Лишь с помощью таких моделей можно перепроверить и приблизить к объяснению сферу свободы выбора каждого отдельного индивида в цепочках взаимозависимостей, сферу его автономии и его индивидуальную стратегию поведения. Этот пересмотр подхода к вопросу проливает в то же время более яркий свет на вненаучный, идеологический характер представления, согласно которому ориентированная на индивидуальные феномены историческая наука является знаменосцем свободы человека, а ориентированная на социальные феномены социология — знаменосцем детерминизма.

Одна из задач, решению которых призваны содействовать нижеприведенные исследования, — это выработка моделей фигураций, благодаря которым сфера свободы и зависимости индивидов станет доступнее для эмпирического исследования. Наши исследования направлены отчасти на то, чтобы выявить взаимозависимости между индивидами, составляющими придворное общество, и показать на некоторых специфических примерах — например, самого Людовика XIV, — как отдельный человек использует свободу выбора, которую предоставляет ему его позиция в фигурации, в стратегии своего личного поведения.

Социологическая теория, которая была нами разработана в ходе этих и иных исследований, заметно отличается, как видим, от господствующего в настоящее время типа социологических теорий, наиболее выдающимся представителем которого является Толкотт Парсонс. Здесь достаточно будет, чтобы комбинированный анализ на теоретическом и эмпирическом уровне говорил сам за себя. Он и без специальных объяснений показывает достаточно наглядно, как и почему проблемный социологический подход более тесно смыкается с эмпирическими задачами социологии, если от теории действия, или системной теории, подобной парсонсовской, которая предполагает и одновременно оставляет непреодоленной воображаемую пропасть между индивидуумом и обществом, мы перейдем к социологической теории фигураций, преодолевающей саму идею о подобной пропасти.

В том, что касается исторической науки, заслуживает упоминания в заключение еще один момент. Историки исходят порою из убеждения, будто те комплексы событий, которые они стараются познать, представляют собою скопление, в сущности, не связанных между собою поступков отдельных людей, — сказали мы, — и поэтому социологически значимые феномены часто представляются взгляду историка лишенными всякой структуры фоновыми явлениями. Социологическое исследование придворного общества служит примером переориентации постановки проблем, отбора свидетельств и, на самом деле, всего способа восприятия — переориентации, которая оказывается необходимой, если мы такие явления, которые в традиционной исторической науке считаются фоновыми, выдвигаем на передний план исследования, признавая за ними специфическую структуру. Версальский двор и общественная жизнь придворных, конечно, довольно часто исследуются в исторических трудах. Но при их описании все обычно ограничивается скоплением деталей. То, что имеют в виду социологи, когда говорят об общественных структурах и процессах, историкам часто кажется искусственным продуктом социологического воображения. Эмпирические социологические исследования, подобные этому, представляют случай подвергнуть проверке это представление. В пределах самой исторической науки сегодня заметны сильные тенденции к тому, чтобы наряду с тем слоем человеческого универсума, который мы замечаем, когда обращаем взгляд на поступки отдельных недолговечных индивидов, включить в кругозор истории медленнее текущий слой фигураций, составляемых этими индивидами. Но для такого расширения общественно-исторического кругозора еще недостает теоретического аппарата — не в последнюю очередь потому, что сами историки в своей исследовательской работе часто думают обойтись без ясно сформулированных теорий. Маловероятно, чтобы в длительной перспективе можно было остановить процесс обогащения исторического способа научной работы социологическим. И не так уж важно, произойдет ли это расширение исторических перспектив благодаря усилиям социологов, историков или же благодаря сотрудничеству двух дисциплин.

18.

Наконец, третий пункт, который стоит подчеркнуть в конце данного введения, теснейшим образом связан с двумя другими. В начале мы поставили вопрос, какие особенности прежней историографии приводят к тому, что историю то и дело переписывают заново. Отвечая на него, мы указали на различие между высоким стандартом научно-исторического документального подтверждения деталей и высокой степенью достоверности знания, которое на основе этого стандарта можно получить о деталях истории, с одной стороны, и гораздо более низким стандартом научно-исторического истолкования взаимосвязей между этими деталями и, соответственно, меньшей степенью достоверности знания об этих взаимосвязях, с другой стороны. Запас надежного конкретно-исторического знания растет, но прирост надежного знания о взаимосвязях деталей за этим ростом не поспевает. Поскольку для традиционных историков не существует никакой надежной базы для истолкования взаимосвязей в истории, оно остается в значительной мере отдано на произвол исследователей. Пробелы в знании о взаимосвязях между хорошо документированными деталями вновь и вновь заполняются с помощью интерпретаций, определяемых сиюминутными оценками и идеалами исследователей. Эти оценки и идеалы, в свою очередь, меняются вместе со сменой злободневных вопросов их эпохи. Историю каждый раз переписывают заново, потому что взгляд исследователей на взаимосвязи между известными из источников фактами предопределяется отношением их к вненаучным проблемам эпохи.

Едва ли нужно говорить особо о том, какая это насущная задача — обеспечить исследовательской работе в области общественно-исторических проблем равномерную непрерывность прогресса от поколения к поколению, которая характерна для научной работы в других дисциплинах и без которой эта работа во многом утрачивает свое значение. Сказанного здесь на первых порах довольно, чтобы указать на то, что, если историки не будут отставлять в сторону свои недолговечные оценки и идеалы и не заменят в своей работе пока еще господствующие в исторической науке гетерономные оценки оценками автономными, стремление к большей преемственности в исследованиях едва ли может увенчаться успехом.

Поэтому может оказаться полезным проверить под этим углом зрения социологические модели долговременных процессов — к примеру, модель процесса цивилизации и образования государств[7] или модели специфических фигураций внутри подобных процессов — например, модель придворного общества. Все они возникают из стремления нащупать взаимосвязи, заключенные в самом предмете. Они представляют собою попытку разработать социологические модели, в которых автономия исследуемого объекта не затемнялась бы предвзятыми оценками и современными идеалами исследователя. Они не претендуют на то, чтобы быть окончательными моделями, последним словом, какое можно сказать об исследуемых процессах и фигурациях. Никакая теория и никакая модель ни в какой области исследований не могут претендовать на абсолютную окончательность. А в данном случае речь уж тем более идет скорее о начале, чем о конце пути. Это модели, над которыми можно работать дальше при любых колебаниях, каким подвержены переменчивые, актуальные, вненаучные идеалы исследователей, — если только стараться, насколько это возможно, в самой исследовательской деятельности держать в узде эти посторонние для науки оценки и прежде всего, стремиться к выявлению самих взаимосвязей такими, какими они были в действительности. Конечно, такой дисциплинированности исследователей невозможно достичь, когда времена слишком неспокойные, напряжение в обществе слишком велико, конфликты слишком сильно возбуждают умы. Но если страхи кризисов и взаимные угрозы людей в течение нескольких поколений будут не так уж велики, то я не вижу причин, почему нельзя было бы таким способом — добавив еще одно, социологическое измерение — обеспечить и исторической науке тот преемственный прогресс, который сегодня в ней еще отсутствует.

II

Предварительные замечания к постановке проблемы

1.

Королевский двор эпохи старого порядка ставит не меньше проблем перед социологом, чем любое из многих других социальных образований, которые — как, например, феодальное общество или крупный город — уже удостоились обстоятельного социологического исследования. В фигурации «двора» сотни, а часто многие тысячи людей были собраны в одном месте, чтобы услуживать, давать советы и составлять общество королям, которые были уверены, что неограниченно правят своей страной, и от воли которых в определенной мере и степени зависела судьба всех этих людей, их ранг, их содержание, их восхождение и падение. Люди двора были связаны между собой своеобразными формами принуждения, которое они и посторонние оказывали друг на друга и одновременно сами на себя. Их связывала между собой более или менее строгая иерархия и четкий этикет. Необходимость утвердиться и реализовать себя среди такой фигурации налагала на всех своеобразный отпечаток — печать человека двора. Какова была структура социального поля, в центре которого могла сформироваться подобная фигурация? Какое распределение власти, какие общественно воспитанные потребности, какие отношения зависимости приводили к тому, что люди в этом социальном поле на протяжении многих поколений снова и снова оказывались вместе в этой фигурации — а именно как двор, как придворное общество? Какие требования предъявляла структура придворного общества к тем, кто хотел бы выдвинуться или хотя бы просто утвердиться в нем? Так выглядят в общих чертах некоторые вопросы, которые ставит такое социальное образование, как «двор» и «придворное общество» эпохи ancien régime, перед социологом.

2.

Ведь не просто свободная воля придворных людей собрала и удерживала их при дворе и вслед за отцами и матерями объединяла таким образом их сыновей и дочерей. И не гениальная идея одного-единственного человека — скажем, короля — придала этому человеческому коллективу такую форму. Почти во всех европейских странах, начиная с эпохи Возрождения, значение двора нарастало все более заметно, и если даже для внешнего оформления европейских дворов XVII и XVIII веков образцом стал в значительной мере французский двор, прежде всего двор Людовика XIV, то сам «двор» этого столетия был выражением определенной общественной констелляции тесно связанных друг с другом людей и так же точно не был следствием плана, желания, намерения какого-нибудь одного человека или отдельной группы людей, как какие-нибудь другие типичные фигурации — например, церковь, город, фабрика или бюрократия. А потому, как невозможно понять, к примеру, структуру нашего собственного западного общества и национальных обществ, на которые оно подразделяется, не исследовав, скажем, того процесса, в ходе которого из социального поля выкристаллизовывалось все большее множество людей в форме «крупных городов», — так же точно невозможно понять и предшествующую эпоху, не выяснив себе, исходя из характерного для нее строения общества, что именно порождало в ней «двор»: что, иными словами, вновь и вновь побуждало людей из этого социального поля соединяться в фигурацию двора и придворного общества и удерживало их в ней.

3.

В пределах каждого социального поля есть репрезентативные и менее репрезентативные, центральные и не столь центральные органы. Город, к примеру, — прежде всего крупный город — это один из самых репрезентативных органов нашего собственного общества. В нашем социальном поле он представляет собою как бы кузницу, обслуживающую самую большую округу; под его воздействие и влияние не могут не подпасть, несмотря на все их сопротивление, даже обитатели сельских районов. Определяющие, образцовые и влиятельнейшие человеческие типы нашего общества либо происходят из города, либо, по меньшей мере, прошли перековку в городской кузнице. В этом смысле городские люди репрезентативны для нашего общества. «Королевский двор» как особый орган в городе еще имеет в Западной Европе — там, где он еще существует, то есть прежде всего в Англии, — несомненно, некоторое значение, поскольку он видоизменяет облик города; но едва ли он на сегодняшний день может считаться репрезентативным, как сам город, для социального поля современного западного мира.

Именно это репрезентативное и центральное значение двор имел для большинства западноевропейских стран XVII и XVIII веков. В эту эпоху еще не «город», а «двор» и придворное общество накладывали свой отпечаток на всех и вся в самом широком радиусе. Город был, как говорили тогда, лишь «обезьяной» двора[8]. Это особенно относится к французскому двору[9]. Отголоски враждебного отношения буржуазии к королевскому двору и к людям, сформированным придворной жизнью, как мы уже упоминали во введении, по сей день зачастую мешают ученым увидеть репрезентативное значение дворов и придворного общества в предшествующие века и мешают исследовать их структуру без раздражения и неприязни, мешают наблюдать их функционирование как объекта, который настолько же мало доступен для упреков и обвинений, как «деревня», «город», «фабрика», «орда», «цех» или какая-нибудь другая фигурация людей.

Характерным примером подобного темпераментного воззрения на «двор» является взгляд Франца Оппенгеймера, который следует процитировать здесь, потому что он отражает широко распространенное и типичное суждение о дворе эпохи ancien régime[10]: «Докапиталистические, очень роскошные и очень расточительные придворные хозяйства — прежде всего двор английских Стюартов и французских Бурбонов, но в меньшей степени также дворы немецких и славянских династий — благодаря огромным принадлежащим им государственным землям и текущим с этих земель натуральным податям их „коронных крестьян“ были с избытком обеспечены всеми средствами грубого довольства. Но они жаждали средств удовлетворения утонченного вкуса и извращенной роскоши и потому были заинтересованы в том, чтобы, во-первых, способствовать укреплению ремесленного производства в самой стране, а во-вторых, получать наличные деньги, которые употреблялись для поддержания самого двора в его рафинированной роскоши, для прокормления знатных паразитов, не имевших иного источника средств к существованию, кроме пенсий, и не в последнюю очередь для ведения бесконечных войн, в которые вовлекали государства жажда воинской славы, династические фамильные интересы и конфессиональные предрассудки».

Вот то существенное, что Оппенгеймер в своей работе, которая претендует на описание всех социальных форм, видит в «дворе» как социальном образовании. Это суждение, собственно, не содержит ничего ошибочного в том, что касается фактов, относящихся к Франции, — если не считать поставляющих натуральный оброк коронных крестьян как первостепенной основы королевского двора Бурбонов[11], — но та точка зрения, которой обусловлены суждения об этих фактах и их оценка, совершенно не позволяет увидеть то целостное явление, к которому эти факты относятся и исходя из которого их следует понимать.

Макс Вебер видел несколько дальше, когда говорил: «„Роскошь“ в смысле отказа от целерациональной ориентации потребления есть для феодального слоя господ не „излишество“, но одно из средств его социального самоутверждения»[12].

Но этим кратким замечанием Макс Вебер всего лишь указал на одну из проблем двора. Проверить правильность его взгляда и на несколько шагов приблизиться к решению поставленной им проблемы — одна из задач данного исследования.

4.

Люди бывают склонны обращать внимание как на важные прежде всего на те феномены прошлого, которые играют особенно значительную роль в настоящем. Так, применительно к эпохе дворов, о которой здесь будет идти речь, часто интересуются в первую очередь экономическими воззрениями и организацией хозяйства и, соответственно, называют ее эпохой меркантилизма. Или задаются вопросом об организации государства в эту эпоху и при таком подходе к ней называют ее эпохой абсолютизма. Изучают присущий ей тип господства и характер ее чиновничества и с этой точки зрения называют ее эпохой патримониализма. Как видим, все это уровни интеграции, которые имеют особенно важное значение в нашем собственном обществе. Но затронет ли в самом деле срез, сделанный именно по этим уровням, также и решающие структурные линии и формы интеграции той прошедшей эпохи? Или, может быть, дело скорее обстоит так, что значимость уровней интеграции и форм социации изменчива, так что уровень интеграции, не особенно значимый для нас сегодняшних, в прежнее время был, возможно, решающим, центральным слоем — и, напротив, слой, сегодня центральный, прежде был периферийным?

Вебер производит срез государства старого порядка, прежде всего на уровне чиновничества; и потому феномен двора всегда заслоняется для него этим другим феноменом — чиновничества и способа господства, выражающегося в различных типах чиновничества. Таким образом, Вебер приводит много фактов и деталей, которые проливают свет на структуру придворного господства и придворного общества; но среди тех типов обобществления, о которых он эксплицитно говорит, «двор» как таковой отсутствует[13].

5.

Вообще же если в наши дни двор непосредственно как социальный феномен попадает в поле зрения исследователей, то, как правило, их интересует прежде всего одна его сторона: роскошь двора, т. е. феномен, который сам по себе весьма важен и характерен, но который, однако, высвечивает лишь особенно явно выступающее различие между поведением придворного человека и поведением, принятым в обществе нашего времени, а не социальную структуру двора как целого, которая только и может объяснить нам этот частный феномен роскоши.

Иначе говоря, если сегодня исследователям уже удается порою и хотя бы в известных пределах изучить, например, организацию простого племени как живущей по своим законам фигурации людей, сдерживая в значительной мере собственные оценки, то соблюсти подобную же благотворную отстраненность в отношении более близких нам, расцениваемых нами как «исторические» социальных образований оказывается еще намного труднее — именно потому, что господствующая форма исторической науки все еще сохраняет прежнее почтение к гетерономным оценкам.

Эту констатацию нужно понять правильно. Она не заключает в себе, в свою очередь, какого-либо «упрека», но только описывает с определенной стороны имманентную структуру процесса исследования, в ходе которого предмет исследования — объект, о котором речь идет также и здесь, — лишь очень медленно и в борьбе с неизбежным сопротивлением раскрывается перед взглядом исследователя в своей автономности.

Кроме того, подобный взгляд на проблему, без сомнения, не обязательно окажется бесплодным. Зомбарт, например, для которого феномен двора как «очага роскоши» имеет значение в связи с возникновением современного капитализма, уже формулирует в первом приближении, и четче других, проблему двора вообще. Раздел, который посвящен у него, прежде всего дворам, озаглавлен: «Дворы правителей как средоточие демонстративной роскоши»[14]; он начинается со следующих положений:

«Важным последствием, а затем, в свою очередь, также и решающей причиной тех перемен, которые претерпевают государственный строй и военное дело в конце средних веков, является возникновение крупных монарших дворов в том смысле, который мы придаем этому слову сегодня. Предшественниками и образцами для позднейшего развития были здесь, как и во многих других областях, церковные феодалы. Авиньон был, может быть, первым современным „двором“, потому что здесь впервые на длительное время встречались и задавали тон две группы людей, составлявшие в последующие столетия то, что называли придворным обществом: дворяне, не имевшие иной профессии, кроме интереса службы двору, и прекрасные женщины, „зачастую отличавшиеся изысканными манерами и умом“ (souvent dis dngué es par les mani ères et l’esprit), которые накладывали решающий отпечаток на жизнь и события при дворе.

С дворами пап соперничали прочие владетельные семьи Италии Но решающее значение для истории придворного быта имело все-таки формирование современного двора в столь обширнейшей и могущественнейшей державе, как Франция, которая ведь и стала затем, с конца XVI века и на два последующих столетия неоспоримой наставницей во всем, что касалось придворной жизни».

Этот краткий обзор, весьма полезный и для целей нашей работы, дает понятие о том, какое значение имело социальное образование «двор» и как стоит проблема: на определенной стадии развития европейских обществ индивиды соединяются в социальной форме «дворов» и получают благодаря ей специфический облик. Что удерживало их вместе, что налагало на них такую печать?

Этот тип формирования человека был одним из важнейших предшественников типа, господствующего сегодня. Будучи центральной фигурацией той стадии развития, которая в длительной борьбе внезапно или постепенно сменилась буржуазно-профессиональной, индустриально-городской стадией, придворно-аристократическое общество создало цивилизационный и культурный тип, который включился в тип, характерный для буржуазно-профессионального общества: одни черты его были унаследованы, другие перешли в свою противоположность. Таким образом, в снятом виде он получил дальнейшее развитие. Стремясь изучить структуру придворного общества и понять тем самым одну из последних великих небуржуазных фигураций западной культуры, мы поэтому косвенно открываем себе доступ к более широкому пониманию нашего собственного буржуазно-профессионального, индустриально-городского общества.

III

Структуры жилища как показатель общественных структур

1.

То, что мы обозначаем как «двор» эпохи ancien régime, есть изначально не что иное, как чрезвычайно разросшийся дом и домохозяйство французских королей и членов их семейства со всеми принадлежащими к нему в узком или широком смысле людьми. Расходы на содержание двора, на все это громадное домохозяйство королей находятся в смете расходов всего французского королевства под характерной рубрикой «Maisons Royales»[15]. Важно иметь это в виду с самого начала, чтобы увидеть линию развития, которая приводит к такой организации королевского домохозяйства. Этот двор эпохи старого порядка был сильно дифференцированным потомком той патриархальной формы господства, «зачаток которой следует искать в авторитете домохозяина в пределах домашней общности»[16].

Короли распоряжались своими дворами как домохозяева, и этому соответствовал патримониальный характер придворного государства, т. е. такого государства, центральный орган которого составляет домохозяйство короля в широком смысле этого слова, т. е. «двор».

«Там, где правитель, — говорит Макс Вебер[17], — организует свою политическую власть… принципиально так же, как и осуществление своей власти в доме, там мы говорим о патримониально-государственном образовании. Большая часть всех великих континентальных империй вплоть до самого Нового времени и в Новое время также имели еще достаточно отчетливый патримониальный характер.

Патримониальная администрация изначально приспособлена к сугубо личным, преимущественно частным домашним потребностям властителя. Обретение „политического“ господства, т. е. господство одного домохозяина над другими[18], не подчиненными его домашней власти, означает присоединение к власти домохозяина отношений господства, отличных от нее, в социологическом отношении, лишь по степени и содержанию, но не по структуре V.

Приведенное выше обозначение двора как „репрезентативного органа“ в социальном поле ancien régime следует понимать также и с этой стороны. Власть короля над страной была не чем иным, как продолжением и расширением его власти над домом и двором. В правление Людовика XIV достигли своей кульминации и одновременно поворотного пункта усилия короля, направленные на то, чтобы организовать свою страну как свое личное владение, как продолжение дворцового хозяйства. Это можно понять, только если мы вспомним, что для Людовика — и для него, может быть, в большей мере, чем для тех королей, которые еще сражались лично во главе своего войска против своих врагов, — двор всегда представлял собою первичную и непосредственную сферу деятельности, а страна — лишь вторичную и косвенную.

>Сквозь придворный фильтр должно было пройти все, что прибывало из королевского владения в широком смысле, из королевства, прежде чем достичь короля; через фильтр двора должно было пройти все исходящее от короля, прежде чем попадало в страну. Даже самый абсолютный король воздействовал на свою страну лишь через посредство живущих при дворе людей. Таким образом, двор и придворная жизнь были местом, откуда неограниченные в своей власти короли эпохи старого порядка получали весь свой жизненный опыт, свое представление о людях и о мире. Поэтому социология двора оказывается в то же время социологией королевской власти.

Разумеется, эта первостепенная сфера действия королей — двор — не могла остаться незатронутой постепенным расширением и растущим размером сферы королевского господства. В результате этого процесса перед королем-домохозяином встала необходимость править из своего дома и через посредство своего домашнего и дворового хозяйства всей большой страной, и она оказывала, понятно, преобразующее воздействие на это дворовое хозяйство, на сам „Maison du Roi“[19]. Самый заметный продукт этого взаимовлияния размеров страны и размеров королевского дворового хозяйства — это дворец, это Версальский двор, в котором самые глубоколичные действия короля всегда имели церемониальный характер государственных актов, а вне его каждый государственный акт приобретал характер личного действия короля.

2.

Не все социальные объединения или формы интеграции людей являются одновременно жилыми или жилищными единицами. Но все эти формы можно характеризовать определенными типами организации пространства. Ведь они всегда бывают объединениями взаимно соотнесенных, друг с другом связанных людей, и даже при том, что характер или тип этих отношений, конечно же, никогда не могут быть выражены до последней и существенной детали в пространственных категориях, их все же всегда можно выразить также и в пространственных категориях. Ибо каждому виду „совместного пребывания“ людей соответствует определенная организация пространства, в котором входящие в то или иное объединение люди — пусть не все сразу, но, по крайней мере, частями — действительно пребывают или могут пребывать совместно. А потому и отражение социального объединения в пространстве, свойственный ему тип организации пространства есть наглядная и в буквальном смысле слова — зримая репрезентация его своеобразия. В этом смысле жилищные условия людей двора дают нам верное и в высшей степени наглядное представление об общественных отношениях, характерных для придворного общества.

Расселение придворных характеризуется прежде всего тем, что все они или, по крайней мере, значительная часть их имели одновременно квартиру в доме короля — в Версальском дворце — и особняк (hôtel) в городе Париже. Загородные дома, которые также имелись у большинства, мы можем в данной связи не принимать во внимание.

Версальский дворец — основное вместилище французского двора, местожительство придворной знати и короля — нельзя рассматривать и понять сам по себе. Он образует кульминационный феномен иерархически структурированного во всех своих проявлениях общества. Нужно видеть, как живет придворная знать у себя дома, чтобы понять, как живет король и его знать при нем. Городские дома знати (hôtels) показывают нам в относительно ясной и простой форме социологически значимые жилищные потребности этого общества. Они же, только умноженные, взаимопереплетенные и дополнительно усложненные особыми потестарными и представительскими функциями королей, определяют одновременно и облик королевского дворца, помещающего в себе придворное общество как целое.

3.

Здание, в котором проживала придворная знать, ancien régime, называлось в зависимости от ранга обладателя и, соответственно, от своей величины „особняком“ (hôtel) или „дворцом“ (palais). В Энциклопедии[20] воспроизведен план подобного особняка[21]. Пояснения Энциклопедии к нему и отдельные статьи дополняют представление о функциях отдельных его частей и помещений. Что в них значимо для социолога?

Мы видим перед собою здание, части которого сгруппированы вокруг большого прямоугольного двора. В торце, граничащем с улицей, двор ограничен закрытой с уличной стороны колоннадой, в центре которой большие ворота („porche“) образуют вход и одновременно проезд для карет. Справа и слева, вдоль обоих флигелей эта колоннада продолжается до центрального здания в другом торце двора, так что от входа всегда можно дойти до главного дома, не замочив ног. Это центральное строение, за которым и рядом с которым простирается большой сад, предназначается для общественных комнат; примыкающая часть флигелей заключает в себе „частные апартаменты“ (appartements privés). С задней стороны их находятся, справа и слева, небольшие цветники, отделенные от большого сада то большой галереей, то ванными и туалетными комнатами. Наконец, в тех частях флигелей, которые расположены ближе к улице, помещаются конюшни, кухни, квартиры для прислуги и кладовые. Они группируются справа и слева вокруг двух хозяйственных дворов меньшего размера, именуемых „нижними“ (basse-cour), которые отделены частями здания от малых цветников перед окнами частных покоев. В этих задних дворах, где производится часть кухонных работ, где между стойлами ставят экипажи посетителей, после того как их владельцы сошли на землю в большом дворе перед лестницей центрального здания, протекает жизнь „челяди“ (domestiques).

Как мы видим, люди королевского двора создали для себя в своих домах своеобразный тип городского жилища. Хотя это дома городские, но в их устроении еще ощущается связь с усадьбой землевладельца. Еще остался усадебный двор, но из всех его функций осталась только функция подъезда и репрезентативного пространства. Конюшни, кладовые и квартиры прислуги все еще сохранились, но они срослись с господским домом, а от окружающей природы остались только сады.

Эта типологическая связь городского дома с сельской усадьбой[22] симптоматична. Придворные конечно же городские жители, и жизнь в городе до известной степени накладывает на них свой отпечаток. Но их связь с городом не так прочна, как у работающей буржуазии. Большинство из них имеют еще одно или несколько поместий. От этих поместий не только происходят обычно их имена, но, как правило, и немалая часть их до ходов, и время от времени они удаляются в эти поместья.

Их общество всегда одно и то же, но место жительства меняется: то они живут в Париже, то отправляются с королем в Версаль, в Марли или в другой его замок, то обитают в одном из своих собственных загородных замков, то гостят в поместьях своих друзей. Эта своеобразная ситуация — жесткая привязанность к своему обществу, которое является их подлинной родиной, при относительно легко меняемом месте проживания — не в последнюю очередь определила их характер и характер их домов. Все в этих домах — об этом мы еще будем говорить вскоре — указывает на тесную связь владельца с этим обществом, и почти ничто в них — кроме, может быть, скученности различных комплексов в единое целое — не указывает на функциональную связь строения с городом. Едва ли пришлось бы устроить что-нибудь в нем иначе, если бы этот дом строился в деревне. Его владельцы включены в городской контекст исключительно как потребители, если не считать их включенности в само парижское придворное общество. Такой уровень потребления можно, как правило, при достаточном числе прислуги, почти с тем же успехом обеспечить и в деревне. Разве что потребление предметов роскоши указывает на городскую жизнь.

4.

Относительная сменяемость места была, что понятно, тесно связана с имевшейся у этих дам и господ возможностью располагать значительным персоналом прислуги, от интенданта и метрдотелей, на которых были возложены распоряжение доходами, забота о порядке и уюте в доме и надзор за прочим персоналом, до кучеров и лакеев, обеспечивавших передвижение. Власть над множеством служащих составляла предпосылку этой специфически ограниченной мобильности; она освобождала придворных людей для решения тех далеко не всегда простых задач, которые ставила перед ними жизнь при часто переезжающем дворе и в среде придворного общества.

Сами придворные люди не очень много говорят об этих людях, руки которых их поддерживают. Челядь живет как бы за кулисами, перед которыми разворачивается большой спектакль придворной жизни; поэтому и в дальнейшем нам мало придется говорить о ней. Но здесь, рассматривая тот дом, в котором живет придворная знать, мы можем и должны, прежде всего, бросить взгляд за кулисы.

Наблюдая жизнь и занятия, осуществляющиеся вокруг двух хозяйственных дворов[23], мы видим многообразие персонала, дифференциацию служб, весьма характерную для притязаний и вкусов, для культуры домашней жизни в этом обществе. Здесь есть интендант дома[24], исполняющий все деловые поручения хозяина и хозяйки. Есть дворецкий, который надзирает за прислугой и, например, сообщает господину о том, что стол накрыт. Здесь — назовем особенно характерный пример — мы обнаруживаем не только большую кухню и кухню поменьше под названием „буфетная“ (garde-manger), где хранят скоропортящееся десертное мясо, в особенности птицу[25], но сверх того еще одну кондитерскую кухню („office“) с особыми печами и утварью, где готовятся в том числе компоты, варенья и мелкая выпечка. За этой кухней наблюдает главный кондитер (chef d’office), которого не следует путать с шеф-поваром (Chef du cuisine). Рядом с нею имеется отдельная плита, дающая особенно нежное тепло, она служит для производства бисквитов, тортов (gateaux) и тому подобной сухой выпечки; с нею соседствует еще одна кухня, называемая „laboratoire d’office“, где изготовляется мороженое и, как говорит Энциклопедия, „производятся прочие работы, которые создавали бы влажность в вышеперечисленных помещениях“[26]. Далее, рядом с нею имеется особенно надежно запирающаяся комната, „Office paré“, где под надзором главного официанта („Officier d’office“), которому, в числе прочего, поручено наблюдать за сервировкой стола, хранится столовое серебро. Но иногда здесь завтракает и хозяин дома со своими друзьями.

Полезно для понимания дальнейшего пояснить на примере степень дифференциации того, что кратко именовалось „столовой службой“ (bouche), — всего комплекса, связанного с едой и питьем. Ибо для того же, для чего в доме знатного дворянина было только по одной или по две комнаты, в „Maison du Roi“ имелось по целому большому апартаменту, и руководство каждым отделением королевской кухни (в широком смысле слова) — например, „фруктовой“ (fruterie), где приготовлялись для стола фрукты всякого рода, или „винной“ (sommellerie), или „хлебной“ (pane terie), где содержали, охраняли и распределяли хлеб и вино, — было весьма высокоценимой и высокооплачиваемой придворной должностью. Так, почти все, что в крупном масштабе имеется у короля, можно найти в меньшем размере и у знатного дворянина. Не забыта даже швейцарская стража. Маленькое помещение между входом, конюшнями и каретным сараем называется „швейцарской“ („logement du Suisses“)[27]. Но, конечно, конкретный дворянин не всегда поручал охрану своего дома настоящим швейцарцам. Часто довольствовались тем, что наряжали лакеев в униформу швейцарских гвардейцев[28].

5.

Помещения, служащие для домашних хозяйственных дел, подобных только что описанным, и для прислуги тщательно отделяются от жилых и общественных помещений. Но важнейшее конструктивное значение массы служителей для придворного общества находит в то же время непосредственное выражение в структуре самих господских комнат. Путь от входа в каждый из различных жилых и общественных апартаментов ведет через одну или несколько передних (antichambres). Мы находим их перед спальней хозяина и перед спальней хозяйки дома, перед парадной спальней, как и перед „salle de compagnie“. Это помещение, передняя, есть прямо-таки символ придворного „хорошего общества“ эпохи старого порядка. Здесь в постоянной готовности к услугам ожидают приказаний господ ливрейные и неливрейные лакеи и слуги. Едва ли найдется что-либо более характерное для отношения этих господ к своим слугам, чем замечание, составляющее почти половину небольшой статьи о передней в Энциклопедии. „Поскольку первая передняя, — говорит Энциклопедия, — всегда предназначается для „ливрейных“, камины здесь используют редко. Довольствуются тем, что ставят перед этими комнатами печи, которые оберегают все части апартамента от холодного воздуха, входящего при постоянном открывании дверей, ведущих в комнаты господ“.

Читая подобное, не следует забывать, что для большинства дворянства, для „света“ XVIII века представление о том, что в определенном смысле все люди „равны“, несмотря на различия в ранге, было совершенно чуждо. Энциклопедия, будучи уже значительно ближе к такого рода мыслям, подчеркивает, во всяком случае, в своей статье „челядь“ (domestique), что во Франции уже нет более рабов и что слуг также следует рассматривать не как рабов, а как „свободных людей“.

Но даже она еще оправдывает, например, существующий закон, согласно которому воровство в доме наказывалось смертью[29]. Иными словами, она рационально оправдывает санкцию, порожденную, помимо всякого разумного обоснования, абсолютной уверенностью в неравенстве социальных слоев. Это превосходство господ не обязательно выражалось в дурном обращении с прислугой. Оно могло найти свое выражение и в своего рода доверительных отношениях с отдельными слугами. Но всегда оставалась неустранимая дистанция, глубоко укоренившееся ощущение, что эти мужчины и женщины, в большем или меньшем количестве наполняющие дом дворянина и своим постоянным присутствием сообщающие его жизни облик и атмосферу, непохожие на наши нынешние, — что эти люди представляют собой другой, чуждый тип людей, людей из „простого народа“; даже Энциклопедия пользуется этим выражением. И расположение комнат, предусматривающее перед каждой господской комнатой по меньшей мере одну переднюю, является, стало быть, выражением этой одновременности постоянной пространственной близости и постоянной социальной дистанции, теснейшего контакта на одном уровне и строжайшего разделения на другом[30].

Этот своеобразный характер отношений — правда, видоизмененный определенным образом (эту модификацию нам еще предстоит описать подробнее) — мы вновь встречаем на другой ступени общественной иерархии, в доме короля. Но здесь знатные вельможи и гранд-дамы („grandes dames“), которые на предшествующей ступени, где они сами — господа, не пускают нижестоящих дальше передней, сами теперь как служители стоят в передней и ожидают мановения руки их господина, короля.

6.

Как мы видели, в каждом из флигелей дома, по соседству с теми их частями, которые выходят на „нижние дворы“, имеется по одному < частному апартаменту»: один — это покои хозяина, другой — хозяйки дома. Первый помещается на левой, второй — на правой стороне большого двора. Оба апартамента устроены почти совершенно одинаково; спальни расположены ровно напротив друг друга. Но их разделяет целый широкий двор. И обитатели их даже в окна не видят друг друга, ибо окна обоих апартаментов обращены назад, в сторону цветников — как говорит Энциклопедия[31], для того, чтобы избежать шума от часто подъезжающих и отъезжающих экипажей. У хозяина и у хозяйки рядом с их спальнями имеется по собственному кабинету, в котором они могут принимать посетителей во время или после туалета; у обоих с этим кабинетом соседствует собственная передняя, и, разумеется, у обоих есть своя собственная гардеробная.

Едва ли можно отчетливее охарактеризовать несколькими чертами положение мужчины и женщины в этом обществе, чем указав на это единообразное, но совершенно раздельное устроение их частных апартаментов. Здесь мы сталкиваемся с такой формой брака и семьи, которой, может быть, стоило бы уделить чуть более внимания в социологических теориях семьи.

«Как она живет с мужем?» — спрашивает новый слуга камеристку госпожи[32].

«О, теперь очень хорошо!» — звучит в ответ. — «Он немного педант, но честолюбив; у нее очень много друзей; они не ходят в одни и те же общества, видятся редко и живут вместе весьма пристойно».

Это, конечно, случай индивидуальный; не каждый мужчина в этом обществе честолюбив и педантичен, не у каждой дамы много друзей. Однако здесь в то же время мы видим и нечто весьма типичное для структуры этого общества. Это общество так обширно, что у мужа и жены может быть различный круг общения. Пространство самостоятельной жизни для состоящих в браке людей здесь в этом — но, несомненно, и не только в этом — отношении совершенно иное, чем в тесно живущем обществе.

С другой стороны, приличия, условности и представительские обязанности требуют определенных контактов между супругами. Этот требуемый обществом минимум контактов задает в определенных точках границы для самостоятельной жизни обоих супругов. Какого рода вещей должен требовать знатный дворянин от своей жены, становится наглядно ясно, например, когда господин, о котором говорила камеристка в только что приведенной цитате, приходит около полудня в апартамент своей жены, которая еще спит, и велит камеристке передать ей следующее: «Скажите ей, что у нас назначен восьмидневный траур по мадам де Сокур и чтобы она навестила мою мать, которая больна. Я еду в Версаль. Вернусь завтра или послезавтра».

Долг перед обществом, в широком смысле поддержание репутации и чести «дома» — а сюда относится и визит к больной свекрови — это то, что оставалось общим у супругов, если больше ничего общего между ними не оставалось и если отсутствие чувств к другому заставляло каждого из них пользоваться своей свободой[33].

Общественно легитимированные отношения между мужчиной и женщиной в буржуазном обществе выражаются в институте и понятии «семьи». В дворянском обществе эпохи ancien régime они находят свое выражение в понятии «дома». Говорят не только о «французском Доме», имея в виду единство королевского рода на протяжении многих поколений: каждый из знатных дворян говорит о своем «доме». В лексике той эпохи понятие «семьи» более или менее ограничено кругом высшей буржуазии, понятие же «дома» относится к королю и высшей аристократии. Энциклопедия прямо констатирует это различие в словоупотреблении различных слоев — по понятным причинам резко порицая его[34]. И это, как мы видим, не просто принятый способ выражаться: за этим словоупотреблением стоит реальность, фактическое различие в структуре и оформлении общественно легитимированного отношения полов у высшей знати и у верхушки буржуазии[35]. В данном контексте мы не можем подробно останавливаться на нем. Здесь достаточно будет указать на то, что придворно-аристократический брак в самом деле никоим образом не имеет своею целью того, что обыкновенно называется «семейной жизнью» в буржуазном обществе: при заключении браков в этом кругу решающим оказывается в первую очередь «учреждение» и «продолжение» своего «дома», соответствующее рангу мужа, по возможности увеличивающее его престиж и его связи. Цель брака — увеличение или по крайней мере закрепление ранга и авторитета вступающих в брак особ как представителей своего дома. В этом свете и нужно понимать отношения между хозяином и хозяйкой дома, между знатным придворным дворянином и его женой. Общество контролирует в первую очередь отношение между этими двумя лицами как представителями своего дома в свете; в остальном они могут любить друг друга или не любить, хранить верность друг другу или нет — их отношения могут быть настолько бедны контактами, насколько это допускает их обязанность совместного представительства. В этом отношении общественный контроль снисходителен и слаб. Описанное устроение частных апартаментов господина и госпожи представляет собою, в известном смысле, оптимальное решение жилищных потребностей, соответствующих этому типу брака — буржуазное понятие «семьи» здесь едва ли применимо.

7.

Окидывая мысленным взором домашнее пространство знатных господ и дам эпохи старого порядка, мы в структуре его увидим и структуру той сети отношений, в которую они включены. Выражение их своеобразного отношения к служебному персоналу мы обнаружим в обособленном расположении комнат вокруг хозяйственных дворов и передней. Выражение своеобразного отношения между мужем и женой мы найдем в характерном удалении их приватных апартаментов. И наконец, мы увидим, что характер их включенности в общество, или «свет», известным образом представлен в расположении их общественных комнат. То, что эти последние занимают главную и центральную часть представительного первого этажа и к тому же больше места, чем оба частных апартамента хозяев вместе взятых, уже само по себе служит символом того значения, которое имеет в жизни этих людей их отношение к обществу. Фокус их бытия — здесь.

Общественные комнаты разделены на две части. В центре их располагается большой салон — центр придворно-аристократической светской жизни; он захватывает, как правило, высоту и второго этажа, стены его обычно украшены коринфскими колоннами. Гость выходит из своего экипажа у парадного подъезда перед главным домом, проходит большой прямоугольный вестибюль и попадает отсюда в большой круглый салон. С одной стороны от этого салона, соединенные с вестибюлем отдельным входом, находятся комнаты, называемые «appartement de société»: сначала передняя и гардероб, далее следует «salle de compagnie», меньший размером и более интимный овальный салон, обеденный зал, рядом с которым находится буфет, и т. д. С другой стороны от большого салона располагается «appartement de parade», к которому относятся малые парадные салоны и парадные кабинеты, а далее, за одним из салонов, большая галерея, которая отделяет большой сад от малого цветника, выходя далеко за край примыкающего флигеля. Но, кроме того, в состав этого парадного апартамента входят также парадные спальни со всеми их принадлежностями.

Это разделение общественных комнат на две категории имеет вполне определенный социальный смысл. «Appartement de société» предназначается для узкого круга общения хозяина, а прежде всего, очевидно, хозяйки. Здесь, обыкновенно во второй половине дня, они принимают людей, которые приходят для того, чтобы составить им общество. Здесь, в этих комнатах, обставленных с мыслью не столько о представительности, сколько об уюте, происходит то чуть более задушевное и не слишком скованное соображениями этикета светское общение, которое известно нам из истории XVIII века как салонная жизнь.

Парадный же апартамент есть символ того публичного положения, которое занимают представители видных дворянских домов, даже если они не занимают никакой официальной должности. Здесь, большей частью в первой половине дня, они принимают официальные визиты равных им и вышестоящих людей; здесь они обсуждают все те «дела» придворной жизни, которые приводят их в соприкосновение с людьми придворного общества за рамками их узкого круга общения; здесь они принимают визиты как представители своего «дома». Парадная спальня с отдельной передней и отдельными кабинетами служит, кроме того, для приема высоких и особо почетных гостей. И наконец, здесь, лежа на «парад ной кровати» (lit de parade), хозяйка принимает как представительница «дома» официальные визиты в особых случаях — например, после разрешения от бремени. Такое вовлечение многих сторон жизни, которые мы относим к частной сфере, в сферу публичного обнаруживается и во многих других моментах, оно в высшей степени характерно для жизнеустроения этих людей. Только имея его в виду, мы можем полностью понять дифференциацию общественных комнат на «appartement de société» и «appartement de parade». Высокий ранг и обязанность представительства придают в определенных случаях социальному общению — например, визиту — такую важность и значение в жизни этих людей без профессии, какое в буржуазном обществе, члены которого заняты профессиональным трудом, имеют только какие-нибудь деловые или рабочие, но почти никогда частные визиты. Профессиональные визиты буржуазных слоев — а под таковыми здесь, конечно, имеются в виду и те «частные визиты», которые косвенно служат профессиональным целям, — получают свой характер благодаря их значению для получения денежных выгод, для карьеры, для поддержания или повышения положения в профессиональном сообществе. До известной степени дифференциация общественных покоев в домах знати на апартамент для относительно более близкого социального общения и апартамент для более официального социального общения представляет собою в рамках придворного общества аналог дифференциации помещений для частного обихода и для работы в профессиональном обществе. В этой дифференциации совершенно непосредственно обнаруживается то обстоятельство, о котором мы еще нередко и более подробно будем говорить ниже: если судить о структуре социальной жизни придворных, отправляясь от устройства жизни буржуазии, занятой профессиональной деятельностью, то вся эта придворная жизнь попадет в категорию «приватной сферы». Но такого рода определение понятий дает нам искаженную картину. Поскольку для придворной аристократии не существовало профессиональной жизни в нашем смысле слова, разделение на профессиональную и частную жизнь к ней вообще неприменимо. Однако необходимость социального самоутверждения или стремление к повышению своего ранга и достоинства налагают на этих людей не менее строгие обязательства, подчиняют их не менее жесткому диктату обстоятельств, чем это характерно для сегодняшних людей, живущих профессиональной жизнью.

Итак: у светски-социального общения при дворе и в придворном обществе своеобразное двойное лицо: во-первых, оно выполняет функцию, свойственную нашей частной жизни, — дает расслабление, удовольствие, развлечение; одновременно оно выполняет функцию, присущую нашей профессиональной жизни, — является непосредственным инструментом карьеры и самоутверждения, средой восхождения и падения, исполнением общественных требований и обязанностей, переживаемым как личный долг. В одном событии придворной жизни, может быть, сильнее акцентируется одна сторона, в другом вторая. Исключить можно скорее приватную сторону, чем публичную. Это двойное лицо выражается в дифференциации общественных комнат жилища. При встречах в — «appartement de société» более сильный акцент делается, конечно же, на удовольствие и развлечение, но не забыта и другая, более публичная, сторона дела. Во время же тех встреч, для которых открывают парадные помещения, на первом плане оказывается публичный характер гранда, обеспечение интересов и притязаний его дома.

8.

В конце эпохи ancien régime герцог де Круа как-то сказал: «Большую часть знатных семей разорили дома» (Се sont les maisons qui ont crasé la plupart des grandes families)[36].

To, что люди разоряются через свой дом и ради своего дома, — этого невозможно понять, пока мы не постигнем одновременно, что в этом дворянском обществе величина и пышность дома являются выражением прежде всего не богатства, а ранга и сословия. Внешний вид каменного дома в пространстве есть для знатного вельможи и для всего придворного общества символ положения, значения, ранга его «дома» во времени, символ его переживающего поколения рода — а тем самым и его самого как живого представителя дома.

Высокий ранг обязывает иметь и «содержать» соответствующий ему дом. То, что с точки зрения буржуазного хозяйственного этоса представляется расточительностью, — «если ему приходилось влезать в долги, почему же он не ограничивал себя?» — есть на самом деле выражение своеобразного сословного этоса знати. Он вырастает из структуры и механики придворного общества и является одновременно предпосылкой сохранения этой механики. Он не был избран свободной волей.

Это видно уже по тем понятиям, которыми обозначали различные типы домов. Дом купца не называли «hotel». «Hotel» — это обозначение для особняков высшей придворной аристократии. Не исключено, что в течение XVIII века это понятие спустилось несколько ниже и стало обозначать, например, дома богатых налоговых откупщиков. Но, во всяком случае, Энциклопедия еще с полной определенностью констатирует: «Жилища получают различные названия сообразно различной сословной принадлежности тех, кто их занимает. Говорят о „доме“ буржуа, об „особняке“ знатного дворянина и о „дворце“ принца или короля»[37]. Обозначение «palais» определенно относилось только к местожительству короля и принцев. Наряду с этим так называли резиденции верховных судов, потому что они, в известном смысле, представляли собою ответвления королевских жилищ, и наконец, установился обычай называть «palais» дома высших духовных иерархов.

«Кроме них, — говорит Энциклопедия[38], — ни один человек, какое бы положение он ни занимал, не вправе поместить название „palais“ над воротами своего дома».

9.

Но этой сословной дифференциации названии соответствовала, конечно, и сословная дифференциация в устройстве самих жилищ. Наглядно представив себе эту дифференциацию, мы одновременно увидим с определенной стороны и всю структуру этого общества. Основную массу городских жилых построек составляли так называемые «maisons particulières»[39]. Это выражение показательно: перевод его как «частные дома» лишь очень приблизительно передает социальный характер этих домов. Сегодня понятие «частного» представляет собою — хотя не только, но все же преимущественно — антоним к понятию «профессионального». Жилой дом высокопоставленного чиновника мы тоже назвали бы «частным домом», если он принадлежит ему лично и помещения в нем не используются владельцем для его профессии, т. е., например, как конторы. В эпоху же ancien régime, напротив, именно дома основной массы занятых профессиональным трудом людей называли «maisons particulières», в том числе и даже именно в тех случаях, когда их дома служили профессиональным целям. Их называли так в отличие от жилищ тех социальных слоев, которые выделялись, собственно говоря, не профессией в нашем смысле слова, но в первую очередь своим более или менее высоким положением: от жилищ знати, духовных лиц, магистратов или юристов, а также финансистов, т. е. налоговых откупщиков.

Между прочим, чувствительность к этому различию между профессиональными и сословными слоями общества находит ясное выражение в языке эпохи: стать священником или офицером, юристом или финансистом[40] — это, говорит один писатель в пятидесятые годы, называется «вступить в сословие» (prendre un étal). «Прочие занятия граждан, то есть более полезные, довольствуются унизительным названием профессии или ремесла»[41].

Из этого замечания непосредственно видно, как под покровом сословных слоев, поначалу презираемые ими, а затем постепенно занимая все более высокое положение, растут профессиональные слои общества. Сами люди сословного общества, и прежде всего люди задающего в нем тон придворного круга, принцы и «гранды ведут, в собственном своем понимании, более или менее „публичную“[42] жизнь, т. е. жизнь в „обществе“ (society), или в „свете“ (monde). Именно она, собственно, составляет „общественную жизнь“ при старом порядке. Тот, кто живет вне ее пределов, ведет „частную жизнь“ (vie particulière).

С точки зрения придворного общества, люди профессиональных слоев — маргиналы. Они существуют на обочине „monde“ — характерное слово! — на краю „большого света“. Это маленькие люди. Их дома лишены публичного, представляющего владельца и его семью характера особняков и дворцов. Это частные дома, не имеющие никакого значения, как и их обитатели.

Различию социальных функций соответствует различие в архитектурном оформлении домов[43].

Придворные, в рамках определенной традиции, развили в себе исключительно тонкую чувствительность к тому, какая манера, какого рода выражение или обустройство приличествуют человеку сообразно его положению и его весу в обществе, а какие — нет. Каждое жизненное проявление человека, а значит, и его дом, оценивают с пристальным вниманием на предмет того, соблюдает ли оно традиционные границы, положенные его сословию, его положению в социальной иерархии или же нет. Все принадлежащее человеку сознательно рассматривают с точки зрения его социальной значимости, престижа. Такого рода оценивающее внимание — часть придворно-абсолютистского инструментария господства, оно отвечает иерархической структуре общества, центр которого образуют двор и король. Это внимание и эта рефлексия формируются у господствующего слоя как инструменты самоутверждения и защиты от давления со стороны низших рангом слоев. Соответственно, многое, что мы на первый взгляд склонны бываем счесть не стоящей внимания мелочью или формальностью, эти люди переживают в таком ключе, который для нас сегодня в весьма значительной степени утрачен. Нам придется указывать на это неоднократно. Только посредством такого акта социологической рефлексии мы сможем снова обнаружить за этим вниманием к „мелочам“ и формальностям», а нередко и борьбой за них подоплеку социальных напряжений и неписаных законов.

В этом отношении весьма показательно описание характера домов для различных сословий и групп, какое дает Энциклопедия. Прежде все го, для описанных ранее низших типов домов — домов профессиональных сословий — указываются следующие принципы: «симметричность, прочность, удобство и экономичность» (La symmetric, la solidité, la commodité et l’économie). Сословного характера этих принципов строительства доходных домов, в которых квартируют мелкие ремесленники и торговцы, нам легко не заметить, потому что они довольно точно соответствуют тому, чего в настоящее время[44] все больше требуют от каждого дома. Но то, что в XVIII эти требования в таком сочетании названы именно как масштабы оценки домов низших сословий — в частности, то, что «экономичность» как принцип строительства упоминается лишь применительно к этим низшим слоям, — не просто показательно для истории жилищного строительства вообще: одновременно это показывает нам (и наблюдение это получает подтверждения со многих других сторон), что «économie», то есть экономичность и бережливость, отнюдь не имела решающего значения в устройстве домов высших сословий придворно-абсолютистского общества. Ее не упоминают ни в каком из этих сословий. Низшие социальные слои в представительстве не нуждаются, они не имеют никаких сословных обязательств в собственном смысле слова. Поэтому в отношении их жилищ на первый план выходят те характерные признаки, которые не обязательно отсутствуют в домах других сословий, но там, во всяком случае, решительно отходят на второй план по сравнению с функциями представительства и престижа. Потребительные ценности, такие как удобство и прочность, становятся, таким образом, прямо и неприкрыто главными при строительстве домов для упомянутых слоев, занятых профессиональной деятельностью. Требование экономичности и бережливости заметно уже в их внешнем виде.

10.

У всех же других групп все более и более выступает на первый план причем тем сильнее, чем выше их место в иерархии, — обязанность держать себя соответственно своему сословию и уже самим своим домом выражать, к какому сословию они принадлежат. В их жилищах соображения престижа берут верх над чисто потребительскими качествами. Здесь хозяйственный этос, который является инструментом самоутверждения, прежде всего в низших общественных слоях, уступает приоритет сословному этосу, инструменту самоутверждения в высших слоях общества.

Эти взаимосвязи, которые здесь формулируются лишь в предварительном виде, чтобы получить полное подтверждение и завершенность лишь постепенно, по мере выяснения структуры изучаемого общества в целом, становятся отчетливее, если посмотреть, какие атрибуты считаются подобающими для следующей группы домов в иерархии, пока еще тоже домов буржуазии. Это те «частные дома», которые сооружают себе для постоянного местожительства богатые буржуа. Эти дома «должны иметь облик, лишенный как красоты особняка, так и простоты обычных домов (т. е. предшествующей группы). Архитектурные ордеры ни в коем случае не должны использоваться для их украшения, независимо от богатства тех, для кого они строятся»[45].

Вот что значит поистине мыслить по-сословному, а именно — в духе высших сословий дореволюционной Франции! Величина и украшение дома ставятся в зависимость не от богатства его владельца, но лишь от его сословно-социального ранга, а тем самым от его репрезентативных обязанностей[46].

Если мы посмотрим на структуру такого дома[47], то, в общем и целом, мы встретим в ней те же самые элементы, что и в дворянском особняке. Устройство дома у аристократии — слоя, задающего тон во всех вопросах жизнеустроения, — служит образцом и для устройства домов высшей буржуазии. Но все размеры уменьшены. Главный двор и, прежде всего, оба задних двора очень невелики; соответственно, малым объемом ограничены и расположенные вокруг помещения для домашних работ; есть одна кухня, одна кладовая и маленькая кондитерская кухня, более ничего. Апартаменты хозяина и хозяйки дома придвинуты очень близко друг к другу — это символ и в то же время один из определяющих факторов относительной тесноты буржуазного брака сравнительно с просторностью брака придворно-аристократического. Но прежде всего, совершенно уменьшились общественные комнаты. Парадный апартамент, примечательным образом, совершенно отсутствует. Круглый салон остался, но он меньше и ограничен одним этажом, к нему с одной стороны присоединяется удлиненная комната, соединяющая в себе функции кабинета и галереи, с другой стороны — маленький будуар, с третьей — «salle de compagnie». Передняя перед нею выполняет одновременно функцию столовой комнаты для семьи. Если она используется в этом качестве, то прислугу отсылают в вестибюль у входа. Вот и все общественные комнаты, какие здесь есть.

11.

Проявляющееся в этом различие между структурой буржуазного и придворно-аристократического общества весьма показательно. В жизни придворного человека светское общение занимает совершенно иное пространство и совершенно иное время, чем в жизни человека буржуазного общества. Число людей, которых может или должен принять у себя придворный человек, больше; число людей, с которыми должен и может общественным (т. е. в его случае — частным) образом поддерживать контакты буржуа[48], меньше. Первый тратит на светское общение совершенно иной объем времени, чем второй. Сеть прямых отношений у него мельче и плотнее, общественные контакты многочисленнее, непосредственная связь с обществом больше, чем у занятого профессиональной деятельностью буржуа, у которого бесспорный приоритет принадлежит контактам, опосредованным его делами, деньгами или товарами.

Все это еще справедливо для времен приблизительно до шестидесятых и семидесятых годов XVIII века. В это время социальный и экономический подъем буржуазных профессиональных групп постепенно становится все заметнее, а значительные части дворянства все больше беднеют. Но как юридически, так и в сознании общества, и в социальном обиходе разделяющие сословия барьеры остаются еще довольно прочны.

12.

Какие атрибуты считаются в «свете» подходящими для особняков, «обиталищ вельмож» (les demeurs des grandseigneurs)? «Вид их отделки, — говорит о них Энциклопедия, требует красоты, соответствующей происхождению и рангу тех, для кого они строятся, но при этом они никогда не должны демонстрировать того великолепия, которое подобает только дворцам королей»[49]. Культурные формы, которые мы воспринимаем чисто эстетически, как варианты определенного стиля, воспринимаются самими современниками в то же время и как в высшей степени дифференцированное выражение социальных различий. Каждый из этих особняков строится первоначально для совершенно определенного заказчика, для совершенно определенного «дома»; и архитектор старается зримо представить в облике и украшении здания социальный статус его обитателя.

Считается, что жилище принца, командующего армией жилище кардинала, дом «premier magistrat», т. е. лица, занимающего одну из высших судебных должностей, и, наконец, дом «ministre éclairé», которому поручены правительственные дела, должны выглядеть совершенно иначе, чем дом простого маршала Франции, или епископа, или «président a mortier», т. е. людей, стоящих в иерархии знати, духовенства, судебных или канцелярских чиновников на ступени рангом пониже. Ибо все они как люди, «которые не обладают тем же рангом в обществе, должны иметь жилища, устройство которых демонстрирует их более высокое или более низкое положение по отношению к другим сословиям государства»[50].

«Жилища принцев именуются дворцами (palais), точнее говоря, дворцами второго класса (сравнительно с королевскими дворцами), жилища прочих — только „большими особняками“» (des grands hôtels). Но у обоих видов домов их украшение должно соответствовать социальной функции:

«Что касается жилища военного, то следует руководствоваться военным характером, проявляющимся в прямолинейности, в почти одинаковых пространствах и в архитектуре, черпающей свои истоки в дорическом ордере.

Для жилища священника выбирают менее суровый характер. Это проявляется в расположении основных его элементов, в хорошо организованной статичности и в стиле, который никогда не будет нарушен фривольностью орнамента.

И, наконец, в случае жилья магистрата мы столкнемся с характером, который должен проявляться в общем рисунке форм жилища и распределении его частей — единственном средстве недвусмысленно продемонстрировать, начиная со двора, значение, набожность, учтивость.

В остальном, повторяем, следует не забывать избегать в этих разных родах композиции величия и великолепия, характеризующих королевские дворцы»[51].

13.

Структуру общества мы сумеем понять, только если мы увидим его одновременно из перспективы «Они» и из перспективы «Мы». В настоящее время нередко дело все еще представляется так, будто единственный метод, с помощью которого можно получить высокую степень достоверности из перспективы «Они», есть квантитативный метод — подсчет голов, использование статистических измерительных приборов. Как мы видим, есть и иные пути. Они особенно нужны нам, если мы стараемся дать определение таких фигураций, к которым невозможно найти научный подход одним только мысленным раздроблением их на атомы — отдельные действия, отдельные мнения, переменные — или же атомы какого угодно иного характера.

Исследование устройства домов у людей двора и того, как они сами его воспринимали, их собственного «образа», — это пример анализа фигураций, проводимого одновременно из перспективы «Они» и из перспективы «Мы». Сам общественный канон устройства дома или, как это по традиции выражают, «объективная сторона устройства дома у придворных» составляет исходный пункт. Ее можно отличать, но совершенно невозможно отделить от «субъективных» аспектов устройства дома, от того, как сами современники его воспринимают и обосновывают.

В этом отношении исследование организации дома и пространства в придворном обществе позволяет нам сделать первый шаг к пониманию общественной структуры, с которой мы имеем здесь дело. Эту структуру мы при таком исследовании видим как из перспективы «Они», так и из перспективы «Мы»: мы видим ее как фигурацию других людей, о которых мы говорим «они»; и мы видим в то же время, как видят ее сами эти люди, как они видят себя, когда говорят «мы».

Это иерархически упорядоченное общество. Но это сословное общество эпохи абсолютизма отличается от предшествовавшего средневекового сословного общества тем, что представители королевской власти получили однозначный перевес над сословиями. Распределение власти, бывшее еще относительно зыбким в Средние века, стало более стабильным. То, что власть короля намного превосходит власть всех прочих дворян, высшего духовенства и высших чиновников, теперь не подлежит сомнению. Это находит символическое выражение в том, что никто другой не в состоянии и не может осмелиться выстроить себе дом, который бы по своей величие, по своей пышности и изяществу отделки сравнился с домом короля или тем более превосходил его За другими членами королевского дома следуют три категории элит: высшее «дворянство шпаги», высшее духовенство, корпус высших судебных и административных чиновников. Внутри каждого из этих слоев господствует иерархический порядок. За ними следуют, также в иерархическом порядке, средние и низшие слои каждого из этих трех сословий. Несколько выпадают из строя финансисты, сильно разбогатевшие буржуа. Среди их наиболее выдающихся представителей — налоговые откупщики и другие люди, финансирующие государственные предприятия.

«Третье сословие» — это уже вовсе не настоящее сословие, но сборище различных профессиональных групп, общественная структура которых все меньше и меньше соответствует форме «сословия», поддерживаемой сверху. К этому «сословию» в качестве самого низшего слоя принадлежит «народ» (peuple) — крестьяне, мелкие земельные арендаторы, мелкие ремесленники, рабочие, лакеи и другой обслуживающий персонал. Но к народу относятся также (вспомним о разделении «maisons particulières» на два класса, которое этому, по крайней мере приблизительно, соответствует) средние буржуазные слои, выстроенные в длинную иерархическую лестницу: купцы, предприниматели, адвокаты, прокуроры и врачи, артисты, преподаватели и священники, чиновники, служащие и приказчики (négocians, fabricants, avocats, procureurs et médecins, comediens, professeurs ou curés, fonctionnaires, employes et commis). Из третьего сословия выделяются, приближаясь к «дворянству шпаги» (noblesse d’épée), элитные группы — обладатели высших судебных и административных должностей, финансовые откупщики и пишущая буржуазная интеллигенция. Эти три группы обозначают одновременно три основных пути выдвижения бюргерства в сословное общество. Высшие магистраты издавна притязают на то, чтобы их приравнивали к дворянству шпаги. Финансовые откупщики должны довольствоваться тем, чтобы перещеголять его внешне. Энциклопедия ставит высших магистратов в один ряд с родовой знатью и даже с высшим духовенством[52]. После смерти Людовика XIV верховные суды, прежде всего парламенты, уже могу в некоторой степени соперничать по власти с родовым дворянством и высшими магистратами. Но в абсолютистском механизме власти они ведь всегда представляют собою своего рода умеренно-оппозиционную власть. Они борются за признание своих притязаний на долю власти и за престиж своих кадров, но в полной мере они никогда не получают признания. В юридическом отношении они, при всех своих привилегиях, остаются все же — если не считать самых высших семейств, получивших дворянство при Людовике XIV, — представителями буржуазного сословия. Впоследствии элитная группа из их числа составила особого рода знать — «дворянство мантии» (noblesse de robe), — которая, несмотря на свою растущую власть, никогда не утрачивает обособленного характера чиновной знати. Также и в социальном отношении — как круг общения — дома «дворянства мантии» не играют такой роли, как дома придворной знати, по меньшей мере, в столице, о которой здесь только и идет речь. Придворная знать, как бы по сословной обязанности вынужденная и склонная к общительности, составляет в продолжение всей эпохи ancien régime, почти до самой революции, подлинное ядро «хорошего придворного общества» (bonne compagnie), «света». Это хорошее общество состоит из пересекающихся кругов общения. Центральную, наиболее уважаемою и задающую тон группу в нем образует высшая придворная знать. Скорее на периферии к «хорошему обществу» присоединяются круги общения финансистов. Если не считать некоторых перекрестных связей, как, например, салона президента Эно (Hénault), то магистраты — оплот янсенизма, который никогда не был всерьез воспринят в придворном обществе, — составляют в Париже отдельное салонное общество[53].

Прочие представители буржуазии, кто в XVIII веке вхожи в «свет», — прежде всего люди из среды буржуазной интеллигенции — принадлежат к нему, как правило, скорее как гости, чем как хозяева, и это имеет немаловажное значение для структуры этого «society». Светские общества собираются именно в особняках, а не в домах буржуа; именно там они находят условия для удовлетворения своих потребностей в общении, там формируются те качества, которыми удерживаются вместе и отличаются от нижестоящих слоев различные элементы «света»: единообразие умения «жить», единство культуры «духа» (esprit), изящество и утонченность «вкуса». Такими сразу видимыми и заметными свойствами люди, принадлежащие к «свету», выделяются из массы всех прочих людей. В связи с этим в «свете» формируется специфическое сознание престижа и представительности, которое мы уже обнаружили как определяющий фактор в устройстве дома. «Хорошее общество, — говорят Гонкуры, обсуждая самый большой и самый модный салон XVIII века — салон жены маршала Люксембургского[54], — было своего рода соединением обоих полов, целью которого было отличаться от дурного общества, от вульгарных объединений, от провинциального общества, а именно — отличаться совершенством приятных форм, утонченностью, обходительностью, любезностью манер, искусством такта и образом жизни… Внешний вид и поведение, манеры и этикет тщательно фиксировались „хорошим обществом“».

14.

Детальная продуманность внешних форм как инструмент социальной дифференциации, форма как способ репрезентации ранга характерны не только для домов, но и для всего придворного жизнеустройства. Чувствительность этих людей к взаимосвязям между социальным рангом и оформлением всех видимых предметов в сфере их деятельности, включая их собственные движения, является в одно и то же время порождением и выражением их социального положения. «Конечно, — говорит в одном месте Энциклопедия при описании жилых построек, — ранг того человека, который заказывает постройку, служит источником различных форм выражения. Но как можно усвоить их, если не вращаться в „свете“, где мы учимся различать все требования и стили для той или иной квартиры, подходящей тому или иному владельцу?… Благодаря ему — обращению в хорошем обществе, — и в этом невозможно сомневаться, мы приобретаем чуткость к тому, что подобает; мы учимся наблюдать хорошие формы обихода; мы обретаем способность суждения; там рождается способность вносить порядок в свои идеи; там мы приобретаем чистоту вкуса и положительное знание характера, какой подходит каждого рода зданию».

Выражающаяся в подобных мыслях установка указывает нам на одну из определяющих антиномий этого общества. То, что нам, смотрящим из сегодняшнего дня, обычно представляется роскошью, в обществе, устроенном подобным образом, как установил уже Макс Вебер, отнюдь не является чем-то излишним. Веблен определил эту роскошь термином «conspicuous consumption», «демонстративное потребление». В обществе, в котором каждая форма, относящаяся к известному человеку, имеет общественно-репрезентативную ценность, расходы состоятельных слоев на предметы престижа и представительство оказываются необходимостью, от которой невозможно уклониться. Они — незаменимый инструмент социального самоутверждения, особенно в тех случаях, когда — как это и происходит в этом придворном обществе — непрекращающаяся конкурентная борьба за статус и престиж держит всех в постоянном напряжении.

Герцог должен строить свой дом так, чтобы этот дом выражал: я герцог, а не какой-нибудь граф. То же самое относится ко всей его манере поведения. Он не может потерпеть, чтобы другой вел себя более по-герцогски, чем он сам. Он должен следить за тем, чтобы в официальном общественном обиходе за ним оставалось первенство перед графом. Если бы у него была страна, которой он мог управлять, то благодаря своей реальной функции, благодаря обширности сферы своей власти он всегда имел бы первенство перед графом. Для него и тогда было бы важно, хотя и не так необходимо выразить это первенство в общественном обиходе, ибо он находил бы себе реализацию не только таким способом. Но в абсолютистском сословном обществе различным дворянским степеням уже почти не соответствуют никакие потестарные функции. Это, в общем, только титулы, даруемые королем. Пусть даже они привязаны к определенным земельным владениям — эти владения представляют более источник доходов, которые можно растратить, чем какую-то сферу власти. Ибо властвует в стране только король. Итак, основным способом реализации своего ранга оказывается подтверждение его такой соответствующей социальному обычаю манерой поведения, какая подобает этому рангу. Обязанность представлять свой ранг не знает снисхождения. Если для этого не хватает денег, то ранг, а с ним и социальное существование его обладателя имеют лишь весьма незначительную реальность. Герцог, который живет не так, как подобает жить герцогу, и который, следовательно, не в состоянии должным образом исполнять общественные обязательства, свойственные герцогу, — это уже почти не герцог вовсе.

Тем самым, как видим, перед нами обнаружились те обстоятельства, исходя из которых и следует понимать способ ведения хозяйства, характерный для людей двора. Купец вынужден для поддержания своего социального существования соразмерять свои расходы со своими дохода ми. Знатный дворянин ancien régime для поддержания своего социального существования вынужден соразмерить свои расходы с требованиями своего ранга. Утверждение «noblesse oblige» (знатность обязывает) является, в своем первоначальном значении, выражением этоса, который отличается от хозяйственно ориентированного этоса буржуазных слоев. Антиномия социального существования этой придворной знати — а оно становится все более антиномично по мере того, как облик французской экономики все более начинают определять взаимосвязи рационально хозяйствующих людей, — заключается в том, что расходы ее сообразуются с рангом и диктуемой обществом обязанностью представлять этот ранг, а доходы — нет.

Это положение усугубляется для знати еще и тем, что в XVIII веке ей все в большей степени приходится конкурировать с восходящими буржуазными слоями — прежде всего с финансистами — в манере поведения и образе жизни. Не зря же эти слои уже причисляют скорее к сословным, чем к профессиональным. Не зря же и «стать финансистом» означает теперь «вступить в сословие» (prendre un é tat). Финансисты более или менее усвоили себе сословные формы мышления и поведения. Теперь и их сословие, пока что небогатое традициями, требует себе соответствующего сословному статусу представительства. Их, равно как и магистратов, следует на самом деле считать не профессиональным, а сословно-буржуазным слоем. Причем нужно заметить, что по крайней мере самые высшие магистратские посты в значительной степени находятся в руках семей, восхождение которых и обособление от буржуазии совершилось еще в XVII веке и которые начиная с того времени считали себя сословно отдельными, тогда как семейства финансистов, о которых мы знаем в XVIII веке, почти все без исключения добились высокого положения только в продолжение этого же столетия. Но и по их поведению заметно, что мотивы[55] ранга, чести и престижа важнее для них, чем мотив экономического «интереса», хотя порой конечно же имеют место всякого рода смешанные и переходные формы.

Стремление к обособлению, к отличению себя от не принадлежащих к данному обществу, стремление к социальной выделенности находит себе языковое выражение в таких понятиях, как «достоинство» (valeur), «уважение» (consideration), «выделяться» (se distinguer)[56] и многих других, самоочевидное употребление которых служит одновременно удостоверением принадлежности к сословию и приверженности его социальным идеалам. Сами выражения, как и символизируемые ими позиции и ценности, рано или поздно переходят и к семействам внедряющихся в придворное общество буржуа — финансистов. И в их кругу «экономия» (economic) и «интерес» (interet) также утрачивают свой примат; спустя одно или два поколения они уступают место мотивам чести, стремлению к элитарности и к престижу[57].

Но образ жизни финансистов, со своей стороны, оказывает обратное влияние на знатных вельмож. Бич моды, которая определяется теперь отчасти и финансистами, подгоняет и последних. Отказаться следовать ей — значит, утратить часть престижа. В то же время растут цены[58]; и между тем как доходы знати от ренты остаются прежними, ее потребность в деньгах возрастает[59].

IV

Об особенностях придворно-аристократической сети социальных связей

1.

Как видим, зависимость социального благополучия нетрудящегося слоя от образа его жизни не менее жестка и неизбежна, чем та зависимость, которая ведет к разорению слой трудящийся. Именно эта ситуация выражается в словах герцога де Круа: «Большую часть знатных семей разорили дома».

Особая фигурация, которая воспитывает такую установку и нуждается в ней для своего сохранения, выявляется всеми этими обстоятельствами, конечно, пока лишь в некотором приближении. Но сама специфическая установка, рождающаяся из вовлеченности в сеть отношений придворного общества, при таком исследовании уже несколько более отчетливо проступает перед взглядом наблюдателя из-под наслоений гетерономных оценок, обусловленных буржуазным экономическим этосом. Этот экономический этос не есть нечто само собою разумеющееся. Люди не действуют согласно его заповедям, невзирая на то, в каком обществе они живут, если только они сами по себе способны мыслить «рационально» или «логически». Тот факт, что придворно-аристократическое отношение к денежным доходам и расходам отличается от буржуазного, невозможно объяснить, просто предположив, что дело в случайном скоплении личных недостатков или пороков отдельно взятых людей; речь идет здесь не о какой-то эпидемии произвола или нехватке дальновидности и самоконтроля у тех или иных индивидов. Здесь перед нами иная общественная система норм и оценок, от заповедей которой индивиды могут освободиться только в том случае, если они совсем перестанут общаться с людьми своего круга и откажутся от принадлежности к своей социальной группе. Эти нормы не удается объяснить некоей тайной, сокрытой в груди множества отдельных людей; их можно объяснить только в связи с той специфической фигурацией, которую они образуют друг с другом, и в связи с теми специфическими взаимными зависимостями, которые привязывают их друг к другу.

2.

Нормы общественного этоса занятых профессиональным трудом буржуа обязывают каждую семью к тому, чтобы подчинять расходы доходам и, насколько это возможно, удерживать свое текущее потребление ниже уровня своих доходов, так чтобы сбережения возможно было инвестировать в надежде на прирост доходов в будущем. В этом случае обеспечение достигнутого семьей положения и, еще более того, общественный успех, приобретение более высокого статуса и престижа обеспечиваются за счет того, что индивид в своей стратегии доходов и трат долгое время более или менее последовательно подчиняет сиюминутные потребности этосу «экономии ради будущей прибыли» (saving — for — future — profit ethos).

От этого буржуазного канона поведения отличается канон престижного потребления. В обществах, в которых господствует этот другой этос, «этос статусного потребления» (status consumption ethos), даже только обеспечение имеющегося общественного положения семьи, а уж тем более — прирост ее общественного веса, общественный успех обеспечиваются за счет того, что свои расходы на содержание домохозяйства, свое потребление, вообще все свои траты человек ставит в зависимость в первую очередь от того общественного ранга, того статуса или престижа, которым он обладает или к которому стремится. Тот, кто не может вести себя соответственно своему рангу, утрачивает уважение своего общества. Он отстает от конкурентов в непрерывной погоне за статусом и престижем и рискует разориться, проиграть и оказаться принужденным покинуть круг людей своей ранговой или статусной группы. Эта обязанность соразмерять расходы с рангом требует, чтобы в человеке воспитывалась отношение к деньгам, отличное от того, которое свойственно трудящемуся буржуа. Парадигмальное выражение этого социального этоса мы находим в поступке герцога де Ришелье, о котором сообщает Тэн[60]: герцог дал своему сыну кошелек с деньгами, чтобы тот научился тратить их, как подобает знатному дворянину, и, когда молодой человек принес ему эти деньги обратно, отец на глазах сына выбросил кошелек в окно. Это — социализация в духе той общественной традиции, которая внушает индивиду, что его ранг налагает на него обязанность быть щедрым. В устах людей придворно-аристократического общества слово «экономия» (économie) в смысле подчинения расходов доходам и планомерного ограничения своего потребления ради сбережения средств имело до самого конца восемнадцатого века, а иногда и в послереволюционные годы несколько презрительный оттенок. Это символ добродетели маленьких людей. Как мы видим, Веблен в своем исследовании «престижного потребления» еще в значительной степени ослеплен некритическим использованием буржуазных ценностей как критерия для оценки экономического поведения в других обществах. Тем самым он закрывает себе путь к социологическому анализу престижного потребления. Он не вполне ясно видит скрывающиеся за ним факторы социального принуждения.

Типы престижного потребления, потребления под давлением конкурентной борьбы за статус и престиж мы встречаем во многих обществах. Известный пример его представляет институт потлача у некоторых североамериканских племен северо-западного побережья — у тлинкитов, хайда, квакиутлей и некоторых других. Посредством его статус, ранг и престиж семьи и связанные с ними социальные привилегии время от времени подвергаются ревизии и, если возможно, подтверждаются обязательными и очень значительными расходами в форме больших пиршеств или больших подарков — прежде всего соперникам семьи в статусе и престиже. Как во Франции, так и в Англии в XVII и XVIII веках бывали периоды ожесточенной конкуренции за статус и престиж в высших слоях общества, которая находила свое выражение, помимо всего прочего, в строительстве роскошных домов (то, что сегодня называется «stately homes»). Правда, в Англии король и двор не были таким центром власти, который превосходил бы все прочие. Поэтому высшие слои английского общества не имели в такой же степени придворного характера, как французские. Поэтому социальные барьеры между прослойками дворянской и буржуазной элиты, укрепление которых во Франции Людовик XIV рассматривал как важное условие своего собственного полновластия и за сохранением которых он все время пристально следил, были в Англии не столь резки и непроницаемы. Специфически английский слой богатых крупных землевладельцев недворянского сословия, «gentry», под давлением непрекращающегося соперничества за общественный статус участвовал в строительстве престижных домов и вообще в статусном потреблении не менее усердно, чем ведущие семейства аристократии. И здесь также был целый ряд семейств, которые подобным образом разорились.

При взгляде издали разорение в таких случаях может показаться просто личной неудачей отдельных семейств. И в известном смысле это, конечно, так и есть. Если кто-то проигрывает в беге наперегонки, то это конечно же означает, что лично он не умеет бегать так же хорошо, как его соперники. Но состязания так устроены, что в них, если только они не заканчиваются вничью, всегда бывают проигравшие. Высшие общественные слои с этосом статусного потребления и сколько-нибудь сильной статусной конкуренцией так устроены, что в них всегда есть ряд семейств, которые постепенно разоряются.

3.

Монтескье создал одну из первых социологических моделей в истории Европы, чтобы объяснить ту регулярность, с которой в поле его зрения разорялись дворянские семейства. Этот закат семей «дворянства шпаги» он представляет как фазу в общественной циркуляции семейств в рамках сословий. При этом он исходит из двух предпосылок, характерных для структуры его общества, равно как и для его собственной сословной принадлежности. Он исходит из того, что законодательные и все прочие барьеры, отделяющие друг от друга различные социальные элиты его общества, остаются в неприкосновенности. По его мнению, различия между ведущими сословными группами французского общества, как и между сословиями вообще, стирать невозможно и не следует. Но в то же время он видит, что в пределах этого жесткого каркаса сословий и их элит происходит постоянная циркуляция семейств, одни из которых возносятся, другие — опускаются.

Одной из самых важных границ, отделяющих два отряда знати во французском обществе — «дворянство шпаги» и «дворянство мантии», — от массы народа, является законодательный запрет на участие в каких бы то ни было коммерческих предприятиях. Такой способ приумножения своих доходов считается бесчестным и влечет за собою потерю титула и ранга. Монтескье считает этот запрет полезным и даже совершенно необходимым в абсолютной монархии учреждением. Каждой из элит — такова его аргументация[61] — при таком разделении функций достается соответствующее ей общественное вознаграждение, отличное от того, которое получает каждая другая. Именно это дает им стимул:

«Вознаграждение налоговых откупщиков — богатство, а богатства сами себя вознаграждают. Слава и честь служат наградой той знати, которая не знает ничего, не видит ничего, не чувствует ничего более, кроме славы и чести. Почет и уважение — награда высших судебных и административных чиновников, которые не находят на своем пути ничего, кроме работы и еще раз работы, и которые день и ночь пекутся о благосостоянии королевства».

Из этих замечаний достаточно ясно видно, где находится сам Монтескье. Он принадлежит к последней из названных групп — к «мантии» Соперничество между этой чиновной знатью и «дворянством шпаги» отчетливо выражается в его описании. Он редко отказывает себе в том, чтобы, говоря о «дворянстве шпаги», ввернуть несколько иронических замечаний. Но замечания Монтескье еще сдержанны и мягки в сравнении с тем, что порой говорят друг о друге иные представители двух соперничающих формаций знати. Немногие видят так же ясно, как он, что регулярность, с которой разоряются семейства «дворянства шпаги», — не просто проявление личных слабостей, но следствие общественного положения этих семей, и в особенности — их системы социальных ценностей.

Он замечает прежде всего, как неверно было бы отменять закон, запрещающий дворянам обогащаться посредством торговли. Если бы это сделали, то купцов лишили бы главного имеющегося у них побуждения к тому, чтобы зарабатывать много денег: чем предприимчивее купец, тем выше его шансы покинуть купеческое сословие и приобрести себе дворянский титул. Если с помощью своих богатств он поднимается до статуса «дворянства мантии», то несколько позже его семье удается, быть может, выйти и в «дворянство шпаги». Когда это происходит, она довольно скоро оказывается вынуждена снова уменьшить свои капиталы вследствие соответствующих ее сословному положению расходов. Ибо «дворянство шпаги», говорит Монтескье с легким оттенком иронии, это люди, которые всегда думают о том, как им составить состояние, но которые в то же время думают и о том, что позорно приумножать свое состояние, не начав одновременно растрачивать его. Это та часть нации, которая расходует основной капитал своего имущества на то, чтобы служить нации. Если какая-нибудь семья таким образом разорится, она уступает место другой, и эта другая так же точно вскорости начинает истощать свои капиталы.

Так в модели Монтескье замыкается круг, ведущий от обогатившихся буржуазных семейств, вышедших в знать, к нищающим знатным семействам, членам которых в конце концов приходится, возможно, зарабатывать на хлеб собственным трудом и которые, лишаясь, таким образом, своего ранга и своей гордости, вновь опускаются в буржуазный слой, «в на род». Эта модель упрощает реальное положение дел, но в то же время она наглядно показывает, что наряду с прочными границами между иерархически упорядоченными сословиями и их элитами существует и некоторая социальная мобильность, которая делает возможным индивидуальное восхождение и нисхождение семейств из одного сословия в другое и из одной элиты в другую.

4.

Это сочетание косности и мобильности социальной стратификации невозможно понять, не вспомнив, что оно — в той форме, в какой наблюдает его Монтескье, — составляет интегральный элемент абсолютистского механизма господства во Франции. Людовик XIV в юности на собственной шкуре испытал, в какой опасности может оказаться позиция короля, если сословные элиты, и прежде всего элита «дворянства шпаги» и элита высшего судебного и административного чиновничества, преодолевают свою взаимную неприязнь и общим фронтом выступают против короля. Может быть, он извлек уроки и из опыта английских королей, позиция которых оказалась ослабленной и ненадежной в значительной мере благодаря объединенному сопротивлению дворянских и бюргерских групп. Во всяком случае, упрочение и закрепление имеющихся различий, противоречий и соперничества между сословиями и, в особенности, между сословными элитами, а в рамках этих элит — и между различными рангами и ступенями в их иерархии статуса и престижа были одним из неизменных принципов его стратегии власти. Было совершенно очевидно, — как мы и покажем это подробнее в дальнейшем, — что эти противоречия и ревнивое соперничество между могущественнейшими группами элиты в его королевстве составляли одно из основных условий полновластия монарха, называемого «неограниченным» или «абсолютным»[62].

Продолжительное правление Людовика XIV во многом содействовало тому, что специфическая острота и жесткость, какую приобрели сословные отличия и иные различия социального ранга вследствие того, что король постоянно пользовался ими как инструментами своего господства, стали заметны также в мыслях и чувствах соответствующих групп как существенная характерная черта их собственных убеждений. Жесткая конкуренция за ранг, статус и престиж укоренилась в убеждениях, системе ценностей и идеалах подданных; усиленные и ожесточенные таким образом распри и ревнивое соперничество между различными сословиями и рангами и особенно между элитами этого иерархически устроенного общества, подобно машине на холостом ходу, снова и снова воспроизводятся. Это происходит и после смерти Людовика XIV, преемник которого от сознательной игры на этом балансе напряжений и манипулирования им перешел к гораздо более мягкому и не столь последовательному его использованию. Здесь, как и в других случаях, целые группы людей настолько привыкли к установкам, которые были вызваны к жизни или, во всяком случае, подкреплялись поначалу зависимостью этих людей от других, их подвластностью другим, что социальные напряжения и конфликты превратились в нечто обыденное.

То, что выясняется здесь при исследовании отличий и конфликтов между сословными элитами, не в меньшей степени относится и к общественной мобильности, которая, несмотря на все соперничество и различия в ранге, ведет из одного сословного слоя в другой. Восхождение и нисхождение семейств в рамках сословно расслоенного общества также предопределено, прежде всего, социально, то есть оно не есть установление какого-либо короля или другого лица. Как само сословное устройство социальных слоев, так и подъем либо упадок отдельных семей суть, прежде всего, формы проявления имманентной динамики этой общественной фигурации. Но если баланс власти в этой совокупной фигурации людей после ряда схваток между представителями сословий и королей смещается в пользу последних (как это, в конце концов, после многих колебаний, произошло во Франции в XVII веке), то обладатель позиции короля получает возможность управлять социальной мобильностью соответственно своим представлениям об интересах этой королевской позиции, или же просто о своих собственных интересах и склонностях. Людовик XIV делает это вполне сознательно[63]. После его смерти использование этой возможности становится своего рода рутиной, а затем оно снова оказывается в несколько большей зависимости от внутренней борьбы за власть между самими придворными и иными формациями элиты.

Во всяком случае, пока власть, сосредоточенная в позиции короля, остается достаточно большой, короли и их представители в состоянии, даруя дворянские титулы богатым буржуазным семействам, направлять в собственных интересах и по собственному усмотрению их социальное восхождение. Поскольку и они в значительной степени связаны этосом статусного потребления, обязанностью рассматривать свой ранг как главное мерило всех своих расходов, они нередко используют свою привилегию дарования дворянства как источник необходимых доходов.

Так же точно как в рамках подобной фигурации можно контролировать социальное восхождение и им управлять с позиции короля, можно, в известных пределах, с этой позиции контролировать и направлять и социальное нисхождение. Король может своей личной милостью смягчить или предотвратить обнищание или разорение дворянского семейства. Он может прийти на помощь этому семейству, даровав ему должность при дворе, военный или дипломатический пост. Он может открыть ему доступ к одному из доходных мест, которые имеются в его распоряжении. Он может просто преподнести ему денежный подарок, например в форме пенсии. В королевской милости, соответственно, заключен для семейств «дворянства шпаги» один из основных шансов выхода из порочного круга вынужденных представительских расходов, истощавших их капиталы Понятно, что шанс этот никому не хочется потерять, а потерять его можно, если своим поведением не угодить королю. Король, замечает однажды Монтескье, вынуждает своих подданных думать так, «как он хочет» (comme il veut). Если исследовать сеть зависимостей, в которую включены король и его подданные, то нетрудно будет понять, как это возможно.

5.

Значение, которое имеют дома придворных и их устройство в глазах самого придворного общества, выясняется, только если мы поймем эти постройки в их связи со специфической сетью взаимозависимостей, в которую вплетены их владельцы и люди их круга. Понимание этой включенности сегодня затруднено тем, что в развитых индустриальных обществах человек, по крайней мере, имеет возможность утвердить за собой высокий социальный статус и высокий общественный престиж, не подтверждая постоянно этого статуса перед общественностью посредством соответственно богатой и дорогостоящей репрезентации — своей одежды, домохозяйства и всего образа своей жизни. Общественное принуждение к статусному потреблению и конкуренция за престиж, требующая траты денег на статусные символы, конечно, не исчезли. Многое из того, что говорится здесь о придворном обществе, обостряет наше восприятие соответствующих явлений в индустриальных нациях и помогает дать более четкую категориальную формулировку структурных сходств и структурных различий. Общественное принуждение к социальному обособлению через отличительное статусное потребление и конкуренция за престиж и статус, которая осуществляется, в том числе, путем состязательной демонстрации относительно дорогостоящих символов статуса и престижа, наблюдаются, конечно, и в высших слоях индустриальных обществ. Решающее различие заключается в том, что здесь престижное потребление и необходимость репрезентации оказываются делом значительно более приватным, чем в придворно-аристократических обществах. Их связь с центральной для индустриального общества борьбой за власть намного слабее. В таких обществах они уже не встроены непосредственно в механизм власти и уже практически не служат инструментами господства. Соответственно, общественное принуждение к престижному потреблению и к представительству статуса оказывается здесь намного меньше; оно уже не является столь неизбежным, как в придворном обществе.

Одним из решающих и, с точки зрения предшествующих обществ, относительно новых и поразительных структурных отличительных свойств индустриальных обществ оказывается, следовательно, то, что здесь даже группы с самым высоким уровнем доходов, даже самые богатые, экономят и инвестируют часть своих доходов, так что они, если только не ошибутся в инвестициях, постоянно становятся все богаче, хотят ли они того или нет. Богатые и могущественные люди в придворных обществах обыкновенно употребляли все свои доходы на демонстративное потребление. Ослабление общественного принуждения к представительству даже среди могущественнейших и богатейших групп элиты развитых индустриальных обществ приобрело решающее значение для эволюции устройства дома, одежды и вообще для развития художественного вкуса. Кроме того, в этих национальных обществах богатые и власть имущие не только экономят так же, как и более бедные и не столь могущественные люди, но они даже и трудятся, подобно этим последним. Можно было бы сказать, что в некоторых отношениях богатые живут сегодня как бедные прежних времен, а бедные — как богатые.

6.

В доиндустриальных обществах самым почтенным богатством было то, которое человек не заработал сам, и ради которого ему не было надобности трудиться, то есть унаследованное богатство, преимущественно доход от ренты с наследственных земельных владений. Не труд как таковой, но только труд для зарабатывания денег, как и сами заработанные трудом деньги низко котировались в оценке придворных слоев доиндустриальных обществ. В особенности это относится к образцовому придворному обществу XVII и XVIII веков — французскому. Если Монтескье замечает, что многие семейства «дворянства шпаги» живут на капиталы, то это в первую очередь означает, что они продают земли, а кроме того, может быть, драгоценные камни и другие наследственные ценности, чтобы заплатить свои долги. Их доходы от ренты уменьшаются, но обязанность представительства не оставляет им никакой возможности ограничить свое потребление без ущерба для чести. Они вновь входят в долги, продают все больше земли, их доходы продолжают уменьшаться. Приумножать их активным участием в доходных коммерческих предприятиях им запрещено законом, а кроме того, означает личное бесчестье. Таким же бесчестьем было бы ограничение расходов на домохозяйство и представительство. Давление, которое оказывает на людей конкуренция за статус, престиж и связанную с ними власть, в этом обществе не слабее, чем давление конкуренции за прибыль с капитала и связанную с ней власть в деловом мире индустриальных обществ. Помимо наследств, богатых невест и знаков милости короля или иных высокопоставленных вельмож, денежные займы являются самым естественным средством, имеющимся в распоряжении у людей в этой ситуации для того, чтобы непродолжительное время поддерживать при снизившихся доходах привычное статусное потребление. Без него семья неизбежно отстанет от соперников в непрерывном состязании за статус и потеряет в самоуважении и в уважении других. Во многих случаях, как мы сказали выше, только милость короля может спасти впавшие в долги знатные семейства от впадания в ничтожество.

Не все семейства придворного общества претерпевают это падение. О каких процентных долях в каждом случае идет речь, теперь сказать нельзя. Существенны тут не цифры, хотя и они имеют значение, а прежде всего тип взаимозависимостей, давлению которых подвержены люди в этом обществе. Угроза падения ощутима, даже когда семейство успешно проводит свой корабль по стремнинам. При дворе, в дипломатическом корпусе, в войсках, в церкви есть множество мест, которые, как правило, зарезервированы за представителями семейств «дворянства шпаги». Во многих случаях условиями доступа к ним оказываются принадлежность к придворному обществу или связи с людьми, принятыми при дворе. Эти позиции обеспечивают доход, но в то же время налагают и обязанности представительства. И, в конце концов, отдельные знатные семейства, особенно семейства, чей статус и ранг никто не посмеет подвергнуть сомнению, нарушают табу на участие в крупных промышленных предприятиях. Мелкие дела и предприятия по-прежнему считаются недостойным занятием.

В качестве первого введения в проблемы элиты, которая в некоторых отношениях отличается от более знакомых нам формаций индустриальных обществ, этого краткого обзора сети взаимозависимостей, в которые вовлекают себя люди придворного общества, будет для начала достаточно. Он предвосхищает кое-что из того, что будет освещено подробнее в дальнейшем отчасти с других сторон. Обзор этот может оказаться полезным одновременно и как введение в тот более дистанцированный от предмета стиль мышления, который нужен нам, когда мы пытаемся сделать более для себя понятными структуру и опыт иначе устроенного общества.

7.

На первый взгляд может показаться странным, что здесь в качестве исходного пункта для исследования общественных взаимозависимостей было избрано исследование структуры жилых построек. Особенно неожиданной является, возможно, связь между аристократическим устройством дома и абсолютистской структурой господства. Сегодня укоренилась привычка строго разделять в теории то, что называют «обществом», и то, что называют «государством», не всегда сочетая, впрочем, с разделением этих понятий также и ясное представление об их связанности. Все привыкли к мысли, что социальные феномены можно разложить по определенным понятийным полочкам и что нет нужды спрашивать при этом об их взаимном отношении. Эти феномены классифицируют, например, на политические, экономические, социальные, художественные и какие-нибудь иные, как будто это само собою разумеется, — обыкновенно не проверяя при этом адекватности таких родовых понятий наблюдаемым фактам и не имея перед глазами четкой схемы отношений между различными классами. Эту классификацию — связанную, без всякого сомнения, со специфической профессиональной дифференциацией индустриальных национальных обществ, — не задумываясь, переносят на общества, стоящие на иной ступени дифференциации, и это в весьма значительной степени затрудняет их понимание.

Ни эстетической радости от созерцания жилищ придворных вельмож, ни их художественной ценности нисколько не умаляет то, что мы раскрываем общественное положение людей двора и указываем на взаимосвязь между социальной фигурацией и устройством здания. Для связи между структурой господства и устройством дома показательна констатация Энциклопедии, что никакой другой дворец не вправе сравниться в украшении с королевским дворцом. Как мы видели, иерархический порядок воспроизводится во всех рангах. От семьи, принадлежащей к высшей придворной знати, но не к королевской фамилии, ожидается, что при устройстве своей резиденции она соблюдет дистанцию от резиденций принцев крови. То же самое, ступень за ступенью, относится ко всем рангам, вплоть до самых низших. При этом от фактического распределения власти в данный момент зависит, до какой степени под давлением статусной конкуренции можно и нужно терпеть отклонения от нормы — например, в случае разбогатевших финансистов. В более знакомых нам обществах взаимозависимость между распределением власти в обществе и различными аспектами того, что мы называем «частной жизнью» — в том числе и устройством жилища, — более косвенная и опосредованная. Здесь, в придворном обществе, эта связь намного прямолинейнее; она еще относительно непосредственно осознается самими членами этого общества. А поскольку дифференциация между «публичной» и «частной» стороной человека в самом этом обществе не зашла еще так далеко, как в современных индустриальных нациях, то и строгое понятийное разграничение между «публичными» и «частными» сферами жизни, которое в последних есть нечто привычное и общепринятое, не подходит к людям двора.

8.

Углубляясь в общественные взаимосвязи в жизни людей других обществ, мы учимся лучше понимать те, что существуют в нашей собственной жизни. Исследование придворного общества обнаруживает перед нами яснее, чем то бывает обыкновенно, если мы думаем только о нашем собственном обществе, тот факт, что собственные ценностные представления людей являются звеном в той цепи взаимозависимостей и необходимостей, которым люди подчинены. Философские и социологические теории часто трактуют то, что называют «ценностями» и «ценностными представлениями», как нечто не подлежащее дальнейшему объяснению, нечто «предельное» и «абсолютное». Люди, как представляется в подобном случае, совершенно свободно решают, какие ценности, какие оценки им больше хочется иметь. О том, откуда берутся ценности, которые люди могут усвоить, не спрашивают — так же точно как дети не спрашивают, откуда берет Дед Мороз свои подарки или откуда аист берет детей. А те ограничения и то самопринуждение, которые вытекают из принятых людьми ценностей и ценностных представлений, они часто не замечают.

То, что мы сказали здесь о придворном обществе, может облегчить постижение взаимосвязей между ценностными представлениями и структурами власти и общества. Если человек воспитывается в обществе, в котором обладание дворянским титулом ставит человека рангом выше, чем обладание наследственными богатствами, и в котором принадлежность к королевскому двору или тем более привилегия доступа к особе короля — соответственно существующей структуре власти как жизненный шанс стоит чрезвычайно высоко в шкале общественных ценностей, — то человек практически принужден ставить себе цели именно в соответствии С такими социальными ценностями и нормами и участвовать в конкурентной борьбе за такие шансы, если только социальное положение его семейства и самооценка собственных способностей дают ему для этого возможность. То, что человек считает целью, достойной длительных усилий, никогда не определяется одним только приростом удовлетворения и ценности в собственных глазах, который дает ему всякое продвижение в направлении к цели, но также и ожиданием подтверждения его собственной ценности или прироста уважения и ценности его в глазах других людей. Для здорового человека всегда существует связь между тем, как он сам представляет себе собственную ценность и те ценности, к которым он стремится, с одной стороны, и подтверждением или неподтверждением этого представления в поведении других людей, с другой. Ценностные представления многих индивидов в обществе настолько взаимозависимы, что человек едва ли может стремиться к чему-то, что наверняка не принесет ему в настоящем или будущем награды в форме уважения, признания, любви, восхищения, короче — подтверждения или приращения его ценности в глазах других людей. Иными словами, эта взаимозависимость ценностей уменьшает возможность того, чтобы индивид вырос, не впитав в себя такого рода общественные ценностные представления. Весьма мала вероятность, что человек сумеет стоять совершенно в стороне, не участвуя каким-либо образом в конкуренции за возможности, о которых он думает или чувствует, что их ценят и другие, и не ища исполнения своих желании способом, гарантирующим ему известную меру подтверждения его ценности в поведении других. Многие — хотя отнюдь не все — жизненные возможности, завладеть которыми люди придворного общества старались нередко ценой всей своей жизни, утратили с тех пор свой блеск и значение. Могут спросить: как только могли люди беспокоиться о таких ничтожных мелочах или тем более подчинять подобным бессмысленным целям всю свою жизнь? Но хотя блеск многих высоких ценностей и померк вместе с той потестарной структурой, которая придавала им значительность, само по себе положение людей в этом обществе, а с ним и понимание взаимозависимости оценок, закрепляющей в индивиде стремление к подобным высоко оцениваемым в обществе целям, может живо и ясно воскреснуть в социологическом исследовании и для людей иного общества. Не нужно разделять свойственных людям двора ценностных представлений, чтобы понять, что эти представления имели над их социальной жизнью огромную власть и что, для большинства этих людей было трудно, если не вовсе невозможно, выйти из конкуренции за шансы, высоко ценившиеся в их обществе. В придворном обществе для герцога было целесообразно быть герцогом, для графа графом и для каждого привилегированного при дворе — привилегированным. Любая угроза привилегированному положению одного отдельно взятого дворянского дома, как и всей системе иерархически распределенных привилегий вообще, означала угрозу тому, что придавало людям в этом обществе в их собственных глазах и в глазах тех людей, с которыми они общались и мнением которых дорожили, ценность, значение и смысл. Всякая потеря означала утрату смысла. Поэтому каждому из этих людей приходилось выполнять и все представительские обязанности, сопряженные с его положением, с его привилегиями. Соответственно иерархии рангов, соответственно месту в этом многоступенчатом обществе существовали ценностные противоречия самого разного рода. Вся система была полна напряжений. Она была пронизана бесчисленны ми отношениями соперничества между людьми, которые пытались утвердить свое положение, усиливая свои отличия от нижестоящих, и в то же время, возможно, улучшить его, сокращая свои отличия от вышестоящих. Со всех сторон летели сотни искр. Но хотя группы придворных интеллектуалов и начали ставить под сомнение саму систему привилегий, масса привилегированных людей, как мы еще покажем в дальнейшем, крепко завязла в этой фигурации — придворном обществе. Существовало бесчисленное множество напряжений и конфликтов по поводу конкретных привилегий, но угроза привилегиям как таковым означала для большинства привилегированных общую угрозу тому, что в их самоощущении придавало смысл и ценность их жизни. Как в других обществах, так и в абсолютистском обществе Франции были социальные ниши для людей, искавших самореализации в стороне от сферы наиболее ценимых шансов и от конкуренции за них. Жизнь в монастыре и еще некоторые позиции в церкви предоставляли такие возможности ухода и отступления. Но они же, в свою очередь, как правило, открывали путь к иным формам конкуренции за статус и престиж.

9.

Многое, что придворные люди считали достойным стремлений и трудов, поблекло и кажется сегодня почти вовсе лишенным ценности. Но далеко не все. С сословно-придворными ценностями, утратившими свой смысл и свой блеск, теснейшим образом связаны другие, лишь немного потерявшие с тех пор в смысле и блеске. Сюда относится целый ряд произведений искусства и литературы, характерных для специфически культивированного хорошего вкуса в придворном обществе; сюда относится, в том числе, и целый ряд жилых построек. Мы лучше поймем язык форм, если одновременно поймем тип принуждения к репрезентации и тип эстетического чутья, который был характерен для этого общества в связи со статусной конкуренцией в нем. Так, феномены, сохранившие свою ценность, оказываются социально связаны с другими, ценность свою утратившими. Да и обнаруживаемая при анализе фигураций борьба людей с необходимостями, проистекающими от их взаимозависимости, вероятно, никогда не потеряет совсем своего значения, даже если в нашем обществе это иного рода необходимости.

V

Этикет и церемониал: поведение и умонастроение людей как проявления потестарных отношений в их обществе

1.

Чтобы понять своеобразное придворно-аристократическое поведение и придворно-аристократический этос «хорошего общества» эпохи старого порядка, нам необходимо будет сначала понять структуру двора. Но отношение «хорошего общества» ко двору не всегда было одинаково.

Общество XVIII века, по меркам сегодняшних общественных отношений, было прочным социальным образованием с сильными внутренними связями. Но, с другой стороны, оно было спокойным по сравнению с обществом XVII века, прежде всего — со временем правления Людовика XIV. Ибо в его правление двор не только являлся главным центром и образцом: поскольку Людовик XIV по причинам, о которых мы еще будем говорить далее, не приветствовал распыления светской жизни, образования светских кружков за пределами двора (хотя этого и невозможно было совершенно избежать), светская жизнь в значительной мере концентрировалась при дворе[64]. После его смерти жесткие рамки этих кружков постепенно размыкаются[65]. Вначале светская жизнь нашла себе основное пристанище в Пале-Рояль, где была резиденция регента. Затем в Тампле, где еще во времена Людовика XIV (кроме 1706–1714 годов, когда он был изгнан оттуда) имел резиденцию великий приор Вандомский, потомок одного из незаконнорожденных детей Генриха IV, а после него герцог Конти. И, наконец, во дворце герцога Мэнского, одного из могущественнейших внебрачных детей Людовика XIV, который после его смерти вначале соперничал с герцогом Орлеанским за политическую власть. Герцогиня Мэнская была из дома принцев Конде и, стало быть, как принцесса крови превосходила своего мужа рангом. Все эти салоны представляли собой не что иное, как маленькие дворы[66].

Из этих дворцов часть влияния была перенесена затем при Людовике XV в особняки, бывшие местожительством придворных аристократов, не унаследовавших тех или иных титулов[67]. При этом сам королевский двор нисколько не утратил значения центра. Здесь, в конечном счете, сходились все нити общества. И от него по-прежнему зависели ранг придворных, авторитет и даже, до известной степени, доход Двор как место общественной жизни, как демиург общественной культуры делил отныне с аристократическими кружками это свое значение, хотя и находился на первом месте. Светское общение и его культура постепенно децентрализовались. Они распространились из особняков придворной знати даже в дома финансистов. И именно в этом состоянии их развития общество породило известный расцвет салонной культуры.

При слабом правлении Людовика XVI и с ростом богатства буржуазии двор постепенно утрачивал свое значение общественного центра[68]. Да и сам строй «хорошего общества» сильно ослабился, хотя его нижняя граница и не размылась полностью. Просто она стала такова, что, глядя из сегодняшнего дня, ее труднее распознать[69]. Затем бури революции разрушили всю эту конструкцию. На ее месте в эпоху империи образуется позже новое «хорошее общество», центр которого первоначально находится при дворе Наполеона. Но в силу того, что обстоятельства, вызвавшие его к жизни, были иными, оно никогда уже не сравнится с прежними по силе формирующего воздействия на жизнь, по детальной проработанности и утонченности образа жизни. Отныне культура светского общения и вкуса живет наследством XVIII века. Новые задачи, стоящие теперь перед обществом, находятся в других областях.

Эти линии наследственности хорошо просматриваются: салон знатных дам и финансистов XVIII века — детище королевского салона второй половины XVII века. При дворе Людовика XIV, собственно говоря, формируется новое придворное общество. Здесь находит окончательное завершение процесс, назревавший уже давно. Из рыцарей и придворных эпигонов рыцарства окончательно формируется придворная знать в прямом смысле этого слова: люди, социальное существование которых, а зачастую не в последнюю очередь и их доходы зависят от их престижа, от того, как оценивают их при дворе и в придворном обществе.

2.

Выше мы шаг за шагом прошли всю иерархию жилищ — символа иерархии общества — от доходных домов до особняков знати. Остается только поговорить о верховном здании этой иерархии — о дворце короля, о подлинном центре двора и придворного общества, а тем самым одновременно о том здании, в котором более, чем во всех других, придворные получали свой облик, распространившийся по всей Европе.

Королевский дворец нашел свое высшее выражение в определенном сооружении — Версальском дворце. Поэтому после особняков, которые при Людовике XIV представляли собою лишь колониальные территории королевского дворца, прежде чем стали центрами относительно децентрализованной придворной жизни, предстоит проанализировать в социологическом плане — хотя бы в одном-двух аспектах — и исходный пункт этого движения: сам Версальский дворец.

То, что сразу бросается в глаза при первом взгляде, довольно своеобразно: мы видим комплекс зданий, способный вместить в себя много тысяч человек. Число их может сравниться с населением целого города. Но эти тысячи не живут здесь так, как это свойственно горожанам. Не отдельные семьи, как у горожан, составляют социальные единицы, потребности и границы которых соответственно оформляют пространственные единицы и замкнуты друг относительно друга, но весь этот комплекс зданий представляет собою одновременно дом короля и — по меньшей мере, временное — пристанище придворного общества в целом. По крайней мере, части людей этого общества всегда была предоставлена квартира для жилья в этом королевском доме. Людовик XIV желал, что бы его знать жила в его доме всякий раз, когда он пребывал там со своим двором, и он радовался каждый раз, когда его просили о квартире в Версале[70]. Прежде всего высшая знать, согласно желаниям короля, почти постоянно находилась при дворе, ежедневно приезжая туда из своих городских особняков. «Я почти никогда не покидал двор, — говорит однажды Сен-Симон, — а мадам де Сен-Симон тем более»[71]. А надо знать, что Сен-Симон не занимал никакой придворной должности, которая непосредственно привязывала бы его ко двору в материальном отношении.

Точное число людей, которые жили или могли жить в Версальском дворце, установить непросто. Во всяком случае, нам сообщают, что в 1744 году во дворце разместились — включая прислугу около 10 000 человек[72]; это дает приблизительное понятие о его величине. Конечно, в подобном случае он был заполнен людьми от подвала до крыши.

В соответствии с единообразными потребностями в жилье и общественными нуждами в среде придворной аристократии все элементы, характерные для особняка, мы находим и здесь, в королевском дворце. Но если в домах горожан они встречаются в уменьшенном виде, то здесь мы находим их увеличенными до гигантских размеров, словно возведенными в высокую математическую степень, причем не только вследствие практических потребностей, но и потому, что эти помещения — знаки положения короля, носители его престижа. Это относится в первую очередь ко двору перед дворцом. Конечно, королю для подъезда карет нужен был больший двор, чем всем прочим людям в его королевстве, потому что у него собиралось больше людей и, следовательно, больше карет. Но так же как в товарообороте потребительная стоимость некоторого товара, его собственный смысл и цель отступает на второй план перед его косвенным смыслом и целью — быть эквивалентом известного количества денег, так здесь на непосредственную общественную практическую ценность двора, как и почти всякой другой обиходной вещи, наслаивалась ценность его как предмета общественного престижа.

При описании двора, подобающего большому особняку, Энциклопедия говорит: проект двора должен «свидетельствовать о положении человека, живущего в доме»[73]. Образ подъездного двора следует оживить в памяти, когда мы проходим по пути, ведущему к Версальскому дворцу. Чтобы выразить достоинство и значение короля, одного двора было недостаточно: сначала перед нами широкий подъездной двор, который должен пройти или проехать прибывающий с запада гость и который более напоминает открытую площадь, чем двор в точном смысле этого слова. По сторонам его к дворцу ведут две аллеи, каждая из которых проходит вдоль вытянутого с запада на восток флигеля, предназначенного, прежде всего, для канцлеров и министров. Затем мы подходим непосредственно к дворцу. Пространство двора сужается. Мы проезжаем через квадратный двор, вливающийся в другой, меньший по размеру. Оба эти двора составляют «Королевский двор» (Cour Royale). И, наконец, попадаем в третий, еще меньший, мраморный двор, который с трех сторон окружает центральный дворец. Сама эта средняя часть так велика, что внутри она образует еще четыре маленьких двора, по два слева и справа. И здесь, на втором этаже этого центрального дворца жили король и королева с их прислугой. Самую большую часть «Королевского двора» образуют две узкие пристройки центрального дворца, к которым с севера и с юга присоединяются два громадных вытянутых в длину крыла. В северном крыле находится капелла и отделенное от нее небольшим двором помещение для оперы, в южном — покои принцев королевской семьи и брата короля. И все это сооружение с его крыльями и дворами, с сотнями апартаментов, тысячами комнат, с большими и малыми, то темными, то светлыми переходами — и составляло, по крайней мере, в эпоху Людовика XIV, местопребывание двора и придворного общества.

3.

Всегда имеет известное значение то, какой из функций жилища придают особенное значение, отводя ей пространство или пространства в центре своего дома; и это особенно справедливо для «ancien régime», где высший слой общества, и прежде всего король, не снимал готовые здания, заполняя их потом сообразно обстоятельствам и экономии, но где потребности в жилье, и в первую очередь потребности в престиже, изначально определяли расходы, а тем самым и организацию постройки.

Поэтому небезынтересно, что из окон средней комнаты можно было по прямой линии увидеть весь въездной пандус, мраморный двор, «Королевский двор», да еще и всю ширь подъездного двора: эта комната предназначалась для спальни короля.

В этом расположении, несомненно, выразилось не что иное, как кап риз, часто встречавшийся в загородных резиденциях знатных вельмож. Они также охотно отводили центральному помещению второго этажа функцию спальни[74]. Размещение комнат во дворце показывает, насколько король чувствовал себя здесь хозяином дома. Однако, как уже было сказано выше[75], эти функции — короля и хозяина дома — слились в правление Людовика XIV в такой мере, которую мы поначалу даже не можем себе представить. Величие короля как государя сказывалось в организации его домохозяйственных функций. Король был в известном смысле хозяином дома во всей стране и государем страны даже в своих, казалось бы, самых приватных покоях. Устройство королевской спальни — и не одной только спальни — теснейшим образом связано с этим обстоятельством. Эта комната, как известно, была местом исполнения своеобразного ритуала, едва ли уступавшего в торжественности государственной церемонии. Этот ритуал наглядно показывает, до какой степени здесь были слиты воедино характер властителя как хозяина дома и характер его как короля.

Церемонии в спальне Людовика XIV упоминаются достаточно часто. Но в этой связи недостаточно рассматривать их как курьез, как запылившийся экспонат в историческом музее, в котором зрителя изумляет разве что некоторая его редкость и непривычность. Здесь важнее всего шаг за шагом вдохнуть в них жизнь настолько, чтобы возможно стало понять в них структуру и способ функционирования той придворной фигурации, фрагментом которой они являются, а вместе с тем характеры и настроения людей, которые составляли эту фигурацию и носили ее отпечаток.

Как пример структуры, техники и законченности форм придворной жизни опишем здесь для начала — в подробностях, шаг за шагом, как мы сегодня описывали бы трудовой цикл на фабрике, или движение по инстанциям в конторе, или королевский ритуал примитивного племени, — одну из церемоний, разыгрывавшихся в спальне короля. В узком смысле эта церемония представляла значение, а в широком смысле также и тип его господства. Речь идет об «утреннем туалете» короля, ритуале его вставания с постели[76].

4.

По обыкновению короля будят по утрам в восемь часов, во всяком случае, в то время, которое назначил он сам, причем делает это первый камердинер, который спит у подножия королевской постели. Двери открывают камер-пажи[77]. Один из них между тем уже известил «grand chambellan» — старшего спальника[78] и первого камергера, другой — придворную кухню[79] насчет завтрака, третий встает у двери и пропускает только тех людей, которые имеют привилегию входить.

Эта привилегия была очень точно распределена по степеням. Имелось шесть различных групп людей, которым разрешалось входить, одним за другими. При этом говорили о различных «посещениях». Первым происходило «семейное посещение». В нем участвовали, прежде всего, законные сыновья и внуки короля (Enfants de France), принцы и принцессы крови, первый врач, первый хирург, первый камердинер и камер-пажи.

Затем наступал черед «большого посещения», состоящего из главного камердинера и главного хранителя королевского гардероба (grands officiers de la chambre et de la garderobe)[80] и знатных особ, которых король удостоил этой чести. Далее следовало «первое посещение» для королевских чтецов, интендантов увеселений и торжеств и других. За этим следовало четвертое — «посещение в комнате», включавшее всех прочих служителей (officiers de la chambre), а кроме того, «главного раздатчика милостыни» (grand — aumonier), министров и статс-секретарей, «государственных советников», офицеров лейб-гвардии, маршалов Франции и т. д. Допуск к пятому «посещению» зависел до известной степени от доброй воли первого камергера и, конечно, от милости короля. В это «посещение» входили знатные господа и дамы, которые были в такой милости у короля, что камергер разрешал им войти; они, таким образом, имели привилегию приблизиться к королю прежде всех других людей. Наконец, был еще вход шестого рода, и он был самым желанным из всех. При этом входили не через главную дверь спальни, а через заднюю дверь; к этому «посещению» допускались сыновья короля, в том числе незаконнорожденные, с их семьями и зятьями, а кроме них, например, также могущественный «интендант строительства». Принадлежность к этой группе была выражением высшей монаршей милости, ибо принадлежавшие к ней люди имели право во всякое время входить в кабинет короля, если король не вел в этот час совет или не приступил к особой работе со своими министрами. Допущенные к такому посещению могли оставаться в комнате, пока король не шел к обедне, и даже если он был болен.

Мы видим: все было весьма тщательно упорядочено. Первые две группы допускались в комнату, когда король был еще в постели. При этом на голове у короля был небольшой парик; он никогда не показывался без парика, даже когда лежал в постели. Когда он вставал и старший спальник с первым камергером клали перед ним халат, призывали следующую группу, группу «первого посещения». Когда король надевал туфли, он требовал к себе служителей (officiers de la chambre), и открывались двери для следующего «посещения». Король брал в руки свой халат. Главный хранитель гардероба стягивал с него ночную рубашку за правый рукав, первый служитель гардероба — за левый; дневную рубашку подносил старший спальник или один из сыновей короля, который при этом присутствовал. Первый камердинер держал правый рукав, первый служитель гардероба — левый. Так король надевал рубашку. После этого он поднимался со своего кресла, и камердинер помогал ему завязать туфли, пристегивал ему на бок шпагу, надевал ему камзол и т. д. Когда король был полностью одет, он недолго молился, в то время как главный раздатчик милостыни или, в его отсутствие, другое духовное лицо тихим голосом произносил молитву. Между тем весь двор уже ожидал в большой галерее, которая занимала всю ширину средней части второго этажа дворца со стороны садов, т. е. позади королевской спальни[81]. Таков был «утренний туалет» короля.

Больше всего бросается в глаза педантичная тщательность организации. Но, как видим, речь шла не о рациональной организации в современном смысле — как бы тщательно ни было определено заранее каждое «посещение». Здесь наглядно представлена такая форма организации, в которой каждый акт получал престижный характер, связанный с ним как с символом того или иного распределения власти. Что в рамках современной общественной структуры большей частью — хотя, возможно, и не всегда — имеет характер вторичных функций, здесь чаще всего имело характер функций первичных. Король использовал свои самые интимные отправления, чтобы установить различия по рангу, оказать знаки милости или явить свидетельства своего недовольства. Тем самым уже намечается вывод: этикету в рамках этого общества и этой формы правления принадлежала очень значимая символическая функция. Нужно проследить шаг за шагом круг придворной жизни несколько далее, чтобы выявить эту функцию и то различие, которое было свойственно этикету как функции короля и одновременно — как функции знати.

5.

Отношение между хозяином и прислугой, которое мы выяснили выше в связи с иерархией жилища, выступает здесь еще в большей степени. Здесь, где мы наблюдаем иерархию по отношению к главному потестарному фактору этого общества — королю, — довольно отчетливо обрисовываются, по крайней мере, в общих чертах, те общественные условия, которые воспитывали и делали необходимым такое отношение. То, что король снимал свою ночную рубашку и надевал дневную, было, без сомнения, функционально необходимо; но в общественном контексте это событие, как мы видели, тут же наполнялось другим смыслом. Король превращал его в привилегию для участвовавших в этом действии знатных особ, отличавшую их от других. Старший спальник имел преимущественное право помогать при этом. Было в точности установлено, что это преимущество он мог уступить только принцу, и никому больше[82], и так же точно обстояло дело с дозволением или правом участвовать в одном из посещений. Это участие и это право не имели никакой полезной цели того рода, о котором мы обычно спрашиваем. Но каждый акт в ходе этой церемонии имел точно определенную по рангу ценность, которая сообщалась участвовавшему в нем лицу, и ценность такого акта — надевания рубашки, первого, второго или третьего посещения и т. п. — в известной мере приобретала самостоятельное значение. Она — подобно тому, как мы отметили это выше о дворе дворца или украшении дома знатного дворянина, — становилась фетишем престижа. Он служил указателем позиции человека в балансе власти между придворными. Этот баланс контролировался королем и был крайне неустойчив. Потребительская ценность, непосредственная польза, заключавшаяся во всех этих действиях, более или менее отступала на второй план или была довольно незначительна. Великое, серьезное и весомое значение этим актам придавала лишь та значимость, которую они сообщали их участникам в рамках придворного общества, та относительная близость к власти, тот ранг и то достоинство, которое они выражали.

Этот «фетишистский» характер каждого акта в этикете достаточно отчетливо сформировался уже в эпоху Людовика XIV. Но при нем все еще сохранялась связь с определенными первичными функциями. Король был достаточно силен, чтобы своим вмешательством всегда суметь предотвратить совершенно «холостой ход» этикета, подавление его первичных функций вторичными[83].

Но позже эта связь во многом ослабла, и характер акта этикета как фетиша престижа выступил явно и неприкрыто. И тогда именно здесь особенно легко обнаружить тот механизм, который произвел на свет этикет и постоянно вновь порождал его в этом обществе. После того как в рамках этикета была создана иерархия приоритетных прав, она поддерживалась уже одной только конкуренцией людей, вовлеченных в эту механику и ею же привилегированных. И разумеется, люди стремились сохранить за собою любую, сколь угодно малую, привилегию и закрепленные в ней возможности обретения власти. Система распространялась сама собою таким же точно таинственным образом, как, скажем, хозяйство, освобожденное от свойственной ему цели обеспечения потребностей. В эпоху Людовика XVI и Марии-Антуанетты люди жили, в общем и целом, все еще при том же этикете, что и при Людовике XIV. Все участники этикета, начиная от короля и королевы и до знатных особ различных ступеней, давно уже лишь нехотя несли его бремя. Мы имеем достаточно свидетельств тому, насколько этот этикет утратил свою ценность в ходе того процесса ослабления связей, о котором мы уже говорили. Тем не менее, до самой революции он продолжал существовать в полном объеме; ведь отказаться от него значило бы всем, от короля до камердинера, отказаться от привилегий, потерять возможности обретения власти и ценностей престижа. Нижеследующий пример наглядно показывает, как этот придворный этикет под конец работал уже совершенно «вхолостую», как вторичные функции власти и престижа, в которые были вовлечены люди, в конечном счете, сумели подавить и первичные функции, которые они под собою скрывали[84]. «Утренний туалет» королевы происходил аналогично «утреннему туалету» короля. Служащая фрейлина двора имела право подавать королеве рубашку при одевании. Дворцовая дама надевала ей нижнюю юбку и платье. Но если случайно приходила одна из принцесс королевской фамилии, то уже ей принадлежало право набросить рубашку на плечи королевы. И вот дамы полностью одели свою королеву. Ее камеристка держала рубашку и только предоставила ее фрейлине двора, как вошла герцогиня Орлеанская. Фрейлина двора возвратила рубашку камеристке, которая только что хотела передать ее герцогине, как вступила в комнату высшая ее рангом графиня Провансальская. Теперь рубашка снова отправилась к камеристке, и только из рук графини Провансальской ее, наконец, получила королева. Все это время она должна была стоять рядом в костюме Евы и наблюдать, как дамы делают комплименты, передавая друг другу ее рубашку. Бесспорно, Людовик XIV никогда не потерпел бы такого подавления этикетом основной цели действия. Однако та душевная и общественная структура, которая, в конечном счете, и производила этот «холостой ход», была заметна уже и в его эпоху.

6.

Эту структуру стоит прояснить подробнее, ибо именно в этой связи мы сталкиваемся со своеобразными чертами того принуждения, которое оказывают друг на друга взаимозависимые люди в составляемых ими группах, подобные коим мы находим также во многих других обществах. Этикет и церемониал, как показал этот пример, все более и более становились таинственным, как призрак, perpetuum mobile, который продолжал существовать и вращаться совершенно независимо от всякой непосредственной полезной ценности. Вперед его двигала конкуренция вовлеченных в него людей за более высокий статус и возможности власти в их отношениях меж собой. Точно так же по отношению к массе исключенных из этого круга ими руководила потребность в иерархически четко распределенном престиже. В конечном счете, эта необходимость борьбы за всегда находившиеся под угрозой возможности обретения власти, статуса и престижа была решающим фактором, в силу которого все участники этой борьбы в иерархически составленной структуре господства взаимно обрекали друг друга на исполнение ставшего для них бременем церемониала. Ни одно из лиц, составлявших фигурацию, не имело возможности инициировать реформу принятого порядка. Любая, самая малейшая попытка ре формы, изменения тонкой системы натянутых отношений неотвратимо производила потрясение, сокращение или даже отмену определенных привилегий и приоритетных прав тех или иных лиц либо целых семейств Покушение на такие возможности власти или тем более отмена их была своего рода табу в господствующем слое этого общества. Такая попытка натолкнулась бы на сопротивление широких слоев привилегированных лиц, которые, возможно не без основания, опасались, что вся структура господства, наделившая их привилегиями, окажется под угрозой или падет, если будет затронута даже малейшая деталь традиционного порядка. И все оставалось по-старому.

Несомненно, церемониал был более или менее обременителен для всех его участников. «Ко двору ходили только нехотя и громко жаловались, когда приходилось идти», — сообщает в конце XVIII века графиня Жанлис[85]. Однако это делали. Дочери Людовика XV должны были присутствовать в спальне короля, когда король снимал сапоги. Тогда они быстро надевали поверх своих домашних платьев шитый золотом кринолин, повязывали на талии обязательный длинный придворный шлейф, прятали все остальное под большой мантильей из тафты и мчались затем вместе с фрейлинами, камергерами и несущими факелы лакеями по переходам дворца к королю, чтобы не опоздать. И потом, как на какой-то дикой охоте, возвращались спустя четверть часа[86]. Бремя этикета несли против воли, но сломить его изнутри не могли, причем не только потому, что соблюдения его требовал король, но по той причине, что к нему было привязано социальное существование самих вовлеченных в его исполнение людей. Когда Мария-Антуанетта начала посягать на привычные правила этикета, против этого запротестовала сама высшая знать. И это на самом деле было более чем понятно, ибо если, например, до сих пор право сидеть в присутствии королевы было привилегией герцогини, то для герцогинь было глубоким оскорблением, если им приходилось видеть, как отныне и дамы ниже их рангом вправе были сидеть в присутствии королевы. И если старый герцог де Ришелье в последние годы старого порядка сказал однажды королю[87]: «При Людовике XIV молчали, при Людовике XV осмеливались шептать, при Вас говорят в полный голос», — то не потому, что он одобрял эту эволюцию, а потому, что осуждал ее. Разрыв цепей означал одновременно для придворной знати распад ее как аристократии. Конечно, кто-нибудь мог бы сказать: «Я больше не участвую в церемониале», — а может быть, некоторые представители знати действительно так и делали. Но это означало в то же время отказ от привилегий, утрату возможностей власти и отступление перед другими. Одним словом, это было унижением и до известной степени — самоотрицанием, если только человек не имел в собственных глазах или не находил в других людях иных источников для оправдания своей ценности и своей гордости, своего самоутверждения и своей особой идентичности.

В рамках придворной механики совершенно так же стремление к общественному статусу одних поддерживало такое стремление в других. И после того как стабилизировалась определенная сбалансированная система привилегий, ни одно из привилегированных лиц не могло вырваться из нее, не посягнув на сами эти привилегии, основу всего его личного и социального существования.

Привилегированные особы, находившиеся в постоянном взаимодействии друг с другом, стремились в известном смысле сохранить его, пусть даже это было против их воли. Давление со стороны людей, низших рангом или относительно менее привилегированных, так или иначе побуждало знатных людей к сохранению своих привилегии, и, наоборот, давление сверху побуждало отягощенных им людей к попыткам избавиться от этого бремени, уравняться с первыми, иными словами вынуждало и их вступить в круг конкуренции за статус. Тот, кто имел привилегию участвовать в первом «посещении» или подавать королю рубашку, смотрел свысока и не желал уступить дорогу тому, кто имел лишь привилегию третьего «посещения». Принц не хотел уступать герцогу, герцог — маркизу, и, наконец, все они вместе как «высшая знать» не могли и не хотели уступать дороги тем, кто не имел знатного титула и должен был платить налоги. Одно отношение порождало другое, и так, давлением и встречным давлением, социальный механизм стабилизировался в определенном состоянии равновесия. Именно в этикете зримо для всех выражалось это равновесное состояние. Для каждого вовлеченного в его исполнение человека этикет означал в то же время гарантию иерархически определенного социального существования и его престижа — впрочем, гарантию ненадежную. Ибо из-за тех напряжений, которыми был в то же время пронизан и которыми поддерживался этот социальный механизм, каждый член его непрерывно оставался подвержен атакам, с помощью которых люди, низшие рангом или приблизительно равные рангом и конкурирующие — будь то на основании каких-либо заслуг, будь то по милости короля, будь то, наконец, единственно благодаря искусной тактике, — пытались произвести сдвиги в этикете, а тем самым — в иерархии.

Сдвигов в иерархии, которые бы не нашли себе выражения как сдвиги в этикете, здесь не было. Напротив, малейшее изменение в положении отдельных людей в этикете означало изменение в социальной иерархии двора и придворного общества. А по этой причине, следовательно, каждый индивид был исключительно чувствителен к малейшим изменениям в этом механизме, следил, наблюдая малейшие оттенки, за тем, чтобы сохранялось существующее состояние равновесия рангов, если только сам он не трудился как раз над тем, чтобы изменить его в свою пользу. В этом смысле придворный механизм кружился сам в себе как удивительный perpetuum mobile, питаемый потребностями и напряжением престижа, которые, раз возникнув, постоянно воспроизводились через свою механику конкуренции.

7.

Людовик XIV конечно же не создал механики церемониала. Но благодаря особым возможностям, предоставляемым его социальной функцией, он использовал, укрепил и развил ее, причем со своей, новой точки зрения. Эта точка зрения примечательным образом отличалась от той, в силу которой механику церемониала поддерживала вовлеченная в нее знать. Конкретный пример того, как функционировал церемониал в руках короля, дополнит приведенное выше описание и может наглядно пояснить значение его для короля[88].

Сен-Симон, в связи с некоторым спором о положении в обществе, оставил военную службу. Он сообщил королю, что, к сожалению, не может более служить по причине нездоровья. Король этого не любил. Сен-Симон узнал по секрету, что, принимая это известие, Людовик сказал: «Еще один нас покидает».

Вскоре после этого Сен-Симон в первый раз вновь отправился в спальню короля. При этом некое духовное лицо, как всегда, несло особенного вида канделябр, хотя комната была ярко освещена. Король всякий раз указывал одного из присутствующих, которому этот клирик должен был передать канделябр. Это было знаком отличия. Было точно предписано, как это должно происходить. «Вы снимали перчатку, — говорит Сен-Симон, — выступали вперед, держали светильник в те минуты, когда король ложился в постель, а затем отдавали его первому камердинеру». Сен-Симон, понятно, весьма изумился, когда в этот вечер король назначил его держать светильник, хотя он и оставил армейскую службу.

«Король, — замечает при этом Сен-Симон, — сделал это, потому что был раздражен на меня, и не хотел, чтобы это заметили. Но это было и все, что я получил от него на протяжении трех лет. В это время он пользовался любым незначительным поводом, чтобы показать мне свою немилость. Он не говорил со мною, взглядывал на меня только будто бы случайно, не говорил мне ни слова о моей отставке из армии».

Линия поведения Людовика XIV в этом деле чрезвычайно показательна: здесь, как видим, этикет еще не стал тем таинственным «perpetuum mobile», которым никто более не управляет, но, с точки зрения короля, с ним однозначно соединена совершенно определенная цель. Он не только придерживается традиционной иерархии. Этикет повсюду заключает в себе сферы свободного выбора, и король распределяет их как заблагорассудится, для того чтобы, даже в мелочах, определять авторитет людей при дворе. Монарх использует то настроение умов, которое соответствует иерархически-аристократическому строю общества, он использует конкуренцию придворных за престиж и монаршую милость. Точно отмеряя милость, в которой состоит при нем человек, король может варьировать, в зависимости от своих конкретных целей господства, иерархическое положение и вес отдельных людей в рамках придворного общества, а вместе с тем также смещать по своей надобности существующие в этом обществе напряжения и его внутренний баланс Механика этикета еще не окаменела — она составляет в руках короля в высшей степени гибкий инструмент господства.

Уже выше при рассмотрении придворного менталитета в связи с жилищами стало ясно, с какой тщательностью и сознательностью, с какой примечательной калькуляцией престижа проводилась здесь дифференциация расположения и украшения помещений. Сцена «отхода ко сну» короля, как ее описывает Сен-Симон, показывает аналогичное поведение в несколько ином контексте. Одновременно она еще несколько отчетливее показывает нам функцию этой тщательной дифференциации и нюансировки всех проявлений человека в придворном обществе: король немного оскорблен, но он не набрасывается на виновного с криком и бранью. Он владеет собой и выражает свое отношение к Сен-Симону чрезвычайно выверенным жестом, который точно, до малейшего оттенка передает степень той немилости, какую король считает желательным выразить в данном случае. Небольшой знак отличия в соединении с невниманием к Сен-Симону в остальном представляет собою отмеренный ответ на его поведение. И эта взвешенность, этот точный расчет того положения, в котором один человек находится по отношению к другому, эта характерная сдержанность аффектов типичны для линии поведения короля и людей при дворе вообще.

8.

Что порождает эту линию поведения? Попытаемся вначале проверить, какую функцию выполнял расчет в этой позиции, соблюдение оттенков в отношении человека к человеку для большинства придворных.

Все они более или менее зависели лично от короля. Поэтому малейший оттенок в обхождении короля с ними имел для них значение, он был зримым показателем их положения по отношению к королю и их позиции в придворном обществе. Но эта ситуация зависимости в то же время, через множество посредствующих моментов, влияла на обхождение придворных людей друг с другом.

Иерархическое положение их в рамках придворного общества определялось, конечно, прежде всего, рангом их фамилии, их официальным титулом. Но одновременно, сплетаясь с этой иерархией и модифицируя ее, в придворном обществе складывалась много более дифференцированная, еще не получившая институционального оформления и быстрее изменяющаяся актуальная иерархия, определявшаяся той милостью, в которой состоял человек у короля, его властью и значением в рамках придворной системы сил. Существовала, например, институциональная иерархия между герцогами, которая в существенной мере определялась древностью их домов. Эта иерархия была точно закреплена юридически. Но в то же время герцог из младшего дома, благодаря своим отношениям с королем, или с его фавориткой, или с какой-нибудь могущественной группировкой, обладал, может быть, большим весом, чем герцог из старшего дома. Реальное положение человека в системе социальных связей придворного общества определялось всегда обоими этими моментами: официальным его рангом и сиюминутной силой его положения. Но моменты второго рода имели, в конечном счете, большее значение для обхождения придворных людей с ним. Позиция, которую занимал тот или иной человек в придворной иерархии, была поэтому крайне нестабильна. Приобретенный кем-либо сиюминутный вес непосредственно побуждал его стремиться к повышению своего официального ранга. Каждое такое повышение необходимо означало вытеснение других. Поэтому вспыхивала борьба особого рода, единственная, не считая воинских подвигов на королевской службе, которая была возможна для придворной знати: борьба за положение в придворной иерархии.

Одна из интереснейших битв такого рода была та, которую вел герцог Люксембургский против шестнадцати старших его по рангу герцогов и пэров Франции. Сен-Симон начинает свое подробное описание этого конфликта следующими словами, которые наглядно иллюстрируют названные только что две стороны придворной иерархии и способ их взаимного влияния[89]:

«Мадам де Люксембург, гордая своими успехами и тем, что свет признавал ее победы, считала это достаточным, чтобы, на основании принадлежащего ей среди пэров восемнадцатого ранга древности претендовать на второе место, непосредственно после мадам д’Юзес».

9.

Сиюминутная иерархия в придворном обществе беспрестанно колебалась в ту и другую сторону. Баланс сил в этом обществе был, как уже сказано, весьма неустойчив. То мелкие и почти незаметные, то крупные и очень даже явственные потрясения беспрерывно изменяли положение и взаимную дистанцию людей. Следить за этими изменениями, постоянно быть в курсе их было жизненно важно для людей при дворе. Ибо опасно было обойтись нелюбезно с тем человеком, который явно шел в гору. Не менее опасно было и излишне любезно отнестись к человеку, который в этой иерархии сдавал позиции и был близок к тому, чтобы впасть в немилость. Или если уж делать это, то лишь в том случае, если тем самым преследовать определенную цель. Постоянно возникала необходимость тщательно продумывать все нюансы поведения по отношению ко всякому человеку при дворе. Обхождение, которое придворный считал уместным по отношению к другому придворному, было для него самого, как и для всех сторонних наблюдателей, совершенно точным указателем того, сколь высоко в настоящий момент, по мнению общества, было положение того или иного человека. А поскольку ранг каждого человека был тождествен его социальному положению, то оттенки обхождения, в которых люди выражали друг другу свое мнение о «котировке» каждого, приобретали чрезвычайно большое значение.

Весь этот механизм имел некоторое сходство с биржей. В наличествующем в данный момент обществе образуются переменчивые мнения о ценностях. Но на бирже речь идет о ценности коммерческих компаний, какова она по мнению инвесторов, при дворе же — о сравнительной ценности принадлежавших ко двору людей. На бирже любое, даже малейшее колебание курса может быть выражено цифрами — при дворе ценность человека находила себе выражение, прежде всего, в оттенках светского общения людей друг с другом. Энциклопедия говорила, что нюансам при украшении домов в соответствии с рангом владельца можно было выучиться, только вращаясь в «хорошем обществе». Однако даже это нюансирование, как и разделение на сословия, все еще очень грубо по сравнению с тонкостью тех акцентов поведения, какие необходимы, чтобы выражать в каждом случае живую, актуальную иерархию в пределах самого двора.

Из таких взаимосвязей мы учимся понимать тот специфический тип рациональности, который формируется в кругу придворного общества. Как и всякий тип рациональности, этот тип также образуется в связи с совершенно определенными обстоятельствами, побуждающими к самоконтролю своих аффектов. Организация общества, в рамках которой имеет место относительно высокая степень преобразования внешнего принуждения в самопринуждение[90], является постоянным условием для порождения таких форм поведения, на различные признаки которых мы пытаемся указать, используя понятие «рациональность». Взаимодополнительные понятия «рациональность» и «иррациональность» опираются в таком случае на относительную часть краткосрочных аффектов и долгосрочных мысленных моделей, наблюдаемых в реальности взаимосвязей в поведении индивида. Чем больше удельный вес последних в неустойчивом равновесии между сиюминутными аффективными и долгосрочными, обращенными к самой реальности директивами поведения, тем «рациональнее» поведение — при том условии, что контроль аффектов не заходит слишком далеко, ибо само их давление и удовлетворение составляют интегральный момент человеческой реальности.

Но тип обращенных к реальности мысленных моделей, участвующих в формировании человеческого поведения, бывает различен в зависимости от структуры общественной реальности. Соответственно этому и «рациональность» придворных отличается от рациональности буржуазной эпохи. При более подробном исследовании можно было бы показать, что первая в эволюционном плане составляет одну из подготовительных ступеней и условий развития последней. Им обоим свойствен перевес долгосрочных реалистических соображений над минутными аффектами в изменчивом балансе сил, определяющих поведение личности в определенных социальных сферах и ситуациях. Но в «рациональности», свойственной буржуазному типу поведения личности, первостепенную роль играет расчет прибыли и убытка денег либо власти, а в «рациональности» придворно-аристократического типа — расчет прибыли и убытка престижа и статуса как возможностей обретения власти. Как мы видели, приобретение этих возможностей достигалось порой в придворных кругах ценой финансовых потерь. То, что представлялось «рациональным» и «реалистичным» в придворном смысле, было соответственно «иррационально» и «нереалистично» в смысле буржуазном. Общим у этих типов поведения было управление поведением с точки зрения возможностей власти в зависимости от того, как их в каждом случае понимали, а значит, соответственно той или иной общественной фигурации, которую составляли люди.

Здесь достаточно, по-видимому, выявить саму проблему. Это показывает, сколь неадекватно и в этом случае примитивное, абсолютное противопоставление двух полюсов, не оставляющее места для ясного определения многообразных ситуаций развития, возможных между фиктивными абсолютами «рационального» и «иррационального». Очевидно, чтобы верно оценить факты, нужны значительно более тонкие и дифференцированные понятия, которыми мы не располагаем.

Свой специфический характер придворная «рациональность», если только мы можем назвать ее так, получила особым образом. Это произошло не вследствие старания приобрести знание и контроль над отношениями в природе без учета человеческого фактора, как в случае научной рациональности. Точно так же причиной не было и расчетливое планирование стратегии собственного поведения в конкурентной борьбе за возможности экономические и потестарные, как в случае с буржуазной рациональностью. Придворная рациональность формировалась, как мы видели, в первую очередь благодаря расчетливому планированию собственной стратегии в перспективе приобретения или убытка возможностей обретения статуса и престижа — под давлением непрерывной конкуренции за возможности власти этого рода.

Конкуренцию за получение большего статуса и престижа можно наблюдать во многих фигурациях; возможно, она встречается во всех обществах. То, что мы наблюдаем здесь, в придворном обществе, имеет в этом смысле парадигматический характер. Это привлекает наше внимание к общности, которая втягивает составляющих ее людей в особенно интенсивную и специфическую конкурентную борьбу за возможности власти статусного и престижного типа.

Встречаясь с подобными феноменами, часто довольствуются их индивидуально-психологическим объяснением, указывая, скажем, на особенно сильное «стремление к собственной значимости» у конкретных людей. Но объяснения такого типа недостаточны в данном случае по самой их природе. В их основании лежит предположение, что именно в этом обществе случайным образом встретилось довольно много индивидов, которые были от природы наделены исключительно сильным стремлением к собственной значимости или какими-нибудь другими индивидуальными свойствами, проявившимися в специфическом характере придворной конкуренции за статус и престиж. Это представляет собою одну из множества попыток объяснить нечто необъясненное через нечто необъяснимое.

На более твердую почву мы вступаем, если исходим не из множества отдельных индивидов, а из общности, которую эти индивиды составляют вместе. Имея ее в виду, нетрудно понять особую взвешенность линии поведения, точный расчет жестов, постоянную нюансировку в словах — иными словами, специфическую форму рациональности, ставшую для членов этого общества второй натурой, которой они умели пользоваться изящно и без труда. В самом деле, эта форма рациональности, как и специфический контроль за аффектами, требовавшийся для такого изящества, были незаменимы как инструменты в постоянной конкуренции за статус и престиж в придворном обществе.

10.

Мы, сегодняшние, задаемся вопросом: почему эти люди были столь зависимы от несущественных деталей, почему они были столь чувствительны к тому, что они считали «неправильным поведением» другого, к малейшему нарушению или угрозе для какой-нибудь незначительной привилегии, и, в самом общем смысле, к тому, что мы сегодня легко принимаем за формальность? Но этот вопрос, сама наша готовность считать формальностью то, что для придворных людей той эпохи было главным, уже возникает из структуры нашего социального существования.

Мы в наше время, до известной степени, можем позволить себе считать реальные социальные различия между людьми сравнительно неумышленно прикрытыми или, по меньшей мере, двусмысленными. Причина в том, что опосредованное денежными и профессиональными возможностями отношение человека к человеку и связанная с ним дифференциация остаются реальной и действенной почти полностью однозначно, даже если не выражаются вполне однозначно в манере публичного поведения.

Поэтому в рамках сегодняшней структуры общества размеры денежного состояния, которым располагает человек, не обязательно должны и будут обнаруживаться однозначно. В ходе функциональной демократизации сила менее состоятельных слоев по сравнению с силой более состоятельных стала несколько больше, чем в эпоху Людовика XIV. Однако в придворном обществе социальная реальность заключалась именно в ранге и авторитете, который признавало за человеком его общество, и во главе его — король. Человек, не котировавшийся или невысоко котировавшийся в общественном мнении, был более или менее потерянным или погибшим человеком также и в своем собственном сознании. Возможность, к примеру, идти впереди другого или сидеть там, где он должен был стоять, а кроме того, глубина приветственного поклона, любезность приема у других и т. п. были вовсе не формальностью. Таковой они бывают лишь там, где реальным содержанием социального существования считаются денежные или профессиональные функции. Но в изучаемой фигурации они были непосредственными проявлениями социального существования, а именно того места, которое человек занимал в настоящий момент в иерархии придворного общества. Восхождение или падение в этой иерархии означало для придворного человека столько же, сколько значит для купца прибыль или убыток в его торговле. А беспокойство придворного о грозящем понижении его ранга и его престижа было не меньше, чем беспокойство купца о грозящей ему утрате капитала, чем беспокойство менеджера или чиновника о грозящей потере карьерных возможностей.

11.

Если мы пойдем на шаг дальше, то увидим следующие взаимосвязи. В социальном поле, в котором построение социального существования на денежных возможностях и профессиональных функциях стало преобладающей формой поиска средств к существованию, общество, в которое входит в данный момент индивид, является для него относительно заменимым. Уважение и оценка в глазах других людей, с которыми он имеет дело по работе, всегда играют конечно же более или менее значительную роль, но их влияния все же всегда можно до известной степени избежать. Профессия и деньги — сравнительно мобильные источники средств к существованию. Они позволяют — по крайней мере, в буржуазном обществе — перемещаться в пространстве. Они не привязаны к некоторому определенному местоположению.

Совершенно иначе обстояло дело с источниками средств существования при дворе. Специфические черты, характерные до известной степени для всякого «хорошего общества», обнаруживаются здесь в своем самом полном проявлении. Во всяком «хорошем обществе», т. е. во всяком обществе с тенденцией к обособлению от окружающего социального поля — а значит, например, во всяком аристократическом, да и во всяком патрицианском обществе, — сама эта обособленность, принадлежность к данному «хорошему обществу» составляет одну из конституирующих основ личной идентичности, а равно и социального существования. Это проявляется в различной степени в зависимости от сплоченности самого «хорошего общества». Связующая сила слабее, если оно выделяется из буржуазного поля, и сильнее, если речь идет о придворно-аристократическом обществе. Но закономерности структуры «хорошего общества», формирование «сословного этоса» — с различиями в степени и с разнообразными вариациями — заметны и в буржуазном, и в придворном вариантах. Если, к примеру, мы рассмотрим «хорошее общество» высшего дворянства, то мы увидим, в какой степени каждый его член зависит от мнения других принадлежащих к нему людей. Он, невзирая на свой дворянский титул, фактически лишь до тех пор принадлежит к соответствующему «хорошему обществу», пока другие так полагают, а именно рассматривают его как принадлежащего к обществу. Иными словами, общественное мнение имеет совершенно иные значение и функцию, чем в любом обширном буржуазном обществе. Оно имеет решающее значение как источник существования. Примечательным выражением для этого значения и этой функции общественного мнения во всяком «хорошем обществе» является понятие «чести» и его производные. Сегодня в буржуазном обществе оно претерпело существенную трансформацию сообразно с его условиями и наполнилось новым содержанием. Первоначально, во всяком случае, «честь» обозначала принадлежность к «хорошему обществу». Человек обладал честью до тех пор, пока, по «мнению» соответствующего общества, а тем самым и в собственном сознании, он считался принадлежащим к нему. Утратить честь значило утратить свою принадлежность к своему «хорошему обществу». Ее утрачивали по приговору общественного мнения в этих обычно довольно замкнутых кругах, а иногда по приговору специально делегированных представителей этих кругов в форме судов чести. Они выносили приговор с позиций специфического дворянского этоса, в центре которого находилось поддержание всего того, что традиционно служило для соблюдения дистанции по отношению к низшим слоям общества, а тем самым «благородства» как самоценности.

Если такое «хорошее общество» отказывало своему члену в признании принадлежности к нему, если он утрачивал свою «честь», то он утрачивал конституирующий элемент своей личной идентичности. В самом деле, знатный дворянин довольно часто рисковал жизнью за свою «честь», предпочитая скорее расстаться с жизнью, чем с принадлежностью к своему обществу. Это означало, что жизнь для него без выделенности из окружающей толпы — пока оставалась в неприкосновенности власть привилегированного общества — не имела смысла.

«Мнение», которое имели о человеке другие, довольно часто решало здесь вопрос о жизни и смерти, причем зачастую не требовалось даже специального акта — такого, как, например, ритуальное лишение статуса, исключение из рядов или бойкот. Достаточную непосредственную действенность и «действительность» имело в этом случае единое мнение членов общества об отдельном его члене. Здесь мы имеем дело с иным типом того, что оценивается как общественная «реальность» в буржуазном обществе. Даже в его «хороших обществах» угроза лишить члена статуса или исключить его не утратила свою действенность. Однако, в конце концов, обладание капиталом, профессиональные функции и возможности профессионального заработка могут доставить человеку средства к существованию и обеспечить его «реальность», даже если он будет изгнан из буржуазного «хорошего общества». В городских обществах, и особенно в мегаполисах, у индивида, кроме того, имеются возможности уклонения от власти группы, которые лишают социальный контроль со стороны локального, городского «хорошего общества» большой доли той опасности и обязательности, которой он обладает в менее мобильных аграрных кругах или, тем более, в придворном элитарном обществе абсолютистской монархии, где от него просто никуда не скрыться[91]. В оценке придворной аристократии, как мы видели, обладание капиталом было, в конечном счете, средством для достижения цели. Оно имело значение, прежде всего, как условие сохранения общественной «реальности», средоточие которой составляла обособленность от массы людей, статус члена привилегированного слоя и подчеркивающее эту обособленность поведение во всех жизненных положениях, короче — знатность, барственность как самоценность.

Но сами финансовые возможности не конституировали здесь общественной «реальности», независимой от «мнения» других. Здесь принадлежность к обществу зависит от признания ее другими членами. Поэтому и мнение людей друг о друге, и выражение его в поведении людей относительно друг друга как формирующий и контрольный инструмент играют в этом «хорошем обществе» особую роль. Следовательно, ни один принадлежащий к обществу человек не мог уклониться от гнета мнения, не ставя тем самым на карту свою принадлежность к этому обществу, свою элитарную идентичность, средоточие своей личной гордости и своей чести.

Это в особенной степени справедливо там, где члены «хорошего общества» соединены локально, как это было при дворе — в Париже, Версале и всюду, где только имел резиденцию король, — в противоположность французскому поместному дворянству, которое считалось провинциальным.

Это касается — хотя и с известными ограничениями — и «хорошего общества» Англии, где «приличные семьи» и богатейшее буржуазное «gentry», хотя и проводили обычно часть года в своих разбросанных по стране поместьях, но — с колебаниями и перерывами с начала XVII века и довольно регулярно начиная с XVIII века — несколько месяцев в продолжение «сезона» квартировали в столице, в своих лондонских городских домах. Здесь они во всей полноте личных контактов совершенно утверждали себя как «хорошее общество» страны, как «Общество» (Society) с большой буквы. И на этой ярмарке мнений оценивали друг друга и, таким образом, в соответствии с общепринятым кодексом «хорошего общества» в беспрерывном круговороте светских увеселений, разбавленных большой политической игрой парламентских партийных боев, повышали, понижали или теряли свою индивидуальную «рыночную стоимость», свою репутацию, свой престиж, одним словом — возможности обретения власти. В соответствии с распределением власти в английском обществе двор и придворное общество составляли в этом случае отнюдь не центр, но, самое большее, один из центров «хорошего общества». Очень часто в качестве политически-светских центров «Общества» их превосходили другие крупные аристократические дома. Парламент и большая игра партий в его палатах имели в этой структуре господства решающее значение как интегрирующий институт общественных элит.

Не менее четко обнаруживаются эти взаимосвязи между структурой господства и структурой дворянского и «хорошего общества» в Германии. Соответственно смещению центра тяжести власти от центрального правителя — императора — в сторону множества территориальных государей немецкое дворянство не объединилось ни в единое и задающее тон в стране придворное общество во французском смысле, ни в «Общество» в английском смысле. Наряду с офицерским корпусом ведущих полков и задающими общественный тон студенческими объединениями, по крайней мере до 1871-го, а по сути дела и до 1918 года, в областях Германии региональные и локальные «хорошие общества», отчасти группировавшиеся вокруг территориальных дворов, отчасти сформировавшиеся как внегородские сферы общения местных помещиков, играли весьма значительную роль в качестве институтов контроля за поведением, за принадлежностью индивидов к известной среде чести. Однако, хотя дворянское общество Германии в сравнении с французским и английским было несколько разнообразнее, в самих дворянских семействах Империи никогда совершенно не исчезало сознание своей отличительной принадлежности к «свету» и взаимная оценка с точки зрения статуса и престижа. Здесь не было центральной организации общественной элиты типа придворного общества Франции или «Общества» Англии, которые могли служить единым местом формирования норм поведения, местом обмена общественным мнением о «рыночной стоимости» отдельных членов в разговорах с глазу на глаз (это, впрочем, не относится к самой высшей имперской знати, которая, будучи достаточно малочисленной, не признавала к тому же региональных и территориальных границ; ее представители регулярно находили повод для личных контактов). Но отсутствие такой центральной организации в Германии было компенсировано, прежде всего, относительно строго контролируемыми росписями происхождения и принадлежности в форме книг. Кроме того, отсутствие ее компенсировалось и особым воспитанием, благодаря которому каждое поколение было полностью в курсе дела относительно происхождения, статуса в многоликой дворянской иерархии и «котировки» престижа каждого принадлежащего к обществу семейства как с точки зрения собственного ранга, так и с точки зрения регионального общественного мнения. И, наконец, отсутствие единого двора компенсировалось множеством неформальных перекрестных объединений между более прочно спаянными региональными дворянскими обществами. Впрочем, специфические формы эксклюзивности многих групп немецкой знати, которая, в отличие от парижского придворного общества и лондонского «Society», выражалась не просто в строгом соблюдении различий в ранге, но довольно часто в совершенной «интимности», в более или менее строгом исключении бюргерства из нормального общественного обихода, препятствовали всестороннему проникновению дворянских форм поведения в буржуазные общественные слои, которое можно было в течение некоторого времени наблюдать как во Франции, так и в Англии. Только в определенных, относительно ограниченных областях высшие бюргерские слои Германии переняли поведенческие ценности своей знати, как, например офицеры и студенты — специфическое понятие «чести». Традиционное презрение к коммерческому заработку или презрение к городской жизни, отголосок которого звучит в таком понятии, как «огорожанивание» (Verstadterung), даже когда его употребляют старые буржуазные городские слои, также передалось, отчасти посредством своих устойчивых форм, от знати к предпринимательской и занятой наемным профессиональным трудом буржуазии.

В конечном счете, это многообразие немецких элитарных «хороших обществ» и отсутствие относительно единообразного порядка ранга и статуса проявляются и в буржуазно-городских «хороших обществах». Таких было и есть в Германии немало. Даже с превращением Берлина в столицу Империи одно отдельное городское «хорошее общество» вовсе не получило превосходства как некий моделирующий центр, принадлежность к которому придавала бы его членам особенный престиж. Берлинское общество никогда не обладало таким же единством и таким же приоритетом перед всеми провинциальными «хорошими обществами», как, скажем, лондонское «Общество», в котором встречались элементы поместного дворянства, придворной знати и землевладельческой, равно как и городской буржуазии. В большей части крупных немецких городов развилось — и сохраняется по сей день — свое собственное буржуазное «хорошее общество». В каждом есть своя собственная иерархия ранга и статуса. Каждая семья может попытаться перебраться из одного в другое, например из «хорошего общества» Мюнстера в устроенное, впрочем, совершенно иначе «хорошее общество» Гамбурга. Но до самого недавнего времени, когда именно эта сторона начала, похоже, несколько изменяться, вновь прибывших на первых порах принимали на испытательный срок. Во всяком случае, они занимают место ниже, чем «старые добрые семейства». Ибо «древность» семей в смысле продолжительности их принадлежности и известности как респектабельного и уважаемого семейства является во всяком «хорошем обществе» заслугой, престижной ценностью, которая имеет значительный вес при определении места семьи во внутренней статусной иерархии «хорошего общества».

Но даже если характер и структура различных «хороших обществ» в Германии изменчивы и часто весьма различны, существуют — или были до некоторого времени — определенные единые критерии принадлежности к таковому. Одним из самых характерных среди этих критериев была, а может быть, остается еще и сегодня в Германии способность получить сатисфакцию. Понятие личной чести, которую следует защищать с оружием в руках от посягательств тех, кто принадлежит к тому же общественному слою (тогда как не принадлежащих к нему игнорируют или — как то случилось однажды с Вольтером, когда он вызвал на дуэль одного оскорбившего его знатного человека, — велят своим слугам высечь их), развилось поначалу в дворянских кругах с сильными военными традициями. Впоследствии оно распространилось в Германии и в бюргерской среде, особенно в буржуазно-офицерских и академических кругах. Способными к сатисфакции считались все мужчины, от представителей высшей немецкой знати до студентов бюргерского сословия и «старой гвардии», молодежных союзов и других общественно признанных объединений, вплоть до купцов, если они были офицерами-резервистами. Им нельзя было отказать в получении сатисфакции посредством оружия в случае оскорбления, независимо от того, из какой местности Германии они были родом. Принадлежность к «хорошему обществу», которую в случае знати было относительно легко контролировать, доказывалась в этом случае для буржуазных сословий принадлежностью к определенному полку или к определенному объединению; она же часто определяла и выбор секундантов. Разнообразие и пестрота множества «хороших обществ» сглаживалась здесь, следовательно, тем, что все они, вместе взятые, составляли в известном смысле общество людей, способных к сатисфакции, которое держалось на сети относительно известных объединений и союзов. Это общество изолировалось от находившейся под ним массы тех, кому не нужно было давать сатисфакцию.

12.

Этого краткого сравнительного экскурса о различиях между «хорошими обществами» в разных странах будет, наверное, достаточно здесь, чтобы поместить исследование одного отдельно взятого «хорошего общества» — придворного общества ancien régime в более широкий ассоциативный контекст. Как видим, дело здесь не в том, считаем ли мы положительным феномен «хорошего общества» или считаем ли мы определенное «хорошее общество» лучшим, чем другое. Ценностные вопросы такого рода только искажают представление о «Как» и «Почему» в подобных явлениях. Именно это последнее здесь — самое главное.

В то же время подобные сопоставления делают более понятной особенную зависимость положения придворных людей от господствующего мнения их общества. В иных «хороших обществах» есть некоторые возможности уклониться от гнета общества и его мнения. Однако придосмысленно и достойно, не утратив престижа в собственном сознании. Только в этом одном придворном обществе принадлежавшие к нему люди могли сохранить то, что в их собственных глазах придавало их жизни смысл и направление. Они сохраняли здесь свое социальное существование как придворные, дистанцию от всего прочего населения страны, свой престиж, а тем самым и центр своего самовосприятия, своей личной идентичности. Они не только прибывали ко двору, потому что зависели от короля, но и оставались в зависимости от короля потому, что, только придя ко двору и живя среди придворного общества, они могли сохранить свою дистанцию от всех других. От сохранения этой дистанции зависело спасение их души, их престиж как придворных аристократов, короче, их общественное существование и их личная идентичность. Если бы для них были важны в первую очередь денежные возможности, то коммерческой деятельностью или деятельностью в качестве финансистов они намного лучше смогли бы достичь своей цели, чем при дворе. Но поскольку для них в первую очередь было важно сохранение своего элитарного характера и своего ранга в придворном обществе, то они не могли уклониться от поездок ко двору и непосредственной зависимости от короля. Соответственно, у них и не было возможности избежать гнета придворного мнения. Именно потому, что они полностью, без каких-либо возможностей уклониться были привязаны к этому обществу, мнение и выражающее это мнение поведение других придворных людей имели для них то исключительное значение, о котором шла речь выше.

Если, таким образом, необходимость сохранения дистанции с внешним миром привязывала каждого придворного человека ко двору и вовлекала его в придворную механику, то внутри придворного общества сила конкуренции постоянно подталкивала человека вперед. Это была с точки зрения ее решающей мотивации конкуренция за престиж, однако не за престиж вообще: поскольку возможная мера престижа была точно ранжирована в соответствии с иерархическим строем этого общества, люди в нем конкурировали в каждом случае за ранжированные возможности престижа, или, иными словами, за ранжированные возможности власти. Ибо больший или меньший престиж, которым обладает человек в фигурации, его «котировка» среди других есть выражение его веса в многополярном балансе сил в его фигурации, выражение большей или меньшей возможности того, что он будет оказывать влияние на других или будет принужден подчиняться их влиянию.

Но шансом достижения определенного положения в этом обществе становилось все, что вообще играет некоторую роль в отношениях между людьми. Возможностью завоевания престижа становился ранг, наследственная должность и древность «дома». Условиями достижения престижного положения становились деньги, которыми владели или которые получали. Милость короля, влияние у фаворитки или у министров, принадлежность к особой клике, заслуги полководца, остроумие, хорошее поведение, красота лица и т. д. — все это становилось возможностями обретения большего престижа, комбинировалось в отдельном человеке и определяло его место в имманентной иерархии придворного общества.

13.

В этом выражается своеобразная ценностная установка и образ поведения придворного человека, которую Сен-Симон однажды описал следующим образом[92]: при дворе никогда не важна сама вещь, но всегда важно то, что она означает по отношению к определенным лицам. Снова обнаруживается то, какой смысл имели для придворного человека этикет и церемониал. Эта механика легко может показаться нам бессмысленной, потому что мы не находим в ней предметной соотнесенности, какой-либо вне ее существующей пользы или цели, к которой она относится. Мы обычно склонны рассматривать всякого человека по его предметной функции. Но придворное общество расставляло акценты прямо противоположным образом. В то время как мы с охотой овеществляем или опредмечиваем все личные качества, придворные люди персонифицируют вещь, ибо для них всегда в первую очередь были важны лица и их взаимное положение. А следовательно, и в пределах этикета они собирались вместе не «ради некоторого дела». Их присутствие и демонстрация их престижа, дистанцирование от низших рангом, признание этой дистанции высшими их рангом — все это было для них достаточно самоценно. Но именно в этикете это дистанцирование как самоцель находит себе законченное выражение. Оно составляло действие придворного общества, в котором взаимно сопоставлялись ранжированные возможности престижа. И в каждом случае исполнители этикета демонстрировали в этом действии себя самих как носителей этих возможностей престижа, выявляя тем самым дистанцирующее отношение, которое в одно и то же время соединяло их между собою и отделяло их друг от друга. Таким образом, во всем поведении они сохраняли и демонстрировали известную всем иерархию, относительную значимость при дворе, которую они признавали друг за другом.

Практикуемый этикет есть, иными словами, самоописание придворного общества. В нем каждому индивиду, и прежде всего королю, указано на его престиж и его относительное положение во власти. Общественное мнение, конституирующее престиж индивида, выражается в рамках общего взаимодействия индивидов по определенным правилам относительно друг друга. А в этом общем взаимодействии одновременно выявляется экзистенциальная привязанность отдельных придворных людей к обществу. Без поддержки в поведении престиж ничего не значит. Огромная ценность, которую приписывают признанию относительного престижа каждого, соблюдению этикета, есть не ценность «формальностей», но ценность самого жизненно необходимого для личной идентичности придворного человека.

Но поскольку всякое общество всегда тщательнее и изобретательнее всего дифференцирует и расцвечивает самую жизненно необходимую для него сферу, то именно здесь, в придворном обществе, мы находим такую утонченность градации и нюансировки, которая чужда буржуазному обществу, привыкшему тщательнее всего расставлять оттенки совсем в других сферах. Пунктуальность, с какой детально организуется каждый церемониал, каждая акция этикета, тщательность, с которой чувствуется и просчитывается престижная ценность каждого шага, соответствуют той мере жизненной важности, которую имеет для придворных этикет, как и поведение во взаимном отношении людей вообще.

В следующем разделе мы покажем, почему король не только подчинял этикету дворянство, но и подчинялся ему сам. Здесь же нам нужно прояснить прежде всего мотивации и принуждения, в силу которых придворная знать считала сама себя привязанной к этикету, а это значит в то же время — ко двору. Первостепенное по значению принуждение к этому исходило не от исполнения функций господства, ибо от всех политических функций такого рода французская придворная знать была в значительной мере изолирована. Оно исходило не от тех возможностей приобретения богатства, которые можно было получить при дворе, ибо другим путем можно было бы получить лучшие возможности. Первостепенное принуждение исходило от существовавшей для этих людей необходимости и сохранить или увеличить однажды полученный престиж, и утвердиться в качестве придворных аристократов как в обособлении от презираемого поместного дворянства, так и от служилой знати и народа. Проиллюстрируем эту мысль на небольшом примере.

В одном военном лагере оказались вместе король Англии, испанские гранды и один французский принц. Французскому принцу в высшей степени неприятна та непринужденная манера, в которой испанские гранды общаются с английским королем. Он решает сделать им на этот счет внушение. Он приглашает грандов, вместе с королем, к себе в гости. Все вместе входят в покои и, к изумлению гостей, видят уставленный блюдами стол, который, впрочем, накрыт только на одну персону. Стоит один-единственный стул. Французский принц просит английского короля занять свое место. Прочие гости вынуждены остаться стоять, а французский принц намеревается, стоя за стулом короля, прислуживать ему за столом. Так требовал французский церемониал. Король ел один, высшая знать прислуживала ему. Другие стояли рядом на подобающем удалении. Английский король протестовал, испанцы яростно негодовали на такое оскорбление. Хозяин дома заверил, что, после того как король откушает, как ему полагается, прочие гости найдут в другой комнате богато накрытый стол. Понятно: этот принц желает непреложного соблюдения этикета; его унижение и дистанция по отношению к королю, которой тот, как англичанин, вовсе не требует, есть для француза сохранение его собственного существования как принца. Он желает следовать этикету даже здесь, где его не требуют сверху, потому что при пренебрежении дистанцией по отношению к королю ему самому угрожает такое пренебрежение дистанцией со стороны людей, низших его рангом.

14.

Тем самым мы выделили определенный слой личных и социальных коллизий, в которых живут придворные люди. Стало очевидно, что речь здесь поначалу еще не идет о специализированных отношениях экономической взаимозависимости — хотя, разумеется, экономические факторы принуждения также вмешиваются в строй придворной жизни и видоизменяют его. Стремление к престижу и к сохранению дистанции здесь невозможно объяснить из одного стремления к экономическим возможностям, хотя оно и становится реальным при определенной экономической ситуации. Сословный этос придворного человека не есть замаскированный этос экономического поведения, но нечто сущностно от него отличное. Существование на дистанции и в блеске престижа, т. е. существование в качестве придворного, является для придворного человека совершенно самоценным.

Здесь обнаруживается некоторая позиция, социологический анализ которой имеет значение и за пределами нашей непосредственной темы. Всякая сколько-нибудь стабилизировавшаяся элитная, т. е. выделенная, группа, каста или общественный слой подвержена социальному давлению снизу, а часто и сверху. Мы со всей определенностью констатируем здесь как закономерность структуры подобных общественных единиц, что для каждой такой группы или для принадлежащих к ней людей само их существование в качестве членов элитной единицы общества, полностью или частично, является самоценностью и самоцелью. Сохранение дистанции становится решающим двигателем и определяющим фактором их поведения. Ценность этого существования не нуждается для принадлежащих к элите людей ни в каком обосновании, и прежде всего ни в каком объяснении соображениями какой-либо пользы. Они не задают вопросов о его некоем другом смысле, лежащем в мире вне этого существования. И где бы ни присутствовали в обществе отдельные элитарные тенденции, там проявляется тот же феномен.

Понятийный аппарат, все мышление таких элитных единиц общества определяется этой структурной закономерностью, этим самоценным характером социального существования как такового, этим неотрефлектированным экзистенциализмом. Символы или идеи, в которых эти общественные единицы высказывают цель или мотивацию своего поведения, всегда имеют поэтому характер фетиша престижа; они как бы в субстанциализированном или в собранном виде заключают в себе весь престиж, на который претендует для себя это общество в силу своего существования как элиты.

В этой связи достаточно будет еще раз указать на символ «чести» как мотивации поведения. Исходящее от нее принуждение есть принуждение к сохранению социально дистанцированного существования ее носителя. Честь пребывает сама по себе, преображая существование ее носителей, не нуждаясь в дальнейшем обосновании через что-то внешнее и не допуская такового. Сословный этос придворных людей предполагает мотивацию «чести» или «престижа», в отличие от хозяйственного этоса буржуа с его мотивацией «пользы». Но при известных обстоятельствах элементы первого пронизывают или пересекают также и этот последний этос. Как только в буржуазных слоях общества возникают тенденции к изоляции, стремление к элитарности, они и здесь получают выражение в символах престижа, которые ориентированы на сохранение существования замыкающейся в себе группы как дистанцированного коллектива и одновременно на преображение этого существования. В определенных символах это существование предстает как самоцель, окруженное нимбом престижа, хотя здесь, в буржуазных слоях, с ценностями престижа всегда в го же время непосредственно смешиваются ценности пользы, экономические интересы. И именно в этой связи интересно поэтому исследовать структуру и столкновение обстоятельств в придворном обществе. Ибо то, что ныне выступает как одна из многих мотиваций, не первостепенно значимая, — мотивация престижем, — в придворном обществе пользуется всецелым и неограниченным первенством. Сословный этос здесь еще ясно и отчетливо отделяется от хозяйственного этоса буржуазных слоев.

Итак, этикет не нуждается ни в каком обосновании соображениями пользы. В нем придворное общество представляет себя для себя самого, каждый индивид в отличие от каждого другого, а все вместе — дистанцируясь от не принадлежащих к обществу. Таким образом, каждый индивид, и все они вместе, подтверждает свое существование в качестве самоценности[93].

15.

«Жизнь при дворе — это серьезная и печальная игра, которая предполагает, что следует правильно располагать свои полки и батареи, иметь вполне определенные намерения, последовательно выполнять их, препятствовать исполнению намерений своих противников, иногда рисковать и играть в расчете на случай; и после всех этих отступлений и маневров выясняется, что это шахматы и, возможно, уже грозит неизбежный мат»[94].

Жизнь в придворном обществе не была мирной. Множество людей, непрерывно и неотвратимо привязанных к одному кругу, было велико. Они давили друг на друга, вели борьбу за престиж, за место в придворной иерархии. Не прекращались аферы, интриги, споры о ранге и монаршей милости. Каждый зависел от другого, а все вместе — от короля. Каждый мог повредить каждому. Кто сегодня занимал высокое положение, завтра опускался на дно. Никаких гарантий не было. Каждый должен был искать союза с другими людьми, занимавшими более высокое положение, избегать ненужной вражды, тщательно продумывать тактику борьбы с неизбежными врагами, самым точным образом отмерять удаление и приближение по отношению ко всем прочим людям, соответственно своему собственному положению и «котировке»[95].

Соответственно этой структуре придворное общество особенно сильно развивало в принадлежащих к нему людях иные стороны, чем буржуазно-индустриальное общество. Перечислим здесь некоторые из них:

1. Искусство наблюдать за людьми.

Это не «психология» в научном смысле этого слова, но растущая при дворе из самой жизненной необходимости способность отдавать себе отчет об организации, мотивах и способностях других людей. Нужно видеть, как эти люди мысленно прослеживают жесты и выражения другого, как они тщательно обдумывают смысл, намерение и значение выражений находящихся рядом людей.

Один пример, стоящий многих:

«Я сразу понял, говорит однажды о ком-то Сен-Симон, — что он охладевает; я очень хорошо следил за тем, как он себя при мне ведет, для того чтобы понять, что может быть случайного в поведении человека, связанного с такими неясными делами, а что — подтверждает мои подозрения. Очевидность моих подозрений заставила меня полностью отступиться от этого человека, совершенно ничего не показывая…»[96]

Это придворное искусство наблюдать за людьми тем более приближается к действительности, что оно никогда не бывает направлено на то, чтобы просто рассмотреть человека самого по себе, как существо, получающее важные указания в первую очередь от себя самого. Скорее, в придворном обществе индивида всегда рассматривают в его общественной связи, как человека в его отношении к другим. Здесь также проявляется тотальная привязанность придворного человека к обществу. Но искусство наблюдения за людьми относится не только к другому — оно распространяется и на самого наблюдателя. Здесь развивается специфическая форма самонаблюдения. «Что предпочтительнее, то кажется ближе», — говорит Лабрюйер[97]. Самонаблюдение и наблюдение за другими людьми параллельны друг другу. Одно не имело бы смысла без другого. Здесь, стало быть, мы не имеем дела с наблюдением своей «души», с погружением в самого себя как изолированное существо для проверки и дисциплины своих самых потаенных душевных движений ради Бога — как в случае самонаблюдения, возникающего в первую очередь по религиозным мотивам. Но речь идет о наблюдении за самим собой с целью дисциплинировать себя в общественно-светском обиходе: «Человек, который знает двор, является хозяином своих жестов, своих глаз и своего лица; он все глубоко прячет и совершенно непроницаем, он скрывает свои плохие поступки, улыбается своим врагам, управляет своим настроением, маскирует свои страсти, противоречит своему сердцу; он говорит и действует вопреки своим чувствам».

Причем здесь нет ничего такого, что могло бы породить в человеке склонность вводить себя самого в заблуждение относительно мотивов своего поведения. Как уже говорилось, он вынужден искать за скрытым и сдержанным для стороннего наблюдателя поведением других их подлинные мотивы и побудительные силы. Он почувствует себя потерянным, если не сумеет снова и снова обнаруживать за внешней бесстрастностью других лиц, конкурирующих с ним за возможности сохранения и приращения престижа, их побудительные аффекты и интересы. Точно так же придворный должен знать что-то и о своих собственных страстях, чтобы уметь действительно маскировать их. Не только в поле буржуазной, капиталистической конкуренции, но уже и в поле придворной конкуренции сформировалось представление об эгоизме как побудительной силе человеческих действий, и из этого общества произошли первые откровенные описания человеческих аффектов в Новое время. Вспомните, например, «Максимы» Ларошфуко.

Искусству наблюдения людей соответствует искусство описания людей. Книга, а тем самым и процесс писания имели для придворного человека совершенно иной смысл, чем для нас. Он не преследовал цели какого-либо оправдательного или объясняющего причины самоистолкования и самоописания То, что было сказано выше о позиции придворного человека по отношению к самому себе, верно и применительно к самоописанию. Оно, так же как и поведение при дворе, являлось самоцелью, не нуждающейся в обосновании или оправдании и не допускающей такового.

Придворный человек описывал себя прежде всего в речи и действии, — в специфического рода действии. Его книги суть не что иное, как непосредственные органы общественной жизни[98], части бесед и светских игр или, как большая часть придворных мемуаров, несостоявшиеся беседы, разговоры, для которых по той или иной причине не было собеседника. Поэтому в придворных книгах для нас особенно хорошо и непосредственно сохранена та позиция, которую занимали эти люди в самой жизни.

Поскольку искусство наблюдения за людьми было для придворных людей одним из самых жизненно важных умений, понятно, что описание людей доведено до высокой степени совершенства в придворных мемуарах, письмах и афоризмах.

Тем самым, исходя из условий придворного общества, для французских писателей и французской литературы был проложен путь, который про должает целый ряд авторов вплоть до самого последнего времени[99]. Причины этого, по крайней мере отчасти, связаны, возможно, с сохранившимся парижским «хорошим обществом» как непосредственным наследником придворных нравов.

2. Искусство общения с людьми.

Придворные наблюдения за людьми, как уже было сказано, возникают не из охоты к теоретическим рассуждениям, но из непосредственной необходимости общественного существования, из нужд социального общения. Наблюдение за людьми составляло основу обращения с ними, так же как последнее составляло основу первого. Одно должно было подтверждаться в другом, одно оплодотворяло другое. В согласии с этим и общение, соответственно целям общения, всякий раз было тщательно рассчитано. Поясним эту выверенность стратегии в обхождении с людьми на одном примере. Речь идет об одной беседе Сен-Симона с тогдашним дофином, внуком Людовика XIV[100]. Сен-Симону, как он сам говорит, важно было показать будущему королю то унижение, которое приходилось сверху и снизу терпеть собственной касте Сен-Симона, герцогам и пэрам, «грандам», с одной стороны — от принцев крови и короля, с другой стороны — от министров.

Сен-Симон действует при этом следующим образом:

«Я начал принципиально приближаться к тому, чтобы поговорить обо всем, что касалось достоинства нашего сословия; я заботился о том, чтобы осторожно обрывать все высказывания, которые удаляли нас от темы, — все ради того, чтобы возобновить беседу и пройтись по самым раз личным аспектам. Я начал с того, что затронул самое важное, потому что я уже знал, насколько он чувствителен в отношении этих тем…[101] Я побудил его вспомнить с новой силой о том, насколько странными были претензии к Монсиньору баварского курфюрста… Я подтолкнул его к естественным размышлениям о том чрезвычайном зле, которое причиняется королям и их короне из-за потворства к подобным недоразумениям… Я совершенно ясно показал ему, что ступени, ведшие вниз к этому положению, совпадали с теми, которые прошли мы…[102]

Далее я перешел к сравнению положения испанских грандов с положением наших герцогов и пэров и убедился в том, что это предоставило мне хорошее поле… Затронув Англию, государей Севера и всю Европу, я без жалости показал, что только во Франции, среди всех стран континента, знать страдает так, как не потерпели бы ни в одной иной стране… Дофин, актив но внимавший, наслаждался моими соображениями, доканчивал фразы вместо меня, жадно впитывал все эти истины. Беседа была приятной и поучительной… Дофин… разгорячился…[103] и жаловался на неосведомленность и недостаток внимания со стороны короля. В отношении всех этих тем мне не требовалось ничего большего, чем просто последовательно открывать и представлять все эти темы Дофину и затем следить за ним. Я оставлял ему удовольствие говорить, показывать мне, насколько он образован, позволял ему убеждать себя самого, горячиться, пикироваться. Я мог наблюдать за его чувствами, за его манерой убеждать и воспринимать впечатления, что позволяло мне извлекать пользу из этих наблюдений и с большей легкостью теми же средствами увеличивать его убежденность и возбуждение. И так было с каждой темой: я меньше старался найти доводы и оговорки, нежели переходить с одного сюжета на другой. Цель была в том, чтобы про демонстрировать ему умеренность, которая подталкивала его разум, его чувство справедливости, его убежденность, исходящую уже от него самого, его доверие. Это оставляло ему время говорить и говорить и все более приятно и прочно внушать себе самому мои чувства и мои взгляды на каждую из этих проблем, различных внешне, но на самом деле составляющих одно по сути…»

Многое в этой беседе характерно, конечно, для этой единственной в своем роде ситуации. Находящийся в оппозиции дворянин пытается наладить связь с наследником, само положение которого также подталкивает последнего к оппозиционности. Этот образ действий опасен, особенно для Сен-Симона. Он должен тщательно «прощупать» позицию принца, чтобы знать, насколько далеко можно зайти. Но то, как он это делает, характерно в то же время и для придворного общения с людьми вообще. В самом описании Сен-Симона заметна прежде всего исключительная сознательность, с которой он движется к своей цели, и одновременно чувство радости по отношению к искусству, чувствуя которое он справляется со своей задачей. Это описание ясно показывает, как и почему именно относительно низший рангом человек становится особенно умелым тактиком ведения беседы. Ему, как мы уже сказали, угрожает в таком разговоре наибольшая опасность. Принц всегда может, в известной мере, пренебречь целесообразно выстроенными правилами игры придворной беседы; он, если это будет ему удобно, может по любой причине завершить разговор и контакт, не слишком много от этого теряя. Для Сен-Симона же от исхода такой беседы зависит чрезвычайно многое. Для него поэтому жизненно важно действовать в такой беседе с чрезвычайным самообладанием и взвешенностью но так, чтобы их никогда не мог почувствовать собеседник. В таком положении человек, чьи сдержанность и внутреннее напряжение отразятся в некоторой скованности в поведении, немедленно проиграет. Почти незаметно и легкою рукой направить своего высшего рангом собеседника туда, куда мы желаем привести его, — вот высшая заповедь этого придворного общения. Здесь запрещены изначально высказывания, которые допустимы и могут быть иногда полезны в разговоре между относительно самостоятельными и равными по рангу собеседниками, т. е., например, в беседе купцов или занятых профессиональным трудом буржуа: прямое или косвенное подчеркивание своей мудрости, любая форма выражения вроде «Какой я молодец». «Никогда не говори о самом себе», — гласит заголовок одной максимы Грасиана[104]. Этому соответствует необходимость не только постоянно сознавать социальную ситуацию собеседника со всеми ее последствиями для беседы, но и всякий раз заново улавливать и предугадывать часто меняющуюся в беседе фигурацию партнеров. То искусство, которое мы, характерно сужая понятие, обозначаем как «дипломатия», культивируется таким образом, в самой повседневной жизни придворного общества. Разговор Сен-Симона с дофином — очень наглядный пример этому. Сегодня, как то видно всем, подобные качества требуются разве что от лиц, представляющих свою страну за рубежом, а также — все в большей мере — в переговорах крупных концернов или партий. Однако иерархически организованное «хорошее общество» соответственно своей специфической структуре, порождает и делает необходимыми эти свойства в более или менее ярко выраженной форме в каждом из принадлежащих к нему людей.

Анализ придворного общения позволяет понять с некоторой новой стороны обстоятельства, удивляющие стороннего наблюдателя. Человек из буржуазного общества, и в особенности немец, отметит, что в придворном обществе, и в испытавшем его сильное влияние французском обществе вообще, «как» в оценке поведения гораздо важнее, чем «что». Выше мы уже раскрыли с определенной стороны корни этого внимания к внешнему, к «как» в структуре этого общества. То, что мы называем «формальностью» или «формализмом», выражает примат соотнесенности всего того, что есть или случается, с возможностями лица получить тот или иной статус или власть, в его отношении к другим. В этом смысле такое поведение и акцентирование «как», неглубоко понимаемое нами как «формализм», представляются нам как нечто зеркально противоположное опредмечиванию или овеществлению в буржуазных нравах, где «что» важнее, чем «как», и — по крайней мере, довольно часто на словах — «вещь» значит все, а «лицо» и тем самым направленная на это лицо «форма» поведения — гораздо меньше.

Нечто подобное обнаруживается и здесь, в этом показательном разговоре между Сен-Симоном и дофином. Этим разговором и своей тактикой в нем Сен-Симону во всех отношениях важно обеспечить себя самого большим значением и властью и завоевать доверие дофина. Нечто по видимости «предметное» — жалоба на унижение своей касты — само оказывается в то же время чем-то в высшей степени «личным». Сен-Симону лишь тогда возможно будет выставить себя самого в выгодном свете, если он до мелочей точно учтет ситуацию того, перед кем он хочет достичь значимости, если он постоянно будет принимать в расчет его собственные интересы, его собственное стремление к значимости. Именно поэтому, в соответствии со строем придворного общества, «как» поведения получает здесь такое большое значение и такую тщательную отделку. Целью этой и подобных ей бесед никогда не бывает исключительно какая-либо предметная цель, которая в конце беседы становилась бы явной, как, например, подписание договора. Этой целью всегда является в то же время установление определенного отношения между самими собеседниками. Такое общение с людьми никогда не является только средством для цели, но в нем всегда есть в то же время нечто от самоцели. Форма и тактика, «как»[105] или ведение боевой игры в напряжении между собеседниками требуют постоянного испытания соотношения сил между ними, которое затем, если оба найдут в этом удовлетворение своих интересов, может закрепиться в относительно устойчивом отношении.

У буржуа, занятого профессиональной деятельностью — например, купца, — также есть своя тактика и свои специфические формы общения. Но ему лишь очень редко бывает важен человек сам по себе, весь человек, в та кой степени, как придворному, ибо последний, в общем и целом, состоит с другим человеком своего общества в устойчивом пожизненном отношении. Все эти придворные люди в большей или меньшей степени, смотря по их положению в придворном обществе, отданы во власть друг друга как друзья, враги или относительно нейтральные лица, без какой-либо возможности избежать этого. Уже поэтому для них всегда и при всякой встрече необходима чрезвычайная предусмотрительность. Предусмотрительность или сдержанность есть, соответственно, одна из важнейших доминант придворного общения. Именно потому, что всякое отношение в этом обществе является долговременным, одно-единственное необдуманное высказывание также может иметь долгосрочное действие. Буржуа в своей профессиональной практике, напротив, в значительно большей степени ведут переговоры ради определенной, точно ограниченной во времени и пространстве цели. Другой человек интересен им, в первую очередь, в прямой или косвенной связи с определенной, осознаваемой при всякой встрече предметной ценностью (Sachwert) и лишь во вторую очередь — как лицо. Встреча не состоится, отношение будет разорвано, люди быстро разойдутся в разные стороны, если предметные возможности, которые предлагает один человек другому, покажутся не достаточно благоприятными. Для профессионального общения с людьми, соответственно, в противоположность придворному общению, решающее значение имеет возможность расторжения человеческих отношений, возможность их ограничения во времени. Устойчивые отношения ограничены сферой частной жизни. И, как известно, в буржуазных обществах на считающиеся нерасторжимыми частные отношения тоже во все большей мере распространяется всеобщая расторжимость и переменчивость личных отношений, характерная для профессиональной области.

3. Придворная рациональность (обуздание аффектов ради определенных жизненно важных целей).

То, что «разумно», или «рационально», зависит в каждом случае от структуры общества. То, что мы на овеществляющем языке называем «разумом» или «ratio», выступает на авансцену всякий раз, когда приспособление к определенному обществу и самореализация, сохранение в рамках этого общества требуют специфической предусмотрительности и расчета, а значит, сдерживания краткосрочных индивидуальных аффектов. «Калькулирующий» расчет или рациональность составляет только особый случай более обширного феномена. То, что рациональность характерна не только для буржуазного человека западной культуры, показал Макс Вебер в своих статьях по социологии религии. Но никто до сих пор еще не подчеркивал достаточно внятно, что и на самом Западе наряду с буржуазной, капиталистической рациональностью существовали и, конечно, существуют и другие типы рациональности, рожденные другими факторами общественной необходимости.

С одним из этих небуржуазных типов рациональности мы сталкиваемся при исследовании королевского двора. До сих пор мы уже привели целый ряд примеров специфической придворной рациональности: точный расчет меры и характера украшения, подобающего дому, структура процедуры «утреннего туалета короля» и организации этикета вообще, самообладание короля в общении с Сен-Симоном в рамках «вечернего туалета короля» и т. д.[106]

Нетрудно понять, почему этот пункт становится жизненно важным для придворных людей: трудно рассчитать дозировку для демонстрации аффекта. Она раскрывает подлинные чувства человека в такой степени, которая, будучи не рассчитана, может быть вредной; она может подбросить козыри в руки конкурентов в борьбе за королевскую милость и престиж. Демонстрация аффекта есть, наконец, и знак поражения; оказаться именно в этом положении больше всего боится придворный человек. Конкуренция в придворной жизни вынуждает, таким образом, к обузданию аффектов в пользу тщательно рассчитанной и детально выверенной в оттенках позиции в обхождении с людьми. Структура фигураций, структура социального общения членов этого общества оставляла лишь сравнительно мало свободного места для спонтанного проявления чувств. Чтобы сделать жизнь, т. е. общение, предсказуемым, люди пользовались, как было показано выше, средством, совершенно аналогичным тому, к какому прибегает экономическое общество, когда хочет сделать предсказуемым производственный процесс. Последний не отдавали на откуп обычному ходу дел, во власть случая или прихоти индивидов. Его делали независимым от меняющихся индивидуальностей и колебаний их конкретных частных отношений — его до мелочей организовывали и подразделяли на частные процессы. Благодаря такой организации он становился обозримым; поскольку все происходило всегда одним и тем же образом, независимо от колебаний индивидуальности, весь процесс стал заранее предсказуемым. Благодаря подразделению на частные процессы стало возможно точно установить в капиталистическом обществе денежную стоимость, в придворном обществе — престижевую стоимость каждого шага. Интенсивная подробная проработка этикета, церемониала, вкуса, одежды, манеры держать себя и даже беседы выполняла ту же самую функцию. Каждая деталь была здесь всегда готовым к употреблению инструментом в борьбе за престиж. Детальная организация формы служила не только для демонстративного представления себя и для захвата статуса и власти друг у друга, но и для мысленного распределения и соблюдения дистанций с внешним миром и внутри своего круга.

Буржуазная, индустриальная рациональность формируется под давлением экономической интеграции и делает предсказуемыми возможности увеличения власти человека — в первую очередь посредством частного или общественного капитала. Придворная рациональность формируется под давлением светской интеграции; благодаря ей становятся предсказуемыми в первую очередь люди и возможности сохранения и повышения престижа как инструменты власти.

16.

Обнаруживающееся здесь соотношение структуры общества и структуры личности имеет далеко идущие последствия: Например, стиль в искусстве, который мы называем «классицизмом», является выражением той же самой жизненной позиции. Мы вновь встречаем здесь точное, ясное и хладнокровное подразделение всех деталей структуры, тщательный расчет эффекта и престижа, отсутствие каких-либо непредусмотренных украшений, какого-либо места для несдержанного проявления чувств. Совершенно то же можно сказать о французской классицистической драме Прежде всего, это непосредственный элемент придворно-общественной жизни, а не занятие для торжеств и праздников. Зрители сидят вместе с актерами на сцене, заполняют задний план и кулисы. То, что затем декламируют среди них, являет ту же размеренность, ту же продуманность структуры, которая характерна для придворной жизни в целом. Страсти могут быть сильны; выплески страстей — под запретом. Зрителям не так уж важно содержание пьесы — ведь его почти всегда составляют давно известные сюжеты. Важна утонченность манеры, в которой действующие люди преодолевают свою судьбу, разрешают свои конфликты. Так и в жизни законодателя всех высших слоев — придворного общества — решающее значение всегда имел способ, манера, в которой человек справляется с той или иной ситуацией. Придворное общество было в значительной степени изолировано от всякого действия, которое не замыкалось бы просто на словах, а носило бы скорее характер беседы. В соответствии с этим и здесь, в классицистической драме Франции, в противоположность английской драме, изображаются не собственно действия, но беседы и декламации о действиях, которые сами по большей части скрыты от глаз зрителя.

Эта взаимосвязь между придворной рациональностью и классицизмом, которую, конечно, стоило бы развить в отдельном исследовании, проявляется не только во Франции. В видоизмененном виде она присутствует и в классицизме Германии. Придворная культура есть единственная действительно значительная культура, которую создали немцы в новейшее время. И здесь также мы встретим — правда, при совершенно ином отношении восходящих буржуазных слоев ко двору, чем во Франции XVII века, — по крайней мере, как идеал, немалую часть обозначенных выше придворных характеров. Это хладнокровие, сдержанность аффектов, спокойствие и благоразумие и, не в последнюю очередь, та специфическая торжественность, которой придворные люди выделялись из массы других[107].

Придворная рациональность порождает, далее, целый ряд движений, направленных против нее, причем и в самом придворном обществе. Таковы попытки эмансипации «чувства», которые всегда суть в то же время попытки эмансипации индивида от определенного общественного давления. Во Франции XVII века они, по крайней мере внешне, всегда заканчивались поражениями (например, мадам Гюйон, Фенелон и пр.). Именно в связи с этими движениями протеста выясняется, как важно проверить социальное поле на предмет того, насколько его структура допускает и делает возможным свободный ход «чувства»; далее, в каком направлении она делает возможным такой свободный ход и в какой мере его структура наказывает за эмансипацию и свободный ход «чувства» социальным крахом или, во всяком случае, социальной деградацией. Именно это происходит при дворе.

Мы не сумеем понять Руссо и его влияние, его успех в обществе, если не будем понимать его также как протест против придворной рациональности и против подавления «чувства» в придворной жизни. Тщательный анализ распада, в котором находился «высший свет» в течение XVIII века, разъясняет нам также и с этой стороны те структурные изменения, которые отныне допускали в определенных — отнюдь не во всех — душевных слоях относительную эмансипацию спонтанных эмоциональных влечений и одновременно с тем делали возможной теорию автономии «чувства».

Наконец, укажем еще на то, что и сознательный интеллектуальный рационализм XVII и XVIII веков, который мы обыкновенно обозначаем несколько неясным словом «Просвещение», отнюдь не следует понимать только в связи с буржуазной капиталистической рациональностью. К нему ведут четкие коммуникативные пути и от придворной рациональности. Их было бы довольно легко выявить, например, применительно к Лейбницу и не так уж трудно — у Вольтера.

Если мы, таким образом, увидим возникновение некоторых «основных личных характеристик», или, как это порой называют, «духа», придворных людей из структуры общества, из фигурации, из того переплетения взаимозависимостей, которое они образуют друг с другом, если мы поймем, как они интенсивнее всего и с наибольшим богатством оттенков артикулировали сами себя и свои выражения в совершенно иной сфере, в совершенно ином направлении, нежели мы, потому что именно это направление, эта сфера артикуляции были для них жизненно важны, — мы заметим одновременно и некоторые черты той траектории развития, которая ведет от этого образа человека к нашему, а вместе с нею и то, что мы приобрели и что потеряли в этой трансформации.

17.

Формы жизни и возможности переживания, которые таил в себе ancien régime с его двором и его придворно-сословным обществом, так же мало непосредственно доступны пониманию большинства людей в национально-государственных индустриальных обществах, как и формы жизни более простых обществ, которыми занимаются этнологи. Чтобы вновь воспроизвести их для себя, хотя бы только мысленно, нужно, как видим, некоторое усилие. Немногие дворы Европы нашего собственного времени также суть нечто существенно иное, чем дворы и придворные общества XVII и XVIII веков. Они — органы общества, ставшего буржуазным. Тем не менее, многое от той формы, которую придало людям придворное общество этих столетий, от придворного обличья всего того, чем окружают себя люди, будь то мебель или дома, живописные полотна или одежда, формы приветствия или общественный этикет, театр или стихи, еще живет в XIX и даже в XX веке. Но наследство придворного общества претерпело при буржуазном строе своеобразную таинственную трансформацию. В новом массовом обществе это наследство было в специфической форме огрублено и очищено от его первоначального смысла[108].

Ибо двор и сконцентрированное вокруг него «хорошее общество» ancien régime были на Западе последними относительно замкнутыми общественными образованиями, люди в которых — в смысле рационального хозяйствования и домохозяйствования — не работали и не считали — в смысле рационального ведения хозяйства и дома. Они были, в сущности, если только позволительно именовать их по способу получения дохода, разновидностями рантье. При этом у людей «хорошего общества» и двора были не только время, влечение и усердие для детального оформления тех сфер, которые в XIX веке с усиливающейся дифференциацией человеческой жизни на профессиональную и частную области под давлением рационального хозяйствования утратили значение как фрагменты частной жизни. Их вынуждала к этому детальному оформлению жизни необходимость в самоутверждении, с усиливающейся дифференциацией человеческой жизни на профессиональную и частную области, под давлением рационального хозяйствования утратили значение как фрагменты частной жизни. Их вынуждала к образу жизни рантье. Как предпосылка признания и восхождения в их обществе, социальная конвенция и фактор конкуренции за престиж эти качества оказывались для них просто необходимыми.

Поведение буржуа XIX века определялось прежде всего необходимостью профессиональной деятельности, которая требовала более или менее упорядоченного труда и высокой степени рутинизации аффектов. Манера поведения людей и их взаимное отношение формировались теперь в первую очередь исходя из требований профессии. Здесь находился центр того принуждающего воздействия, которое оказывали общественные взаимозависимости людей на отдельного человека. Тем самым изменились не только свойства и способы поведения, которые развивало общество в отдельных своих членах. Кроме этого, многое из того, что в человеческих отношениях и манерах находилось под давлением господствующих взаимозависимостей людей и получило в ancien régime весьма определенный отпечаток и детальное и тщательное оформление, попало теперь в сферу, которая более не находилась в центре того, что подлежало общественному оформлению. Для людей «хорошего общества» времен ancien régime весьма определенная чеканка, детальное и тщательное оформление, находилось теперь в сфере, которая более не располагалась в центре того, что подлежало общественному оформлению. Для людей хорошего общества времен ancien régime со вкусом устроенный дом и парк, более элегантное или, смотря по моде, более интимное украшение комнат в смысле соответствия с общественной конвенцией или, скажем, дифференциация и осуществление отношений между мужчиной и женщиной, вплоть до последних деталей, были не только охотно исполняемыми личными увеселения ми, но жизненно важными требованиями социального общения. Владение ими было условием общественного уважения, успеха в обществе, занимавшего для них место нашего профессионального успеха. Только взгляд на этих нетрудящихся, живущих за счет рент придворных людей может объяснить нам, что означает упомянутый выше раскол новой общественной жизни на профессиональную и частную сферы для облика людей позднейшего времени и для переработки наследства, доставшегося им от предшествующих веков. Почти все, что детально оформляло придворное общество XVII и XVIII веков, будь то танец, расстановка акцентов в приветствии, формы светского обхождения, картины, которыми украшали свой дом, жесты ухаживания или «утренний туалет» дамы, — все это более и более отходило теперь в сферу частной жизни. Именно в силу этого оно перестало находиться в центре тенденций, формирующих общественную жизнь. Правда, частная жизнь буржуазного человека, несомненно, не осталась в стороне от общественных принуждающих факторов. Но дающую уверенность общественную фиксацию она получала лишь как бы косвенно из той сферы, которая теперь в первую очередь тесно связывала между собой людей, — из их профессионального положения. Однако способы поведения в профессиональной жизни закреплялись теперь совершенно иначе и совершенно в иной степени, чем формы частной жизни. Именно они, прежде всего, подлежали теперь расчету, детальному оформлению и тщательной акцентировке.

Сосредоточенное вокруг двора «хорошее общество — времен ancien régime развивало, конечно, как и всякое другое общество, в принадлежащих к нему людях лишь вполне определенные аспекты из всего необозримого множества возможных человеческих черт. Составлявшие ее люди были, как и все, развиты лишь ограниченно — в своих индивидуальных рамках, но также и внутри специфических пределов и возможностей этого особенного общественного поля. Однако хоть сколько-нибудь развитых в этом смысле людей хорошее общество», как целое, охватывало одинаково непосредственно и с одинаковой интенсивностью. Люди в этом обществе жили не так, как в буржуазном. У них не было возможности, находясь по десять или двенадцать часов в день непосредственно в свете и под контролем общественности, удалиться затем в более частную сферу. В последней поведение также формируется в зависимости от правил публичной деятельности, но уже не столько всепроникающим обществом и светским общением, сколько безличным кодексом и тем, что выпадает для частного времени жизни от совести, строй которой ориентирован прежде всего на профессиональный успех и профессиональную работу.

Несомненно, разделение общественной и частной жизни проявилось уже в XVIII веке, а в слоях, не столь близких к вершине, еще раньше: однако в полном объеме оно стало возможно лишь в городском массовом обществе. Дело в том, что только здесь индивид, пока он не вступал в прямой конфликт с законом, мог избежать до известной степени общественного контроля. Во всяком случае, для людей придворного общества XVII и XVIII веков в самом широком смысле слова этого разделения еще не существовало. Успех или неудача их поведения, которые затем сказывались и в их частной жизни, решались не в профессиональной сфере: поведение их в любое время и во все дни могло оказаться решающим для их положения в обществе, могло означать успех или неудачу в обществе. А в этом смысле, следовательно, наряду с социальным контролем и формирующие тенденции также с одинаковой непосредственностью распространялись на все сферы человеческого поведения. В этом смысле такое общество охватывало входящих в него людей целиком.

Эта черта своеобразия прежнего общества, о которой мы еще не раз будем говорить в дальнейшем, одинаково важна как образ — или контраст — для понимания прошлого и настоящего. На ее фоне отчетливо выделяется выступающее постепенно все сильнее своеобразие буржуазного массового общества. В нем профессиональная сфера составляет первостепенно важную область воздействия факторов общественного принуждения и общественно формирующих человека тенденции. Формы частной жизни конечно же определяются в каждом случае ее зависимостью от профессионального положения человека. Однако отдельные фигуры частной жизни и способы поведения в буржуазном обществе не сформированы в частностях с той же интенсивностью, как ранее в том придворно-аристократическом обществе, в котором люди не имели «профессии» и не знали разделения между профессиональной и частной сферами жизни в сегодняшнем смысле. Человек в буржуазном массовом обществе, в общем-то, весьма точно знает, как ему следует вести себя в пределах его профессиональной сферы. На детальное оформление профессионального поведения общество направляет первостепенные по важности формообразующие тенденции. Здесь, прежде всего, реализуется общественное принуждение, но все, что тем самым отнесено к сфере частного поведения, будь то жилье, ухаживание за лицами противоположного пола или художественный вкус, будь то еда или празднование, получает отныне решающую артикуляцию не непосредственно и автономно в самом общественно-светском обиходе людей, как раньше. Теперь это осуществляется косвенно — и нередко гетерономно — как следствие профессиональных статусов и интересов самого человека, который наполняет этим свое частное время, или людей, профессиональная функция которых заключается в наполнении досуга других, а чаще всего — из скрещения двух этих тенденций[109].

VI

Скованность короля этикетом и возможностями обретения престижа

1.

Если с первого взгляда мы, вероятно, склонны были бы отвечать на вопрос о социологии этикета, указывая на зависимость дворянства от правителя, то теперь, при более близком рассмотрении мы обнаружим более сложное положение вещей. Исчезновение потребности дворянства в обособлении было бы равнозначно его самоуничтожению. Именно это стремление удовлетворяет потребностям королевского господства Желание находящейся под угрозой элитной группы соблюсти дистанцию и есть то уязвимое место, которым может воспользоваться король, чтобы подчинить себе дворянство. Тенденция аристократии к самоутверждению и задачи короля как правителя сцепляются друг с другом как звенья одной цепи, обхватывающей дворянство.

Если кто-то из придворных говорил: мне нет дела до «различий», «согласия», до «достоинства», или «чести», или как бы там ни назывались эти характерные символы престижа и социальной дистанции, эта цепь разрывалась.

Но взаимосвязь и взаимопереплетение идут гораздо дальше: сам король — по многим причинам, которые еще предстоит нам изложить, — был заинтересован в сохранении дворянства как избранного и обособленного слоя. Прежде всего, достаточно указать на то, что он сам рассматривал себя как «дворянина», как «первого среди дворян». Иногда о ком-нибудь при дворе говорили: «Он сошел с ума, или король не дворянин» («Il est fou ou le roi n’est pas noble»). Допустить упадок дворянства значило для короля допустить гибель дворянского достоинства своего собственного дома. Король как повелитель дворянства одновременно дистанцировался от него и как дворянин принадлежал к нему. Этот факт оказывается определяющим для того положения, которое король занимал в этикете, равно как и в отношении того значения, которое этикет имел для короля.

То, чем этикет был для дворянства, видно из того значения, которое он имел для короля: дистанцирование как самоцель, стремление к рациональности, тонкое нюансирование, власть над аффектами. Но все это с позиции короля имеет и другой смысл, помимо изложенного выше. Этикет для короля — инструмент не только дистанцирования, но и господства. Людовик XIV достаточно ясно выразил это в своих мемуарах (11, 15). «Глубоко заблуждаются те, кто полагает, что это всего лишь вопрос церемониала. Люди, которыми мы правим, неспособны осознать всю глубину происходящего, поскольку выстраивают свои заурядные суждения, основываясь на том, что они видят, не слишком углубляясь в предмет. Чаще всего это происходит на дворцовых церемониях, где они могут продемонстрировать королю свое уважение и повиновение. Так как для публики очень важно, чтобы ею управлял один, ей также необходимо, чтобы тот, кто выполняет эту функцию, находился на такой недосягаемой высоте, где его нельзя было бы ни с кем спутать и ни с кем сравнить. И невозможно отнять у правителя ни одного знака его превосходства, который выделяет его перед всем обществом, не нанеся при этом вреда всему государству».

Таков, стало быть, смысл этикета для самого Людовика XIV. Речь идет здесь не о простой церемонии, но об инструменте господства над подданными. Народ не верит в такую власть, которая хотя и есть, но не проявляется зримо в манере поведения самого властителя. Народ должен видеть, чтобы верить[110]. Чем отдаленнее дистанция между правителем и его подданными, тем больше будет почтение к нему его народа.

Для придворной знати, не исполняющей более никаких функций власти, дистанцирование становится самоцелью. Тем же оно является и для короля, ибо он безусловно считает себя и свое существование смыслом государства.

«Раньше, — считает один из оппозиционеров[111], — говорили только об интересах государства, о нуждах государства и о сохранении государства. Сегодня же говорить так было бы оскорблением королевского достоинства. Король занял место государства, король — это все, государство же отныне — ничто. Он — идол, которому приносят в жертву провинции, города, финансы, великих и малых, короче — все».

Как и для его дворянства, так и для самого Людовика XIV, его собственное существование в качестве короля есть безусловная самоцель. Но подобное существование предполагает монополию господства как один из своих атрибутов. Поэтому если король смотрел на этикет с точки зрения своего господства, то, в конечном счете, целью господства был опять же он сам, его жизнь, его слова, его честь. Таким образом, самым наглядным выражением этой всецелой направленности государства на особу короля и на ее возвышение или обособление является этикет.

2.

Никакой инструмент господства невозможно понять, не рассмотрев структуру пространства, для которой он предназначен и условиям которого он должен соответствовать. Здесь перед социологами встает свое образная задача. Необходимо исследовать двор как систему господства, которая, как любая другая такая же система, предписывала тому, кто желал властвовать в ней или из нее, совершенно специфические пути или средства господства. Несомненно, двор был только одним фрагментом обширной сферы господства короля. Он представлял собой — не вполне, но до известной степени — ядро всей системы господства, посредством которого король управлял всем остальным.

Задача поэтому заключается прежде всего в том, чтобы прояснить это первичное пространство деятельности короля, являющееся в своей структуре системой господства. Затем следует ответить на вопрос: как возникает двор в связи со структурой сферы господства и почему он непрерывно воспроизводился в течение жизни многих поколении таким, каким мы его сейчас видим?

Структуру системы господства определенного типа, то есть как системы взаимозависимых людей, можно определить почти с такой же точностью, с какой естествоиспытатель определяет структуру специфическое) молекулы. При этом, однако, не следует утверждать, будто предмет науки и предмет социологии являются онтологически тождественными. Этот вопрос здесь и не подлежит обсуждению. Сравнение это служит здесь лишь тому, чтобы четче и нагляднее показать представляющийся социологу образ предмета. Любое поле господства можно представить как переплетение взаимозависимых людей и групп людей, которые действуют сообща или друг против друга во вполне определенном направлении. В зависимости от направления давления, которое оказывают друг на друга раз личные группы данного поля господства, от характера и силы зависимости всех людей и групп людей, составляющих данную систему господства, можно, — как это будет показано в дальнейшем, — выделить различные типы полей господства. Итак, как же обстоит дело со взаимной зависимостью людей при дворе, выступающем в качестве сферы господства короля?

Король находится в структуре своего двора в своеобразной ситуации. Любой другой человек при дворе подвергается давлению снизу, со стороны равных себе и сверху. Лишь один король не ощущает давления сверху. Но давление на него со стороны людей, низших его рангом, бесспорно, не так уж мало. Оно было бы невыносимо, оно в то же мгновение раздавило бы его, превратило в ничто, если бы только все стоящие под ним придворные группы получили одно направление, а именно в равной мере против него.

Но они не однонаправленны. Потенциалы действия его подданных, определяющиеся их взаимозависимостью, в значительной мере направлены друг на друга, в результате чего в своем действии на короля они взаимно уничтожаются. Это относится в более широком смысле, о котором здесь, однако, мы не будем говорить, и ко всей сфере королевского господства. В более узком смысле это непосредственно относится ко двору как первичной сфере деятельности и господства короля. Здесь до известной степени имеет место не только индивидуальная конкуренция за возможности престижа, здесь соперничают друг с другом и различные группы: принцы и принцессы крови — с узаконенными внебрачными детьми короля, а с ними — герцоги и пэры. Как самостоятельная группа, действу ют министры, выдвинувшиеся из буржуазии, а часто и из «дворянства мантии». Они также всецело принадлежат двору; они не смогут удержаться, если не поймут неписаных законов придворной жизни.

Эти и многие другие имеющиеся здесь группы сами в то же время раздроблены. Люди различных групп и званий объединяются друг с другом — одни герцоги, министры и принцы, отчасти при поддержке своих жен, объединяются против других. Кружок дофина, фаворитка — все они бесконечно вторгаются в неустойчивую, со множеством персонажей систему общественных связей.

3.

Как видим, перед королем встает здесь специфическая задача господства: он должен постоянно следить за тем, чтобы направленные друг против друга тенденции среди придворных действовали, в его понимании, правильно.

«Король, говорит в одном месте Сен-Симон[112], — использовал многочисленные праздники, прогулки и загородные поездки как средства воз награждения и наказания, судя по тому, приглашал он вас туда или нет. Поскольку он понимал, что ему следует без конца расточать свои милости, чтобы непрестанно производить впечатление, то он заменил реальные вознаграждения воображаемыми, возбуждением ревности других, мелкими повседневными уступками, своей благосклонностью. Никто в этом отношении не был изобретательнее его».

Таким образом, король «разделял и властвовал». Но он не только разделял. То, что в нем можно было заметить, так это четкое продумывание соотношений сил при его дворе и тщательное балансирование на том равновесии напряжений, которое возникало таким путем под воздействием прямого и встречного давления внутри королевского двора.

Укажем здесь одну-единственную линию этой тактики: король покровительствует — но в то же время это означает, что он всегда без колебаний вступает в союз с такими людьми, которые всем ему обязаны и без него являются ничем. Герцог Орлеанский, его племянник и будущий регент, или его внук-дофин, эти люди всегда будут иметь значение, даже если они не будут в особой милости у короля. Они — потенциальные соперники. Назовем еще один пример: герцог де Сен-Симон был не то чтобы в немилости у Людовика XIV, но и никогда особо не пользовался его благосклонностью. Тем не менее, он всегда, как герцог и пэр, играл определенную роль в расстановке сил при дворе. И совершенно сознательно он пытался заключить союз с тем, кто был в данный момент наследником престола, и, если один наследник умирал, он искал себе опоры у следующего[113]. «Двор изменился со смертью короля (то есть после смерти наследника престола двор, равновесие сил при дворе и вся иерархия придворных начинали колебаться). И для меня было вопросом, стоит ли менять свое поведение по отношению к новому дофину».

Такова была его тактика. Высокий дворянский титул давал все-таки, в известной степени, ограниченную независимость от короля, которая, конечно, никогда не могла перерасти в открытое неповиновение.

Тем сильнее опирался Людовик XIV на таких людей, которые ему и только ему были обязаны своим положением при дворе и которые стали бы совершенным ничтожеством в том случае, если бы он допустил это. Таким образом, король опирался прежде всего на фаворитов, на министров[114] и на внебрачных детей знати. Он покровительствовал прежде всего этим наследникам, к великому недовольству «подлинной» знати.

Это был один из методов, с помощью которых король препятствовал объединению придворных против него самого и с помощью которых он достигал и поддерживал желаемое равновесие сил, служившее предпосылкой для его господства. Все это (прежде всего применительно ко двору) представляло собой своеобразный тип области господства и, соответственно, форму власти, имеющую аналог в сфере господства абсолютного монарха. Особенно характерным для этой области было использование неприязни между подданными для уменьшения антипатии и для увеличения зависимости по отношению к единоличному властителю — королю.

4.

Существуют, однако, области господства совершенно иной структуры и, соответственно, совершенно иного типа. Как известно, в своей типологии форм господства Макс Вебер противопоставил сословно-патримониальной форме, к которой следует отнести и абсолютную королевскую власть во Франции, другую форму господства, которую он называет «харизматической»[115]. Если рассматривать ее таким же образом, как мы сделали это в отношении придворной власти, то можно увидеть, что здесь также есть приоритетная область деятельности правителя, которая выделяется среди более обширной сферы господства. По крайней мере, в Западной Европе она проявляется в стремлении к политическому господству. Таким образом, соотношение этих трех факторов — единовластного правителя, элитной центральной группы и обширной сферы господства является решающим для структуры и судьбы харизматической власти.

Итак, в общем виде можно сказать, что предпосылку для установления харизматического господства составляют, прежде всего, процессы перегруппировки в структуре власти — более или менее глубокая трансформация, смена или утрата существующего равновесия. Подобная трансформация и потеря баланса дают тому, кого в данный момент считают харизматической личностью, решающий шанс; в то же время это придает его социальному восхождению, как настойчиво подчеркивает Макс Вебер, «характер неординарного»[116]. Харизматическое господство имеет место лишь в эпоху кризиса. Оно непрочно, если только кризис, война и смута не станут нормальными явлениями в обществе. Возвышение харизматической личности является неординарным в сравнении с повседневностью и традиционными формами продвижения в определенной общественной структуре. Скрытый или явный прорыв этих форм, их структурное потрясение изнутри в то же время создают, как правило, в людях готовность принадлежать к харизматической группе. Но задача, которую находит здесь будущий правитель и для решения которой он должен проявить именно то, что Макс Вебер называет «харизмой», есть задача совершенно специфическая, отличающаяся от той, которая стоит перед обладателем абсолютистского господства. Пока ему и его сторонникам еще приходится бороться за право восхождения к вершинам власти, он должен более или менее сознательно направлять процесс целеполагания тех людей, которые в итоге составят основу его господства. Тем самым он сможет объединить в пределах значительно ослабленного и утратившего социальное равновесие поля некоторое число людей так, чтобы их социальное давление устремилось и действовало в определенном направлении.

Абсолютного монарха также окружает ключевая группа, двор, посредством которого он правит, как и харизматический лидер — посредством своей ключевой группы. Но перед первым, как правителем, стоит задача сохранения или же непрестанного восстановления как напряжения сторон, так и относительного равновесия в таком социальном поле, фактическая структура которого предоставляет большие возможности для уравновешивания социальных противоречий. Это касается как всей сферы господства, так и ограниченной ключевой группы. Правитель, как было показано выше, должен уметь использовать социальные противоречия, разжигать соперничество, поддерживать раскол в отдельных группах и в их целеполагании и тем самым — в направлении их давления. Он должен сделать так, чтобы давление и встречное давление в известной степени гасили друг друга, и, играя этими линиями социального напряжения, постепенно уравновешивать их, а для этого требуется большая расчетливость.

Совсем иное дело — единовластный правитель, являющийся исполнителем глубокого общественного перераспределения или перегруппировки сил, обладатель харизматического господства. Если понаблюдать за ним в период его восхождения, то можно увидеть, что зависть, соперничество и порождаемое ими напряжение внутри его ближайшего окружения весьма опасны. Эти явления, конечно, присутствуют всегда. Но они не должны проявляться слишком сильно Их следует подавлять. Ибо здесь, как уже было сказано, важнее всего направить силу целеполагания и, тем самым, социальное давление всех людей этой группы вовне, а именно на ослабленное социальное поле, в ту сферу господства, которую нужно завоевать. В решении этой задачи заключается подлинная тайна той формы господства и руководства, которую Макс Вебер назвал харизматической. Таким образом, следует добиться максимально возможного единства интересов и направления социального давления между правителем и относительно ограниченной (по сравнению с масштабами остального социального поля) ключевой группой правителя так, чтобы рука каждого из подданных действовала как продолжение руки харизматического правителя.

В ситуации, в которой находится харизматический претендент на власть, возможности для социального расчета гораздо ниже уже потому, что предсказуемость здесь менее возможна, чем при абсолютистском господстве. Для того, кто действует, деятельность отдельного человека и общества в целом бывает тем более предсказуемой, чем стабильнее является определенная структура и баланс социальных связей в самом обществе. И, напротив, тот претендент на господство, который поднимается, опираясь на подвижную, сильно колеблющуюся или совершенно разрушенную систему социальных отношений, и кто для прежних властителей общества выступает как человек новый — а часто, хотя и не всегда, как социально новый, — как раз он и обещает сломать господствовавшие до сих пор привычные и обозримые установки и мотивации. То же относится, в определенной мере, и к сопровождающей его ключевой группе. Они должны рискнуть вторгнуться в нечто не поддающееся еще расчету и пониманию. Целеполагание, таким образом, легко обретает характер «веры». Они должны пользоваться такими средствами, такими установками и способами поведения, которые еще не вполне испытаны. При детальном исследовании, конечно, можно установить, где и как в своих действиях они отталкиваются от уже имеющегося опыта. Но, в любом случае, непредсказуемый результат их предприятия является его структурной особенностью. Они скрывают от самих себя неопределенность и величину риска (которые, если открыто взглянуть им в лицо, оказались бы, возможно, невыносимыми) верой в одаренность, в «харизму» своего вождя и претендента на господство. При этом перед харизматической группой стоит совершенно специфическая задача — разрушение многих уже ставших привычными правил, предписаний и способов поведения, с помощью которых прежние правители осуществляли свое господство. Правление не может больше осуществляться здесь (по крайней мере, в первую очередь) уже испытанными и относительно определенными способами, идущими от монарха к нижестоящим правителям. Для эффективного правления необходимо непрестанное возобновление личного участия самого монарха или, в меньшей степени, кого-то из его подчиненных, то есть установление более или менее личного и по возможности непосредственного отношения между правителем и людьми его ближайшего окружения.

Все соединившиеся таким образом люди несут в себе черты того слоя, из которого они происходят, что, впрочем, является частью характера каждого. Но отношения, значимость и, прежде всего, социальное продвижение людей из ближайшего окружения правителя определяются в первую очередь не той социальной иерархией, которая действовала прежде в области правления, и не тем социальным потенциалом, которым индивид обладает в силу этой иерархии, но во многом — определенными свойствами личности, которые соответствуют задачам ближайшего окружения короля и той ситуации, в которой они находятся. Поэтому обладание такого рода качествами также является решающим для выбора правителя. Оно определяет его отношение с людьми его ближайшего окружения в большей степени, чем какой-либо унаследованный или ранее приобретенный социальный статус.

В харизматической группе устанавливается собственная иерархия составляющих ее людей. Правда, в каждом случае она в той или иной степени обусловлена структурой социальной иерархии и способом дифференциации сферы правления, которую следует завоевать и в которую предстоит проникнуть. Но выбор в пределах этой иерархии осуществляется по иным законам и в других формах, чем выбор в самой сфере господства. Иными словами, харизматическая группа предлагает совершенно специфические возможности продвижения [117]. Здесь могут повелевать такие люди, которые прежде ничем повелевать не могли. И не только это: одна лишь принадлежность человека к подобной группе даже на низшей позиции представляла собою возможность продвижения для людей, устремляющихся к ней из окружающего социального поля. Тем самым они уже оказываются выделенными из всей массы в более узкий, а значит, элитарный круг группы, ощущающей себя чем-то особенным. В связи с этой функцией харизматической группы (как механизма социального продвижения), которой, по меньшей мере отчасти, противостоит ближайшее окружение короля (в качестве элитарного механизма сохранения и защиты), происходит значительный переворот в установке и характере выдвигающихся таким образом людей. Идентификация индивида с тем социальным слоем или группой в сфере правления, из которых он происходит — будь то деревня, город или род, будь то профессиональная или сословная группа, — постепенно ослабевает или угасает совсем. Вместо нее на передний план выходит новая идентификация с харизматической группой, которая начинает исполнять теперь в восприятии входящих в нее людей функцию их социальной родины.

Удаление от основной группы, которое, конечно, может быть очень различным, идентификация с социальной структурой, которая для всех ее участников — опять же в весьма различной мере и различном смысле — выполняет функцию инструмента социального продвижения, наконец, общая заинтересованность в выполнении задач захвата, пропаганды и выдвижения их собственной группы, а также необходимость утвердить и усовершенствовать ее элитарный характер — все это свойственно процессу выдвижения группы из всего множества сил окружающего ее пространства — частью совершившемуся, частью предстоящему. Все эти факторы образуют предпосылку структуры, которая определеннее всего отличает харизматическую группу от придворной, предпосылку ослабления, если не исчезновения, внутренних противоречий. Они же обеспечивают единство направления силы всех членов группы вовне — в направлении того пространства, в которое необходимо проникнуть, пока восхождение группы к власти еще не состоялось. Тем скорее, однако, обнаруживаются эти противоречия, когда цель достигнута и господство обретено[118].

Помимо этого, у харизматического правителя, в отличие от обладающего консолидированным господством, обычно не имеется в распоряжении прочного механизма власти и управления за пределами его ближайшего окружения. Поэтому его личная власть, индивидуальное превосходство и использование последнего в рамках этой группы всегда составляют первое условие функционирования аппарата. Тем самым, однако, устанавливаются рамки, в которых может или должен действовать правитель. Здесь, как и повсюду, структура ближайшего окружения монарха, связанная со структурой и положением социального поля в целом, оказывает обратное воздействие и на самого правителя. Именно с ним как живым воплощением группы и отождествляет себя большая часть объединившихся таким образом людей, пока в ней остается доверие, надежда и вера в то, что он приведет к общей цели или сохранит и утвердит достигнутые на пути к этой цели позиции. Как монарх управляет своими подданными силою имеющейся у них потребности в социальной дистанции и связанной с этим конкуренции между ними за милость короля и престиж, так и харизматический правитель руководит своей группой на основе потребностей людей в социальном продвижении, в то же время, скрывая от них возможный риск и головокружительный страх восхождения. Таким образом, представителям этих различных типов для решения задач управления нужны совершенно различные качества. Монарх может создать такой механизм, который в значительной мере уменьшит его личный риск и необходимость его неординарного личностного участия. От харизматического правителя, однако, потребуется быть готовым к длительному непосредственному подтверждению своих возможностей действия, а также к пониманию опасности того, что в любой момент придется начать сначала. Нет такого положения в харизматической группе — не исключая и положения правителя, — нет такой иерархии, такого церемониала и ритуала, которые не определялись бы их ориентацией на общую цель группы, которым не грозила бы опасность и которые не могли бы измениться в неопределенных условиях, связанных с достижением цели. В первую очередь именно отсюда получает свой смысл всякий вспомогательный механизм, служащий харизматическому правителю для руководства его группой. Необходимость уравновешивать противоречия между отдельными фракциями и личностями в группе, которая всецело находилась на переднем плане при консолидированном единоличном правлении единовластного короля, не полностью исчезает при неконсолидированном харизматическом единоличном господстве. Тем не менее, здесь она играет лишь второстепенную роль. В соответствии с общественной фигурацией здесь нет стабилизированных групп, которые бы из года в год удерживали между собою равновесие. Владение продуманной и рассчитанной на длительный срок стратегией общения с людьми играет здесь не очень большую роль в сравнении со способностью к необдуманному и непредсказуемому риску, к прыжкам в темноту, способностью, соединенной с абсолютной эмоциональной уверенностью, что в итоге это будет прыжок на свет. Речь идет об абсолютной уверенности такого лидера в своей способности всегда, в условиях крайней нестабильности социальных отношений и всеобщей неуверенности, принимать те решения, которые в итоге окажутся верными и успешными. В действительности можно сказать, что эта уверенность, не поддающаяся никакому рациональному обоснованию и, кажется, не нуждающаяся в таковом, является одной из тех решающих установок харизматического правителя, которые еще требуют подробного исследования. Каждый из них, как принято говорить, «всадник на озере». Если он сможет добраться по тонкому льду до другого берега, то иной историк, в силу широко распространенной склонности отождествлять успех и личное величие, запросто может приписать ему исключительное дарование всегда поступать правильно в трудном положении. Если же он со своей свитой провалится и утонет, то, быть может, войдет в историю как авантюрист-неудачник. Умение такого человека внушать другим непоколебимую убежденность в своей способности всегда принимать только правильные и обещающие успех решения — одно из связующих средств, придающих людям его группы, несмотря на соперничество и несоответствие интересов, единство и сплоченность. Именно эта способность и убежденность являются подлинной субстанцией веры в его харизму. Успех в преодолении непредсказуемых или малопредсказуемых кризисных ситуаций обеспечивает легитимность харизматического правителя как такового в глазах людей его ближайшего окружения и подданных всей сферы его правления. Харизматический характер его самого и его последователей сохраняется лишь до тех пор, пока такие ситуации будут случаться снова и снова или пока их можно будет создавать. Довольно часто, если они не возникают сами по себе, их пытаются создать просто потому, что решение задач консолидированного господства требует иных способностей и предоставляет иные формы самореализации, чем те, которые бывают задействованы на пути к консолидации.

Поэтому правитель должен — в значительной мере из своих собственных ресурсов — справляться с той всегда новой задачей, которую постоянно ставит перед ним его положение. Встреча с самым маленьким человеком его окружения может стать для него испытанием. Никакой этикет, никакой социальный ореол, никакой механизм не смогут защитить его и не помогут ему. Его индивидуальная сила и богатство его личной фантазии должны при каждой такой встрече всякий раз заново подтверждать в нем сильнейшего и легитимировать его как властителя.

5.

Совершенно иначе обстояло дело с Людовиком XIV, которого мы можем противопоставить этому восходящему типу единоличного правителя как ярко выраженный пример властителя сохраняющего и оберегающего. Несомненно, Людовик XIV по-своему принадлежит к числу «великих людей» европейской истории, к числу людей, сфера воздействия которых была необычайно широка. Однако его способности, его индивидуальная одаренность отнюдь не были выдающимися, а, скорее, посредственными. Этот кажущийся парадокс вводит нас в самую сердцевину проблемы.

Таким образом, мы называем «великими людьми» тех, кто благодаря успешному решению определенных задач, поставленных перед ними ситуацией в обществе, сумел оказать исключительно сильное воздействие на весьма широкий круг людей. Варианты могут быть разными: в течение совершенно непродолжительного времени, но с большей интенсивностью, на протяжении ограниченного отрезка своей жизни, в течение всей своей жизни либо, наконец, только после смерти. Чем больше, таким образом, сфера воздействия такого человека, которое часто — хотя и не всегда — может быть одновременно и пространственным и исторически-временным, тем более великим он нам представляется.

Тот парадокс, о котором мы только что говорили применительно к «величию» Людовика XIV, указывает на своеобразное обстоятельство. Бывают ситуации, в которых важнейшая и наиболее богатая последствиями задача может быть как раз решена не теми людьми, которые обладают богатым запасом того, что мы, романтически приукрашивая, понимаем как оригинальность или творческую силу, не теми людьми, которые отличаются чрезвычайной ударной силой и активностью, но людьми совершенно заурядными. Так обстояло дело с Людовиком XIV. Задачу его правления мы уже обрисовали: в противоположность восходящему харизматическому правителю, он должен был воспрепятствовать тому, чтобы социальное давление подвластных ему людей, и в особенности элиты, было обращено в одном и том же направлении.

6.

Людовик XIV пережил в юности эпоху Фронды, когда была сделана попытка произвести, в ущерб его династии действительный переворот существующего порядка. Атака почти всех групп была обращена тогда в одном и том же направлении — против представителя королевской власти. Это единение сравнительно скоро вновь разрушилось. Когда Людовик XIV достиг совершеннолетия и вступил на престол, неограниченная власть короля вновь уже была восстановлена. Людовик XIV принял это господство по праву наследника. Основная задача правления, к выполнению которой он тем самым приступил, состояла не в завоевании и новом созидании, но в сохранении и консолидации, во всяком случае, в развитии существующей системы власти. Он должен был тщательно следить за той системой напряжений, которая соединяла различные сословия и слои общества, и поддерживать ее. Гениальный новатор был бы, вероятно, сломлен такой задачей; он, может быть, ошибся бы в управлении этой машиной и разрушил бы благоприятную для себя ситуацию. Людовик XIV новатором не был, и ему не было нужды быть таковым: «Если бы он был вялым и неуравновешенным, конфликты между разными институтами превратили бы монархию в анархию, как это и произошло спустя столетия. Человеку таланта и мощи эта медленная и сложная машина мешала, и он ее разрушил. Но поведение короля отличалось спокойствием и стабильностью, и, осознавая свои собственные достоинства, он в то же время нуждался в идеях других»[119].

Уровень развития Людовика XIV был, по мнению Сен-Симона, ниже среднего. Это, вероятно, преувеличение, хотя и не очень сильное.

К этому добавилось и то, что все его воспитание, связанное, в том числе, и с развитием его умственных способностей, оказалось довольно запущенным. Неспокойные времена, на которые пришлась пора его юности, не оставляли его воспитателям, среди них, прежде всего, Мазарини, достаточно свободного времени, чтобы обеспокоиться его образованием. «Нам часто приходилось слышать, как он говорил об этих временах с досадой. Он рассказывал даже, что однажды вечером его нашли в саду Пале-Рояля упавшим в бассейн. Чтению и письму его почти не учили, и он остался таким невеждой, что ничего не знал о самых известных событиях в истории»[120]. Сам Людовик XIV сказал однажды[121]: «Чувствуешь гложущую тоску, когда не знаешь вещей, знакомых всякому другому».

Однако он, без сомнения, был одним из величайших королей и одним из самых влиятельных деятелей в европейской истории. Собственно, его специфическая задача — защитить и развить принятое им в виде наследства положение, сопряженное с большой властью, — не просто была ему по силам. Он был словно создан для этой задачи. И решая ее с великим мастерством, он действовал одновременно в интересах всех тех, кто был в той или иной форме причастен к блеску его власти, даже если сами они в то же время были во многих отношениях этой властью подавлены[122]: «Великое могущество и авторитет Людовика XIV происходили из соответствия его персоны духу времени».

Интересно видеть, как он сам, в точном соответствии со своими собственными потребностями и склонностями, формулирует предстоящую ему задачу — задачу властителя.

«Вам не следует думать, — говорил он однажды своему сыну[123], — будто государственные дела — это нечто вроде тех темных проблем науки, которые, может быть, заставляли Вас скучать. Задача королей состоит главным образом в том, чтобы пускать в ход „здравый смысл“, которым всегда можно пользоваться совершенно естественно и без труда… То, что всего нужнее для решения этой задачи, бывает одновременно приятным; ибо задача эта, если сказать одним словом, заключается, сын мой, в том, чтобы, не смыкая глаз, смотреть повсюду, непрестанно узнавать новости из всех провинций и из всех стран, выведывать тайны всех дворов, настроение и слабости всех принцев и всех министров иностранных дел, получать информацию о бесконечном множестве обстоятельств, о которых люди думают, что они нам неизвестны, и так же точно видеть в своем собственном окружении то, что от нас с величайшей тщательностью скрывают, до конца обнаруживать перед собою воззрения и соображения своих собственных придворных».

Иначе говоря, этот монарх был одержим любопытством в отношении всего, что происходило в людях его ближайшего и более далекого окружения. Узнавать их скрытые побуждения было для него своего рода спортом, доставляло ему в то же время чрезвычайное удовольствие. Между тем это была и одна из важнейших задач, которые возникали перед ним вследствие его общественной функции правителя. Кроме того, здесь мы видим, до какой степени в представлении этого властителя весь мир казался продолжением его двора, а именно управляемым наподобие этого двора.

То, что «господство» есть многосложная деятельность, что управление людьми относится к числу важнейших функций в этом комплексе функций, который называется «господством», мы уже подчеркивали. Управление людьми оказывается центральной функцией как в харизматическом и покоряющем типе господства, так и в защищающем и охраняющем господстве Людовика XIV.

Между тем характер правления в этих случаях весьма различен. В тех словах Людовика XIV, с которыми он обращался к своему сыну, вскользь упомянуто, как и с помощью чего управлял этот защищающий и охраняющий властитель: с помощью точного расчета страстей, слабостей, ошибок, секретов и интересов всех людей. Мышление человека, во всяком случае «человека в определенной ситуации» (которое было показано выше как характерная черта придворных людей вообще), обнаруживается и у короля. У всех прочих придворных людей, испытывающих давление со всех сторон, оно имеет значение инструмента борьбы, служащего для самоутверждения и самовозвышения в конкуренции за возможности престижа — «кто амбициозен, тот должен быть хорошо осведомлен»[124]. У короля, испытывающего давление только снизу, оно имеет смысл инструмента борьбы с нижестоящими, инструмента господства.

Властитель, стремящийся к покорению и завоеванию, должен в значительной степени полагаться на искреннюю душевную преданность ему людей его окружения. Он может рассчитывать на них, потому что их интересы в значительной мере совпадают с его интересами. Давление, которое он на них обязательно оказывает, находит себе разрядку, находит свой зримый для каждого затронутого им человека смысл и цель в их совместном действии в рамках всей сферы господства.

И, напротив, властитель, исполняющий функцию сохранения господства, в положении Людовика XIV, который уже испытал угрозу снизу и живет под гнетом подобной же угрозы, никогда не сможет столь же полно рассчитывать на искреннюю душевную преданность подвластных ему людей. Давление, которое сам он вынужден оказывать для сохранения своего господства, не находит себе разрядки в совместном действии, по крайней мере до тех пор, пока король не ведет войны. Поэтому наблюдение и надзор за людьми являются для него незаменимым инструментом его господства. Как об этом говорится в его собственном же учении, Людовик XIV решал эту задачу с той силой и настойчивостью, которые вполне соответствовали тому удовольствию, какое он при этом испытывал. На примере его практики мы еще раз увидели, как это принуждение и тенденция наблюдать за людьми, которая характерна для придворной знати так же точно, как и для короля, обращаются, в случае короля, непосредственно против знати и служат для ее усмирения[125]:

«Стремление короля знать все, что вокруг него происходило, росло и росло; он поручил своему первому камердинеру и губернатору Версаля принять на службу нескольких швейцарцев. Эти швейцарцы получили королевскую ливрею, подчинялись только вышеназванным лицам и имели секретное поручение: день и ночь, утром и вечером прогуливаться повсюду по переходам и пассажам, дворам и садам, скрываться, наблюдать за людьми, следовать за ними, смотреть, куда они идут и когда возвращаются, подслушивать их разговоры и давать обо всем подробный отчет».

После всего сказанного выше о структуре «защищающего господства» едва ли нужно отдельно подчеркивать то, что в рамках всеобщего надзора для короля-консерватора, в положении которого был Людовик XIV, особо важную роль играло наблюдение за интригами и ссорами между людьми при дворе. Сохранение напряженной ситуации среди подданных было для короля жизненно важно, поскольку единство между ними, безусловно, угрожало бы его собственному существованию. Тем не менее, интересно то, насколько он осознавал эту свою задачу и поддерживал — даже создавал — разделения и несоответствия между людьми, как в большом, так и в малом[126].

«Вам следует, — говорил он своему сыну, — разделить свое доверие между несколькими людьми. Зависть к одному служит поощрением для амбиций других. Однако, хотя они и ненавидят друг друга, у них есть все же общие интересы, и они могут достигнуть взаимопонимания настолько, что будут способны ввести своего господина в заблуждение. Поэтому он дол жен иметь информацию и о том, что происходит за пределами его узкого круга, и поддерживать постоянные отношения с такими людьми, которым известны важные новости государства».

7.

Задача обеспечения своего господства принуждает правителя «охраняющего типа» к весьма своеобразного рода деятельности. Его позицию можно было бы назвать «пассивной», если сравнивать ее с однозначно активной позицией покоряющего, харизматического властителя. Но «активный» и «пассивный» понятия слишком однозначные для этой дифференцированной общественной реальности. Покоряющий единоличный властитель сам побуждает свое окружение к действию. И если его не будет, то активность его группы довольно скоро ослабеет. Единоличного властителя-консерватора в известной мере поддерживают в его положении зависть, противоречия и напряжение в созданном его функцией социальном поле; и ему следует лишь иногда вмешиваться в эту ситуацию, регулируя ее, и создавать структуры, поддерживающие эти противоречия и различия и облегчающие ему их обозрение.

С точки зрения короля, подобными механизмами регуляции, обеспечения и надзора являются, в числе прочих, двор и этикет. Выше говори лось об общественном perpetuum mobile в эпоху ancien régime. Здесь же весьма отчетливо это видно в противопоставлении подобного механизма регуляции харизматически покоряющему типу господства. Ключевая группа харизматического властителя распадается тем скорее, чем более сильные противоречия появятся в ней, потому что в таком случае она тем в большей степени вынуждена будет потерпеть фиаско в решении своей задачи. Ключевая группа «внутреннего», «защищающего» господства, ориентированная не на общее действие и покорение, а на совместную защиту и соблюдение дистанции, сохраняется и заново воспроизводится. Тем самым одновременно воспроизводится и сфера принятия решений короля, который направляет друг против друга амбиции подданных до тех пор, пока он может сохранять контроль и держать своих подданных в постоянном страхе. В обобщенном виде это можно представить следующим образом: из круга конкурентов за возможности престижа выходит сначала один и нашептывает на ухо королю то, что может повредить другому; потом выходит второй и докладывает о том, что может повредить первому; и такой круговорот продолжается без конца. Но принимает решения король, и если он действует против определенного человека или определенной группы, то, пока он не затрагивает общей основы существования всех слоев и всей системы, все другие будут на его стороне как союзники.

Именно поэтому для того, чтобы править, здесь не был необходим изобретательный ум. После того как эта система однажды сложилась, того, что Людовик XIV называл «здравым смыслом» и чем сам он в высокой степени обладал, было совершенно достаточно, чтобы регулировать ее и поддерживать ее в равновесии. Но прежде всего это устройство общественной механики позволяло обладателю власти достигать сравнительно значительных результатов при небольшом приложении собственных сил. В движимом конкурентной борьбой perpetuum mobile энергии зарождались сами — «зависть одного сдерживает амбиции другого». Выражаясь собственными словами короля — ему нужно было только дирижировать. Эта механика действовала как силовая станция, где давление управляющего человека на рычаг производит силу, во много раз большую, чем силы, прилагаемые им самим.

Харизматический властитель, в определенном смысле, всегда сам обращается к людям, воодушевляя их, сам активно вмешивается в ход дел, добиваясь воплощения своих идей. К такому властителю, как Людовик XIV, люди всегда подступали сами; ему что-то докладывали, его о чем-то просили. И, услышав все «за» и «против» из уст различных людей, добивающихся его расположения, он принимал решения. Энергия сама устремлялась к нему; он же держался в стороне и умело управлял ею. Ему не нужны были великие собственные идеи, и их у него не было; идеи других текли к нему потоком, а он знал, как ими пользоваться[127]:

«Никто не умел лучше него продать свои слова, свою улыбку, даже свой взгляд. Все у него было ценно, потому что он делал различия; и его величественная манера только выигрывала от редкости и лаконичности его слов. Если он заговаривал с кем-нибудь, обращался к нему с вопросом, делал ему какое-то незначительное замечание, то взоры всех присутствующих устремлялись на этого человека. Это было знаком отличия о котором говорили и который всегда придавал человеку больший вес в обществе… Никогда не было другого человека, столь же любезного от природы; никто не умел так же тонко учитывать различия возраста, сословия и заслуг как в своих ответах — если он говорил что-то большее, чем свое обычное „посмотрим“, — так и в своей манере держаться».

Волны завистливого соперничества бурлят вокруг короля, нарастая, убывая и поддерживая тем самым общественное равновесие. Король же играет на этом соперничестве, как музыкант. Однако, наряду с простым сохранением этого механизма, главный интерес его составляла обозримость той человеческой механики, которой ему приходилось управлять и в которой, без сомнения, таилось известное количество взрывчатого вещества. Эта тенденция к поддерживанию механизма своего господства играя на возможностях которого король воздействовал на всю страну в обозримом и предсказуемом виде также характерна для сохраняющей и защищающей формы господства. Но поскольку и харизматический властитель не может защититься от всего непредсказуемого, вся жизнь Людовика XIV была построена так, чтобы, если только возможно, к королю не могло приблизиться ничто новое и неизвестное — ничто, кроме болезни и смерти. Именно это отличие всей системы, а не просто своеобразие определенных лиц имеют в виду, когда говорят о «рациональности» абсолютистского и «иррациональности» харизматического господства.

«С альманахом и часами можно было на расстоянии в триста лье сказать, что он делает», — говорил о Людовике XIV Сен-Симон, подчеркивая продуманность и точность его действий[128].

Каждый шаг, как самого короля, так и его окружения был заранее предопределен. Каждый поступок одного человека пересекался с поступками других.

8.

Каждый человек в этих цепочках взаимозависимости был вынужден и — из соображений престижа даже склонен — следить за тем, чтобы другие в точности и согласно предписанию исполняли назначенные функции. Таким образом, в рамках этой системы каждый автоматически контролировал другого. Любое «из ряда вон выходящее» действие оскорбляло и ущемляло других. Поэтому для индивида было чрезвычайно трудно, если не невозможно, освободиться от этой зависимости. Если бы не существовало подобной организации, этикета, церемониала, то человек мог бы по собственному усмотрению исчезнуть на некоторое время; ему оставалась бы сравнительно большая степень свободы. Придворный механизм этикета и церемониала не только в значительной степени подчинял контролю единоличного властителя шаги каждого отдельного человека. Он одновременно давал возможность управлять сотнями людей, а во многом работал и как сигнальный аппарат, когда любое нарушение, любая ошибка человека, которая более или менее беспокоила других и подрывала их престиж, становилась заметна всем, доходя через целый ряд промежуточных звеньев и до короля.

Перед подобной «целесообразностью» структуры, как опять же можно увидеть, различие между «ценностнорациональным» и «целерациональным» утрачивает свою остроту. Этот механизм этикета был в высокой степени «целесообразен» для сохранения и обеспечения королевского господства. В этом смысле он был «целерациональным» механизмом, во всяком случае, не менее «целерациональным», чем порождаемые обществом инструменты господства, которое конкурирует за денежные и профессиональные возможности. В обоих случаях (лишь чуть более откровенно, если речь идет непосредственно о деньгах) «господство» является для его обладателей одновременно самоцелью и самоценностью или, по крайней мере, ориентировано на ценности, которые, как кажется, не нуждаются в каком-либо дальнейшем обосновании В этом смысле и инструменты, служащие обеспечению этого «господства», являются одновременно «целерациональными» и «ценностнорациональными».

Положение короля, как оно сформировалось в социальном поле ancien régime, довольно своеобразно высвобождало силы занимающего его лица. К королю текли не только деньги — в форме налогов или доходов от продажи должностей, — хотя сам он не был вынужден в своей профессиональной деятельности ориентироваться на получение денег и изыскивать соответствующие возможности. К нему устремлялись и другие, не так легко измеримые количественно, социальные потоки в форме нематериальных человеческих сил, которыми он мог располагать. А власть располагать этими силами он имел, в основном, хотя и не только потому, что эти силы ему доставляла структура социальных взаимосвязей. Далее, общественное положение короля соответствовало потребностям вовлеченных в эти взаимоотношения людей и групп. Наконец, еще одной и наименее важной причиной было то, что король собственной активностью привлекал эти силы к себе из социального поля. Все эти человеческие ресурсы, которыми мог располагать король, были так размещены в том, что сами современники называли «lа mecanique»[129], что они действовали как механизмы усиления возможностей короля. Иными словами, стоило только королю шевельнуть пальцем, сказать только слово — в социальном поле приходили в движение несравненно более значительные силы, чем приложенные им самим; таким образом, собственная энергия короля — все равно, была она велика или мала, — в самом деле в значительной мере высвобождалась.

9.

У Людовика XV, который принял власть по наследству уже в совершенно обеспеченном состоянии, который уже не испытывал на себе угрозы этой власти, не был свидетелем борьбы за ее сохранение и которому поэтому не было свойственно постоянное напряжение его предшественника в осуществлении господства, немалая часть этой высвободившейся энергии излилась в поиске наслаждений и радостей. Они должны были совладать с бесцельностью и скукой, порожденными этим относительным высвобождением и столь часто характерными для второго поколения элитных слоев.

Для Людовика XIV, напротив, господство, его сохранение и обеспечение еще являлись первоочередной задачей Правда, фактическая угроза той дистанции, которая отделяла его как короля от других людей, становилась в продолжение его правления все меньше, и настоящее решение было, в сущности, принято еще до его вступления на престол; но поскольку он пережил эту опасность в молодости, то сохранение и защита своей функции властителя являлись для него целью и задачей совсем в иной — гораздо большей — степени, чем для Людовика XV.

Сказанное выше об идейном мире и направлении взглядов придворных людей и консервативных слоев вообще встречается у Людовика XIV в особенно сильном проявлении: у него была цель, но это не была какая-то цель вне его самого, это не была цель, направленная в будущее. Он написал однажды в несколько более определенном контексте: «Перестать надеяться — ошибочно»[130]. Это, в сущности, справедливо и в этом более широком смысле: король был вершиной. И в его положении не было надежды. Поэтому целью, которую он ставил перед собою на основании возможностей, высвобождаемых его положением, было обеспечение, защита и, прежде всего, преображение его теперешнего бытия[131]:

«Очевидно, что первые высказывания и жесты Людовика XIV стали его символом… Когда он говорил: „Государство — это я“, он всего лишь хотел сказать: „С вами говорю я и никто иной“».

Если называть Людовика XIV одним из творцов современного государства, то, чтобы такое понимание не сбивало совершенно с толку, следует, по крайней мере, знать, что для него самого государство как самоцель фактически не играло абсолютно никакой роли. То, что его деятельность способствовала дальнейшему развитию Франции как более жестко централизованного государства, не подлежит никакому сомнению. Сошлемся тем не менее и в этой связи на цитированное нами выше место из Жюрьо[132]: «Король занял место государства, король — это все, государство отныне — ничто». Сен-Симон, в котором порою было нечто от вига и который, во всяком случае, всегда был тайным оппозиционером, говорит однажды о дофине с похвалой, явно полемизируя с мнением Людовика XIV: «Эта великая и возвышенная идея, что король существует для народа, а не народ для короля, настолько отпечаталась в его душе, что заставила короля вернуться к роскоши и ненавистной войне».

«Государство» как самоцель определенно является здесь оппозиционной идеен. Ей противостоит, будучи стремлением Людовика XIV, а значит, и решающим мотивом политики и действий Франции во времена его правления, притязание самого короля на престиж, стремление не только обладать властью над другими и осуществлять ее, но и постоянно видеть ее публичное признание, а следовательно, и двойную гарантию в словах и жестах всех других людей. Уже для Людовика XIV публичная демонстрация и символизация власти становятся самоценностью. Таким образом, символы власти начинают жить собственной жизнью и приобретают характер фетишей престижа. Подобным фетишем престижа, лучше всего выражающим самоценность существования короля, является идея «Славы».

Этот фетиш престижа оказывался время от времени вплоть до наших дней определяющим для французской политики. Но он стал характеризовать как самоценность нацию или тех лиц, которые полагали, что воплощают в себе эту нацию. Он, кроме того, был тесно связан с задачами экономической пользы. Для самого же Людовика XIV стремление к престижу обладало, по вышеизложенным причинам, абсолютным приоритетом перед мотивацией иного рода. Конечно, экономические причины довольно часто оказывали влияние на общее направление его действий, хотя сам он не всегда это знал и замечал. Но невозможно верно понять ход событии, если не учитывать, что такая структура общества позволяла власть имущему выдвигать притязания на престиж, намного превосходившие его финансовые притязания, и смотреть на последние как на приложение к первым.

Внешняя политика Людовика XIV, как и его внутренняя политика, останутся непонятными, если не представлять себе этой взаимосвязи между структурой его самовосприятия — образа его самого и его «славы» как конечной цели — и структурой его общественного положения в качестве властителя, или сферы его господства. В этом отношении возможности и задачи, присущие его положению, и его личные склонности действовали в тесной связи. То, что он реализовал возможности, которые предоставляло ему его положение, делая упор на славу и престиж короля (то есть себя самого), и то, что фокус его личных склонностей помещался в той же области, было одним из решающих условий так называемого величия. Он выделялся не интеллектом и не богатством фантазии или творческой силы, но той серьезностью и добросовестностью, с которой он всю свою жизнь, каждым шагом своего собственного поведения старался выражать свой собственный идеал величия, достоинства и славы французского короля.

Он занимал позицию короля на той стадии общественного развития Франции, которая позволяла ему в большой степени проявить свое личное стремление к «репутации» и «славе». Соответственно, те из его подданных, которые имели наибольший вес в соотношении сил, люди общественных элит, состоятельных слоев общества, которые сами изо всех сил стремились к престижу, находили в своем короле то, что было их собственным побуждением, но в меньшем масштабе.

Они понимали его и, по крайней мере, отчасти и какое-то время, отождествляли себя с тем блеском, который исходил от его власти, чувствовали, как из-за его королевского престижа растет и их престиж.

10.

Один современный историк[133] сказал о правлении Людовика XIV, что в мнении Франции абсолютная монархия была не только наилучшим решением вопроса правления; это было также знаком милости провидения: следовало идеализировать и обожать то самое королевство, которое им самим было необходимо. И уже совершенно по праву государство как таковое стало примером того универсального согласия, которое надолго осталось «главной политической доктриной нации».

Это, конечно же, является обобщением некоторого гораздо более частного феномена. Во-первых, самоидентификация подданных с королем сохранялась лишь до тех пор, пока налицо были зримые успехи, и бремя нужды давило не слишком сильно. Но это идеализирующее описание скрывает амбивалентность, характерную для позиции многих подданных короля. Почти все группы подданных отождествляли себя с королем, видели в нем своего союзника и помощника в борьбе со всеми прочими группами. Однако для структуры этого социального поля характерным было то, что в то же время они всегда жили в напряженном противоречии с королем и, неважно, обнаруживая это или нет, все группы подданных были настроены против короля.

Но, даже с этим существенным ограничением, можно сказать, что вышеупомянутое соответствие[134] между личностью короля и установками состоятельных слоев коренилось в этом тождестве важнейшей мотивации — мотивации престижем. Следует послушать самого короля, чтобы понять всю значимость именно этой мотивации[135]:

«Любовь к славе, безусловно, была для меня на первом месте. Пыл моего возраста и сильное стремление поднять мою репутацию дали мне огромное желание действовать. И теперь я осмеливаюсь сказать, что с тех пор, как я начал испытывать жажду славы, это было настолько тонким чувством, что уподоблялось самой нежной страсти. И в равной степени я колебался между желанием приблизиться и удалиться от него».

Король ведет войны, потому что титул завоевателя есть «благороднейший» и высочайший из всех титулов, потому что король и по своей функции, и по своему предназначению должен вести войны. «И если Людовик XIV заключает мир, то он хвалится тем, что отеческая любовь к подданным взяла верх над его „собственной славой“».

Слава была для короля тем же, чем для дворянина была его «честь». Но стремление приукрасить свое существование и его притязание на престиж превосходили силой и интенсивностью притязания всех прочих людей ровно в той мере, в какой его власть превосходила власть всех прочих людей. Потребность короля в том, чтобы не только осуществлять свою власть, но и постоянно демонстрировать ее (отчасти — в различных символических актах), непрестанно видеть ее отражение в триумфе над другими, в рабской покорности других — а именно это и есть «слава», — указывает в своей основе на силу тех социальных отношений, которые король должен был поддерживать в постоянном напряжении и которыми он должен был управлять с чрезвычайной бдительностью, если хотел сам осуществлять и сохранять свою власть.

11.

Сильнейшее честолюбие и потребность в преображении собственного существования, которые, казалось бы, ставили его над всеми прочими и выделяли из их среды, в то же время налагали на короля цепи, которые крепко и неумолимо вовлекали его в водоворот социальных связей. Выше уже ставился вопрос о том, почему король связывал механизмом этикета и церемониала не только дворянство, но и себя самого. Как мы видим, идеалом для короля была возможность властвовать самому и одновременно каждым своим шагом представлять себя самого в качестве правителя, всем своим поведением репрезентировать власть. Понимание условий его самовластия и в то же время причин озабоченности его мыс лей и чувств обретением и сохранением престижа и саморепрезентацией в соответствии со своим рангом (короче говоря, идеалами придворно-аристократического общества, к которому он принадлежал) открывает путь к ответу на вопрос о связывавших короля обстоятельствах. Он не мог подчинить других людей церемониалу и требованиям этикета как средствам своего господства, не подчиняясь им в то же время сам.

Взаимозависимость людей и то состояние принуждения, которое они при этом испытывают, всегда находят себе одну из точек приложения в определенных общественно сформированных потребностях и идеалах. Но характер взаимосвязей между членами общества будет различным в зависимости от характера их социальных потребностей, которые, будучи обращенными на других людей, одновременно приводят к зависимости от них.

Уже было показано, каким образом потребность дворянства в престиже и социальной дистанции позволяла королю заставить это сословие быть частью придворных связей. Теперь же можно увидеть, как сила этого механизма в свою очередь оказывала принуждающее воздействие на короля: после смерти кардинала Мазарини он хотел править сам, держать все нити господства в своих руках и не делить славу и авторитет властителя ни с каким другим человеком Насколько сильное влияние оказывало на его установку положение его предшественника, видно, например, из того, что всю свою жизнь Людовик XIV твердо придерживался следующего положения: никогда не позволять духовному лицу входить в королевский совет. Он не хотел никому дать шанса стать вторым Ришелье. Может быть, самым трудным моментом в его жизни, с его собственной точки зрения, был тот, когда он после смерти Мазарини объявил, что не желает назначать нового «premier ministre», но хочет отныне править сам Позднее он сам говорил о своем дебюте в роли короля[136]:

«Без сомнения, предпочитая в своем сердце среди всех вещей в жизни высокую репутацию, я стремился ее приобрести. В то же время я понимал, что мои первые шаги в эту сторону могли как привести меня к ней, так и навсегда лишить меня надежды на ее приобретение».

Но, сделав этот шаг однажды, он стал пленником положения, при котором король не только властвует, но и правит; он был вынужден решать в обязательном порядке ту задачу, которую возложил на себя ради ее «высокой репутации». Отныне никто другой не смел и не мог помогать ему управлять его людьми и контролировать их. Что бы он ни делал, он не мог теперь мотивировать это своими прихотями или случайными встречами. Чтобы твердо держать в руках власть над своей страной, он был вынужден вместе с этой властью держать в руках и организовывать и себя самого. И так же как он старался выстроить свою страну, в частности свою ключевую группу (двор), в виде наиболее обозримой и предсказуемой организации, ему приходилось подчинять тщательно рассчитанному и обозримому порядку и свою собственную жизнь. Одно не имело смысла и не могло функционировать без другого.

Если бы королю противостояло «государство» как социальная структура, имеющая самостоятельный смысл и характер, то ему, наверное, оказалось бы возможно отделить и в собственной своей жизни деятельность, обращенную на государство, от той, которая относилась только к нему самому. Но поскольку государство как таковое не имело для него самостоятельного смысла и самоценности, поскольку в соответствии с нацеленностью на престиж в этой социальной машине фактически все было ориентировано на восприятие королевской жизни как подлинной и главной ценности, поскольку, в конечном счете, все: народ, двор и даже семья должны были служить возвышению короля — в жизни короля тоже не было разделения между государственным и частным актом. Он был повелителем, а следовательно, и смыслом целого, он властвовал в стране как отец семейства, а в семье — как отец страны. Поза короля, стремление и необходимость представать королем и репрезентировать свое собственное достоинство пронизывали, как уже было сказано, и самые приватные сферы его жизни. Его подъем утром, его отход ко сну, его любовная жизнь были столь же важными и до мелочей организованными актами, как, скажем, подписание государственного договора; все они в равной мере служили поддержанию его личного господства и его «репутации».

12.

Чем шире была сфера его власти и чем сильнее зависели от него все люди при дворе, тем больше подданных устремлялись к нему. Он хотел подобного наплыва людей, преображавшего его бытие, такая популярность была ему жизненно необходима. Каждый его жест, каждое выражение, каждый шаг имели для всех в этой толпе чрезвычайное значение, были еще одним способом повысить его престиж. Обладая монополией на возможности, за которые боролось непропорционально большое количество конкурентов, он вынужден был поддерживать распределение этих возможностей, означающее для него одновременное исполнение функции власти и функции престижа. Вместе с тем, не желая утратить господство над системой в целом, он представлял и себя самого как предсказуемый и детально продуманный механизм.

Если бы сфера его господства была меньше — например, такой, как у средневековых королей Франции, которые предоставляли своим вассалам функции власти, а тем самым и самостоятельную власть и авторитет в обширных областях государства, — тогда и степень его ответственности была бы меньше. Небольшую область относительно легко контролировать, и число людей, которые оттуда обращаются к властителю с просьбами или за советом, никак не может быть слишком велико. Чем больше сфера господства, тем большим — уже в силу количества тех людей, которые зависят от него, окружают его и перед которыми он все еще остается только индивидом, — будет давление, оказываемое сферой господства на самого властителя. Значит, больше будет и его ответственность, при условии, что властитель по традиции попытается сам, единолично управлять этой обширной структурой так же, как управлял более узкой, а именно — как домохозяин во всей стране. Одновременно с этим давлением будет нарастать и напряжение сил, необходимое для него, чтобы удовлетворить те требования, которые предъявляет к нему его функция и которые он в то же время предъявляет себе сам. Чем больше страна, тем больше «репутация» ее властителя, но тем больше требуется сил на ее поддержание и тем сильнее механизмы принуждения, которым он подвержен Эти кет и церемониал, которым должны соответствовать все его действия и при помощи которых среди толпы окружающих его людей точно устанавливается дистанция, которую он должен соблюдать в отношении к ним и они в отношении к нему, являются с точки зрения инструментов господства формами выражения принуждения, оказываемого господством на его обладателя.

«У короля было все, кроме удовольствий и частной жизни», — говорит Лабрюйер[137]. Власть короля заставляет его по минутам расписывать всю свою жизнь, и это принуждение опирается не только на необходимость поддержания в полном объеме потестарных возможностей его положения, но и на указанную выше потребность «славы», на жажду престижа. Побуждаемый ею, Людовик XIV, может быть, последним принял на себя в полной мере согласованность всей своей жизни согласно с той старинной традицией, в соответствии с которой функции домохозяина и властелина страны в положении короля еще не были строго дифференцированы. Символом этого можно считать расположение и функцию его спальни, которые послужили поводом для рассуждений в этой главе. У короля в Версальском дворце едва ли было хоть что-нибудь, что можно было бы назвать «частными покоями». Если он желал избегнуть навязанного этикета, подчинявшего себе его жизнь в Версале, то он отправлялся в Марли или в какой-нибудь другой из своих загородных дворцов, где этикет и церемониал были не столь тягостны, как в Версале, будучи, впрочем, и там достаточно обременительными для человека нашего времени.

Напротив, Людовик XV, следуя часто упоминавшейся выше тенденции к ослаблению общественных связей, покинул спальню Людовика XIV и велел устроить себе у бокового фасада мраморного двора анфиладу комнат более интимных и не столь ориентированных на внешнее представительство — свои «частные покой». Здесь началась постепенная дифференциация государства и личности короля, в результате чего государство или народ оказались, наконец, самоцелью, а его верховный руководитель — носителем функции власти, имеющим не только публичную, но и частную жизнь.

13.

Как видим, положение Людовика XIV как короля служит хорошим примером возможного единства двух феноменов. Если не принимать во внимание доступные наблюдению явления (то есть при чисто философском рассмотрении), эти феномены могут показаться совершенно не сочетаемыми друг с другом. С одной стороны, это масштаб сферы, в которой он мог принимать решения (она часто понимается как «индивидуальная свобода»). С другой стороны, степень зависимости короля от других индивидов, от тех принуждающих обстоятельств, которым он вынужден был подчиниться, и от обязанностей, которые он должен был возложить на себя. В случае Людовика XIV эти кажущиеся противоречия были двумя сторонами одного и того же явления.

Полноту потенциала власти, которым король мог располагать в силу своего положения, можно было поддерживать только с помощью чрезвычайно тщательного и рассчитанного манипулирования сложным, многополюсным балансом социальных связей и в обширном и в более узком потах его господства. Этикет и церемониал были в числе тех организационных инструментов, которыми король пользовался для поддержания дистанции между всеми группами и лицами в придворном обществе, включая свою собственную особу, а следовательно, и для поддержания социального равновесия всех групп и лиц в рамках элитной господствующей группы. Они конечно же были не единственными инструментами, имевшимися в его распоряжении для этой цели. Без других средств осуществления власти, о которых подробнее говорится в другом месте[138], прежде всего без контроля над армией и без права распоряжаться всеми доходами государства, организация придворного общества с помощью этикета и церемониала и тесно связанные с ней надзор и тактика настраивания друг против друга всех принадлежащих к этому обществу лиц и разрядов едва ли были бы долговечны. Но, не манипулируя так ловко этими инструментами придворного господства, король очень легко мог бы попасть под контроль одной из соперничающих групп или лиц, а вместе с тем утратил бы и часть своих прав распоряжаться основными монополиями — монополией на физическое насилие и на доход от налогов.

Эта скованность сравнительно самых свободных и могущественных лиц, занимающих ведущее, руководящее положение в подобной системе, — достаточно общераспространенное явление. Но когда сегодня говорят о крупных организациях, то связывают с этим понятием только крупные промышленные предприятия. При этом забывают, что среди структур, к которым относится понятие «государства», мы встречаем эволюционную серию больших систем, которые существовали намного раньше, чем в рамках некоторых государственных организаций возникли крупные промышленные объединения. То, что в настоящее время в дискуссиях и исследованиях, посвященных проблемам организации, вопросы государства играют значительно меньшую роль, чем вопросы промышленности, отчасти связано и с различным местом этих двух предметов в понятийной классификации. «Государства» понимаются как политические феномены, в отличие от промышленных предприятий, которые классифицируются как экономические феномены. При изучении, как политических, так и исторических явлений исследование типов организации играет сегодня все еще относительно небольшую роль. Каковы бы ни были причины этого, мы можем узнать немало нового о государствах различного типа, если рассмотрим их просто как организации, попытавшись понять их структуру и способ функционирования. При такой постановке вопроса возможно еще отчетливее увидеть ту проблему, которая стояла перед Людовиком XIV. Эта проблема стоит перед индивидом, занимающим руководящее положение в крупной организации: «Как индивид может длительное время сохранять контроль над всей многолюдной крупной организацией?» При современном состоянии общества даже в тех немногих крупных объединениях (например, промышленного характера), верховный контроль над которыми действительно осуществляется одним человеком, в распоряжении руководителя имеется целый спектр безличных методов контроля. Компетенция, статус, полномочия носителей тех или иных функций зафиксированы отчасти письменно, в форме общих пред писаний и правил. Письменные документы, совершенно независимо от прочих своих функций, выполняют в то же время и функции контроля, ибо они позволяют проверить с высокой степенью точности, что произошло, какое решение было принято в определенном случае и кем оно было принято. Кроме того, в большинстве крупных организаций есть специалисты по контролю, которые по долгу службы проверяют, что происходит в организации, и таким образом разгружают соответствующие обязанности руководства.

Несмотря на формальные, построенные на письменных договорах и письменных документах организационные рамки, которые в государственной организации Людовика XIV были еще в зачаточном состоянии и встречались лишь эпизодически, во многих крупных организациях наших дней, даже в крупных промышленных и коммерческих организациях, имеется соперничество за статус, противоречие между частными группами, использование внутреннего соперничества вышестоящими руководителями и некоторые другие явления, которые проявились при исследовании коллизий придворного общества. Но поскольку основная регуляция человеческих отношений в крупных организациях формально зафиксирована в высшей степени безлично, подобные явления имеют сегодня более или менее неофициальный и неформальный характер. Соответственно, в придворном обществе обнаруживаются многие из тех явлений, которые встречаются сегодня в более скрытых и замаскированных формах, внутри сильно бюрократизированных организаций.

14.

Невозможно завершить разговор о проблемах несвободы даже столь могущественного властителя, как Людовик XIV, не сказав несколько слов о принципиальном значении подобного рода исследовании. В повседневном мышлении ситуация часто представляется так, будто хотя подданные и зависят от властителей, но властители никак не зависят от них. Не так-то легко осознать, что социальное положение властителя, например короля, в таком же точно смысле основано на взаимной зависимости и разделении функций в обществе, как социальное положение инженера или врача. Проницательные наблюдатели, каким в случае с Людовиком XIV являлся Сен-Симон, наблюдатели из ближайшего окружения властителя довольно часто видят те обязательства, которые влияют на его решения и постановления. Но с более отдаленной дистанции правители достаточно часто представляются независимыми творцами, свободно выбирающими свои решения и поступки. В историографии это ложное представление, в частности, находит свое выражение в широко распространенной склонности использовать личности отдельных властителей, например Людовика XIV, или Фридриха Великого, или Бисмарка, для окончательного объяснения исторических процессов. При этом не указывают (как это сделано здесь в ограниченном объеме применительно к Людовику XIV) на общую систему взаимосвязей, обрамляющих все их решения и определяющих их уникальность. Таким образом, властителей или членов малых правящих элит зачастую представляют как символы свободы индивида, а саму историю — как собрание поступков подобных индивидов.

В социологии сегодня близкие этим понятия часто находят выражение в теориях акции или интеракции. Негласно или совершенно открыто эти теории основываются на представлении, будто исходный пункт для всех исследований общества составляют свободно избирающие индивиды, абсолютно независимые господа и хозяева своей собственной деятельности, которые и вступают в «интеракции». Если с позиции подобной теории акций не удается разобраться с социологическими проблемами, то ее дополняют системной теорией. В то время как в основании социологической теории акций обыкновенно лежит представление об отдельном индивиде вне всякой социальной системы, системная теория базируется обычно на представлении об общественной системе, не принимая во внимание отдельных индивидов.

Проведенное ранее исследование двора и, в особенности, положения отдельного человека — а именно короля — может несколько смягчить встретившиеся категориальные трудности, в том случае, когда пытаются решить теоретические проблемы, полностью отстранившись от эмпирики. Сделать это достаточно сложно, поскольку в подобной ситуации все теоретические положения напрямую соотносятся с эмпирическими данными.

Королевский двор, придворное общество — это образование, состоящее из многих отдельных людей. Подобного рода образование можно, конечно, называть «системой». Но не так просто найти тесную связь между употреблением этого слова и теми феноменами, к которым оно относится в области социологических исследований. Когда говорят о «системе людей», это звучит несколько нелепо. Поэтому здесь вместо него используется понятие фигурации. Можно без натяжки сказать: «Двор есть фигурация отдельных людей». Тем самым действительно несколько смягчается трудность, из-за которой в предшествующей истории социологии с завидным постоянством сходились в оканчивающихся вничью поединках теоретики, обращающие внимание на индивидов как таковых, и другие теоретики, обращающие внимание на общество как таковое.

Кроме того, понятие фигурации имеет еще то преимущество, что оно, в отличие от понятия «системы», не рождает в уме человека представления ни о радикальной замкнутости, ни о внутренней гармонии. Понятие фигурации нейтрально. Оно может относиться как к гармоничным, мирным и доброжелательным отношениям людей, так и к недружелюбным и напряженным отношениям между ними. Придворное общество преисполнено противоречий, но это нисколько не вредит его характеру специфической фигурации людей.

Приближается ли тем самым к решению проблема соотношения индивида и общества? Чтобы показать, по крайней мере, подход к ее решению, нужно сделать еще несколько шагов. Как уже было замечено в начале нашей работы, фигурации, которые составляют люди друг с другом, отличаются тем, что они с незначительными отклонениями могут продолжать существовать даже тогда, когда все отдельные люди, составлявшие их в определенный момент, уже умерли и их места заняли другие индивиды. Так, французский двор существовал и при Людовике XIV, и при Людовике XV, при этом их составляли разные индивиды. Но первая фигурация при непрерывной смене составляющих ее людей перешла во вторую. В каком смысле можно говорить, что в обоих случаях речь идет о специфической фигурации, к которой допустимо применять одно и то же понятие — фигурация «двора» и «придворного общества»? Что дает право, несмотря на смену отдельных индивидов, которые составляют друг с другом эту общность, и несмотря на определенные изменения в самой этой общности, на которые указывает понятие «развитие двора», говорить в обоих случаях о «дворе» и «придворном обществе»? Что, собственно говоря, несмотря на все перемены, остается неизменным в подобных случаях?

На первый взгляд можно, казалось бы, удовлетвориться следующим ответом: меняются отдельные люди, но не отношения между людьми. Но с таким ответом приходится остановиться на полпути. Понятие отношения весьма просто истолковать как нечто такое, что зависит только от того или иного отдельно взятого человека. Однако отношения между придворными или между королем и придворными различного ранга, сколь бы бесконечно разнообразны ни были их индивидуальные вариации, определялись, в конечном счете, специфическими условиями, которые для отдельных людей, не исключая и самого короля, были неизменны.

Интеллектуальная трудность, встретившаяся здесь, состоит в том, что эти условия часто понимают как нечто существующее вне отдельных людей, когда говорят, например, об «экономических», «социальных» или «культурных» условиях. Но если присмотреться, можно обнаружить, что то, что удерживает людей в связи друг с другом определенным образом и придает форме их связи устойчивость, передающуюся из поколения в поколение с некоторыми эволюционными изменениями, есть не что иное, как специфические типы зависимости индивидов друг от друга, или, если воспользоваться техническим термином, специфические взаимосвязи. При этом уже проведенный анализ показал, что подобные связи отнюдь не всегда бывают по природе своей мирными и гармоничными. От своих противников и соперников можно зависеть точно так же, как от своих друзей и союзников. Множественные противоречия, которые обнаружились при исследовании придворного общества, характерны для разных видов взаимной зависимости, они встречаются во всех сколько-нибудь дифференцированных обществах. Их изменения в течение длительного времени и, в некоторых случаях, их нарушение, разлом традиционного и установление нового равновесия могут быть достаточно подробно проанализированы социологом.

Таково положение дел, картина которого только искажается от некритического использования таких слов, как «социальные условия», «дух времени», «среда» и многих родственных им понятий. Термин «интеракция» в его сегодняшней версии также не отвечает фактам, доступным непосредственному наблюдению. Подобно социологическому понятию «акции», или «деятельности», содержание понятия «интеракция» далеко не столь очевидно и однозначно, как может показаться на первый взгляд. Если первые два термина наводят на мысль, что характер и направление деятельности следует объяснять только лишь инициативой действующего индивида, то понятие «интеракция» означает, что этот характер возникает только лишь из инициативы двух изначально независимых индивидов — «ego» и «alter», «Я» и «Другого» — или из столкновения многих изначально независимых индивидов.

Предшествующие исследования достаточно ясно показывают, почему теории акции и интеракции мало способствуют эмпирическим социологическим исследованиям. В их основе лежит один и тот же образ человека, который также негласно стоит у истока многих исторических исследований в классической манере, — образ отдельных людей, каждый из которых, в конечном счете, абсолютно независим от всех прочих, — индивид в себе, «homo clausus».

Социологическая теория взаимной зависимости, служившая путеводной нитью для предшествующих исследований и получившая, в свою очередь, точность и ясность благодаря подобным исследованиям, намного строже придерживается фактов. Она исходит из того наблюдения, что каждый человек с детства принадлежит ко множеству зависящих друг от друга людей. В той сетке взаимосвязей, в которую он попадает с рождения, в различной степени и по различным образцам развивается и утверждается его относительная автономия как индивида, который самостоятельно принимает решения. Если при изучении общественно исторических феноменов мысль исследователя остановится на действиях и решениях отдельных людей (словно их возможно понять без соотнесения с зависимостями соответствующих индивидов, с сетью взаимосвязей, образуемых ими с другими индивидами), то будут искажены именно те аспекты человеческих отношений, которые образуют прочную рамку человеческих «интеракций». Анализ сети взаимных зависимостей, в которой находился столь могущественный король, как Людовик XIV, является хорошим примером той степени достоверности, которой можно добиться при их рассмотрении. То, о чем шла речь ранее, повторимся, есть модель этой сети взаимных зависимостей, модель проверяемая и нуждающаяся в проверке. Но, проводя подобный анализ фигураций, мы направляем исследование общества и истории по такому пути, который позволит достичь большей преемственности исследований. Обнаруживающиеся здесь взаимосвязи не определяются идеалами исследователя. Чтобы заметить их, чтобы ясно и отчетливо их обозначить, довольно часто приходится отвлекаться от своих собственных идеалов. Если бы речь шла не о людях, можно было бы сказать: здесь мы проникаем в саму вещь. Взаимная зависимость короля и его придворных — это данности, которые можно найти, но нельзя изобрести.

Но когда указываются человеческие взаимосвязи, не лишаются ли люди своей «свободы»?

Невозможно узнать, что означает слово «свобода» в самом общем его смысле, пока не станет лучше осознаваться то принуждение, которому люди подвергают друг друга, и прежде всего — социально оформленные потребности людей друг в друге, которые ставят их во взаимную зависимость. Понятия, которыми мы располагаем сейчас для обсуждения вопросов такого рода, в особенности само понятие «свободы», еще слишком слабо дифференцированы, чтобы ясно и отчетливо выражать то, что представляется нашему взгляду, когда мы «вживую» наблюдаем людей (себя самих) в их общении друг с другом.

Могущественный король, в силу имеющегося у него потенциала власти, обладает более обширной сферой свободы в принятии решений, чем любой из его подданных. В этом смысле можно было бы, вероятно, сказать, что он свободнее любого из своих подданных. Проведенное выше исследование вполне ясно показывает, что могущественный властитель хотя и может быть, вероятно, назван в этом смысле «более свободным», но «свободным», несомненно, назван быть не может (если «свободный» означает «независимый от других людей»). Конечно, именно властитель, может быть, более всего приближается к идеальному образу действия индивида, основанному на свободном решении. Однако нет ничего более показательного для проблемы взаимной зависимости людей, чем то, что каждый поступок властителя, в силу его обращенности на других людей, которые могут противиться или, во всяком случае, реагировать не таким образом, как ожидается, ставит одновременно властителя в зависимость от подвластных ему людей. Именно это и выражает понятие взаимной зависимости: как в шахматной игре, каждое относительно независимо избранное действие одного индивида представляет собою ход на шахматной доске общества; он вызывает ограничивающий независимость этого индивида и демонстрирующий его зависимость ответный ход другого индивида или, что часто случается, ответный ход многих других индивидов. Каждый живой и обладающий хоть каким-то духовным потенциалом человек, даже раб, даже скованный цепями пленник, имеет некоторую меру автономии, или, если предпочесть более драматичное выражение, сферу свободы. То, что даже у пленника есть некоторая мера автономии, понимается порой романтически приукрашено, как доказательство метафизической свободы человека вообще. Но идея абсолютной свободы отдельного человека безотносительно всех его связей с другими людьми имеет значение, прежде всего постольку, поскольку льстит самоощущению человека. Если оставить в стороне все метафизические или философские спекуляции о «проблеме свободы», которые невозможно подтвердить и подкрепить ссылкой на поддающиеся исследованию и наблюдению феномены, то мы обнаружим перед собою любопытный факт. Хотя и можно наблюдать различные степени независимости и зависимости (или, выражаясь иначе, власти) людей в их взаимных отношениях, нигде не наблюдается абсолютной степени ни той, ни другой. Кроме того, обыкновенно дело обстоит так, что относительно независимый поступок одного чело века ставит под вопрос относительную независимость других; он влияет на постоянно колеблющееся, неустойчивое равновесие между людьми Можно достаточно уверенно предсказать, что в следующей фазе развития науки исследователи все чаще будут отказываться от употребления абсолютных и застывших понятийных полярностей вроде «свободы» и «необходимости» и обратятся к проблемам равновесия.

Но, таким образом, мы уже подступаем к тем проблемным областям, которые выводят нас за поставленные рамки. Сказанного выше будет пока достаточно для понимания того, что понятия «свободы» и «детерминированности», которые часто употребляются в традиционных спорах о такого рода абсолютных альтернативах, слишком грубы и слабо дифференцированы, чтобы представлять в дальнейшем какую либо ценность при исследовании наблюдаемых феноменов человеческой жизни. Традиция, господствующая в этих спорах, придерживается крайне искусственного и потому непригодного подхода к решению проблемы. Она ставит в фокус исследования обособленного человека, который зависит всецело от себя самого и кажется абсолютно независимым от всех других людей. И обсуждают в таком случае либо свободу, либо детерминированность именно этого искусственного продукта человеческой фантазии Исследования и споры можно вывести из полумрака таких коллективных фантазий, только поставив их на социологическую основу. Иными словами, за точку отсчета надо принять не отдельно взятого, абсолютно независимого чело века, а то, что мы действительно можем наблюдать: множество взаимозависимых людей, образующих специфические фигурации, например двор. При таком подходе к проблеме исчезает барьер, который столь часто сегодня отделяет друг от друга обсуждение теоретических и эмпирических проблем. Детальное исследование одного-единственного общества дает, как видим, материал для исследования общей, теоретической проблемы относительной зависимости или независимости индивидов в их взаимных отношениях, а это последнее исследование, в свою очередь, способствует уточнению первого. Проблемы, выявляемые при социологическом исследовании могущественного властителя, в этой связи особенно показательны. Если вместо двух абсолютных и диаметрально противоположных друг другу понятий, таких как свобода и детерминированность, поставить в фокус наблюдения проблемы степени и равновесия, то окажется, что проблема свободы и проблема фактического распределения власти между людьми более тесно связаны между собою, чем это представляется обычно.

VII

Становление и эволюция придворного общества Франции как следствия смещения центров власти в обществе в целом

1.

Всякая форма господства является выражением некоторой социальной борьбы, закреплением такого распределения власти, которое соответствует исходу этой борьбы. Момент этого закрепления, состояние общественного развития при возникновении режима оказывается при этом определяющим для его специфической формы и его дальнейшей судьбы. Так получилось, что, например, прусский абсолютизм, который приобрел устойчивую форму значительно позднее и окончательно включил феодальную знать в систему своего господства намного позднее, чем абсолютизм французский, в ходе этого закрепления и включения мог создать такую институциональную конструкцию, для которой в пору рождения французского абсолютного режима еще отсутствовали предпосылки не только в самой Франции, но и во всей Европе.

Этим двум абсолютистским системам господства предшествовала борьба между королями и феодальной знатью. В этой борьбе знать как во Франции, так и в Германии утратила свою относительную политическую самостоятельность, но то, что были способны и что хотели сделать с нею в XVIII веке короли Пруссии, не было похоже на то, что могли и хотели совершить с помощью новоприобретенной и требующей новых гарантий власти французские короли в XVII столетии. Здесь обнаруживается явление, наблюдаемое в истории довольно часто: страна, развившаяся в каком-либо отношении позднее, принимает и образует при решении институциональных проблем более зрелые формы, чем другая страна, которая до сих пор ее опережала. Многое из того, что мог создать в своей стране Фридрих II, — например, характер введенных им чиновничества и администрации — получило свой аналог во Франции только благодаря Революции и позднее Наполеону; они, в свою очередь, также сумели решить во Франции проблемы, с которыми Пруссия, а за ней и Германия справились лишь значительно позже. Для судьбы, для «физиономии» наций имеет чрезвычайно большое значение, когда — а это всегда означает в то же время и как в них ставятся и решаются те социальные проблемы, которых не минует ни одна крупная западноевропейская страна. Короли отнюдь не стояли в стороне от этой исторической судьбы. Она диктовала им проблемы и задачи, она направляла их природные дарования в том или ином направлении. В чем-то эти поставленные судьбою задачи их душили, а в чем-то — давали им возможность развернуться в полную силу. И короли, как каждый индивид вообще, были подвержены действию тех принуждающих факторов, исток которых заключается в феномене взаимной зависимости людей. Даже их неограниченная власть была выражением и следствием этих факторов.

2.

Конечно, очень многое побуждает нас к тому, чтобы считать королей людьми, стоящими вне общественной судьбы и вне переплетений общественных отношений, потому что они, как кажется, не принадлежат непосредственно ни к одному общественному слою своих народов Во всяком случае, мы бываем склонны объяснять мотивы и направления их действий и поведения только их личными качествами — например, врожденными задатками. Бесспорно, в прежние времена их место в социальном поле, имеющиеся у них возможности для реализации своих личных качеств — короче, тип их включенности в общественное целое часто был весьма неординарным. Но по-своему и они были включены в сеть человеческих взаимосвязей. Каждый король, или ряд королей, являлся частью определенной общественной традиции. Независимо от того, были ли эти короли великими или незначительными, образ их поведения, тип их мотиваций и целеполаганий был в каждом случае сформирован их специфической социальной биографией, их отношениями к тем или иным социальным слоям и поколениям. Некоторые из них — например, Наполеон I или Фридрих II Прусский — стали инициаторами социальных преобразований или трансформации государства, поэтому их мотивации и тип их поведения как властителей в эпоху слома традиции были неоднозначны. Между тем другие правители могут быть однозначно отнесены к тому или иному типу, как, скажем, французские короли эпохи старого порядка: они по типу своего поведения, по своим мотивациям, своему этосу были и остались придворными аристократами, представителями того социального слоя, который нам потому только приходится негативно и бесцветно обозначать как слой без трудового дохода, как нетрудящийся слой, что буржуазный язык нашего времени придал соответствующим положительным качествам оттенок предосудительности.

Французский король ощущал себя дворянином — «первым дворянином» (le premier gentilhomme)[139], как он говорил. Он был воспитан в дворянских нравах и умонастроении, его поведение и мышление были сформированы этой нравственной культурой. Это явление не будет вполне понятно нам, если мы не проследим происхождение и развитие королевской власти во Франции от ее зарождения через все средневековье. В данном контексте мы этого сделать не можем. Здесь важно только усвоить, что в этой стране — именно потому, что в ней, в противоположность многим немецким государствам, через все средневековье вплоть до Нового времени без значительных перерывов тянулась прочная и богато развитая традиция дворянской этики, — король, будучи звеном этой традиции и нуждаясь для ее исполнения в общении, в обществе людей, воспитанных в тех же нравах, что и он сам, был скован этой традицией прочнее, нежели короли в тех странах, где между средневековьем и Новым временем пролегает более глубокий рубеж или в которых дворянская этика получила не столь богатое и своеобычное развитие.

3.

Не менее важно, однако, второе обстоятельство, которое связано с этим первым и которое легко упустить из внимания. Французские короли в продолжение целых столетий, вплоть до Генриха IV и даже до Людовика XIV, вели с попеременным успехом постоянную борьбу — хотя и не со всем дворянством, ибо отдельные части знати всегда сражались на их стороне, но, по крайней мере, с высшей знатью и ее приспешниками. И весь образ дворянской этики с необходимостью изменялся, по мере того как победа в этой борьбе клонилась на сторону королей и как эта этика — в противовес прежнему многообразию — все более определялась одним центром, в Париже, и одним социальным органом — королевским двором Но короли, способствовавшие таким образом этому изменению дворянской этики, были в то же время сами затронуты этим изменением, по мере того как оно совершалось. Они никогда не стояли вне дворянства, как стояла, например, вне его впоследствии буржуазия. Об этой последней с некоторым основанием можно сказать, что она постепенно перестала ориентироваться на образцы дворянской этики и, в конце концов, перестала понимать дворянские манеры и, таким образом, как носитель собственной, недворянской установки победила дворянство извне. Но то, что совершилось во Франции XVI и XVII веков — когда была установлена неограниченная монархия, когда короли укротили крупную и мелкую знать, — было в известном отношении не чем иным, как постепенным смещением центра тяжести в пределах одного и того же социального слоя.

Из рассеянного по всей стране дворянства выросла, как его центр и задающая тон сила, сконцентрированная вокруг короля придворная знать. И как основная масса дворянства превратилась, таким образом, из рыцарей в придворных сеньоров и грансеньоров, так же претерпели трансформацию и короли. Франциск I был еще королем-рыцарем, «l е roi chevalier»[140]. Он любил турниры, он любил охоту; война была для него блестящей рыцарской игрой, в которой он рисковал своей жизнью как храбрый шевалье, ибо это было частью рыцарски-дворянской конвенции, это было частью его чести, и он был обязан, он чувствовал себя как король обязанным этим законом рыцарского поведения, подобно всякому другому рыцарю.

Аналогично обстояло дело еще и с Генрихом IV, который однажды — еще будучи предводителем гугенотов и великим вассалом королей Франции — по получении известия о военных приготовлениях противников предложил свои услуги, чтобы в личном поединке решить спор с их предводителем, герцогом де Гизом[141]: «Неравенство ранга не должно мне в этом помешать». Один против одного, двое против двоих, десятеро против десятерых или двадцать человек против двадцати они бы сражались оружием, которое употребляется обычно между рыцарями в поединке за дело чести. Так он говорил. Достигнув власти, он как бы воплотил в себе переход от позднерыцарского типа короля к другому, придворно-аристократическому, который свое первое законченное выражение нашел потом в Людовике XIV. Король этого нового типа уже не мчался по-рыцарски в битву во главе своих дворян, как то еще делал Генрих IV, а все более и более предоставлял ведение своих войн генералам с наемными войсками и если сам по рой и подставлял свою грудь под пули, то все же едва ли был привычен к личному физическому участию и личной активности в схватке. Турниры также совершенно утратили при Людовике XIV характер личного поединка мужчины с мужчиной. Они стали своего рода придворной игрой. И если искать примера тому, до какой степени король в своем поведении сам стал теперь человеком двора, придворным аристократом, но как в то же время в рамках придворного общества его особа обладала особым весом, благодаря чему вновь восстанавливалась дистанция между ним и всеми прочими, — то таким примером может послужить описание рыцарской игры, происходившей при Людовике XIV в 1662 году[142]:

«Было пять отрядов, облаченных в разные цвета и представлявших разные народы: римлян, персов, турок, мавров, русских; каждым командовал военачальник самого высокого ранга. Король предводительствовал первым войском, которое представляло римлян; его девизом было солнце, рассеивающее тучи. Из рыцарей его свиты первый нес зеркало, отражающее солнечные лучи, второй — ветвь лавра, ибо это священное дерево солнца, третий — орла, устремляющего к солнцу свой взор…»

«Если бы это не была игра, — говорит Ранке, — это граничило бы с идолопоклонством. Все девизы первого войска имеют одинаковый смысл; девизы прочих войск указуют на него же. Все они словно отказались от желания быть чем-то сами по себе; они что-то представляют собой лишь постольку, поскольку состоят по отношению к королю».

Эта рыцарская игра есть символ. Если мы рассмотрим ее не саму по себе, а с точки зрения развития баланса власти и сопоставим это поведение Людовика XIV с позицией Генриха IV, предлагавшего поединок, то станет наглядно ясно, в каком смысле Генрих IV был последним королем-рыцарем, а Людовик XIV — придворно-аристократическим королем. Оба как люди и как короли всем своим воспитанием, формами и мотивацией своего поведения принадлежали к своему дворянскому обществу. Это общество и его формы социального взаимодействия были частью их существования как его неотъемлемая, сама собою разумеющаяся стихия. Но вес, которым обладали эти короли в пределах своего общества, был различен. В случае Генриха IV власть короля по отношению к его дворянству была хотя и сильнее, чем у кого-либо из предшествующих королей, но все же не столь сильна, как у Людовика XIV. Он еще не стоял в такой степени над всеми, как этот последний, и еще не настолько отдалился от своих дворян.

4.

Людовик XIV, хотя он и жил среди придворного общества, в то же время в такой степени стал единственным средоточием этого общества, как никто из его предшественников. Равновесие сил между королем и дворянством, к которому он принадлежал, совершенно сместилось. Теперь его отделяла от всех прочих дворян огромная дистанция. Но тем не менее это была одновременно дистанция в пределах одного и того же социального слоя. То, что парадигматически демонстрирует вышеупомянутая рыцарская игра, справедливо для места Людовика XIV среди придворной знати, для его поведения по отношению к этой знати вообще: эта знать составляла его общество. Он принадлежал к ней, и он нуждался в ней как в обществе. Но в то же время он отдалялся от нее в той самой мере, в которой его господствующая позиция возвышала его над всеми другими дворянами.

В поведении Людовика XIV по отношению к придворной знати всегда сочетаются две противоположные тенденции, которые определяют место знати в этой системе господства и которые, закрепляясь в институтах, снова и снова с необходимостью рождаясь из институтов, остаются характерными и для его наследников до самого конца этого режима: это, во-первых, тенденция к созданию и обеспечению с помощью всякого рода институтов неограниченного личного господства короля, подавляющего любые притязания крупной и мелкой знати на власть; во-вторых, это тенденция к сохранению дворянства как зависимого от короля, служащего королю, но четко отличаемого от остальных общественных слоев сословия с его специфической этикой, как бы в роли единственно адекватного монарху и необходимого ему общества.

Это амбивалентное отношение короля к дворянству, теперь в решающей степени влиявшее на облик самого дворянского сословия, не было выражением личного произвола какого-то одного властителя. Оно было необходимым следствием ситуации, медленно складывавшейся в течение XVI века, того специфического исторического процесса, в ходе которого дворянство вместе с немалой частью своих экономических возможностей утратило одновременно и основы своего социального положения и своей социальной исключительности, а короли в силу своей функции и биографии обрели грандиозные новые возможности. Происхождением и воспитанием короли были связаны с дворянством, но социальное развитие Франции все более определенно переводило их из положения «первого среди равных» в такую потестарную позицию, которая была намного выше позиций всех прочих дворян их королевства. Выходом из конфликтов, возникавших из-за этой одновременной принадлежности к сословию и дистанции от него, оказался двор.

5.

Борьба между дворянством и королевской властью шла во Франции издавна. Причины ее до XVII века мы в данном контексте можем не рассматривать. Так или иначе, в XVII веке борьбу эту, в конце концов, выиграла королевская власть. Как самим фактом, так и масштабами этой победы короли обязаны были, однако, обстоятельствам, которые большею частью не зависели от их собственной воли, от их личного усердия, а находились вне сферы их власти. То, что после религиозных войн королевская власть досталась именно Генриху IV, может быть, и зависело от личных дарований и относительно случайных констелляций. Но то, что баланс сил между королями и дворянством отныне окончательно и радикально сместился в пользу первых, а в дальнейшем власть короны еще и внушительно расширилась, — это было, в основном, последствием общественных сдвигов, происходивших за пределами сферы власти королей или какого бы то ни было отдельного человека и даже отдельных групп людей. Эти сдвиги подарили королям значительные возможности (которые те конечно же могли использовать или не использовать в конкретном случае в зависимости от своей личной одаренности) и поколебали основу жизни дворянства.

6.

Произошедшие в течение XVI века перевороты в социальном строе Европы были, несомненно, едва ли менее значительны, чем те перевороты, которые отчетливо проявились лишь в конце XVIII в Конечно же при ток драгоценных металлов из заморских стран и соответствующее умножение оборотных средств, которое рано или поздно дало себя знать во всех европейских странах — правда, весьма различным образом, — было не единственной причиной этих общественных изменений XVI века, но во всяком случае, можно определенно сказать, что приток драгоценных металлов послужил их катализатором. Золотой и серебряный дождь дал развиться многим зародышам, которые были заложены в истории европейских обществ и которые без этого дождя, вероятно, прорастали бы гораздо медленнее и частично, может быть, погибли бы. С другой стороны, этот приток драгоценных металлов едва ли произошел бы, если бы развитие самих европейских обществ не достигло уже такой ступени, на которой в нем была потребность и его могли бы использовать. Применительно к Франции эта взаимосвязь между умножением денежных средств и тем направлением, которое приняло в эту эпоху перестроение общества, уже выяснена достаточно четко[143].

Первым следствием увеличения объема денег стало чрезвычайное их обесценение. Покупательная способность денег упала, по оценке одного современника[144], вчетверо. Соответственно, выросли цены. Объем движимого имущества возрос. Хотя прочную основу всякого состояния по-прежнему образовывала земельная собственность, в обществе все более утверждалась привычка держать в доме значительную сумму наличными. Но это обесценение денег имело чрезвычайно различные последствия для разных слоев народа. Едва ли можно описать эти процессы лаконичнее и яснее, чем это сделано в нижеприведенных словах: приблизительно с 1540 года «мало-помалу турский ливр непрерывно обесценивался, а цены на товары росли. Уже в царствование Франциска I стали заметны некоторые последствия этого процесса: арендная плата и покупательная стоимость земли возрастали, а фиксированные доходы — например, доходы с цензив — наоборот, падали; эти последствия не были пагубными для земледельцев, промышленников и торговцев, которые могли пропорционально повышать свои цены. Но они оказались пагубными для высших и низших слоев: землевладельцев-сеньоров и рабочих… Сеньоры и дворяне искали места при дворе или в правительстве; буржуа — административные и судейские должности. Одни столпились вокруг короля, другие захватили аппарат управления. Все эти перемены приближали установление абсолютистского, централизованного, аристократического и бюрократического режима»[145].

Если отвлечься в данной связи от значения этих процессов для прочих слоев, то, во всяком случае, для значительной части французского дворянства обесценение денег означало глубокое потрясение, если не разрушение экономических основ его существования. Оно получало от своих земельных владений фиксированную земельную ренту. Поскольку цены постоянно росли, дворяне — в большей или меньшей степени — уже не могли более прожить на те доходы, которые они получали в соответствии с договорами. К исходу религиозных войн большая часть дворянства была по уши в долгах. Во многих случаях его земли прибирали к рукам кредиторы. В эту пору большая часть земельных владений сменила своих владельцев. И, по крайней мере, часть дворянства, оторванного таким образом от своих земель, стекалась ко двору, чтобы там искать себе новой жизни. Мы видим, как судьбы общества сузили круг возможностей целого социального слоя, а тем самым и уменьшили и его силу, его социальный авторитет, и дистанцию, отделяющую его от других слоев.

7.

Если причислять короля непосредственно к дворянскому сословию, то можно сказать, что король, в силу своей функции, был единственным дворянином в этой стране, чей экономический базис, чья сила, чья социальная дистанция под влиянием этих процессов не уменьшились, а, напротив, увеличились.

Первоначально для короля, как и для всех дворян, основным источником дохода были доходы от его землевладений. Теперь это давно уже было не так. В изучаемую эпоху для доходов короля все большее значение приобретали налоги и им подобные поступления, которые он как бы черпал из денежных средств своих подданных. Так постепенно король, владеющий землями и раздающий земли, превращается в короля, владеющего деньгами и раздающего деньги.

Позднерыцарские короли XVI века представляют собою промежуточные типы. Короли двора в XVII и XVIII веках представляют в экономическом отношении королевскую власть, основанную на денежных поступлениях. Поэтому, в то время как дворянство конца XVI и начала XVII века, жившее в основном за счет своих землевладений и практически не принимавшее участия в коммерческих движениях своей эпохи, вследствие обесценения денег нищало, доходы короля — по многим каналам, прежде всего благодаря налогам и продаже должностей, — не только могли расти пропорционально обесценению денег, но еще и умножались по мере роста богатства определенных слоев, плативших в казну налоги. Эти постоянно растущие поступления, которые текли к королям в силу их специфического положения в фигурации общества с его растущей урбанизацией и коммерциализацией, составили одно из решающих условий относительного прироста их могущества. Раздавая деньги тем, кто служил их власти, они создавали себе механизм господства. При этом не следует забывать, что этот доход для королей — в отличие от купцов и ремесленников — не был трудовым доходом, получаемым от их включенности в социальные сети, от какой-либо профессиональной деятельности; он поступал королям из трудового дохода работающих слоев благодаря деятельности оплачиваемых функционеров. Одной из функций короля было управление этими функционерами, координация их деятельности и принятие решений на уровне высшей координационной инстанции государства. В этом отношении короли тоже оказались единственными членами дворянского сословия, которым происшедшая перемена фигурации предоставляла возросшие возможности. Ибо короли могли в главном сохранить свой сеньориальный характер, им не нужно было предаваться какой-нибудь профессиональной деятельности, и, тем не менее, они могли приумножать свои доходы за счет растущего богатства их страны.

Между тем как король возвышался, все прочее дворянство опускалось — таково было то смещение равновесия, о котором мы говорили выше. А дистанция, которую поддерживал затем Людовик XIV между собою и дворянством, была «создана» не им лично, но всем этим развитием общества, принесшим социальной функции короля огромные возможности и уменьшившим при этом возможности всего остального дворянства.

Не менее значимо для судеб дворянского сословия было происходившее в этот же самый период преобразование военного дела. Сравнительно большой вес средневекового дворянства в балансе сил между ним и монархами объяснялся не в последнюю очередь тем, что последние в большой степени зависели от своих дворян во всех военных предприятиях. Дворянам-землевладельцам приходилось покрывать большую часть расходов на военное снаряжение, на доспехи, лошадей и оружие — свое собственное и своей свиты — за счет доходов от своих поместий или, в крайнем случае, за счет военных трофеев. Если они не откликались на призыв своего суверена выступить в поход, если они — как это бывало порой, по истечении предписанного традицией времени покидали войско и возвращались в свои поместья, в свои замки и дворы, то удержать их под знаменами могла, в конце концов, разве что карательная экспедиция; но с успехом произвести такую экспедицию или даже хотя бы пригрозить ею и чего-то добиться верховный сеньор мог, только если располагал достаточно впечатляющим множеством воинов. А располагать таким войском, в свою очередь, он мог только в той мере, в какой мог полагаться на преданность со стороны групп рыцарства.

В течение XVI века становились все более ощутимы перемены в военном деле, которые подготавливались уже давно и которые отчасти тоже были связаны с ростом денежного оборота. Нижеследующая цитата показывает некоторые примечательные структурные отличия этой переходной эпохи:

«Во французском войске XVI века были смешаны элементы самого разного рода. Только в чрезвычайных случаях, да и тогда без особенной военной пользы и без особого успеха, к оружию призывали весь состав ленного дворянства. Старинное ленное войско, по сути дела, перестало существовать. Дворяне же, способные к военной службе, включались в роты тяжелой кавалерии, ордонансные роты, которые объединяли под общим именем жандармерии: жандармы сами обеспечивали лошадей и дорогую амуницию; менее состоятельные приписывались к этим ротам в качестве конных стрелков… В мощной кавалерийской атаке, но также и в личной, индивидуальной помощи эти люди, отличавшиеся честью и выучкой, были для генералов незаменимы. Но сам этот род войск уже не имел будущего. Будучи строго отделена от этой тяжелой рыцарской кавалерии и значительно ниже ее рангом, развивалась легкая кавалерия, опирающаяся все в большей и большей степени на владение современным стрелковым оружием… Вся организация войска основывалась на выплате жалования».

В неустойчивом балансе сил между массой служащего в армии дворянства и монархами равновесие смещается в пользу последних также и в сфере военного дела. Растущий приток денежных средств позволяет королям нанимать войска для ведения войн. Военачальники, являющиеся в то же время предпринимателями, вооружают армии, рекрутируемые из низших слоев общества. Вместо раздачи земельных угодий, ленов, которые на прежних, менее монетаризованных и коммерциализованных фазах общественного развития составляли плазу за военную службу, господствующей формой вознаграждения теперь все больше становится оплата наличной монетой, жалованье наемника. Монархи нанимают на службу наемников, или солдат — в самом этом слове еще живо воспоминание об этой фазе развития[146]. Тем самым зависимость королей от ленного дворянства стала значительно слабее, а зависимость их от источников денег и всех связанных с ними отношений возросла.

Войска, рекрутировавшиеся из высших слоев общества, уступили первенство войскам, основная масса которых рекрутировалась из низших слоев, не в последнюю очередь благодаря развитию стрелкового оружия. И прежние виды стрелкового оружия, например арбалеты, традиционно были оружием войск, состоящих из крестьян и иных незнатных сословий. В битвах рыцарских армий они играли роль вспомогательных войск, в том числе и потому, что латы всадников и лошадей ограничивали эффективность их стрельбы. Развитие огнестрельного оружия, против которого не защищала железная броня на людях и животных, также способствовало снижению общественной значимости старого военного дворянства. Развитие государств, позволившее монархам перейти к ведению войн с помощью оплачиваемых наемных армий, и развитие огнестрельного оружия для пехоты взаимно способствовали друг другу.

8.

Проблемы перехода от одного распределения власти, от одного баланса сил к другому многообразны. Еще несколько примеров помогут сделать картину несколько более полной. Раздача королями земель при натуральном хозяйстве и раздача ими денежных рент при денежном хозяйстве создавали основу для весьма различного рода отношений. Первая даже пространственно удаляла наделенных ленами лиц от короля. Пока кредитооборот был еще мало развит, было отнюдь не легко прокормить себя длительное время вдалеке от своей земли. Даже посреди походов и в тех битвах, которые привели к победе Генриха IV, дворяне, если не приходилось ожидать победы и добычи, очень скоро снова удалялись из армии и возвращались домой[147].

Но деньги, которые мог раздавать король, часто позволяли, а довольно часто и принуждали оставаться поблизости от короля. Если землевладение в смысле натуральной ренты более или менее принуждало к оседлости, то землевладение как источник денежной ренты позволяло удалиться от земли. А тем более денежные ренты — например, пенсии или подарки непосредственно из королевского кошелька, которые могли возобновляться при постоянной милости короля и прекращаться в случае немилости, — оказывали сильное давление на человека, принуждая его постоянно находиться при короле, побуждали к тому, чтобы вновь и вновь новыми непосредственными личными услугами приобретать себе высочайшее благорасположение. Таким образом, характер зависимости, к которой понуждала раздача натуральных рент, с одной стороны, и раздача жалованья, пенсий и денежных подарков, с другой стороны, был весьма различен. Первая давала большую степень самостоятельности, чем вторая. Ибо в своем лене, что бы ни случилось, дворянин был все-таки королем в миниатюре, и если лен был однажды дарован и принят, то положение ленника в нем было достаточно прочно; во всяком случае, было вовсе не так легко снова лишить его лена; по крайней мере, чтобы на долгое время сохранить за собой этот дар, не нужно было беспрестанно добиваться милости короля.

Денежные же подарки приходилось как бы снова и снова выманивать из королевской казны. Пенсий могли лишить скорее и проще, чем дарованных земель, чем натуральных рент, находившихся где-то в провинции, вдалеке от королевской резиденции. В этом смысле люди, которые зависели от денежной ренты королей, жили на более зыбкой почве, чем те, которые получили от него земли в лен.

Проявляющаяся в форме денежной ренты милость королей таила в себе для зависящих от нее людей куда больший риск, была причиной более скорой смены успеха и неудачи в обществе, а потому порождала и более подвижные, более дифференцированные установки и физиономии людей, чем милость королей, выражающаяся в натуральных рентах. И несамостоятельность привилегированных лиц, их зависимость от короля были больше, зримее, нагляднее, чем у держателей ленов.

Король, держащий двор и раздающий придворным деньги или денежные ренты, как личность со всеми своими прихотями, поступками и чувствами, непосредственно властвовал над большим кругом лиц, постоянно окружавших его преданным вниманием, чем какой бы то ни было из королей эпохи натурального хозяйства. Его деньги собирали вокруг себя этих людей.

Подобное противопоставление короля, раздававшего земли, и короля, раздававшего деньги, не лишено известного смысла, ибо один тип короля непосредственно и постепенно возникал из другого, продолжал его в своем поведении.

Иными словами, отношение абсолютных монархов Франции, раздававших придворным денежные средства, к дворянству невозможно понять, если не учитывать, что это отношение выросло из традиционного отношения верховного сюзерена к своим вассалам и ленникам. Старый союз короля и дворянства, выражающийся, скажем, в том, что король называл себя «первым дворянином» (premier gentilhomme), а дворянство ощущало себя как «подлинная движущая сила и живое тело страны»[148], традиционная обязанность короля содержать свое дворянство, а дворянства — служить королю — они не перестали существовать. Рассматривая «пенсионную экономику» эпохи старого порядка, нельзя забывать, что в ней сохраняются, в трансформированном сообразно законам двора, в снятом виде, старые ленные отношения. Одним из конститутивных элементов поведения содержащих двор королей и придворной знати по отношению друг к другу является то, что оно выросло из старой рыцарской взаимозависимости между рыцарями-королями и рыцарями из числа их вассалов и свиты.

Но этос феодальных ленных обязательств опирался первоначально на более равноправную взаимную зависимость партнеров друг от друга; всюду, где эта зависимость была незначительна, как, например, у крупных вассалов, легко было нарушить и этот этос, это обязательство. Ленники нуждались в монархе-сюзерене как в координирующем командире, владетеле или распределителе завоеванной земли, а сюзерен нуждался в свите и вассалах как в воинах и нижестоящих командирах для защиты, а также для увеличения своих владений, как в соратниках для битв и усобиц. Король, кроме того, нуждался также во всем остальном дворянстве — помимо того, что из этого дворянства выходили его товарищи по охоте и турнирам, спутники и спутницы его светских удовольствий и воины, вместе с которыми он бился в сражениях, — изначально еще и потому, что только из числа этих дворян, хотя бы и духовного звания, он мог найти себе советчиков. Из воинов его дружины первоначально происходили те, кто более или менее самостоятельно, именем короля управлял страной, взимал подати и отправлял правосудие. При столь всесторонней зависимости от дворянства, при столь тесном переплетении интересов дворянства с интересами короля дистанция между королями и всеми прочими дворянами еще не могла принять таких масштабов, как впоследствии.

С течением времени центральные властители той или иной ступени все более и более выделялись из общей массы дворянства; они смогли увеличить собственную власть за счет других представителей дворянства отчасти благодаря тому, что привлекли людей из другого сословия, которое постепенно стало пригодно для подобных целей, — из буржуазии — к осуществлению функций, бывших до сих пор привилегией дворянства и высшего духовенства. Во Франции им действительно удалось оттеснить дворянство почти ото всех подобных функций и заменить его ротюрье. В руках именно этих людей находилась уже в конце XVI века большая часть судопроизводства, администрации и даже министерские функции.

9.

Что же после этого делало дворянство необходимым для короля? Как видим, это — решающий вопрос. Хотя ленные отношения и продолжали существовать, в трансформированном виде, в отношении короля и двора, от их старых обязательств, от старого этоса — при неравенстве возможностей, оказывавшихся в распоряжении у короля и дворянства в условиях денежного хозяйства, и при ослабевающей зависимости короля от дворян, — конечно, не осталось бы ничего, если бы только нищающая знать нуждалась в короле для своего сохранения, а король решительно ни в каком смысле не нуждался бы в ней как в особенном и незаменимом сословии. Так для чего же нужно еще было теперь королю дворянство?

Задав этот вопрос, мы немедленно затрагиваем еще одну, более обширную проблему: всякий институт является продуктом совершенно определенного распределения власти и сил между взаимозависимыми группами людей. Из этой констелляции он не только рождается однажды, но в течение известного времени рождается снова и снова как некоторая фигурация, переживающая множество отдельных людей. А потому и применительно ко двору эпохи старого порядка следует задать вопрос об общественном производстве и воспроизводстве распределения власти, которое только и может представить в надлежащем свете эту фигурацию сменяющихся, приходящих и уходящих людей.

Сформулированный выше вопрос о характере и степени той зависимости дворянства от короля и короля от дворянства, которая находит себе воплощение в феномене двора, есть не что иное, как формулировка в иных словах этой же проблемы общественного производства и воспроизводства двора. Ибо так же как невозможно понять, скажем, фабрику как общественный институт, пока мы не выясним себе из структуры порождающего ее социального поля, в каком смысле люди оказывались и оказываются вынуждены наниматься к некоторому предпринимателю в качестве рабочих и в каком смысле, до какой степени этот предприниматель, в свою очередь, зависит от рабочих, — так же точно невозможно понять двор как общественный институт, покуда мы не установим формулу потребности, т. е. характер и меру взаимозависимостей, которые в каждое время сплачивали различных людей и группы людей в «двор» и удерживали их при дворе.

Лишь тогда двор предстанет перед нами таким, каким он был в действительности, а именно не как произвольно или случайно созданная общественная группировка, о цели либо причине которой спрашивать и невозможно, и не нужно, но как фигурация людей определенных слоев общества, которая вновь и вновь создавалась именно таким образом, потому что предоставляла объединенным в ней людям возможности для удовлетворения различных, вновь и вновь общественно формируемых в них потребностей или нужд.

От двора Капетингов, прежде всего двора Людовика Святого (1226–1270), к двору Франциска I, а затем двору Людовика XIV и его наследников ведет непрерывная линия развития. Во Франции, несмотря на все порой довольно глубокие трансформации социальной структуры, придворная традиция смогла непрерывно сохраняться и оставаться живой с XIII до самого XVIII века. Это было одной из важнейших предпосылок для утонченности и проработанности французской придворной этики, а кроме того и для складывания специфически «французской» традиции вообще. Решающий рубеж в этой эволюции пролегает в XV и XVI веках. Если до этого времени наряду с королем имели собственные дворы и его крупные вассалы[149] (хотя число их постепенно убывало), так что двор короля Франции был только первым, но даже не всегда самым богатым, блестящим и задающим тон, то в эти два столетия, по мере роста могущества короны и королевский двор постепенно все более и более становился господствующим центром страны. В том, что касается дворянства, этот процесс означал его трансформацию из натурально-хозяйственной феодальной знати в придворную аристократию. Эта перемена стала очевидной в годы правления Франциска I.

10.

Как мы сказали выше, Франциск I представлял собою переходный тип на пути от рыцарского к «придворному» типу короля и был еще, возможно, ближе к первому, чем ко второму.

Именно потому, что это тип переходный, оказывается трудно, а в данном контексте и вовсе невозможно осветить структуру его двора подробно. Но чтобы, так сказать, взять разбег для описания двора в его зрелой форме, характеризующейся раздачей денег королем, упомянем здесь вкратце один-два структурных элемента переходного типа дворов XVI века.

«В XVI столетии — говорит один французский историк, — во Франции появилось нечто новое: аристократическое общество. Место феодалов окончательно заняли дворяне, а это было революцией»[150].

Это в самом деле была своего рода революция, и для дворянства она была даже не просто внешней трансформацией, а едва ли не полной структурной перестройкой.

При Франциске I, конечно, еще существовали некоторые крупные лены; но он уже не терпел ничьей независимости, и его бальи — чиновники, набиравшиеся из буржуа, — и его суды, составленные из ротюрье, все более и более теснили феодальную администрацию и феодальную судебную систему.

Одновременно Франциск I рядом со старой владетельной знатью, иерархия которой была иерархией ее ленов, выстроил пирамиду новой титулованной знати — от простого дворянина до принца и пэра Франции. Хотя эти дворянские титулы, которые раздавал сам король, были еще связаны также и с владением землей и получением земельной ренты, но ранг дворянина уже не зависел более — или зависел не только — от ранга, традиционно соединяемого с владением определенными землями, а представлял собою дарованное королем отличие, с которым потестарные функции были сопряжены во все меньшей и меньшей степени, и король при этом отнюдь не всегда руководствовался происхождением человека, связанным с определенным владением; это правило он нарушал по своему усмотрению[151]. Причем король награждал таким образом прежде всего воинские заслуги. Поэтому здесь для «homines novi», а именно для военных, появлялись чрезвычайно богатые возможности выдвижения. Сформировалась — отчасти рядом со старой, отчасти внутри нее — новая иерархия дворянства, в которой различия определялись в гораздо большей степени установленным королем титулом и связанными с этим титулом денежными рентами, чем происхождением. Последствия этого для структуры дворянства проявились очень скоро. Уже во второй половине XVI века аристократия почти целиком состояла из новых фамилий.

Итак, дворянство, как и прежде, было сословием воинов. Король нуждался в нем прежде всего в таком качестве. Но благодаря своим возросшим возможностям он предпринял то, что применительно к позднейшей эпохе мы назвали бы «рационализацией», просвещенной реформой: он нарушил закон происхождения и начал перестраивать дворянство сообразно интересам своей власти.

Рост возможностей, которые были в распоряжении короля, заметен уже в том, что его расходы на раздачу подарков, пенсий, жалованья и пр. весьма значительно возросли сравнительно с расходами его предшественников. Правда, и он уже систематически делает долги, как это характерно и для последующих французских королей. Резервы, накапливаемые в казне в связи с войнами, расходуются чрезвычайно быстро, и делаются попытки открыть все новые и новые источники поступления денег: выдачей рент, повышением налогов, продажей должностей и т. п. Но все это показывает лишь, как благодаря развитию его социального поля и его специфического положения в этом поле перед королем открывались все большие возможности властвования.

Соответственно, все большее множество людей устремлялись ко двору. Для переходного характера этой эпохи, когда только начинается освоение новых форм, возникших в ходе развития общества и государства, показательно, что, по крайней мере, в первой половине периода правления Франциска I не было вообще ни одного здания, достаточно просторного и в достаточно хорошем состоянии, чтобы вместить в себе растущий королевский двор. Материальное вместилище для этого растущего двора эпохи денежного хозяйства приходится снова и снова строить и расширять, пока, наконец, не появляется Версальский дворец — символ кульминации, но в то же время и начала застоя. Только его размеров оказывается достаточно для дальнейшего развития двора, и это весьма показательно для соответствия, обнаруживаемого между эволюцией королевского двора и общества в целом. Королевский двор является на этой ступени истории европейских стран центром их интеграции. Интеграционные задачи рано или поздно увеличиваются по мере роста функциональной дифференциации населения. Так рост королевского двора — с оговорками, касающимися специфического распределения власти в династических государствах, отражает в известной степени рост разделения труда в обществе.

Для положения двора в переходную эпоху характерно, кроме того, что люди, сбирающиеся здесь, хотя уже более непосредственно, чем раньше, живут в постоянной зависимости от короля, но по сути своей они все еще рыцари и воины, а не, как то будет позднее, придворные, временами отправляющиеся на войну. Эпоха полна войн и военных экспедиций, судьба людей в этих войнах переменчива — достаточно вспомнить хотя бы пленение Франциска I. А потому и в королевском дворе в это время всегда есть что-то от военного лагеря.

К этому присоединяется одно обстоятельство, также имеющее немалое значение: чем больше становится двор, тем труднее становится длительное время обеспечивать его провиантом в одном и том же месте.

Как известно, скоплением огромной группы потребителей при дворе правителей пытались объяснить возникновение раннекапиталистических крупных городов[152]. Но именно в этой связи обнаруживается, насколько при изучении общественных процессов объяснение того или иного факта одной-единственной причиной всегда останется неполным объяснением. Однолинейные связи «причина — следствие» недостаточны здесь как тип объяснения. Задача объяснения и здесь заключается в указании тех взаимозависимостей, благодаря которым развитие одного-единственного социального образования оказывается включенным в развитие круговорота функций общества в целом. Рост придворного слоя потребителей и с ним вместе — рост раннекапиталистического города не связаны какой-то самодостаточной причинной связью; оба они суть функции преобразования в структуре фигурации в целом. Только в связи с прогрессом оборота денег и товаров, в связи с распространением торговли, с коммерциализацией социального поля стало возможно длительное время удерживать большое множество людей в одном месте, одних окрестностей которого, естественно, не могло хватить для обеспечения пропитанием значительных масс потребителей. Кроме того, доходы землевладельцев должны были, прямо или косвенно, получить характер денежных рент, сам денежный оборот должен был приобрести определенные надежные формы, чтобы часть землевладельцев могла оторваться от своих поместий и надолго поселиться вдали от них, в городе, как особая потребительская группа. Иными словами, развитие придворного слоя потребителей было только частным процессом в рамках этого более широкого движения.

Далее, чем более единообразной становилась администрация, чем больше была та область, из которой король получал свои доходы, чем больше становились эти доходы с ростом коммерциализации и укреплением гражданского и военного государственного управления, тем больше могло стать и общество потребителей, живших и пользовавшихся, прямо или косвенно, доходами и имуществом короля; тем большую пользу извлекал из этого и тот город, куда, в конце концов, стекались со всего государства суммы, предназначенные для короля. Именно в этом контексте нужно понимать облик, который получил королевский двор в эту переходную эпоху. Вплоть до самого XVII века он еще был не очень прочно привязан к одному месту. Хотя Париж и был королевской столицей, но по значению с ним вполне могли соперничать другие города. Абсолютная централизация, складывание одного-единственного аристократического общества, а тем самым и формирование совершенно определенного типа человека как единственного образца и нормы только начинались. Королевский двор еще нередко переезжал[153] из одного замка в другой. На конях и мулах король, знатные господа, да и дамы со всей своей свитой кочевали с места на место. За ними следовала длинная вереница телег, повозок и слуг всякого рода; даже мебель, ковры, все столовые принадлежности и посуда сопровождали королевский двор в его странствованиях.

Таким образом, первое время артерии, которые связывают жизнь в провинции с жизнью при дворе, жизнь в деревне — с жизнью в городе, еще не гак сильно пережаты, как будет позднее, хотя и этот процесс уже начинает проявляться, по мере того как значительные части дворян устраиваются на жительство при дворе, более или менее постоянно удаляясь от своих земельных владений. Здесь происходит процесс дистанцирования. Но постоянное перемещение двора еще не позволяет этим дистанциям закрепиться.

Структура подразделений двора и придворных должностей уже в основных чертах совершенно та же, что позднее при Людовике XIV, хотя масштабы пока еще меньшие. Главный дворецкий (Grand Maitre d’Hôtel) осуществляет надзор за всеми службами королевского дома. Он, равно как и главный шталмейстер, главный спальник, главный кравчий и другие обладатели главных придворных должностей являются могущественными людьми не только при дворе, но и в королевстве. Насколько дворянство врастает при этом в домохозяйство короля, заметно прежде всего в том, что при Франциске I у короля и принцев крови возникает обыкновение держать в качестве прислуги, в том числе на более низких должностях например, в роли камердинеров, — лиц дворянского сословия[154]. Однако в эту эпоху все отношения еще более или менее подвижны, иерархия придворных не так стабильна, наследственный характер должностей не так выражен. Поэтому мобильность двора и воинский образ жизни оставляют не очень много простора для формирования жесткого общеобязательного этикета.

Но одна тенденция, имеющая особенное значение для последующего развития, со всей отчетливостью обозначилась уже при Франциске I. Дистанция, разделяющая тех людей, которые принадлежат ко двору, и тех, которые к нему не принадлежат, приобретает все большее значение в рамках социального поля. Чем сильнее утрачивают свое значение традиционные функции сюзерена, вассалов и рыцарей, обосновывавшие и поддерживавшие до сих пор дистанцию между дворянством и другими слоями, тем большую социальную значимость приобретает «принадлежность ко двору» как функция, служащая основанием дистанции и престижа[155]. Возникающая таким образом разделительная линия проходит и через само дворянское сословие. Одна часть старого дворянства попадает в новую аристократию, образующуюся на основании принадлежности ко двору, другая же часть не попадает. Одновременно ряду буржуа удается получить доступ в эту замыкающуюся новую группу и выдвинуться в ней. Так в эту эпоху совершается структурная перестройка дворянства на основе иного, чем прежде, принципа обособления и конституирования группы.

Огромное значение для общественной структуры ancien régime имеет сосуществование и взаимопроникновение двух этих форм социального обособления — дистанции, обусловленной наследственной сословной и ленной функцией или профессиональными функциями, с одной стороны, и дистанции, обусловленной принадлежностью или непринадлежностью ко двору, с другой. Последняя проявляется в существовании придворной и непридворной знати, а позднее также и в существовании придворной или близкой к придворному обществу и подражающей ему сословной буржуазии — и буржуазии непридворной, занятой профессиональным трудом.

«Сеньоры французских королей были поначалу не просто советниками, они были законодателями»[156]. Начиная примерно с Филиппа IV, хотя и с известными колебаниями, власть королей над дворянством во Франции росла очень постепенно и непрерывно. В ту эпоху, которую мы обыкновенно называем Ренессансом, в правление Франциска I, а затем в XVII веке — Генриха IV лишь достигло завершенности то, что было уже давно подготовлено. Эта постепенность и преемственность были одной из решающих причин того, что в придворном порядке хотя и в снятом, трансформированном виде — все же сохранилось многое от порядка средневекового, феодального. Не вдруг и не в короткое время, но в постепенном движении короли сокращали власть дворянства и ограничивали притязания Генеральных штатов на участие в управлении государством[157]. А сколь важную роль играла при этом «свобода распоряжения денежными средствами подданных в силу независимости от органов сословного представительства»[158], можно ощутить, например, если сопоставить положение Франциска I, который был практически независим от согласия сословий, с гораздо более скованным и в этом отношении гораздо более сложным положением Карла V.

Затем, в XVI веке произошел своего рода откат. Сословные собрания опять стали созываться чаще, схватки[159] за власть между ними и королями вновь стали ожесточеннее. Конечно, социальные корни религиозных войн во Франции распознать без весьма обстоятельного социологического исследования (а такого пока нет) сравнительно трудно — прежде всего потому, что в них, совершенно независимо от собственно религиозного раскола, самым различным образом переплелись между собою борьба группировок знатных семейств за престол, борьба нищающего из-за последствий денежного хозяйства и ослабленного дворянства за новую точку опоры и в то же время как в отдельных частях дворянства, так и прежде всего в городских слоях мощные тенденции к сохранению или восстановлению сословных прав и свобод[160].

Но, как бы то ни было, если мы говорим, что в конце религиозных войн, с победой Генриха IV, была предрешена также победа неограниченной королевской власти над всеми противостоящими ей социальными слоями, а значит, в том числе и над дворянством, — то ни в коем случае не следует забывать, что подобная формулировка передает до известной степени верно только результат этих битв. В самих же конфликтах фронты и намерения сражающихся отнюдь не были однозначно определены таким образом. Как часто бывает, эта формулировка создает иллюзию, будто то, что получилось впоследствии, тождественно с тем, чего отдельные люди и группы людей на самом деле хотели изначально; отдельные индивиды представляются планирующими, творящими и созидающими то, что в действительности может быть понято только в свете всего переплетения людей и их желаний в обществе, в свете констелляции социального поля как целого и в свете тех возможностей, которые оно предоставляло отдельным группам и индивидам.

11.

Генрих IV был вначале крупным вассалом короля Франции, своего рода местным монархом, и маловероятно, чтобы уже в этом положении ему очень нравилась идея подавления всех крупных вассалов в пользу неограниченной королевской власти. Затем, когда он сам стал королем, поначалу не имея соответствующей фактической власти, прежде всего власти финансовой, Генрих сражался во главе рыцарского дворянского войска старого стиля [161] против наемных армий, посланных частично королем Испании, частично папой. И это показательно: в начале своего царствования Генрих не смог бы содержать за собственный счет сколько-нибудь значительное наемное войско, и потому получилось так, что тот человек, при котором впоследствии окончательно был открыт путь к неограниченной власти королей, в том числе и в особенности власти их над дворянством, завоевал эту свою победу именно с помощью дворянства, во главе дворянской армии, хотя при поддержке иностранных держав, приславших ему деньги и войска, и к тому же при благоприятном стечении обстоятельств, таких, например, как смерть папы Григория XIV и разногласия между противниками Генриха.

Справедливо будет сказать, что с исходом религиозных войн исход борьбы между дворянством и королевской властью был, в сущности, решен, путь к неограниченной монархии был свободен. Но помимо вышеупомянутых общественных процессов, благоприятствовавших развитию власти короля и предоставивших ему силу для обеспечения и развития его господства, фактором, сообщившим постепенно функции короля столь значительный перевес над представителями других функций, стали именно последние религиозные войны, во время которых католическое, роялистское дворянство сражалось в лагере Генриха IV плечо к плечу с протестантами всякого чина против других частей дворянства, заключивших союз с католическими городами, с духовенством, с испанским королем и папой римским.

Сами современники во многих случаях видели просто, что Генрих IV сражался во главе дворянства и что ему, наряду с конкурирующими дворянскими семействами, противостояли, прежде всего, городские корпорации и части духовенства. Конечно, фронты не были совершенно однозначны. Ведь были и протестантские города, поддерживавшие Генриха IV. Так же несомненно и то, что у него, на стороне протестантов, обреталось и католически-роялистское дворянство — умеренно-католическое, стоявшее в резкой оппозиции строго католическим группам противной стороны, из которых вышел убийца короля Генриха III, громко прославляемый в том лагере.

Как всегда в подобных случаях, основную массу дворянства на эту сторону, в оппозицию католическому духовенству, привел, очевидно, целый ряд мотивов. Укажем здесь, по крайней мере, на один из самых явных — тем более что этому мотиву, в общем, уделяется пока еще недостаточно много внимания.

Франциск I обеспечил себе с помощью конкордата право распоряжения значительной частью церковных бенефициев во Франции. Тем самым он, после того как доменные земли королей были уже, по крайней мере отчасти, растрачены, завладел фондом, из которого снова мог самым щедрым образом раздавать награды заслуженным представителям дворянства Так немалая часть французской знати превратилась в пользователей церковных земель, точно так же как на другом берегу Ла Манша вследствие аналогичных мер Генриха VIII часть английского дворянства приобрела экспроприированные церковные земли. В обоих случаях действия королей поставили немалую часть дворянства в оппозицию духовенству. Интересно было бы проследить те переплетения общественных процессов, которые в Англии с течением времени привели в лагерь противников старой церкви и значительную часть столичного бюргерства, в то время как во Франции именно столица «стоила мессы». Но здесь достаточно будет ограничиться проблемой дворянства.

Экспроприация церковных владений Франциском I и использование их в качестве вознаграждения за службу, оказанную дворянами королю, создало ситуацию, таившую в себе зачаток затяжных конфликтов интересов между дворянством и духовенством.

Брантом описал эту ситуацию и эти конфликты интересов столь наглядно, что вместо всяческих комментариев стоит подробно воспроизвести здесь его собственные суждения по этому вопросу[162].

«Что в особенности побудило короля Франциска заключить конкордат с папой, чтобы отменить все выборы епископов, аббатов и приоров и присвоить себе право назначения иерархов, — это отчасти чудовищные злоупотребления, которыми оказались пронизаны эти выборы, отчасти же желание короля найти новый источник вознаграждений для своего дворянства, на которые никак не достаточно было поступлений от коронных владений и от налогов, потому что эти поступления все уходили на покрытие тяжелых военных расходов. Он полагал, что, во всяком случае, будет все же лучше наградить прибыльными церковными землями людей, хорошо ему послуживших, нежели оставлять эти имения ленивым монахам — людям, которые, как он говорил, не годны ни к чему, кроме как пить, есть, кутить, играть и разве что еще крутить жильные струны, мастерить мышеловки и ловить птиц.

Но здесь я должен заметить, что с некоторых пор, особенно со времени учреждения Лиги, выступили некие совестливые люди или, собственно говоря, лукавые льстецы, которые стали громко негодовать на тех дворян, что владели церковными землями. Они говорили, что эти владения должны принадлежать вовсе не дворянам, а духовенству, и что это грубая ошибка и проступок, и даже что это пятно на совести короля.

Это еще было бы сколько-нибудь справедливо, если бы дворяне владели подобными церковными имениями полностью, как действительной своей собственностью. А так — что за беда этим господам правдолюбам… если выдав содержание для аббата, для монахов, для бедных, для десятин и иных королевских податей, дворяне воспользуются избытками (с этой земли), мелочью, подлинными крохами, падающими со стола господина (короля), чтобы за это лучше служить ему».

А в другом месте Брантом говорит[163]:

«Я слышал, как многие проницательные особы выражали свое удивление тем, что множество дворян во Франции решили примкнуть к Лиге, ибо если бы победа оказалась на ее стороне, то не подлежит ни малейшему сомнению, что духовенство отняло бы у них все церковные имения».

Перед нами в лаконичном изложении одна из причин того, почему основная масса дворянства выступила против «Священной Лиги». Но на другой стороне основную массу составляли, наряду с духовенством, прежде всего города, и в первую очередь — Париж, внушительно выросший в XVI веке и начинавший отныне в лице различных корпораций буржуазии играть свою, особенную роль в истории Франции. Впрочем, и в этом лагере были дворяне. Прежде всего, во главе строго-католической партии стояли мужчины из знатнейших семейств — претенденты на престол. Но французские «гранды», по легко понятным причинам, практически никогда не выступали единым фронтом. Эта небольшая группа конкурирующих между собою семейств, в первую очередь — принцы крови и приверженное им, зависящее от них дворянство, смотря по сиюминутным нуждам, заключала союз с другими значительными социальными силами страны, чтобы возвыситься при их помощи и поддержке. Здесь достаточно будет просто обрисовать основную социальную структуру этих войн, ибо эта структура немаловажна для понимания того факта, что общественная система, социальное поле Франции, несмотря на все помехи, сопротивление и борьбу, неизменно, снова и снова возвращалось на курс в сторон) неограниченной монархии.

В общих чертах расклад сил можно обрисовать так: в битвах XVI, да и XVII века мы на одной стороне обнаруживаем «буржуазные корпорации», которые стали уже достаточно богатыми и многочисленными а потому достаточно могущественными и сознательными, чтобы оказывать сильнейшее сопротивление претензиям дворянства на власть и господство, но которые были неспособны, да и не обладали достаточной силой, чтобы захватить власть самим. На другой стороне мы находим дворянство, которое еще достаточно сильно, чтобы сопротивляться стремящимся наверх буржуазным слоям и удерживать свои позиции в борьбе с ними, но уже слишком слабо — и прежде всего, экономически слишком слабо, чтобы установить свое господство над этой буржуазией. Решающим в этой констелляции оказывается то, что в это время функции администрации и осуществления правосудия уже перетекли из рук дворянства в руки буржуазии; на основе этой функции сформировались богатые, а тем самым и могущественные буржуазные корпорации, прежде всего — парламенты, представляющие собою как бы высший слой буржуазии. Поэтому дворянство, финансовая база которого исчезала, нуждалось в королях, чтобы сохраниться как таковое перед лицом давления буржуазных слоев и их растущего богатства, а буржуазные корпорации нуждались в королях как в покровителях и защитниках от угроз, притязаний и слишком односторонних привилегий все еще полурыцарского по характеру дворянства. Фигурация с подобного рода балансом сил, при котором две сословные группировки более или менее удерживали равновесие между собою — во всяком случае, ни одной из основных групп не удавалось надолго добиться решающего перевеса над другой, — давала легитимному королю, по видимости равноудаленному от всех отдельных групп, прежде всего возможность выступить в роли миротворца, приносящего усталым от битв сторонам желанный для всех покои. Эта функция и в самом деле была в высшей степени присуща Генриху IV. Она также решающим образом способствовала его победе. Ведь король всякий раз казался каждому слою или корпорации союзником и помощником перед лицом угрозы, исходящей от других групп и корпораций, совладать с которыми в одиночку они не могли.

12.

То, что выше было сказано о ближайшем окружении абсолютистского короля, его первостепенной сфере деятельности — дворе, — приложимо, с соответствующими поправками, и к более обширной сфере его господства: он властвовал, пока и поскольку в этой обширной сфере между основными социальными группами — буржуазией и дворянством, при всей остроте их соперничества удерживалось равновесие сил. Нужно будет проверить, не найдена ли тем самым некоторая структурная социологическая закономерность, характерная для придворного абсолютизма. Если это действительно так, то закономерность эта, вкратце, состояла бы в следующем: в сословно структурированном социальном поле возможности правителя возрастают, когда фактическая социальная сила, которую — в связи с прогрессом денежного хозяйства — могут получить из своих социальных функции группы буржуазии, с одной, и группы дворянства, с другой стороны, оказывается такой, что ни одна из борющихся между собою, конкурирующих за господствующее положение групп или слоев уже не может добиться устойчивого преимущества. Монарх же властвует, и властвует столь неограниченно, потому что каждый из борющихся слоев нуждается в нем в борьбе с другим слоем, потому что он может играть на их противостоянии. То, что сам король при этом принадлежит по происхождению к одному из игроков — к дворянству, — имеет немалое значение для структуры двора, да и в некоторых иных отношениях. Но именно потому и благодаря тому, что он может в определенном отношении опереться на буржуазные группы, он все в большей мере перестает быть «первым среди равных», он дистанцируется от дворянства; благодаря же тому, что в другом отношении он может опереться на группы дворянства, он дистанцируется от буржуазии. И так он удерживается в роли удаленного от всех сторон властителя — совершенно так же, как выше это было показано применительно к его положению в пределах двора, с помощью тщательного контроля и поддержания равновесия сил между сословиями и группами в подвластном ему государстве.

Независимо от того, в какой степени можно показать существование подобной структуры также и в других странах, для Франции доказать ее существование будет во всяком случае нетрудно. Говоря о всех тех возможностях, которые предоставляли королям обстоятельства их социального поля и которыми они могли и должны были воспользоваться, чтобы установить свое господство, мы нисколько не умалим величия великих королей и их свершений. Об этом едва ли нужно было бы упоминать, если бы констатацию важности этих обстоятельств не понимали бы так часто превратно, усматривая в ней умаление или даже отрицание ценности личности. Дело же обстоит как раз наоборот: мы можем по-настоящему понять, что такое величие человека, если представим себе те сети и переплетения, в условиях которых и по отношению к которым он действует и мыслит. И позицию верхних слоев Франции по отношению к королю следует понимать в связи с этой примирительной функцией короля в полном социальных напряжений поле. Их отношение к королю амбивалентно, и это становится тем заметнее, чем с большей независимостью короли, в силу своей функции арбитров, распоряжаются всеми доходами королевства.

Каждый из этих слоев — верхушка буржуазии, парламенты, равно как и верхушка дворянства, иерархия придворной знати, — охотно ограничили бы королевскую власть со своей стороны. И такие попытки или, по меньшей мере, подавляемая склонность сделать это проходят через весь ancien régime, хотя при Людовике XIV они проявлялись редко. Но каждый из этих слоев в то же время нуждался в силе и власти легитимных королей для защиты и для сохранения своего собственного положения перед лицом разнообразных угроз или притеснений, которым они подвергались в эту эпоху нарастающей сложности социального поля со стороны других групп. Порою многие группы дворянства вступают в союз с парламентами против представителей королевской власти, как, например, в эпоху фронды. Но они всегда проходят вместе лишь небольшой отрезок пути, ибо очень скоро начинают опасаться приращения власти своих сиюминутных союзников больше, чем власти королей, и вновь в той или иной форме заключают пакт с королями или их представителями. Эта типически амбивалентная позиция и порождаемая ею конфликтная ситуация делают поэтому на короткое время возможными союзы между различными ведущими общественными группами также и против королевской власти — низовые массы буржуазии почти всегда играют при этом, вплоть до эпохи революции, более или менее пассивную роль, роль орудия для намерений одной из элитных групп, — но после недолгих совместных действий та или иная группа снова приближается к королевской партии, покидая союз со всеми прочими. На этой фазе развития фигурации, от времен религиозных войн вплоть до предреволюционной эпохи, постоянно воспроизводится, несмотря на все перемены и перестановки сил, это устойчивое колебательное движение.

13.

К этому присоединялось то обстоятельство, что ни буржуазия, ни дворянство — не говоря уже о духовенстве, позицию которого в этой игре социальных сил мы вынуждены оставить без внимания, так как она требует особого анализа, — не были внутренне едины. Парламенты, например, в XVII веке еще представляли собою элиту третьего сословия (roture), а в XVIII веке — уже самостоятельный промежуточный слой между знатью и буржуазией, «дворянство мантии» (noblesse de robe). Они прибегали достаточно часто к помощи массы народа и, по большей части, насколько считали это полезным для своих собственных целей, защищали старинные права, прежде всего права городских цеховых корпораций. Но, в противоположность многим городам, они были не особенно заинтересованы в сохранении сословного порядка в старом смысле слова, прежде всего в созыве Генеральных штатов. Они сами претендовали на то, чтобы представлять нацию и от ее имени делать королю представления и возражения относительно распоряжений, кажущихся незаконными. Иногда парламенты отказывали в регистрации таких распоряжений, которая требовалась для придания им законной силы, и ссылались при этом на свое происхождение от прежнего Королевского Совета (Conseil du Roi); они считали себя самих стоящими над Генеральными штатами. Но в то же время, благодаря своим привилегиям, своим должностям, приобретенным ими и составлявшим их состояние, они были также теснейшим образом связаны с королевской властью. Они зависели от помощи короля в борьбе против попыток других общественных слоев, прежде всего дворянства, отменить продажу должностей, составлявшую самую основу их существования. Они зависели от помощи королевской власти и тогда, когда беспорядки и волнения народа (которым, как в случае фронды, они сами немало способствовали) переходили определенную границу и угрожали безопасности их собственности.

«Иногда члены парламента поднимают шум, двигая свои курульные кресла, но они не хотят умереть в этих креслах, сраженные рукой варвара. В самый последний момент эти отцы народа всегда вспоминают о том, что они еще и отцы семейства и что согласно старой доброй буржуазной традиции им следует оставить детям капитал не меньше того, который сами получили от предков. Таким образом, конфликт между королем и высшей мантией может принимать острый характер, и подчас дело доходит до тюрьмы, но забота о кошельке останавливает недовольных»[164].

Именно потому, что должностной престиж и кошелек высших слоев дворянства мантии, получаемые ею должностные доходы были самым тесным образом связаны с сохранением традиционной королевской власти, и сложилась та амбивалентная позиция парламентов и всего «noblesse de robe» по отношению к королю, о которой мы говорили выше: они сами хотели получить себе долю господства и соответственно ограничить господство королей, но они нуждались в королевской власти, потому что она составляла основу их существования, их должностей. Поэтому их конфликты с королем, до тех пор пока сила королевской позиции далеко превосходила силы всех прочих слоев, протекали весьма типичным образом: «Постановление ассамблеи палат; решение королевского совета, признающее это постановление недействительным; сопротивление парламента; гнев государя; горькие сожаления и, наконец, подчинение мятежников»[165]. Это касается XVII столетия. Позднее, в течение XVIII века, позиция королей сравнительно с другими группами социального поля постепенно ослабевает и короли, которые прежде смиряли и умеряли напряжение и притязания групп, становятся сами фигурами в этой игре и нуждаются тем самым в союзе с другими группами. Теперь эти типические конфликты протекают по-иному: они все чаще оканчиваются победой парламента. Но в целом перед нами характерная позиция обеспеченного промежуточного слоя, вынужденного биться на несколько фронтов: против дворянства, духовенства, а порой и народа; им нужна сильная королевская власть, против короля они довольно часто используют народ и заключают порою союз с дворянством, прежде всего с высшим дворянством, с которым у этого слоя было то общее, что оба они не имели непосредственных сословных интересов в том смысле, в каком они были у основной массы дворянства. В отношении духовенства (кроме тех его представителей, что происходили из среды это го же слоя), и прежде всего в отношении иезуитов, позиция их совершенно непримирима.

Это может быть примером тому, с какими сильными соперниками, выдвинувшимися из буржуазии, пришлось столкнуться придворному «дворянству шпаги», лишенному теперь почти всех административных функций и всяческой высшей юрисдикции. Одновременно мы ясно видим здесь, почему и до какой степени оно нуждалось в помощи короля, и пони маем, как короли, опираясь на эти пребывающие в примерном равновесии социальные группы, могли воздвигнуть и обеспечить свое господство, по ка наконец сами не оказались непосредственно вовлечены все более и более в напряжения и игру интересов между ними.

14.

Как третье сословие, так и само дворянство были расколоты на раз личные группы, и это невероятно усложняло ситуацию, умножало фронты и возможности союзов. Здесь мы также можем отвлечься от провинциального и местного дворянства, которое в период между религиозными войнами и Революцией практически не играло роли правящей элиты.

Положение высшей знати, например принцев и герцогов, так называемых «грандов» («Grands»)[166], значительно отличалось от положения основной массы придворной знати. Ибо, с одной стороны, эти «гранды» стояли в дворянской иерархии особенно близко к королю. Его родственники составляли как бы ее центр. Так что подрывать авторитет, полновластие короля над другими слоями, а тем самым и свое собственное привилегированное положение в королевстве отнюдь не входило в их намерения. Для этого их собственный авторитет был слишком тесно связан с авторитетом короля.

Но в то же время, с другой стороны, эти «гранды» — именно потому, что они были особенно близки к королю, — особенно завидовали его полновластию, были особенно склонны жаловаться на подавлявшее их принуждение подчиниться ему, на свое унижение до степени подданных, означавшее уравнивание их со всеми остальными.

В своей посвященной «грандам» статье в Энциклопедии Мармонтель весьма ясно, хотя и несколько идеологически приукрашено, представил своеобразное положение «грандов» между двумя фронтами. Приведя вначале для непосредственной иллюстрации своего анализа часто употреблявшийся в XVIII веке образ государства как машины, которую можно поддерживать на ходу только с помощью точно выверенного сочетания всех ее частей, он описывает положение «грандов» следующим образом:

«Первые среди подданных, они станут рабами в деспотическом государстве, а в республиканском государстве смешаются с толпой; таким образом, превосходство над народом привязывает их к государю, а зависимость от государя к народу… и вдвойне нерушимая связь, основанная на интересе и долге, соединяет грандов с монархическим устройством».

И в то же время именно эти «гранды» были особенно опасны для короля. Ибо из этого круга, и только из него, могли выйти конкуренты. И в самом деле, еще в эпоху Людовика XVI в этом кругу возник планпринудить короля к отречению и поставить на его место одного из его родственников. А поэтому, хотя в течение XVIII века короли снова назначали себе министров из среды мелкого и среднего дворянства, начиная с Людовика XIV неоспоримой традицией режима, нарушаемой лишь изредка, стало устранение, по мере возможности, этих «грандов» от любого — даже неофициального — участия во власти. Это тоже показывает противоречия и напряжения внутри самого дворянства.

«Честолюбие „грандов“, — говорит в одном месте Энциклопедия, — направлено, кажется, в сторону аристократии; но если бы даже „народ“ позволил привести себя к этой аристократии, этому воспротивились бы простые дворяне, по крайней мере в том случае, если бы им не гарантировали некоей доли авторитета. Но в этом случае „гранды“ получили бы 20 000 себе подобных вместо одного государя, а вследствие этого они никогда не согласились бы на подобное решение. Ибо честолюбие тех, кто желает властвовать, — а оно единственная причина революций, — без сомнения, страдает не столь жестоко от превосходства одного человека, чем от равенства с большим множеством людей»[167].

Эти альтернативы превосходно передают социальные и психологические аспекты данной фигурации напряжений — как они видятся с позиции «грандов». «Верховенство» короля служит гарантом их дистанции от нижестоящих. Любая борьба против превосходства короля принуждает их искать себе союзников ниже себя, а при этом, значит, их гордость оказывается оскорблена необходимостью становиться на одну ступень с низшими их рангом людьми. Таким образом, стремление к социальной дистанции и превосходству, к сохранению своего обособленного существования принуждает их занять амбивалентное положение, полное притяжений и отталкиваний в направлении как выше-, так и нижестоящих, — положение, из которого нет выхода.

Положение «грандов» дополнительно осложняется еще одним обстоятельством: их круг столь узок и столь тесно связан с королевской властью, что принадлежащие к нему люди представляют не собственно сословные интересы, не интересы дворянства как целого — даже тогда, когда они, при известных обстоятельствах, встают во главе защитников сословных интересов или, чтобы приобрести себе союзников, идут, хотя бы вначале, на сословные компромиссы, как то делал регент. Но, в сущности, в этом узком кругу, где каждый почти в каждом другом видит непосредственного конкурента, каждый действует в пользу своего собственного интереса, т. е. в интересах своего «дома». Группа грандов на самом деле всегда была расколота на враждебные, соперничающие дома и фракции. Каждая из них — во всяком случае, до времени Людовика XIV, а затем, гораздо тише и секретнее, и при его наследниках тоже — хотела, как некогда крупные вассалы королей, получить если не саму власть, то хотя бы свою долю власти.

Но именно в тех случаях, когда один из «грандов» предпринимал некий рывок в этом направлении, с особенной отчетливостью становилось видно, как это социальное поле снова и снова неизменно уравновешивалось в пользу легитимного короля. При этом, правда, менялись отдельные факторы; но снова и снова повторяется основная структура, а именно: специфически неустойчивое состояние равновесия этого социального поля с его множеством общественных слоев и групп, ни одна из которых не имела значительно превосходящего базиса власти, достаточного, чтобы утвердить ее господство над всеми другими группами и над самим королем.

Соответственно, любой узурпатор неизменно попадал среди множества социальных групп и фронтов в одну и ту же ловушку. Чем сильнее он становился, тем сильнее становился единый фронт всех остальных. Законный же король, или законный наследник престола, имел, в сравнении с ним, одно внушительное преимущество: легитимность. Хотя в глазах каждой группы или слоя она и дистанцировала его более или менее от самой этой группы, в то же самое время она дистанцировала его и от всех других и предопределяла его таким образом на роль уравновешивающего, стабилизирующего начала в шатком равновесии социального поля.

Для этой ситуации характерна судьба одной из самых значительных личностей этого слоя — судьба великого Конде. Когда страной правил Мазарини, а Людовик XIV был еще несовершеннолетним, самые различные группы, на некоторое время и в последний раз перед окончательной стабилизацией абсолютного королевского господства, вновь собрались все вместе, чтобы единодушно атаковать представленное особой министра всевластие короля. Парламенты, сословное дворянство, городские корпорации, люди из высшей знати — все они попытались использовать с выгодой для себя час слабости королевской власти — время регентства королевы, осуществляемого через кардинала. Но это восстание фронды явило собою именно охарактеризованную нами только что типическую картину: группы вступают в союз между собою против министра, представителя короля. Отдельные части союзников ведут переговоры с министром, покидают союз, сражаются против своих прежних союзников, а отчасти снова возвращаются в их ряды. Каждая из этих групп желает урезать королевскую власть, но каждая в то же время опасается увеличить могущество другой группы. Принц Людовик II де Конде — одна из важнейших фигур в этой игре. Чего он хочет, причем хочет поначалу независимо от самой фронды, — совершенно ясно. Он хочет получить свою долю власти в государственных прерогативах. В октябре 1649 года он требует, «чтобы без его предварительного ведома и без совета с ним никто не назначался на высшие должности ни при дворе, ни на войне, ни во внутренних, ни в иностранных делах, чтобы при появлении вакансий учитывали надобности его слуг и друзей, чтобы ни по какому важному делу не принималось решения без дозволения от него»[168]. Кардинал Мазарини обещает ему поначалу исполнить это требование, но затем вступает в союз с противниками Конде. Для видимости он еще пишет 16 января 1650 года письмо принцу, в котором торжественно обещает, что никогда не отступит от него, и просит принца о протекции. 18 января он отдает распоряжение арестовать его.

Но тем самым ситуация довольно быстро и круто меняется. Верх повсюду берет страх перед Мазарини. Другие гранды, опасающиеся, что и их может постичь судьба Конде, парламент, сословное собрание дворянства в Париже все требуют освобождения принца. 18 февраля он возвращается в Париж. Ранке, как всегда несравненно ясный в описании конкретной ситуации, описал положение возвращающегося принца следующим образом[169]:

«Вся ситуация переменилась. Казалось, только от самого Конде зависит завладеть тем положением, о котором он мечтал всего год назад, — положением первого человека в стране… Но чтобы играть такую важную роль, нужно зависеть только от самого себя. Конде был скован тысячей соображений. Дружба, которую он обещал самым главным деятелям фронды, обременяла его как суровый долг…[170] не будучи хозяином ни в парламенте, ни в министерстве, не уверенный в преданности герцога Орлеанского, находясь в раздоре и с дворянством, и с духовенством — что же великого мог он предпринять?»

При более детальном анализе можно было бы установить, что в та кой же противоречивой ситуации, как та, в которой находился этот чело век и фракция его сторонников, пребывало и большинство других групп и корпораций фронды. Для всей этой ситуации, с ее многообразием возможных союзов, где каждый внимательно следил за другим, чтобы этот другой не слишком усиливался, характерна также одна цитата, приведенная у Ранке (по Обери): «Государь оставлял за собой право быть его другом или врагом, по мере того как поведение данного лица давало основания для того или другого…»[171]

Желающие могут прочитать у Ранке — восхитительное изложение которого в его существенных чертах едва ли устарело после недавних исследований французских историков — о том, как принц, благодаря новым союзам внутри страны, союзу с испанцами и общей враждебности почти всех слоев общества к Мазарини, еще раз добивается успеха, как он, благодаря собственной храбрости и благосклонности военной удачи, побеждает королевскую армию в Сент-Антуанском предместье, как парижские горожане с готовностью открывают ему городские ворота и как в то самое мгновение, когда он хочет уже утвердить свое господство, когда он раздает руководящие посты своим друзьям и приверженцам[172], среди парижских горожан тут же берет верх страх перед этой слишком большой властью принца. Стремление урезать королевскую власть, чрезмерно усилившуюся и ставшую особенно ненавистной из-за личности Мазарини, отступает при виде растущей власти принца, перед страхом за собственное положение, которое до сих пор было гарантировано властью законного короля, страхом изменений существующего порядка. И, в конце концов, горожане отворачиваются от своего союзника. Баланс сил между социальными группами страны постепенно восстанавливается под окончательно обеспеченным господством легитимного короля.

Структура этих битв и той фигурации, колебания в которой они выражают, иллюстрируется тем самым с определенной стороны в изложенном выше смысле: группы и корпорации вступают между собою в союз, но каждая из них опасается, что другие обретут слишком большую власть. Каждая из них чувствует угрозу для себя от приращения власти другой. Франция расколота на слои и группы, из которых ни одна не обладает достаточной социальной базой, чтобы получить абсолютный перевес над другими. Это ставит все их более или менее в зависимость от короля как социального миротворца, как единственного гаранта покоя и относительной безопасности от угрозы со стороны соперников. Если эта напряженность между приблизительно равными по силе социальными группами предоставляет монарху исключительные шансы, то растущее поступление королевских доходов из страны и распоряжение войском, которое он оплачивает с помощью этих денег и которое, в свою очередь, обеспечивает ему прямо и косвенно регулярное поступление доходов от основной части общества, — все это позволяет королю использовать этот баланс сил и обеспечить себе значительное пространство власти.

15.

«Людовик XIV, — говорит Ранке, имел счастье, подобно Генриху IV, возвратиться вновь в роли освободителя от незаконной власти, которая тяготила каждого и удовлетворяла лишь немногих или же совсем никого».

Не одно только счастье помогло ему в этот момент. В этом социальном поле узурпатор власти получил бы сколько-нибудь значительный шанс на успех лишь в двух случаях: либо если бы соотношение социальных сил уже сильно изменилось и он принял бы власть, стоя во главе нового усилившегося слоя как бы в качестве харизматического властителя; либо же если бы сам он настолько превосходил короля в финансовой и военной силе, что оказался бы в состоянии не только нанести решающее поражение королевской армии, но смог бы подавить также сопротивление всех групп, заинтересованных в сохранении существующего состояния равновесия. Если же не было ни того, ни другого, то весьма велика была вероятность того, что развившаяся к тому времени фигурация всякий раз заново стабилизировалась бы примерно на прежде достигнутом состоянии равновесия, и всякий вновь появляющийся властитель должен был казаться властителем незаконным, т. е. несущим в себе угрозу существующему состоянию равновесия и, таким образом, шансы такого узурпатора были, в конечном счете, весьма невелики по сравнению с легитимным королем, даже если этот последний был дискредитирован теми, кто, действуя его именем, стяжал себе всеобщую нелюбовь.

Здесь, с определенной стороны, обнаруживается социологическое значение законности, или легитимности, короля в этой фигурации людей. Наследование власти от короля-отца к королю-сыну, как известно, часто отвергали как бессмысленное, потому что в этом случае принципом отбора для властвующих лиц служила не пригодность, а одно лишь происхождение. С социологической точки зрения этот способ выбора государя в старой, еще в значительной мере приверженной традициям Франции, несомненно, выполнял специфическую функцию. В этом поле со свойственным ему неустойчивым равновесием состоятельных и политически активных слоев он давал известную гарантию того, что король будет заинтересован в поддержании существующего порядка. Этот порядок, далее, предоставлял каждой из элитных групп гарантию того, что король не будет чрез мерно односторонне связан с интересами ее противников, поскольку ему, в отличие от узурпатора, не было необходимости бросаться сперва в борьбу социальных групп в поисках союзников, чтобы достигнуть власти. Законное происхождение королей дистанцировало их от всех социальных групп страны в равной мере. При этом даже не так важно, так ли это было в действительности. Решающим было то, что в сознании различных групп, а также и в собственном сознании короля его законное происхождение поднимало его над противостоянием соперничающих сторон. В социальном поле, в котором слои и группы удерживают примерное равновесие влияния, ни одна из групп не потерпит ставленника других групп в качестве властителя, но в то же время, если это высшие слои общества[173], ни один из них не желает ни свержения существующего порядка, ни продолжительных волнений. Поэтому в подобных полях «законность» происхождения короля, в конечном счете, представляется каждой из групп гарантией того, что властитель, пришедший к власти на основе действующего права, не будет обязан другим группам за то, что они возвели его на трон, и не будет односторонне вовлечен в обслуживание их интересов. Можно проанализировать с этой точки зрения положение Генриха IV, или Людовика XIV, или, скажем, — как своего рода контрпример — стоящую на грани легитимности ситуацию регента[174]: повсюду мы обнаружим, что события развиваются закономерным образом, который предопределен специфическим многополюсным балансом сил в данной фигурации. Чем сомнительнее легитимность, чем в более отдаленной степени родства состоит новый властитель со своим предшественником, тем в большей мере он оказывается принужден укреплять свое положение на троне, заключая союзы с теми или иными группировками, и тем значительнее, вместе с этим, угроза другим группам и существующему балансу сил в этом поле.

Но одновременно эта фигурация оказывала давление на самого короля, если ему удавалось достичь власти. Ожидания различных групп принуждали его не оказывать излишнего предпочтения ни одной отдельно взятой группе и тем самым не давать ей завладеть слишком большой властью сравнительно с другими. Ибо именно потому, что основу его господства составляло неустойчивое равновесие между группами, державшими друг друга в постоянном напряжении, любое приращение власти какой-то одной из них представляло бы угрозу его собственному господству так же точно, как оно угрожало бы и положению всех прочих групп, а тем самым — всей существующей их фигурации. Таким образом, короли были крайне заинтересованы в поддержании неустойчивого и постоянно колеблющегося равновесия сил. Хотя по происхождению и воспитанию они были особенно тесно связаны с дворянством, все же они не могли предоставить ни дворянству, ни, скажем, буржуазным корпорациям такого господствующего положения, которое угрожало бы балансу сил в государстве, если не желали поставить под угрозу основу своей собственной власти. Они вынуждены были сохранять дворянство, чтобы обеспечить равновесие в своем королевстве, но в то же самое время они вынуждены были и дистанцироваться от него. Здесь мы подходим к моменту, имеющему чрезвычайную важность для понимания отношений между королем и дворянством, для ответа на вопрос, по какой причине король сохранял дворянство, а с тем и на вопрос о функции, которую выполняло дворянство в этом королевстве.

16.

Представление, будто отношения между слоями и группами в некотором социальном поле бывают в целом однозначными, будто бы, например, между ними просто-напросто существует враждебность и история есть поэтому история классовых битв, оказывается, при более внимательном рассмотрении, хотя не совсем неправильным, но все же односторонним. Во всяком случае, амбивалентные отношения между социальными слоями одного и того же государства, непрерывные метания социальных слоев между взаимной зависимостью и враждебностью встречаются (в особенности в многослойных фигурациях, где большинство групп выступают на несколько фронтов одновременно) намного чаще, чем это было описано исследователями до сегодняшнего дня. Ancien regime был преисполнен амбивалентных отношений подобного рода. Его невозможно понять, если не ввести этой или аналогичной категории. Отношение родового дворянства, политически активной буржуазии и «дворянства мантии» (noblesse de robe) к королю было столь же амбивалентно, как и отношения между самим дворянством и буржуазией. Одна из интереснейших тем истории ancien regime — это то, как в ходе своеобразной трансформации буржуазии из этого ее амбивалентного отношения к дворянству в определенной ситуации возникла однозначная враждебность отдельных буржуазных групп к знати, к королю и к другим частям буржуазии. Но не менее амбивалентным, однако, было и отношение самих королей к слоям общества, прежде всего к дворянам. Дворянство было особенно социально близко королям, ближе всех других слоев народа, король всегда был дворянином — и именно поэтому поддержание дистанции между королем и дворянством было особенно трудно и особенно важно, именно поэтому в то же время дворянство было особенно опасно для короля, и чем ближе одна из групп в дворянской иерархии стояла к королю, тем опаснее она была для него. Как уже было сказано, высшие сеньоры, пэры, и прежде всего принцы королевской крови, не только в силу своего положения (подобно сословным частям дворянства и элитам буржуазии) обнаруживали склонность к ограничению королевской власти. Между ними — потомками прежних крупных вассалов или прежних королей — и правящим королем существовала скрытая конкуренция. Таким образом, с одной стороны, короли принадлежали к дворянству, их чувства и поступки были дворянскими, и, кроме того, они нуждались в дворянстве как в интегрирующем элементе системы своего господства и потому заботились о нем. Но, с другой стороны, существование его означало в то же время скрытую угрозу их господству, против которой им приходилось постоянно принимать защитные меры. Это амбивалентное отношение между королем и дворянством составляет основу — и дает нам одновременно ключ для понимания — своеобразия придворной знати эпохи старого порядка. Провинциальная знать, как уже было сказано, никакой роли в качестве политического фактора более не играла.

17.

Для чего королю было нужно дворянство, мы сказали: субъективно, а также и в соответствии с традицией оно было нужно ему как его общество и в то же время для его обслуживания. То, что дворянство оказывало ему и самые личные услуги, дистанцировало короля от всех других людей в его королевстве. Военные и дипломатические функции дворянства также были теперь уже не чем иным, как только производными от этих придворных функций. Объективно король нуждался в нем как в противовесе против других слоев своего королевства. Уничтожение дворянства, отмена дистанции, отделявшей его от буржуазии, слияние его с ней означали бы такое смещение центра тяжести в этой фигурации, такое приращение власти буржуазных слоев и такую зависимость королей от этих последних, что короли (может быть, и не осознавая в каждый момент с полной ясностью, что значило для их собственного социального положения это равновесие в их королевстве) неизменно заботились о сохранении сословных отличий, насколько таковое было им необходимо, а тем самым заботились и о сохранении дворянства как самостоятельного, отличного от других слоя.

Но если короли нуждались в дворянстве и потому сохраняли его, то сохранять его они должны были так, чтобы сделать его как можно более безопасным для своей власти. Длительный и весьма постепенный процесс подготовил окончательное решение этой задачи. Вначале короли, с помощью буржуазного коронного чиновничества, вытеснили дворянство почти из всех позиций в высшей юстиции и администрации. Таким путем возник могущественный слой «мантии», который по своей фактическом власти сравнялся с дворянством, хотя и не был равен ему по общественному авторитету. Неизменной и постоянно повторяющейся в этом процессе была свойственная королям тенденция ставить на все ключевые позиции людей, не имеющих связей и сторонников, зависимых только от них самих. Так основная масса дворянства была в XVI веке вновь насильно возвращена к своей функции рыцарей и землевладельцев. Постепенное распространение денежного хозяйства и переворот, вызванный им — прежде всего в стоимости денег и устройстве армий, — сильнейшим образом поколебали эту основу существования знати. Именно это потрясение прежде всего и принудило немалую часть дворянства перебраться ко двору и, в новой форме, привязало ее к королю. Короли сумели воспользоваться этим шансом. Только в таком контексте и имеют смысл слова о «победе королевской власти над дворянством». С точки зрения конечного результата правомерно будет сказать, что с исходом религиозных войн исход борьбы между королевской властью и дворянством был, в основном, решен и пучь к «неограниченной» монархии был, в общем и целом, свободен. О том, что самими борющимися сторонами борьба эта отнюдь не воспринималась именно как борьба между королем и дворянством, мы уже сказали.

Для понимания отношений между королем и дворянством в этой монархии важен тот факт, что Генрих IV проложил себе путь к неограниченной власти именно во главе дворянской армии. Помимо зависимости дворянства от короля и короля от дворянства в рамках вновь складывающегося порядка, во Франции ancien régime никогда не угасали вполне ни традиция взаимных обязательств короля и его вассалов-дворян, ни специфический этос этих отношений. Такие отношения взаимных обязательств, хотя они и не смогли бы сохраниться без взаимной зависимости короля и знати, имели все же и некоторый собственный вес благодаря силе обычая. На протяжении правления Генриха IV они медленно перетекали из феодальной в придворную форму Социальным органом, который осуществлял обе эти функции зависимости и поддержания дистанции, в соответствии с новым раскладом власти, установившимся после религиозных войн, был двор — в том виде, в каком он затем окончательно сложился при Людовике XIV. Через двор, и при его посредстве, немалая часть дворянства лишалась отныне какой бы то ни было самостоятельности и в тоже время сохранялась и обеспечивалась в непрестанной зависимости от короля.

Двойственная природа двора как инструмента, с помощью которого король одновременно господствовал над дворянской аристократией и обеспечивал ее, в точности соответствует амбивалентному характеру отношения, связывающего здесь короля и дворянство. Но эту двоякую функцию двор получил не вдруг, как бы по гениальному озарению одного отдельно взятого короля. Он медленно развивался в этом направлении в связи с переменами в реальном соотношении сил дворянства и королей, пока, наконец, Людовик XIV не воспользовался созревшими условиями и не выстроил уже с полной обдуманностью двор как инструмент своего господства в указанном двояком смысле обеспечения и усмирения дворянства. Здесь достаточно будет показать теперь, по крайней мере, в общих чертах, как происходило формирование двора в данном его виде.

18.

При Генрихе IV и еще при Людовике XIII придворные должности, равно как и большинство военных постов, имели тот характер, который типичен для Должностных порядков эпохи придворного абсолютизма вообще: они приобретались за деньги и становились, таким образом, собственностью занимающего их лица. Это касается даже должностей губернаторов — военных командующих в отдельных областях королевства. Само собою, разумеется, что при этом занимающие их лица в определенных случаях могли исполнять свою должность только с согласия короля и что, в других случаях, эти должности раздавались просто по монаршей милости. Происходило смешение обоих методов — продажа должностей и раздача их по милости или благосклонности короля. Но первый способ со временем оказался преобладающим, а поскольку основная масса дворянства никоим образом не могла состязаться с буржуазией в денежном богатстве, третье сословие или, по крайней мере, семейства вышедшие из него и лишь недавно получившие дворянское достоинство, постепенно, но заметно стали проникать и на эти должности. Только у знаменитейших дворянских семейств страны, отчасти благодаря обширности их землевладений, отчасти благодаря пенсиям, были еще достаточно значительные доходы, чтобы до какой-то степени поддерживать свое существование и в этом новом порядке[175]. При этом у Генриха IV, как и у Людовика XIII, и у Ришелье, совершенно явно видна склонность помогать дворянству в этой ситуации. Все они хотели и были вынуждены удерживать дворянство вне сферы политической власти, и все они хотели и были вынуждены сохранить его как социальный фактор.

Генрих IV после убийства его предшественника вначале всецело зависел от поддержки дворянства, и в этой ситуации он вначале — также по требованию своих сторонников — принес королевскую присягу, письменный пакт, в котором, в частности, говорилось· «Мы обещаем ему службу и повиновение в ответ на клятву и письменное обещание, которое он дал нам об этом, и на условие, что Его Величество в течение двух месяцев рас порядится опросить и созвать упомянутых князей, герцогов и пэров, коронных офицеров и иных подданных, бывших верными слугами почившего короля, дабы все держали между собою обстоятельный совет и решение о делах королевства, впредь до постановлений… Генеральных штатов, как значится в упомянутых обещаниях упомянутого Его Величества»[176]. Нужно слышать, как, в дополнение к тому, как Генрих IV после про возглашения его королем, еще только намереваясь вновь завоевать свое королевство, предлагает дворянским вождям Перигора «оставив свои дома, объединиться вокруг него, чтобы служить ему при всех обстоятельствах, какие только могут здесь представиться»[177], как он зовет к себе «свое верное дворянство Иль-де-Франса, Боса, Шампани и Бри», как он поручает своим наместникам в Пикардии привести к нему «его добрых и преданных слуг»[178]. И, тем не менее, именно он сделал последние решающие шаги по пути превращения старого патриархального союза между королем и дворянством, их связи как сюзерена и вассалов или членов свиты в придворно-абсолютистский тип отношений короля и придворного, получивший затем окончательное оформление при Людовике XIV. Уже очень рано у Генриха начинает вполне отчетливо просматриваться — по необходимости противоречивая — позиция королей и их представителей по отношению к дворянству, характерная для абсолютистского режима. С одной стороны, Генрих IV все еще полностью ощущал себя связанным с дворянством взаимными узами. Он жил в среде дворянского общества[179]. Он жаловался на положение, грозившее многим «славным и древним родам» (bonnes et anciennes families) полным разорением, и пытался с помощью новых законов помочь им выбраться из долгов[180]. Он делал все, на что только был способен, чтобы примирить своих прежних помощников с новым поворотом дел, в силу которого предводитель протестантского дворянства стал теперь католическим королем, правящим также и этим дворянством. Но в то же время имманентная логика его положения как короля принуждала его подавлять в опускающемся и довольно часто чувствующем себя обойденным дворянстве любые попытки возроптать. И к таким бунтарским настроениям он относился поначалу с неизменной мягкостью и человечностью, помня совместную борьбу и как бы признавая свои обязательства. Он не требовал ничего, кроме того, чтобы строптивцы открыто признали свою вину, и, если они раскаивались, он даровал им прощение, принимал их в свою милость, ничем более не напоминая им об их проступке. Но подчинения, признания своей вины он требовал от них с неволимой последовательностью. Он должен был требовать этого. Например, планировавшего бунт герцога де Бирона король вначале, в доверительном разговоре с глазу на глаз, призвал открыто сознаться в своих бунтарских планах, обещая ему верное прощение, в случае если он сознается и раскается. Однако, после того как Бирон отказывается принести такое признание, король без всякого снисхождения велит предать герцога суду и в конце концов казнить, несмотря на то, что Бирон вновь и вновь напоминает королю об услугах, которые оказал ему[181]. Но если из этого конфликта между своими обязательствами перед дворянством и непременными требованиями своей королевской власти король нашел выход в позиции хотя решительной, но, в сущности, все же мягкой и примирительной (ее выражением стал, помимо прочего, Нантский эдикт), то по мере укрепления его господства как бы сама сила возможностей, которые оказались в его руках, постепенно все определеннее направляла его на путь абсолютной монархии. «Своего обещания созвать Генеральные штаты он не сдержал никогда. Он хотел, чтобы в управлении государственными делами ему верили абсолютно и немного больше, чем его предшественникам», — говорит о нем один из представителей судейского сословия[182].

19.

Генрих IV оставался в отношении дворянства все же умеренным, и готов был помочь ему, насколько это позволяли обязанности короля. Но в одном решающем пункте и король мало мог помочь дворянству, даже если бы захотел: в его экономическом положении.

Что означал для дворянства приток новых денежных средств, растущая коммерциализация социального поля — мы уже изложили выше[183]. Для большой части дворянства эта тенденция развития означала экономический крах. Он был тем значительнее, что религиозные войны выполняли для теряющего свое положение дворянства ту же функцию, которую гражданские войны столь часто имеют для теряющих позиции социальных слоев: они скрывали от него неотвратимость его судьбы. Смуты и беспорядки, самоутверждение в бою, возможность набегов с целью грабежа и легкая добыча — все это пробуждало в дворянстве надежду и веру, что оно сможет удержать свое давно уже оказавшееся под угрозой социальное положение и спастись от крушения, от обнищания. Ведь о тех экономических трансформациях, водоворот которых их захватил, люди не имели ни малейшего понятия. Те новые явления, с которыми они встречались, они истолковывали для себя еще всецело в рамках своего прежнего жизненного опыта, то есть с помощью старых мыслительных инструментов.

В этом смысле мы живо ощутим скованное положение дворянства, если послушаем, как один из дворян той эпохи[184] объяснял себе этот неожиданный приток благородных металлов и его значение для дворянства:

«Эта (гражданская) война вовсе не разорила Францию, напротив, она ее обогатила, тем более что война обнаружила и открыла несметные сокровища, до того без всякой пользы скрытые под землей и в церквах; теперь они оказались на виду у всех и обратились в звонкую монету в таком количестве, что во Франции засверкало золота больше, чем прежде было серебра, и появилось больше новых, красивых, полновесных и чистых тестонов, отлитых из этих скрытых сокровищ, чем прежде было серебряных дузенов…

Это еще не все: богатые торговцы, ростовщики, банкиры и прочие денежные мешки, включая и священников, прятали монеты и запирали их в сундуки, не тратили их в свое удовольствие, а если и давали взаймы, то лишь под высокие, чрезмерные, ростовщические проценты или под залог земель, имущества и домов, так чтобы скупить их за бесценок; таким образом, у дворянина, который во время заграничных походов разорился и заложил или продал свое имущество, больше ничего не было, даже дров, чтобы согреться, ибо все заграбастали эти презренные ростовщики; но славная гражданская война помогла ему поправить дела и вернуться к жизни. Я видел одного такого дворянина хорошего рода, который прежде разъезжал с двумя лошадьми и жалким лакеем, а во время и после гражданской войны разбогател настолько, что стал разъезжать с шестью-семью отличными лошадьми… Вот как честное французское дворянство сумело поправить свои дела в результате этой благословенной или, вернее, благодатной гражданской войны».

Но в действительности большая часть французского дворянства, возвратившись с этой «хорошей» гражданской войны, за счет «жира» которой она думала поправить свое положение, обнаружила себя более или менее обремененной долгами и разоренной. Жизнь была недешева[185]. Кредиторы — а это, помимо богатых купцов, ростовщиков и банкиров, были прежде всего люди из «дворян мантии» — напирали и, где только могли, завладевали дворянскими поместьями, а вместе с ними довольно часто и дворянскими титулами.

А те дворяне, которые сохранили за собою свои поместья, неожиданно обнаружили, что доходов от них уже не хватает на покрытие издержек дорожающей жизни:

«Сеньоры, передавшие землю крестьянам в обмен на денежные оброки, продолжали собирать прежние платежи, но их реальная величина уже не была прежней. То, что раньше можно было купить за 5 су, при Генрихе III стоило уже 20 су. Дворяне беднели, сами того не замечая»[186].

Как всегда бывает с верхним социальным слоем в процессе падения, обеднение это не было просто лишением денежных средств, но сокращением покупательной способности в сравнении с социальными притязаниями и общественными потребностями:

«Если бы дворяне, лишенные доходов и невероятно обремененные долгами, захотели прибегнуть к благоразумному и умелому управлению, нет никаких сомнений в том, что при их образе жизни они могли бы надеяться поправить свои дела если не полностью, то хотя бы в значительной мере, ибо, оставаясь обычно в своих доменах, они могли бы жить там, так сказать, не развязывая кошелька. В самом деле, у них у всех там есть дрова, чтобы согреться; есть поля, чтобы собирать зерно и виноград; есть фруктовые сады с прекрасными аллеями, увитыми зеленью, где можно прогуляться; есть садки для зайцев и кроликов, охотничьи угодья, голубятни, птичий двор и т. д.»[187].

Если бы, иными словами, дворяне решились жить за счет своих натуральных доходов и отказаться от денег, от всего того, что можно было приобрести за деньги, если бы они могли довольствоваться тем, чтобы стать своего рода благородными крестьянами, тогда, как считал автор процитированного отчета — венецианский посланник Дуодо, — они могли бы жить вполне благополучно.

Но именно потому, что многие дворяне этого не хотели, потому, что они боролись за поддержание своего дворянского состояния, они устремлялись ко двору, в непосредственную зависимость от короля. И таким-то образом решился исход того, что — с определенной точки зрения справедливо — называют борьбой между королем и дворянством. Звенья цепи, которой было сковано дворянство, смыкаются: дворяне нищают, потому что должны, в силу определенной сословной традиции и соответствующего общественного мнения, для поддержания своего социального положения и престижа жить на ренты и не заниматься профессиональным трудом; соответственно, по мере обесценения денег они не могут идти в ногу с требованиями, соответствующими стандарту жизни зарабатывающих свой хлеб буржуазных слоев; они — или, точнее говоря, большая часть их — оказываются перед альтернативой: избрать жизнь, похожую на жизнь крестьян, но жизнь, во всяком случае, весьма убогую, уже никак не отвечающую их претензиям на социальную значимость как дворян, — или попасть в плен двора, а тем самым на новой основе сохранить свой социальный престиж. Одной части дворян это удается, другой нет. Перестройка дворянства, конституирование его на основе придворного дистанцирования, которое невозможно не заметить уже при Франциске I, осуществились не вдруг. Эта трансформация не была завершена еще и при Генрихе IV. Дело в том, что этот приток непридворной, т. е. провинциальной и сельской, знати ко двору и попытки выдвинуться из презираемого провинциального дворянства в круг придворного общества никогда не прекращаются совершенно на протяжении всего периода ancien régime, только выдвижение это становится все более трудным делом.

Двор эпохи денежного хозяйства, поскольку он еще только вырастает из прежнего натурально-хозяйственного двора, пребывает еще в процессе становления, представляет собой своего рода резервуар, в который вливаются определенные социальные потоки. Чем больше заполняется этот резервуар, тем меньше людей из лагеря провинциально-сельского дворянства, да и из лагеря буржуазии могут попасть в него с этими потоками. Так формируется социальный круговорот, замкнутый на двор, и в нем постепенно, после многих колебаний в ту и другую сторону изменяется распределение давления, пока, наконец, внутренние напряжения не разорвут всю эту систему.

20.

Правда, поначалу требование к крупному и мелкому дворянству постоянно пребывать при дворе, если оно желает королевской милости, еще не составляло части сознательной политики короля. Генрих IV не располагал еще даже и средствами для финансирования столь огромного аппарата двора, для раздачи придворных должностей, высочайших щедрот и пенсий в том объеме, как при Людовике XIV. Он вообще еще не стремился столь сознательно, как Людовик, к тому, чтобы сделать двор дворянским местом, учреждением социального обеспечения для знати. Эта фигурация еще пребывает в бурном движении. Дворянские семейства опускаются, буржуазные выдвигаются наверх. Сословия сохраняются, но между ними существует значительная флуктуация, разделяющая их перегородка полна щелей. Личное усердие или нерадивость, личная фортуна или неудачи определяют в эту эпоху возможности того или иного семейства нередко в такой же степени, как первоначальная принадлежность его к той или иной социальной группе.

Затем каналы, ведущие в придворное общество извне, из слоев непридворных, постепенно сужаются. Королевский двор и придворное общество медленно превращались в мир, нравы и обычаи которого, вплоть до манеры говорить, одеваться и даже до телодвижений при ходьбе и жестов в разговоре, приметно обособились от нравов и обычаев всех непридворных миров. Для людей, не выросших в «воздухе двора» или не получивших с ранних лет доступа в придворный круг общения, становилось труднее, чем раньше, выработать в себе черты характера, которыми придворные аристократы отличались от непридворных дворян и непридворных буржуа и по которым они узнавали друг друга.

По мере того как французский королевский двор все больше превращался в четко отличающуюся от других формацию общественной элиты, в нем как непременный атрибут этой растущей социальной обособленности развивалась в то же время и особая культура придворного общества. Протоформы этой придворной элитарной культуры — поведения, манеры говорить, любить, художественного вкуса — существовали уже в средние века не только при дворах королей, но и при дворах территориальных властителей более низкого ранга, причем зачастую именно при этих последних они бывали наиболее ярко выраженными. Если не пожалеть на это труда, можно было бы с большой степенью точности проследить, как то, что можно назвать «придворной культурой», вырастает постепенно в качестве одного из аспектов развития придворного общества как элитной формации, отчетливо выделяющейся из общего социального поля. Подобное исследование могло бы немало способствовать тому, чтобы понятие «культуры» — которое сегодня употребляется так, как будто то, что называют «культурой», есть некий феномен, свободно и независимо от людей витающий в воздухе, — было вновь поставлено в связь с развитием человеческих обществ, в рамках которого только и возможно действительно изучать и объяснять культурные феномены, или, иначе говоря, общественные традиции. В XVI и XVII веках придворная культура постепенно стала во многих странах определяющей, потому что придворное общество — в особенности во Франции — по мере нарастающей централизации государственной системы стало определяющей формацией общественной элиты в стране. Процесс выделения и обособления придворного общества более или менее завершился при Людовике XIV. В эпоху его правления значительно сократились возможности доступа ко двору для буржуа и для провинциальных дворян. Но и в эту эпоху они не закрылись совершенно.

Очень медленно и весьма постепенно шло формирование характера двора как организации, служащей для жизнеобеспечения дворянства, и в то же время как инструмента господства короля над ним. Это происходило по мере того, как вовлеченные в процесс группы во множестве открытых и тайных конфликтов вновь и вновь испытывали относительную силу своей зависимости друг от друга и границы своих возможностей. Людовик XIV, в конечном счете, пользуясь прочностью своей центральной позиции, просто использовал те шансы, которые выпали на его долю в этом социальном поле — и сделал это, конечно же, с большой силой и решительностью. Может быть, мы лучше поймем, какие шансы это были, если прочтем петицию, озаглавленную «Просьбы и статьи ради восстановления дворянства» (Requestes et articles pour le retablissement de la Noblesse), с которой дворяне 10 февраля 1627 обратились к предшественнику Людовика XIV.

В начале ее говорится, что, помимо помощи Божией и шпаги Генриха IV, именно дворянству обязана корона своим сохранением в такое время, когда большинство других слоев могло бы дать увлечь себя к мятежу, но что, несмотря на это, «оно (дворянство) пребывает в как никогда более жалком состоянии… его тяготит бедность… праздность делает его порочным… угнетение довело его почти до отчаяния»[188].

Затем в числе причин такого состояния прямым текстом указано недоверие, которое внушили королю некоторые члены этого сословия своим высокомерием и своими амбициями, из-за чего короли, в конце концов, пришли к мнению, что необходимо умалить их могущество, возвышая третье сословие и не допуская их к тем должностям и званиям, которыми они, возможно, злоупотребили бы, так что с тех пор дворяне лишились судебной и налоговой администрации и изгнаны из королевских советников.

Сталкивание одного сословия с другим, балансирование на межсословных напряжениях авторы петиции понимают как вполне традиционную политику королей.

Затем дворянство в 22 статьях требует для себя следующего: прежде всего, перестать продавать за деньги должности военных командующих в областях королевства и гражданские и военные посты в королевском доме (т. е. подлинный скелет того, что впоследствии превратило двор в механизм жизнеобеспечения для дворян); все эти должности должны оставаться привилегией одного лишь дворянства. Таким именно способом — который, как видим, сначала появляется как требование дворянства — Людовик XIV впоследствии и в самом деле завершил обеспечение, а вместе с тем и усмирение знати Он оставил придворные чины привилегией дворянства и лично, по собственной милости, распределял их — хотя при переходе их от одного семейства к другому их приходилось, конечно, оплачивать; ведь они, как и всякая другая должность, были собственностью занимавшего их лица.

Но дворянство в этих 22 статьях требовало себе также и еще кое-чего Оно хотело получить известную меру влияния на провинциальный администрацию. Оно хотело доступа для некоторых, особенно к тому способных дворян в парламенты — хотя бы без содержания и с совещательным голосом. Оно требовало, чтобы одна треть членов финансового совета, военного совета и других инструментов королевского господства набиралась из его рядов. Но из этих и иных требований дворянства было впоследствии исполнено — не считая некоторых малозначительных, — по сути, только требование, указанное нами первым: придворные должности были за резервированы за членами дворянского сословия. Все прочие требования дворянства, если они имели в виду хоть какое-то пусть даже самое скромное участие дворянства в верховной власти или в делах администрации, до смерти Людовика XIV оставались неисполненными.

21.

Здесь мы в очередной раз наглядно видим то смещение равновесия, которое привело во Франции к переходу отдельных частей дворянства к кормлению при дворе. Противоположной этому картиной было прусское решение этой проблемы, которое немцам, может быть, представляется само собой разумеющимся и наиболее правильным.

«Фридрих II, — пишет Тэн, — когда ему объяснили этот этикет, сказал, что если бы он был королем Франции, то своим первым эдиктом назначил бы другого короля, чтобы тот держал двор вместо него; в самом деле, этим раскланивающимся бездельникам нужен еще бездельник, перед которым они раскланиваются. Был лишь один возможный способ освободить монарха: полностью переделать французское дворянство и превратить его в полк трудолюбивых полезных чиновников по прусскому образцу»[189]. Создание из дворянства усердного управленческого персонала, полезных функционеров — это, в самом деле, полная противоположность тому, на что были направлены традиционно усилия французских королей.

Задаться вопросом о том, почему в Пруссии развитие пошло в одном направлении, а во Франции в другом, — значит, одновременно развернуть перед собою проблему различия эволюции этих наций в целом. Можно было бы показать, какое значение имело для формирования прусского государства то обстоятельство, что здесь двор нового времени при первом прусском короле приходилось более или менее создавать заново, по иностранным образцам, тогда как во Франции в ходе постепенного многовекового роста двор приобрел определенный традиционный облик, который в каждом случае нужно было только развивать дальше и никогда не приходилось «создавать» в собственном смысле слова. Можно было бы показать также, что означало для отношений между дворянством и королевской властью в Пруссии отсутствие их изоморфности в смысле единого придворного воспитания нравов и традиционных взаимных обязательств короля и дворянства на почве этого воспитания. Сравнительно малая степень развития городской буржуазии придавала иной характер балансу сил в прусском обществе. В этой связи упомянем вкратце лишь одну из многих проблем, которые возникают при осмыслении различий в развитии между этими двумя фигурациями, потому что она имеет непосредственное отношение к вопросу о формировании двора во Франции. В Германии, очевидно уже со времен Реформации, в среде дворянства намечается некоторая тенденция к получению юридического образования и к чиновной карьере[190]. Во Франции же дворянство по традиции было и оставалось нетрудящимся сословием воинов, представители которого, как правило, посещали университет только в том случае, если намеревались стать священниками. По крайней мере, во всей новейшей истории Франции мы едва ли хоть раз встретим среди юристов дворянина, т. е. лицо, относящееся к дворянству шпаги[191]. Здесь можно лишь мимоходом упомянуть, что различие в способе, каким формировалась и рекрутировалась французская и немецкая интеллигенция, теснейшим образом связано с этим фактом. В Германии университет стал решающим инструментом образования, во Франции же он в эпоху ancien régime практически не имел живой связи с тем обществом, где люди действительно образовывались, — с придворным обществом. В Германии интеллигенция была в значительной мере интеллигенцией ученых или, во всяком случае людей, учившихся в университете; во Франции же механизмом отбора для интеллигенции служил не университет, а придворное общество, «свет» в узком или широком смысле слова. Наконец, в Германии, несмотря на все общественные связи между людьми, принадлежавшими к интеллигенции, все же если не первостепенным, то одним из важнейших средств коммуникации между людьми всегда была книга. А во Франции, при всей любви к книге, на первом месте среди форм коммуникации между людьми стояла все-таки личная беседа. Это лишь некоторые из феноменов, непосредственно связанных с особой ролью университетов в Германии и с отделенностью университета от придворного воспитания нравов во Франции.

22.

Не только облик дворянства во Франции был иным, чем в Германии — или, точнее говоря, в Пруссии, — но там и здесь различна была и сама природа чинов и должностей. Оба эти факта теснейшим образом связаны друг с другом: одного нельзя понять, не поняв другого. Их взаимосвязь имеет некоторое значение и для процесса формирования двора как учреждения жизнеобеспечения дворянства. Скажем несколько слов об этом различии. Для чиновной системы ancien régime характерен был институт продажи должностей. Неважно, как он возник; во всяком случае, в течение XVI века он, с известными отклонениями, получал все большее развитие, и ко времени Генриха IV его, вероятно, уже нельзя было бы отменить, не перевернув всех социальных отношений. Придворная монархия ancien régime была всей своей структурой неразделимо связана с этим институтом.

Спрашивать, была ли продажа должностей «хороша» или «плоха» с точки зрения ценностных установок нашей собственной, более поздней ступени развития, не только бессмысленно, но и просто неправильно. Ибо ценностные установки господствующего ныне чиновничьего этоса, как и сама нынешняя форма бюрократии, возникают из более ранних форм, и в том числе из ценностных установок, связанных с продажей должностей Во-первых, Генрих IV узаконил продажу должностей по совершенно определенным финансовым соображениям Продажа должностей предоставляла королю важный источник доходов. Но кроме того, это узаконение было явным образом осуществлено для того, чтобы окончательно лишить дворянство всякого влияния на процедуру назначения на должности и сделать невозможной любую форму феодального патронажа над должностями в государстве. А следовательно, и этот институт явился в определенном отношении инструментом борьбы королей с дворянством, прежде всего с крупным дворянством.

Было бы прямо-таки бессмысленно и противно всем требованиям политики короля силой втискивать дворянство в этот институт продажных должностей — только что, в правление Генриха IV, окончательно узаконенный, обоснованный кроме всего прочего напряженностью между королем и дворянством. К тому же это было бы совершенно невозможно. Ибо только отмена продажного характера должностей, за которую и в самом деле довольно часто боролось дворянство, — а значит, перестройка всей системы, — могла бы вновь открыть доступ к этим должностям в администрации, в налоговой и в судебной системе основной массе дворянства, средства которой были незначительны. Подобная перестройка была бы сопряжена с чрезвычайно высокими издержками, ибо королю пришлось бы вернуть все деньги, полученные за эти должности, если только он не произвел бы принудительной их экспроприации. Тогда это самым решительным образом ослабило бы богатую буржуазию, в собственности которой находились должности. Кроме того, сами короли нисколько не были заинтересованы в подобной мере. Не говоря уже о том, что продажа должностей превратилась для них в незаменимый источник доходов, отмена этого института вызвала бы одновременно резкое нарушение социального равновесия в их государстве.

Любая попытка объявить незаконной продажу должностей и в самом деле терпела впоследствии крах в продолжение всей эпохи ancien régime, отчасти по финансовым причинам, отчасти из-за ожесточенного сопротивления их обладателей. Кстати, можно заметить, что в эпоху перестройки французского дворянства никто всерьез не рассматривал возможности решения его проблем путем очиновления дворян. Такое решение находилось за пределами осмысленного и возможного в данном социальном поле и не входило в интересы ни «дворянства мантии», ни «дворянства шпаги», ни короля. Вышеупомянутая петиция дворянства 1627 года, рассматривающая всевозможные пути обеспечения и поддержания дворянства вовсе не упоминает об этой возможности. Само дворянство, как мы сказали, требует только допустить определенное число дворян с совещательным голосом в верховные суды и парламенты, причем без содержания, а значит, не ради обеспечения, а ради занятия некоторой ключевой позиции.

23.

Основой жизнеобеспечения дворянства оставались, не считая поместий, пенсий и подарков короля, в первую очередь придворные, а также придворно-дипломатические и военные должности. А потому требование дворянства зарезервировать посты за дворянами имело некоторый успех, собственно, лишь в том, что касалось должностей такого рода. Но это было только при Людовике XIV. При Людовике XIII и Ришелье, на время которого приходится указанная выше петиция дворянства, до этого дело еще не дошло. Баланс между основными группами еще не установился оптимально в пользу королевской позиции. Гранды французского королевства, отчасти возглавлявшие движение гугенотов, все еще представляли угрозу для неограниченного королевского господства.

Если мы попытаемся представить себе фигурацию двора и состояние социальных напряжений, в которых происходило его медленное формирование в эпоху правления Ришелье, состояние напряженных отношений между королевской властью и ее представителями с одной стороны, и дворянством, стесняемым восходящим третьим сословием, с другом, то мы увидим следующее:

Сословно-представительные органы дворянства, а тем самым и основная масса этого сословия уже почти утратили всякое самостоятельное значение как политические факторы в борьбе с королем. Генеральные штаты 1614 года впервые с полной ясностью показывают, сколь сильным и требовательным стало к этому времени третье сословие и как сословное дворянство, будучи вынуждено обороняться от буржуазии, уже слишком нуждается в короле как в опоре и арбитре, чтобы сопротивляться и его притязаниям.

Группы же дворянства, ближе всего стоящие к трону, — крупное дворянство, прежде всего принцы крови, герцоги и пэры Франции, — были все еще очень сильными соперниками короля. На чем основывалась их сила, и каков был ее источник, достаточно ясно: она основывалась в первую очередь на исполняемой ими функции губернаторов, военных командующих в своих провинциях и фортах. После того как знать была постепенно вытеснена из всех других механизмов господства, в ее руках еще оставалась эта последняя самостоятельная ключевая позиция.

К этому присоединялось то обстоятельство, что король и Ришелье поначалу были сравнительно снисходительны к ближайшим родственникам королевского дома, прежде всего к матери короля и к его брату. Очевидно, нужно было неоднократно убедиться на опыте в том, что вмешательство и участие ближайших родственников короля в правительственных делах представляет угрозу для монарха и его власти; нужно было сперва подавить все эти их поползновения, чтобы завершитель строительства французской абсолютной монархии Людовик XIV — решился с самого же начала проводить сознательную и последовательную политику устранения своих ближних от дел правления и целенаправленного сосредоточения всех компетенций в одних руках. Это было значительным шагом вперед в развитии династической[192] фазы истории государств. В эпоху Людовика XIII и Ришелье все мятежи знати против короля поначалу опирались на еще не сломленную военную силу крупного дворянства. Благодаря его представителям и представительницам еще обладали в то время некоторой и весьма серьезной — социальной силой придворные группировки, которые, в принципе, существовали всегда, но без такой силовой позиции и без такого центра оставались бы более или менее малозначащими кликами и, во всяком случае, не могли бы представлять никакой угрозы для короля.

Чрезвычайно характерно, что брат Людовика XIII, герцог Гастон Орлеанский, точно так же как и братья-соперники прежних королей, когда решился возглавить враждебную кардиналу фракцию и заявил Ришелье о разрыве дружбы с ним, немедленно оставил Париж и отправился в Орлеан, чтобы таким образом вступить в борьбу против кардинала и короля с надежной военной позиции.

Аналогичным образом уже и прежде собралась группировка вокруг внебрачного сына Генриха IV, единокровного брата короля, герцога Вандомского. Ее опорным пунктом была Бретань. Герцог был губернатором этой провинции, и он думал, что благодаря женитьбе имеет наследственные права на эту область.

В такой форме при Людовике XIII у высшей знати сохранялись еще старинные притязания крупных вассалов короля. Провинциальный партикуляризм в соединении с еще довольно значительной децентрализацией военной администрации, относительно большой самостоятельностью военных управителей в провинциях давал подобным притязаниям еще некую реальную основу. Во всех напряжениях и схватках между представителем короля — Ришелье — и высшей знатью обнаруживается одна и та же структура. Сопротивление исходило то от губернатора Прованса, то от губернатора Лангедока, герцога де Монморанси. Возмущение гугенотского дворянства тоже опиралось на подобную же силовую позицию. Военное устройство страны еще не было окончательно централизовано; губернаторы провинций могли рассматривать приобретенные и оплаченные ими посты как свою собственность; даже коменданты крепостей и капитаны фортов обладали еще довольно значительной мерой самостоятельности: благодаря всему этому знать, по крайней мере, высшая — сохраняла последнюю силовую позицию, позволявшую ей снова оказать сопротивление неограниченному господству короля.

Это, конечно, не случайность, что в 1627 году съехавшиеся по выбору Ришелье на ассамблею нотабли требовали прежде всего, чтобы в руках «грандов» не оставляли больше никаких крепостей, чтобы все крепости, не являющиеся непосредственно необходимыми для защиты страны, были снесены и чтобы никто без позволения короны не мог владеть пушками или отливать таковые. Не случайно и то, что эта ассамблея, после некоторых препирательств по поводу порядка уплаты и размера взносов каждой провинции, без возражений утвердила расходы на содержание постоянной армии первоначальной численностью 20 000 человек, которая, помимо задач борьбы со внешними врагами, прямо должна была служить обеспечению общественного спокойствия и укреплению авторитета короля. В этом смысле Ришелье сломил последнюю силовую позицию крупного дворянства. Те, кто ему сопротивлялся, умирали побежденными — частью в тюрьме, частью в бою, частью в ссылке; Ришелье сделал так, что даже мать короля умерла за границей. Таким образом, власть крупного дворянства еще оставляла для него возможность сопротивления власти короля; но когда дела королевства взял в свои руки решительный человек — эта власть легко озлобляющихся друг на друга и конкурирующих между собою «грандов» — оказалась уже недостаточна для достижения победы над королем. Хотя Ришелье и не осуществил своего плана — раз в три года сменять губернаторов (военных управителей провинций) — все же он поддерживал среди них строгую дисциплину[193] и увольнял их по своему усмотрению. Для них это было достаточно сильным унижением.

В одном месте своих мемуаров он прямо говорит:

«Было бы ошибкой считать, что сын или брат короля или же принц королевской крови может безнаказанно чинить смуту в королевстве. Гораздо разумнее обеспечивать спокойствие королевства и монархии без оглядки на звания, которые якобы гарантируют безнаказанность»[194].

Так он подчинял «достоинство» (qualité) дворянства нуждам королевской власти. Такое перераспределение власти между дворянством и короной определило одновременно и ту форму, которую приобрел двор при Людовике XIII. Он значительно вырос вследствие притока лишенного корней дворянства. Он по-прежнему представлял собою, как уже и в эпоху Генриха IV, своего рода плавильный котел, где восходящие буржуа, которых вынесла наверх прежде всего система продажи придворных должностей и люди, недавно полущившие дворянское достоинство, — прежде всего из лагеря «мантии» — приходили в соприкосновение, а отчасти и смешивались через брачные союзы с членами «старинных дворянских семейств». Двор еще не стал постоянным местожительством «грандов» страны, а тем самым — общественным центром Франции. Но вольная рыцарская жизнь, которой наслаждался дворянин в своем поместье, прочном отечестве, и в кочующем военном лагере, а дворянка — по крайней мере, у себя дома, где она распоряжалась, — для многих дворян навсегда осталась в прошлом.

23а.

Отныне у части дворянства не только сократилась материальная база, но одновременно сузились и сфера его деятельности, и его жизненный горизонт. Сводя кое-как концы с концами, оно оставалось приковано к своим сельским поместьям. Компенсации этой узости горизонта полевым лагерем и переменой мест на войне оно уже больше получить не могло, по крайней мере, в прежних масштабах. А более широкие перспективы, возможности раскрытия потенциала оказались для этой части знати за крыты, так как достигались, прежде всего, благодаря престижу, который отныне могла сообщить только придворная жизнь.

Другие дворяне находили себе новое, более зыбкое пристанище при королевском дворе, т. е. в Париже, или, в первое время, еще при дворе одного из «грандов» страны. Но и для последних, как и для королей, их сельские поместья превратились в простые подсобные хозяйства их особняка и двора, находящегося в столице той или иной области. В остальном же и они, если не находились в изгнании или в немилости у монарха, жили, по крайней мере время от времени, при дворе короля, хотя этот двор еще и не стал для них постоянным местожительством. Общество при Людовике XIII было уже придворным обществом; оно характеризовалось важной ролью, которую играли в нем женщины: мужчины, почти лишившиеся своих рыцарских функций, имели теперь перед ними значительно меньше социальных преимуществ, чем раньше; но это было еще относительно децентрализованное придворное общество. Рыцарская жизненная установка и специфический рыцарский этос еще не исчезли вполне, но эта установка и этот этос, бывшие когда-то адекватными реальности и источником всякой славы и успеха для «дворянства шпаги», постепенно становились теперь, в изменившейся ситуации все дальше от реальной жизни и все более обрекали своих носителей на неудачу.

Невозможно не ощутить трагизма этой дефункционализации, трагедия заключается в том, что люди, существование и самосознание которых привязано к определенной традиционной установке, приносившей успех и достаточное самоутверждение их отцам, а может быть, и им самим в юности, — теперь, в мире, который по непостижимым для них при чинам изменился, с той же самой установкой оказываются обречены на поражение и гибель. Сцена, описанная Ранке, дает столь наглядную кар тину этой судьбы последних представителей рыцарской традиции, что мы приведем ее здесь полностью: герцог де Монморанси, сын человека, в существенной мере способствовавшего победе Генриха IV, поднял мятеж. Это был тип сеньора рыцаря, щедрого и блестящего, мужественного и исполненного высоких устремлений. Он служил и королю, но того, что тому одному, или, точнее говоря, одному Ришелье, должна принадлежать власть и право повелевать, этого он не понимал. И он взбунтовался Королевский маршал Шомберг противостоял ему в не очень благоприятной позиции, но вот что говорит Ранке:

«То было преимущество, которого Монморанси недооценил; как только он увидел перед собою вражеский отряд, он сделал своим друзьям предложение незамедлительно атаковать его. Ведь, по его мнению, война состояла, по преимуществу, в лихой кавалерийской атаке. Его опытный спутник, граф Рье, просил его подождать, пока не удастся огнем из пары только что подвезенных орудий расстроить боевые порядки противника. Но Монморанси уже был охвачен безудержной жаждой битвы. Он считал, что здесь не стоит более терять времени, и его советник, хотя и предчувствовал беду, не осмелился противиться ясно выраженной воле своего рыцарственного предводителя. „Господин, — крикнул он, — я хочу умереть у ваших ног!“. Монморанси легко было узнать по его боевому коню, украшенному пышными перьями: красными, голубыми и желто коричневыми; с ним через ров устремилась лишь небольшая горстка спутников; они сражали перед собою все, что попадалось по пути; рубя врагов, они пробивались вперед, пока, наконец, не оказались перед самым строем противника. Но здесь их встретил близкий и скорый мушкетный огонь; лошадей и всадников ранило и убивало; здесь пали граф Рье и большинство других; герцог де Монморанси был ранен, он упал вместе со своим, также раненым, конем и был взят в плен»[195].

Ришелье велел судить его в том суде, в приговоре которого был уверен; и вскоре после этого последний Монморанси был обезглавлен во дворе Тулузской ратуши.

Это только одно, весьма малоприметное, довольно неважное для хода так называемой «большой истории» событие. Но оно имеет значение типического события, некоторого символа. Старое дворянство терпело крах не просто из-за огнестрельного оружия, но оттого, что ему было трудно избавиться от способов поведения, с которыми для него было связано все его самоуважение, а значит, радость и удовольствие жизни. Мы видим здесь, что означает сказанное выше: поведение, бывшее некогда адекватным реальности, может в постепенно меняющейся фигурации людей, когда возможности одной стороны уменьшаются, а другой увеличиваются, превратиться наконец в поведение, далекое от действительности Одновременно мы еще с одной стороны видим, почему королевская власть одержала победу и как из рыцарской военной знати возникла относительно замиренная придворная аристократия.

Когда Людовик XIV достиг совершеннолетия и пришел к власти, судьба дворянства была уже решена. Неравенство возможностей, оказавшихся в этом поле в распоряжении королевской власти, с одной стороны, и дворянства, с другой стороны, сделало возможным вытеснение дворянства со всех независимых ключевых позиций, а развернувшаяся на основе этих возможностей энергия и возросшая роль представителей короля обеспечили его на деле.

24.

Несмотря на эту слабость позиций знати, в плоть и кровь Людовика XIV в силу опыта его юных лет накрепко вошло ощущение угрозы, исходившей от дворянства — особенно от ближе всех стоявшего к нему высшего дворянства. Непрестанная бдительность в отношении дворян — как и в отношении всех прочих подданных — всегда была одной из господствующих черт его личности. В экономических вопросах его, как и многих людей двора, отличала спокойная беспечность, поскольку в их понимании события в этой сфере не затрагивали коренных основ их существования. Но там, где речь шла о вопросах господства, ранга, престижа и личного превосходства, Людовик XIV был отнюдь не беспечен. Здесь он был весь в напряжении и неумолим в самой крайней степени.

Однако в его помыслы и планы не входило и не могло входить доведение дворянства до полного упадка. Не только внешний блеск и престиж его власти, не только его собственный престиж как дворянина, его потребность в изысканном обществе и общении, не только, наконец, его происхождение, но и сам расклад сил в системе его господства не позволяли ему прийти к такой мысли. Сохранить дворянство или дать ему погибнуть — это отнюдь не зависело только от его свободной воли и выбора. Людовик, как мы показали выше, во многих отношениях нуждался в дворянстве. Слова, сказанные им при оставлении Сен-Симоном военной службы: «Еще один нас покидает», — лишь один из многих примеров тому.

Так король, опираясь на подготовительную работу и опыт своих предшественников, но находясь уже в более благоприятной ситуации, с немалой целеустремленностью выстраивал свой двор в качестве учреждения для обеспечения и усмирения дворянства.

Он хотел «собрать непосредственно перед своими глазами всех тех, кто может быть главарем мятежа и чьи замки могут послужить местом сбора для мятежников…»[196].

Дворянство, со своей стороны, тоже вполне ясно осознавало укрепление двора как выражение сознательной политики усмирения. Об этом можно судить по словам Сен-Симона. Придворная жизнь, пишет он, также служила инструментом деспотической политики. С ее помощью самых благородных людей портили, унижали, смешивали с толпой, министры превосходили влиянием и властью всех прочих, даже принцев королевской крови. При этом многие обстоятельства укрепили короля в его намерении перенести свой двор из Парижа и жить всегда за городом Беспорядки, происходившие в Париже в пору его несовершеннолетия, сделали этот город неприятным ему. Он, кроме того, считал опасным жить там; он думал, что затруднит сплетение интриг, если перенесет расположение двора в другое место. Не меньшую роль для его решения сыграли его фаворитки и беспокойство о том, что среди столь многочисленной массы народа они вызывают особенно сильное раздражение. К этому прибавилась известная озабоченность своей безопасностью. Кроме того «увлечение постройками, овладевшее королем позже и возраставшее с каждым годом, также побуждало его избрать другую резиденцию: в Париже его строительская страсть вечно была бы предметом зрелища. Наконец, он желал возвысить свой престиж, скрываясь от глаз толпы и не показываясь ей ежедневно»[197].

Как видим, окончательное формирование двора в Версале стало следствием целого ряда причин. Но все эти причины находились в тесной связи друг с другом; все они вращались вокруг сохранения и приумножения господства и престижа короля.

В самом деле, структура Версаля совершенно соответствовала этим взаимно переплетающимся склонностям Людовика XIV. В Версале и в рамках этикета все люди сколько-нибудь высокого положения непосредственно оказывались в поле его наблюдения: король «одинаково ревниво интересовался присутствием при дворе людей, по его мнению, значительных и незначительных. Он внимательно вглядывался в толпу окружающих, вставая с постели, ложась спать, садясь за стол. Проходя по комнатам и садам Версаля, он всех видел, всех замечал, никто не ускользал от его взора, даже те, кто не рассчитывал быть замеченным. Он тщательно отмечал про себя отсутствие тех, кто постоянно жил при дворе, и тех, кто только время от времени появлялся ко двору… Со стороны людей, им отмеченных, было преступлением не жить при дворе постоянно Другим вменялись в вину редкие появления ко двору, и безусловная опала угрожала тем, кто никогда не показывался или почти никогда. Когда шел вопрос о чем-нибудь в их пользу, король гордо отвечал: „Я совсем его не знаю“. А о тех, кто являлся ко двору редко, он говорил: „Я этого человека никогда не вижу“. И ничто не могло изменить этих приговоров… Он снисходительно относился к тем, кто любил бывать в своих имениях, но здесь надлежало быть умеренным, и надлежало принять разные предосторожности, если кто хотел пожить в своем замке несколько дольше»[198]. Когда Сен-Симону в юности пришлось отправиться в Руан из за одного судебного процесса, король велел министру написать герцогу, чтобы узнать повод этой его поездки.

При этом Людовик XIV, понятным образом, особенно бдительно следил за теми людьми, кто был ближе всех к нему в обществе по рангу. Те структурные особенности династических государств, которые, превозмогая все личные качества, столь часто ставят претендентов на престол из числа родственников и даже непосредственного наследника престола в открытую или тайную оппозицию правящему монарху, проявлялись и здесь. Людовик XIV был крайне недоволен, что его старший сын со своим двором пребывал отдельно от него, в Медоне, что он, как тогда выражались, «разделил двор». Когда этот наследник престола скончался, король велел спешно продать всю мебель его дворца, опасаясь, что тот из его внуков, которому Медон достался по наследству, может воспользоваться этим замком и «таким образом снова разделит двор» (partagé at ainsi la cour de nouveau)[199].

Это беспокойство, как говорит Сен-Симон, было совершенно безосновательно. Ибо ни один из внуков короля не рискнул бы навлечь на себя высочайшее неудовольствие. Но если речь шла о поддержании его престижа и обеспечении его личного господства, король не делал никаких различий в строгости обращения между своими родственниками и другими дворянами.

Этому есть совершенно поразительные примеры, которые, между прочим, только и могут вполне прояснить нам это полное слияние отталкивания и притяжения, взаимных обязанностей и дистанцирования между королем и дворянством.

Король, как это вошло у него в привычку, отправлялся из своего замка в Марли в Версаль. Весь двор, и в том числе, конечно, его родственники, должен был последовать за ним туда. Но герцогиня Беррийская, супруга его внука, уже примерно три месяца была впервые в положении. Она чувствовала себя дурно, и у нее была довольно сильная лихорадка. Лейб-медик короля и королевского семейства, Фагон, находил, что переезд из Марли будет весьма вреден и тяжел для молодой женщины. Но ни она сама, ни ее отец, герцог Орлеанский, не решались поговорить об этом с королем. Ее муж весьма нерешительно сказал королю о том несколько слов, но встречен был немилостиво. Попытались добиться чего-то у короля через госпожу де Ментенон, и та, тоже считая поездку делом весьма рискованным, наконец, ссылаясь на лейб-медика, заговорила с Людовиком об этом деле. Но безуспешно. Она и врач не испугались отказа, и этот диспут длился три или четыре дня. В конце концов, король попросту рассердился и сделал единственную уступку: он разрешил, чтобы больная герцогиня совершила этот переезд не в карете короля, а на корабле. Для этого требовалось, чтобы герцогиня и герцог выехали из Марли на день раньше, переночевали в Пале-Рояле, отдохнули еще один день и затем двинулись в дальнейший путь. Герцог хотя и получил разрешение сопровождать свою жену, но король запретил ему покидать Пале-Рояль и отправляться куда бы то ни было, даже в оперу, хотя из Пале-Рояля можно было попасть прямо в ложу герцога Орлеанского.

«Я опустил бы — говорит Сен-Симон[200], — те пустяки, коими сопровождался этот переезд, если бы они не воссоздавали облик короля».

Если король поступал таким образом даже в тех делах, которые затрагивали (по крайней мере, напрямую) более его престиж и авторитет в узком кругу, чем собственно его господство, то он, конечно, бывал столь же неумолим, когда дело касалось непосредственно вопросов его правления. Он не терпел ни при каких обстоятельствах, чтобы кто-нибудь из его родственников получал должность, которая могла придать ему некоторое влияние. Он никогда не забывал, какое значение имели, например, при его отце губернаторские посты как точки опоры для неповиновения королевской власти. В его памяти были живы воспоминания о тех проблемах, которые доставил королю его дядя, Гастон Орлеанский, опираясь на эту свою губернаторскую должность. Поэтому, когда его собственный брат попросил у него губернаторство и форт, «безопасное место» (place de sûreté), Людовик ответил ему: «Самое безопасное место для сына Франции — это сердце короля» (La meilleur place de sûreté pour un fils de France est le coeur du Roi). И этот ответ столь же характерен для его манеры выражаться, сколь и для его позиции вообще.

25.

Дворянство укрощено. Но как оно сносит это укрощенное положение, которое ведь есть одновременно и унижение для него? Как выражает оно теперь, когда все возможности открытого сопротивления закрыты для него, свое внутреннее сопротивление? Прикованность знати к королю, ее зависимость от него непосредственно проявляется во внешней жизни двора. Сломлено ли дворянство также и внутренне, стало ли оно послушным или амбивалентность его отношения к королю и при Людовике XIV еще прорывается порою сквозь внешнее замирение?

Для дворян, прикованных к королевскому двору, в рамках сферы свободы, которую предоставлял им этот институт, существовали весьма раз личные возможности для того, чтобы справиться с конфликтной ситуацией, вызванной их амбивалентным положением по отношению к королю, а тем самым организовать свою жизнь и вместе с тем организоваться самим. Они могли компенсировать себе все муки и унижения, которые им приходилось терпеть на службе у короля, сознанием своего влияния при дворе и доступом к деньгам и престижу, который им тем самым предоставлялся — и компенсировать настолько, что даже в их собственном сознании в значительной мере угасали антипатия к королю и стремление освободиться от его давления; проявлялись они разве только окольными путями, в их отношениях к другим людям. Эта установка маркирует одну границу диапазона возможностей, в рамках которого жила придворная знать. Ее мы находим ярко выраженной у герцога де Ларошфуко, сына автора «Максим», главного хранителя королевского гардероба (Grand-maшtre de la Garde-robe).

С другой стороны, человек двора мог открыто отдать первенство негативным аспектам своего амбивалентного отношения к королю. В этом случае он мог позволить себе лично — и, возможно, в кругу близких друзей — резко критиковать правление короля и тайком строить планы на время после смерти последнего: как дворянство, прежде всего высшее, могло бы снова вернуть себе прежние привилегии, отобрав их у короля и его министров-буржуа. Пока жив был Людовик XIV, дворянину в этом случае оставался только один реальный вид деятельности, позволявший ему выражать такую позицию (если не считать добровольного удаления от двора, которое было бы равнозначно отказу от какого бы то ни было авторитета в обществе): альянс с возможным наследником престола и попытка заинтересовать его подобными идеями. Открытое неповиновение было бы теперь уже совершенно бесперспективно. Примером человека, избравшего этот путь, является герцог де Сен-Симон. Он сам описывает противоположный себе тип представителя покорного дворянства, герцога де Ларошфуко, следующим образом:

«Если всю жизнь г-н де Ларошфуко и был осыпан милостями короля, следует все же сказать, что ему это дорого обходилось, если только у него было хоть какое-то чувство свободы. Никогда еще слуга не прислуживал никому так усердно, униженно и, можно сказать, так по-рабски. Неизвестно, смог ли бы еще кто-нибудь выдержать сорок с лишним лет подобной жизни. Утренний выход короля и его вечерний отход ко сну, еще две ежедневные перемены платья, ежедневные охоты и прогулки короля — он всегда на них присутствовал, иногда по десять лет кряду он ни разу не ночевал вне королевской резиденции и был готов испрашивать себе отпуск не для того, чтобы переночевать дома, ибо за сорок с лишним лет он и двадцати раз не ночевал в Париже, но чтобы не присутствовать на придворном обе де и прогулке; он никогда не болел, только под конец у него изредка бывали короткие приступы подагры»[201].

Прослеживая жизненный путь этого человека, мы увидим следующее: его отец отличился на стороне фронды; после этого он никогда не ездил ко двору, ибо король никогда не простил ему его бунта. Сын появился при дворе как человек без каких либо шансов. «Никто не боялся его», — говорит Сен-Симон. Он не имел ни должностей, ни званий. Он едва ли мог рассчитывать на значительное наследство; немалая часть фамильного имущества была утрачена в водовороте эпохи. Кроме того, он имел непривлекательную и довольно обыкновенную внешность. Каким-то способом ему удалось добиться милости короля. И вот началось его восхождение в придворной иерархии. Он получил должности «главного королевского псаря» (Grand-veneur) и «главного хранителя королевского гардероба» (Grand-maitre de la Garde-robe). Он находился в дружеских отношениях с госпожой де Монтеспан — любовницей короля. После того как она покинула двор, у него не осталось при дворе никакой опоры, кроме самого Людовика. А именно это, вероятно, и нужно было королю. Мы видим, как переплетаются между собой зависимости людей. Ларошфуко, поскольку он пользовался расположением госпожи де Монтеспан, с самого же начала впал в немилость у ее преемницы — госпожи де Ментенон. С министрами он ладил плохо. Да и все остальное общество при дворе, если не считать прежнего кружка госпожи де Монтеспан, мало общалось с ним. Но король трижды заплатил по его долгам и вообще давал ему многое, — не все, что он просил, а просил он немало. Он мог разговаривать с королем свободно, без оглядки на других, король его ценил; поэтому другие его боялись. Не только по своему решению, по своему выбору он всецело посвятил свою жизнь служению королю: его социальное бытие и в самом деле было полностью в руках короля. Как обедневший герцог де Ларошфуко, как сын бунтаря, без связей в придворном обществе, без приятной внешности, которая могла бы помочь ему выйти в люди, — он был ничто. На высоту из этого ничтожества его вознес сам король.

В этой траектории развития есть немало типических черт. Сыновья бунтарей, которые пропали бы, если бы король не возвратил им своей монаршей милости, становятся самыми преданными из придворных:

«История Ларошфуко похожа на историю Конде. Принц тоже стал придворным; его сын не будет отходить от короля ни на шаг; его внук возьмет в жены внебрачную дочь короля. Ларошфуко и Конде из мятежников превратятся в слуг»[202].

В случае Сен-Симона дело обстоит совершенно противоположным образом. Его отца Людовик XIII удостоил высоких должностей и званий. Он был доверенным лицом короля и во всех перипетиях, также и после смерти короля, стоял с непоколебимой верностью на стороне королевской власти, хотя дворяне из враждебного лагеря, которые пытались перетянуть его на свою сторону, соблазняли его порой очень сильно. И вот Сен-Симон, автор мемуаров, располагая прочной репутацией и довольно значительным состоянием, прибыл к двору. Конечно, и он был зависим от короля, ибо королевская немилость — порой он сам говорил об этом — означала бы и для него уничтожение его социального существования. Положение Сен-Симона, однако, все же не в такой степени определялось милостью короля, как то было в случае Ларошфуко, ибо он унаследовал множество должностей и званий. Его опорой были обязательства короля перед ним — сыном человека, имевшего заслуги перед королевским семейством. В этом смысле он относительно более зависел от самого себя. Сен-Симон уже довольно рано доказал свою независимость, отказавшись от командования своим полком, оттого что ему предпочли человека ниже его рангом. Порою он надеялся, что король доверит ему какой-нибудь дипломатический пост, но надежды эти не увенчались ничем; и он жил при дворе, не имея никакой придворной должности, исполняя лишь свое обязательство герцога и пэра Франции и требование, которое король предъявлял всем членам семейств высшей знати.

Когда после смерти первого и второго дофинов всем стало ясно, что регентом станет в будущем герцог Орлеанский, Сен-Симон одно время чуть ли не единственным из всех общался с ним, хотя Людовик XIV и не одобрял общения своих придворных с герцогом, которого винили в смерти внуков Людовика XIV, и герцог находился при дворе в полной изоляции. Сен-Симон, если только можно верить в этом его собственным словам, во время всех придворных церемоний был единственным, кто стоял рядом с ним. Он прогуливался с герцогом по Версальским садам, пока король не пригрозил ему немилостью и не потребовал, чтобы он на не которое время оставил двор, если не желает быть изгнанным навсегда. Тут Сен-Симон повиновался. Независимость была возможна только в таких пределах.

Но эта независимость проявилась уже и прежде, в отношениях со вторым дофином, внуком Людовика XIV. Описание их отношений и того круга идей, который затрагивали в своих беседах эти два человека, особенно важно потому, что здесь мы можем непосредственно заглянуть в душевный мир того дворянства, которое находилось в тайной оппозиции к королю.

Нужно было соблюсти величайшие предосторожности, прежде чем два человека при этом дворе, еще не вполне знающие друг друга, могли открыться друг другу:

«Я счел уместным, — рассказывает Сен-Симон, — выспросить у него (т. е. дофина. — Перев.) в первые же дни, что он думает о своем недавнем взлете… не преминул ввернуть слово о нашем достоинстве… он особо подчеркнул, что долг его ни в чем не поступаться своими законными правами… я улучил минуту его наибольшего увлечения, чтобы сказать ему, что если уж он, наследный принц, с высоты своего ранга обращает на это внимание — и совершенно справедливо, то насколько правы все мы, у которых оспаривают, а часто и отнимают все, при том, что мы едва смеем пожаловаться…

Затем он завел речь о короле, распространился о своей необыкновенной любви и огромной признательности к нему… Я поддержал его в столь достойных чувствах, но, опасаясь, как бы любовь, признательность и почтение не переросли в нем в опасное преклонение, я несколькими словами намекнул, что король сознательно закрывает глаза на многое из того, что при желании мог бы узнать и к чему по доброте своей не остался бы равнодушен, если бы эти случаи до него дошли.

Струна, до коей я лишь слегка коснулся, тут же отозвалась… Принц признал правоту моего замечания и неудержимо обрушился на министров. Он подробно заговорил о том, что они захватили безграничную власть, подчинили себе короля и злоупотребляют своей властью, так что без их вмешательства невозможно ничего сообщить королю и добиться у него аудиенции; никого из них не называя, он совершенно ясно дал мне понять, что такая форма управления полностью противоречит его взглядам и убеждениям.

Потом он опять с нежностью вернулся к королю и посетовал, что он получил дурное воспитание, а потом постоянно подпадал под пагубные влияния; что, поскольку власть и все рычаги, воздействующие на политику и управление, были в руках министров, он не заметил, как они увлекли его, человека по природе доброго и справедливого, на ложный путь…

Затем он вернулся к министрам, и я воспользовался этим, чтобы поведать ему о преимуществах, кои они незаконно присвоили себе перед герцогами и другими знатными людьми. Когда принц об этом услышал, негодованию его не было границ: он вспылил, узнав, что нам отказано в обращении „Монсеньор“, которого министры требовали от всех нетитулованных особ, кроме судейского сословия. Не могу передать, до какой степени его возмутили эта дерзость и это отличие, дававшее буржуазии такое безумное преимущество перед высшей знатью»[203].

В этих последних словах снова всплывает ключевая проблема. Под покровом абсолютного режима напряженность между дворянством и буржуазией сохранялась в прежней силе. Несмотря на дружбу, которая связывала представителей высшей знати, в том числе самого Сен-Симона, с некоторыми министрами, и несмотря на браки между дочерями министров и людьми из придворной знати, это центральное напряжение обширного социального поля, в снятом и модифицированном виде, продолжало существовать, в том числе и в элите двора. Сен-Симон цитирует однажды с явным удовольствием «удивительное» изречение старого маршала де Вильруа: «Лучше иметь врагом первого министра, который родом из дворян, чем иметь своим другом буржуа»[204]. В то же время именно в этой беседе отчетливо проявляется и амбивалентное отношение дворянства к королю; не случайно, что собеседники на одном дыхании говорят о противоречии как между придворной знатью и королем, так и между нею и выбившимися в высшее общество буржуа. Это — два фронта, от которых исходит угроза для дворянства. И это обстоятельство становится еще заметнее, когда мы читаем рассуждения, опубликованные Сен-Симоном в мемуарах после смерти дофина и приписываемые им последнему. Они, во всяком случае, четко отражают мысли самого Сен-Симона, а также положение и планы придворной знати, стоявшей в тайной оппозиции Людовику XIV[205]:

«Изничтожение знати было ему ненавистно, — говорит Сен-Симон о дофине, — а равенство внутри нее невыносимо. Сие последнее новшество, посягавшее на все, кроме должностей, и смешивавшее новоиспеченного дворянина с человеком знатного рода и дворян — с сеньорами, представлялось ему крайней несправедливостью; он считал, что это нарушение иерархии может в недалеком будущем привести к гибели и распаду королевства, военного в своей основе. Он помнил, что в самых ужасных бедствиях, при Филиппе Валуа, Карле V, Карле VII, Людовике XII, Франциске I, при его внуках, при Генрихе IV монарх обязан был своим спасением именно дворянству, представители коего знали друг друга и взаимно придерживались различий, установленных между ними; у них были и желание, и возможность отдельными отрядами и провинциями выступить в защиту государства, избегнув смятения и неразберихи, поскольку каждый знал свое положение и с легкостью готов был подчиниться тому, кто его превосходил. От тех же, кои были противниками этого, по его мнению, напрасно было ждать поддержки: все они до единого настаивали на равенстве со всеми остальными, а посему исчезла упорядоченность, исчезло и умение приказывать, и умение подчиняться.

Он был до самой глубины души опечален упадком дворянства и теми мерами, кои принимались и принимаются, чтобы принизить его и не давать ему воспрянуть, вырождением доблести, коснувшимся и благородства, и добродетели, и чувств, вырождением, которое явилось следствием нищеты и смешения крови, ибо ради куска хлеба постоянно заключались неравные браки. Он негодовал, видя, как прославленное, блистательное французское дворянство превращается в простой народ и рознится от него только тем, что народ наделен свободой заниматься любым трудом, любой торговлей и даже военным делом, меж тем как дворянство превратилось в такой народ, который стоит перед единственным выбором: либо предаться пагубной и разорительной праздности, а посему быть всем в тягость и внушать к себе презрение, либо идти на войну и дать себя убить, снося оскорбления от подчиненных государственных секретарей и секретарей интендантов; и даже самые знатные из дворян, кои по рождению и достоинству стоят в этом сословии выше прочих, не могут избежать той же участи: или оставаться бесполезными, или подвергаться ненависти крючкотворов, служа в армии…

Принц не мог примириться с тем, что никто не в состоянии управлять ни государством в целом, ни отдельными его частями, если прежде не стал докладчиком прошений, и что в руках этих молодых судейских оказались все провинции и все управление ими и каждый творит у себя в провинции все, что ему заблагорассудится, обладая бесконечно более сильной властью и куда более обширным и неограниченным влиянием, чем когда-либо обладали губернаторы этих провинций».

В этой критике и в этой программе оппозиционного придворного кружка еще раз становится наглядно видна вся проблема, которой мы занимались в данном исследовании, в ее общем контексте.

Мы показали выше, что в пределах двора существовала специфическая напряженность, прежде всего, между теми группами и лицами, которых возвысил король, и теми, которые сами отличались своими наследственными дворянскими титулами; балансируя на этом напряжении, король управлял своим двором. Мы показали, далее, что существование специфического баланса напряжений в государстве в целом было одним из условий господства монарха в рассматриваемой его форме и давало представителям короля возможность развить ту особенную полноту власти, реализацией которой была система абсолютной монархии. Эти напряжения и балансирование на них — как в рамках двора, так и в рамках всего королевства — были структурными особенностями одной и той же стадии развития французского государства в целом, его общей фигурации.

Опираясь на укрепляющиеся позиции буржуазных слоев, король все более и более дистанцировался от всего остального дворянства, и, наоборот, король одновременно способствовал продвижению выходцев из буржуазии, открывал перед ними как экономические возможности путь к должностям и престижу, а в то же время держал и их полностью в своих руках. Буржуазия и короли взаимно способствовали возвышению друг друга, тогда как в это же самое время все остальное дворянство опускалось все ниже. Но если буржуазные группы — люди из высших судов или высшей администрации, которых Сен-Симон называет «магистратурой» (magistrature) и «перьями» (plume), — шли дальше, чем-то было угодно королю, то он ста вил их на место столь же неумолимо, как и своих аристократов.

Дело в том, что короли могли терпеть упадок дворянства лишь до определенного уровня. Потеряв дворянство, они утратили бы вместе с ним возможность поддержания своего собственного существования и самый смысл его. Именно для борьбы с дворянством и отвоевания позиций у него восходящие буржуазные слои нуждались в помощи короля. И так дворянство утратило, шаг за шагом, многие свои прежние функции в этом социальном поле в пользу буржуазных групп: оно утратило функции администрации, исполнения правосудия и отчасти даже военные функции, которые перешли к представителям буржуазных слоев; даже важнейшая часть функций губернаторов оказалась в руках людей буржуазного происхождения.

26.

Но утратив, с одной стороны, некоторые свои традиционные функции, дворянство, с другой стороны, приобрело в то же время новую функцию, или, говоря точнее, в нем на передний план выдвинулась еще одна функция — та функция, которую оно исполняло для короля.

Дворянство эпохи ancien régime привыкли называть слоем, «не имеющим функций». И это справедливо, если мы имеем в виду круговорот функций, в котором каждый общественный слой или группа данного социального поля прямо и косвенно удовлетворяет потребности всякой другой группы, т. е. такой круговорот функций, какой мы можем ветре тить порой в буржуазных нациях. Какой-либо функции для «нации» дворянство ancien régime не имело.

Но круговорот функций, механизм взаимозависимостей в государстве эпохи старого порядка был, в силу специфической системы власти в нем, во многих отношениях иным, чем тот, который свойствен буржуазной «нации». Совершенно немыслимо, чтобы французское дворянство могло сохраниться, не имея решительно никакой социальной функции. Оно в самом деле не выполняло никакой функции для «нации». Но в сознании влиятельнейших функционеров этого общества — королей и их представителей — едва ли и существовала какая-то «нация» или какое-то «государство» как самоцель. Выше мы изложили, как в представлении Людовика XIV все это социальное поле венчал король как подлинная самоцель и как все прочие элементы королевского господства составляли в его сознании лишь средства для этой цели — прославления и обеспечения короля. В этой связи и в этом смысле можно понять утверждение, что это дворянство хотя, может быть, и не имело никакой функции для «нации», но, несомненно, выполняло некоторую функцию для короля. Предпосылкой его господства было существование дворянства как противовеса буржуазным слоям, но, с другой стороны, это господство нуждалось также в существовании и достаточной силе буржуазных слоев как противовеса дворянству. И именно эта функция придворной знати, которую она имела для королевской власти, в значительной степени придает ей ее характерный облик.

Легко можно понять, что с этим превращением дворянства из относительно самостоятельного в придворное полностью изменились смысл и структура его иерархии. Дворянство сопротивлялось этой перестройке, этому слому изначальных или, во всяком случае, традиционных иерархических порядков в ходе преобразований, отвечающих потребностям короля и навязанных им. Оно еще и в эту эпоху мечтало о реставрации прежнего независимого своего положения — все это показывают последние из цитированных нами выше мыслей Сен-Симона. Дворянство не заблуждалось насчет своего положения и не могло заблуждаться. Оно было, в общем-то, отдано в полную власть короля. И как и на всей территории своего господства король заботился о том, чтобы дворянство и буржуазия удерживали между собою примерное равновесие, так и в пределах двора его политика была направлена на то, чтобы компенсировать давление со стороны жизненно необходимого ему дворянства посредством буржуазных элементов или, может быть, не всегда буржуазных, но, во всяком случае, недавно выдвинувшихся наверх, в том числе и в среде самого дворянства, — таких, которые были обязаны всем ему, а не своему наследственному титулу.

Именно эту политику обличает Сен-Симон. Именно в этой ситуации с особенной силой развиваются в людях те самые черты, которые мы обрисовали здесь как характерные черты «людей двора».

27.

Выше мы задали вопрос о той социальной констелляции, из которой вновь и вновь возникал двор, каким мы его видим, — как институт, переживающий многие поколения. И вот перед нами ответ: знать нуждалось в короле, потому что только жизнь при его дворе еще открывала перед нею в данном социальном поле доступ к таким источникам дохода и престижа, которые позволяли ей существовать именно как знати.

Король нуждался в дворянстве. Помимо множества частных аспектов зависимости, которые мы шаг за шагом выясняли на протяжении нашего исследования, помимо, например, той традиционной зависимости его от дворянства, которая вырастала из отношений сюзерена и вассала, помимо его потребности в общении в кругу того общества, к которому принадлежал он сам и этические принципы которого он разделял, помимо, наконец, его потребности в поддержании дистанции между ним и его народом благодаря службе того сословия, которое по рангу и престижу стояло выше всех прочих, — дворянства, — помимо всего этого, королю было нужно его дворянство прежде всего как незаменимый противовес для обеспечения равновесия между слоями общества, которым он правил.

Неверно было бы видеть в короле только угнетателя дворянства; неверно было бы видеть в короле только хранителя дворянства. Он был и тем, и другим. Неверно было бы подчеркивать только зависимость дворянства от короля. Король, до известной степени, также зависел от дворянства — как и всякий единоличный властитель зависит ведь от подвластных ему людей, и особенно от элитных групп среди них. Сосредоточением и сохранением в своей социальной позиции огромной власти король был в немалой степени обязан существованию знати как дистанцированного и социально обособленного слоя. Но зависимость каждого отдельного дворянина от монарха была несравненно больше, чем зависимость монарха от каждого отдельного дворянина. Если королю не нравился какой-то дворянин, в его распоряжении всегда была «резервная армия» дворян, из которой он мог по своему усмотрению выбрать и приблизить к себе другого дворянина. Именно этот баланс взаимозависимостей придавал институту, который мы называем «двором», его специфический характер (если мы не будем принимать во внимание министров и других чиновников, которые происходили из буржуазии и чиновной знати и которые, хотя также принадлежали ко двору, в придворно-аристократическом обществе были, по большей части, лишь маргинальными фигурами, пускай часто и весьма могущественными). В этом балансе они крепко удерживали друг друга, как боксеры в «клинче»; никто не решался изменить свою позицию, потому что опасался, что тогда противник сумеет нанести ему ущерб; и не было на этом ринге рефери, который мог бы развести этот «клинч». Все эти взаимные отношения зависимости были сбалансированы и амбивалентны, так что взаимная вражда и взаимная зависимость более или менее уравновешивали друг друга.

28.

Выше мы видели, как в позднюю эпоху этого режима даже люди, стоящие по своему статусу выше всех остальных король и королева, члены королевского дома с их придворными дамами и кавалерами, — до такой степени превратились в пленников своего собственного церемониала и своего этикета, что исполняли его предписания, хотя это исполнение было для них тяжким бременем, потому, что каждое действие, каждый шаг в этом этикете представляли собою известную привилегию определенных лиц или семейств по отношению к другим лицам и семействам, и потому, что любое изменение одной-единственной традиционной привилегии в пользу одних лиц вызывало недовольство, а чаще всего и активное сопротивление других привилегированных семейств и групп, которые опасались, что, затронув одну-единственную привилегию, могут затронуть в конце концов и другие, в том числе и их собственные. То, что мы могли наблюдать здесь на примере этикета и церемониала в придворных кругах, символично для отношений между привилегированными элитами ancien régime вообще. Идет ли речь о монопольном преимущественном праве на занятие определенных должностей или на иные источники дохода, или о привилегиях в ранге и престиже — все эти разнообразно иерархизированные привилегии были своего рода собственностью не только королевской семьи и ее придворных, но и, в широком смысле, «дворянства шпаги» и чиновной знати или налоговых откупщиков и финансистов, которые все, несмотря на множество перекрестных связей, сохраняли в себе признаки особых групп с различного рода привилегиями. И эту свою собственность каждая группа, каждая семья старалась сберечь и защитить от всех угроз — довольно часто даже от угрозы, исходившей от приращения привилегии других. Людовик XIV еще обладал достаточной властью, чтобы, в определенных границах, увеличивать и уменьшать частные привилегии и таким образом управлять этим многополюсным механизмом напряжений в соответствии с потребностями позиции короля. Людовик XVI, вместе со всей разветвленной династией королевского семейства, уже был пленником этого механизма напряжений и взаимозависимостей. И не он управлял им, а сам этот механизм, в известной степени, управлял королем. Он, как таинственный вечный двигатель, принуждал всех составлявших его людей отстаивать в непрестанной конкурентной борьбе друг с другом привилегии — основу своего существования — и при этом, насколько возможно, оставаться на прежнем месте. Это сцепление, этот социальный «клинч», заставлявший каждую группу топтаться на месте в постоянном страхе возможного смещения баланса власти не в ее пользу, обрекал на неудачу любую попытку сколько-нибудь радикальной реформы системы власти изнутри, если ее осуществляли люди, которые происходили из среды самих этих привилегированных элит. В попытках реформ конечно же не было недостатка, и теоретических предложений о реформах того или иного рода было вели кое множество. Но эти идеи редко опирались на реалистический анализ этой фигурации привилегированных лиц.

При этом необходимость реформы становилась тем очевиднее, чем сильнее становилось давление на привилегированные элиты со стороны непривилегированных групп. Только, чтобы правильно понять эту ситуацию, мы не должны забывать, что в обществе старого порядка, несмотря на физическую близость, например, к собственной прислуге, социальная дистанция, отделявшая привилегированные группы от тех, кого они сами называли «народом», — массы непривилегированных — была очень велика Основная масса привилегированных еще жила в относительно замкнутом мире — замкнутом тем более герметично, чем выше был их общественный ранг. Представление о том, что можно развивать свою страну, поднимать уровень жизни своего народа, было еще чуждо большинству этих люден. Оно едва ли соответствовало их ценностным установкам. Сохранение их собственного привилегированного существования еще было для них само целью. То, что происходило в массе населения страны, было абсолютно вне их поля зрения. Большинство привилегированных это не интересовало. Поэтому они едва ли предчувствовали, что накапливалось там, в этих массах. Невозможно было расколоть лед прочно застывших общественных напряжений между самими верхними слоями, и потому этот лед, в конце концов, взорвало половодье, поднявшееся снизу.

Это застывание привилегированных элит ancien régime в «клинче», в напряженном равновесии сил, которое, несмотря на все очевидные проблемы, никто не в состоянии был разрешить мирным путем, было, несомненно, одной из причин, в силу которых юридические и институциональные рамки старой системы господства были насильственно сметены революционным движением — с тем, что потом, после многих колебаний, установилась новая система с иным распределением власти и иными балансами сил. Представление о «буржуазии» как революционном, восходящем слое и дворянстве как слое, побежденном в ходе революции, несколько упрощает фактическое положение вещей — выше на это уже указывалось в общих чертах, но потребовалось бы более обстоятельное изложение, чтобы вполне осветить эту проблему. К числу привилегированных слоев, сметенных революцией, принадлежали также привилегированные буржуазные — или происходившие из среды буржуазии — слои. Может быть, правильно было бы более строго отличать сословную буржуазию, вершину которой составляла чиновная знать, от восходящей буржуазии, занятой профессиональной деятельностью.

29.

Каким образом и почему люди связаны друг с другом и вместе образуют специфические динамические фигурации — это один из центральных, а может быть, и собственно центральный вопрос социологии. Мы сможем выйти на верный путь к ответу на этот вопрос, только если определим, как люди взаимно зависимы друг от друга. В настоящее время для систематических исследований взаимозависимостей еще в значительной степени отсутствуют модели. Не только не создано детализированных эмпирических моделей, но не ведется и систематической проверки привычных теоретических инструментов, традиционных понятий и категорий с точки зрения их пригодности для этой задачи. Еще практически не утвердилось понимание того, что многие из этих привычных теоретических инструментов были развиты при анализе совершенно определенных предметных областей — и прежде всего той области, которую называют «природой», и поэтому они вовсе не обязательно будут пригодными для анализа других предметных областей, например, той, которую мы называем «обществом» и (правомерно или неправомерно) отличаем от области «природы».

То, что подобного рода задачи не всегда отчетливо осознаются учеными, нередко приводит к своеобразной путанице в размышлениях о социальных проблемах. Целый ряд мыслительных категорий и понятий, возникших в ходе развития естествознания, а затем во многом содержательно размытых от популярного употребления, очевидным образом не очень пригодны для анализа социологических проблем. Хорошим примером такого понятия служит классическое понятие однолинейной причинности. Поэтому социологи часто позволяют себе более или менее произвольно изобретать понятия, но при этом не всегда проверяют посредством кропотливой ремесленной эмпирической работы, пригодны ли и если да, то в какой степени пригодны эти понятия на самом деле в качестве инструментов научного исследования общественных феноменов.

Здесь, как можно было видеть, мы предприняли попытку проверить некоторый базовый теоретический понятийный каркас, разработанный в процессе кропотливой социологической работы, с точки зрения его адекватности для самой эмпирической работы. Тем самым мы сумеем уйти от номиналистических теорий социологии, которые все еще во многом господствуют в этой дисциплине. Представители таких теорий, несмотря на все их словесные заверения в том, что они изучают человеческие общества, в конце концов, все же признают реальными и действительно существующими только изолированных, отдельных друг от друга индивидов, так что все то, что они могут сказать об обществах, представляется им, в конечном счете, только особенностями, абстрагированными от изолированных индивидов, и в то же время, довольно часто, также независимыми от отдельных индивидов системами или метафизическими сущностями.

В противоположность подобным номиналистическим направлениям в социологии, исследование общественных образований как фигураций взаимозависимых людей выводит нас на дорогу к реалистической социологии. Ибо тот факт, что люди выступают не как изолированные, совершенно отделенные друг от друга индивиды, а как индивиды, зависимые друг от друга, нуждающиеся друг в друге, образующие друг с другом фигурации самого различного рода, можно наблюдать и подтвердить на основании конкретных исследований. В конкретном исследовании в качестве одного из его шагов можно, кроме того, как мы видели, с довольно высокой степе нью достоверности определить процесс возникновения и развития специфических фигураций — в данном случае королевского двора и придворного общества. Можно выяснить те условия, при которых люди были здесь именно таким специфическим образом зависимы друг от друга, связаны друг с другом, и то, каким образом эти взаимные зависимости также, в свою очередь, видоизменялись в связи отчасти с эндогенными, отчасти же с экзогенными изменениями фигурации в целом.

Здесь были освещены только отдельные стороны преобразования взаимозависимостей, которые в конце концов привели в XVI и XVIII вв. к смещению неустойчивого равновесия между королем и всем остальным дворянством во Франции в пользу первого и к возникновению сверхсильной позиции французского короля во всем поле, подчиненном его господству. Рассматривались только смещения равновесий в отношениях между определенными элитами, и многие переплетения факторов в обширной сфере развития французского общества в целом в этот период остаются пока на заднем плане или в тени.

Но и в качестве ограниченной модели придворное общество вполне пригодно для того, чтобы подвергнуть проверке в процессе самой работы понятия, которые поначалу еще могут показаться в наше время непривычными, — такие понятия, как «фигурация», «взаимозависимость», «равновесие сил», «общественное развитие» или «развитие фигурации», и некоторые другие, — а тем самым одновременно и прояснить их значение.

30.

Иные социологи могут задать вопрос: а стоит ли, в самом деле, настолько углубляться в детали распределения власти и взаимных зависимостей между герцогами, принцами и королями, ведь общественные позиции этого типа ныне утратили свое значение и давно уже превратились в маргинальные явления развитых обществ? Но вопросы подобного рода возникают вследствие непонимания стоящей перед социологией задачи В конечном счете, задача социологии состоит в том, чтобы сделать людей во всех сообществах более понятными самим себе и друг другу. Если мы исследуем то, каким образом связаны друг с другом, зависят друг от друга люди на другой ступени общественного развития, если мы пытаемся прояснить, по каким причинам в этой фазе развития механизм человеческих зависимостей принимает именно такой вид, то тем самым мы не только содействуем лучшему пониманию того развития фигурации, которое приводит к возникновению сети взаимозависимостей нашего собственного общества. Одновременно мы замечаем также в людях, которые связаны друг с другом в фигурациях, представляющихся нам поначалу совершенно чуждыми, и которые поэтому сами по себе, взятые как индивиды, как отдельные люди, тоже кажутся нам поначалу совершенно чуждыми и непонятными, те главные точки, которые позволяют нам поставить себя на их место, на место людей, живущих друг с другом совершенно иначе, нежели мы, людей совершенно различных обществ, а потому и различного обличья. Иными словами, если мы раскрываем взаимозависимости, в которые вовлечены люди, мы получаем возможность восстановить в себе то предельное отождествление человека с человеком, без которого в любом общении людей — в том числе и в общении исследователя с исследуемыми им людьми, живых людей с умершими — остается что-то от первобытной дикости, от варварства, когда люди других обществ часто воспринимались только как странные чужаки и порой даже не считались за людей. Мы получаем возможность проникнуть глубже того уровня общественных феноменов, на котором они представляются нам просто цепочкой различных обществ или «культур», — того уровня, который дает повод думать, будто социологические исследования различных обществ должны необходимо предполагать релятивизм основной позиции, — и достичь иного уровня, на котором инаковость других обществ и тех людей, которые образуют эти общества, утрачивает привкус странности и чуждости, и на котором вместо того люди других обществ становятся постижимы и понятны для нас как нам подобные. Иначе говоря, при преимущественно дескриптивном методе социологических, да и исторических исследований мы останавливаемся на той черте, с которой мы способны видеть тех людей, которых стараемся постичь, лишь как людей в третьем лице, как «Он» или «Они». Только если исследователь пойдет дальше, пока не окажется в состоянии воспринимать исследуемых им в то же время и как людей, подобных ему самому, пока не достигнет того уровня, на котором ему окажется доступен собственный опыт исследуемых им людей, их перспектива «Я» и перспектива «Мы», — лишь тогда он сможет приблизиться к их реалистическому пониманию.

Проникнуть на этот уровень помогает анализ взаимозависимостей. Так, определение некоторой части сети взаимозависимостей, в которую включена была позиция короля в эпоху Людовика XIV, с одной стороны, показывает нам правителя из перспективы «Он»; но в то же время она открывает нам доступ к весьма точной реконструкции его собственного опыта. Не определив того механизма взаимозависимостей, в котором он являлся одним из конституирующих индивидов, невозможно поставить себя на его место и понять, какие альтернативы у него действительно были при осуществлении правления и как он сам, соответственно своему развитию и своему положению, их воспринимал. Мы сможем составить себе достаточно полное представление о его личности только в том случае, если будем рассматривать его собственное поведение и, в особенности, принимаемые им решения в контексте этих альтернатив и его собственной сферы опыта и личных решений в пределах механизма его взаимозависимостей. Лишь тогда мы сможем увидеть в Людовике XIV человека, который пытался решить свои специфические проблемы, как решаем их вы и я. Только если мы поймем, как он приступал к решению — или уклонялся от решения — проблем, перед ним возникавших, мы сможем определить его значимость, а тем самым, может быть, и его величие. Ибо и значимость человека измеряется не тем, чем он кажется нам, когда мы рассматриваем его совершенно самого по себе, как обособленного человека, независимо от его отношений к другим; эту значимость можно определить, только если мы увидим его как человека среди людей, занятого решением задач, поставленных перед ним его совместной жизнью с другими людьми. И потому, когда порой говорят, что Людовик XIV был ничтожным человеком, но выдающимся королем, это хотя и понятно, но в сущности все же неверно. Возможно, таким образом просто пытаются выразить ту мысль, что он, пусть и реализовал оптимальным образом карьеру короля, с другой общественной карьерой — философа, историографа, интеллигента или как «человек в себе и для себя», вовсе без всякой карьеры, — справился бы не так хорошо. Однако о «человеке в себе и для себя» невозможно высказать никаких поддающихся проверке утверждений. Мы не сможем определить значимость человека, пока мы абстрагируемся от его жизненного пути во взаимозависимости с другими, от его позиции, от его функции.

В наше время еще довольно часто поступают именно так. Ученые склонны исходить, даже при оценке людей иных периодов или иных обществ, из злободневных ценностных установок своей собственной эпохи и из множества фактов отбирать как значимые для оценки людей, прежде всего те факты, которые доказывают их значимость в свете наших собственных ценностей. А таким образом исследователи закрывают себе путь к аутентичным взаимосвязям между теми людьми, которых они пытаются понять. Людей поодиночке вырывают из тех взаимосвязей, которые они на самом деле образуют с другими, и гетерономно помещают их в чуждые им взаимосвязи — такие, картина которых определяется современными исследователю ценностными установками. Между тем по-настоящему понять их как людей мы сможем, только если сохраним относительную автономию за теми взаимосвязями, теми фигурациями, которые они сами образуют в своей эпохе с другими людьми, а также за их собственными ценностными установками как одним аспектом этих фигураций.

Анализ фигураций — это просто метод, направленный на то, чтобы обеспечить исследуемым людям большую меру дистанции и автономии от ценностных установок (часто весьма мимолетных и преходящих), возникающих из великих противостояний, в которые бывают вовлечены сами исследователи в их собственной эпохе. Только стремление к большей автономности изучаемого предмета как центральный ценностный масштаб, направляющий взгляд и руку исследователей, дает возможность при исследовании людей поставить под контроль воздействие присущих исследователям гетерономных идеалов. Если в исследовательской работе место гетерономных оценок в большей мере, чем это бывает теперь, займут оценки автономные, тогда можно будет надеяться установить более тесное соприкосновение с фактическими взаимосвязями, с реальным механизмом взаимозависимостей и разработать модели этих взаимосвязей между изучаемыми людьми — такие, которые не подвержены скорой гибели в смене разногласий и идеалов современности и над развитием которых смогут потрудиться другие поколения: таким образом, эти модели смогли бы обеспечить исследованию человеческих обществ несколько большую преемственность от поколения к поколению.

Как мы сказали, образ придворного общества, являющийся перед нами в настоящем исследовании, представляет собою, в малом масштабе, подобную модель. Мы видели, что люди, составлявшие это общество, во многих отношениях были связаны друг с другом иначе, образовывали иные фигурации, нежели люди в индустриальных обществах, и что они, соответственно, и развивались, и вели себя иначе, чем люди, составляющие индустриальные общества. Здесь мы видели, что при анализе фигураций эта инаковость людей иных обществ не трактуется (релятивистски) как чуждая и странная, но и не редуцируется (абсолютистски) к чему-то «вечному, общечеловеческому». Как выяснилось, определение взаимозависимостей позволяет в полной мере сохранить за людьми иных обществ их уникальность, их неповторимость и отличность от других — и в то же время, однако, признать в них также людей, положение и опыт которых мы можем воспринять как свои собственные, — людей, подобных нам самим, с которыми мы, как люди, связаны некоторым предельным отождествлением.

Это касается не только короля, само общественное положение которого слишком благоприятствует представлениям о некой совершенно независимой, опирающейся всецело лишь на себя самое индивидуальности его. Это касается и представителей дворянства, если только мы возьмем на себя труд выделить их перед собою как личности с индивидуальными чертами из множества дворян. Это относится к герцогу де Монморанси Характер его гибели, описание которой было взято здесь в качестве иллюстрации, с яркостью молнии освещает перед нами определенные черты его личности. Одновременно он освещает и смещение оси, вокруг которой происходят качания общественного маятника в упорных битвах между представителями знати и представителями позиции короля в пользу последней. Подобным же образом мы оказываемся в состоянии лучше понять личность герцога де Сен-Симона или герцога де Ларошфуко, если мы заметим, как в рамках той сферы свободы, которая была оставлена высшей придворной аристократии при Людовике XIV, они клонятся к противоположным полюсам этой сферы. Представление, будто социологические исследования сглаживают и делают плоскими образы отдельных людей как индивидов, до известной степени справедливо — покуда в этих исследованиях мы пользуемся социологическими теориями и методиками, которые трактуют общественные феномены как феномены, существующие вне и помимо отдельных индивидов, вместо того чтобы видеть в них фигурации людей. Наше понимание индивидуальности отдельного человека заостряется и углубляется, когда мы видим его как человека в тех фигурациях, которые он образует с другими людьми.

VIII

К социальному происхождению аристократической романтики в процессе перемещения знати к королевскому двору

1.

В переходной фазе, когда представители французского рыцарского дворянства, вперемежку с восходящими буржуазными элементами, превращаются в придворно аристократическое дворянство, на ранней стадии закрепления дворян при дворе уже можно наблюдать некоторые явления, считающиеся сравнительно недавними явлением, порожденным процессами индустриализации и промышленной урбанизации. В этот период независимое мелкое ремесленное производство утрачивает свое прежнее значение; набирает силу фабричное производство, удерживающее множество людей в постоянной взаимозависимости Сыновья крестьян и сельскохозяйственных рабочих переселяются в города. И на протяжении известного времени некоторые социальные слои приукрашивают в своей памяти крестьянскую жизнь и занятия ремеслом как символы лучшего прошлого или свободной, естественной жизни, как яркую противоположность принуждению, исходящему от городов и очагов промышленности.

В процессе перемещения дворянства к королевскому двору, и даже позднее, в придворном обществе также вновь и вновь проявляются аналогичные настроения. Если мы хотим составить себе представление о придворной знати Людовика XIV, то нужно помнить, что ее структура, ее организация и образ ее жизни были порождены очень непростыми процессами. В их ходе отдельные представители старой, «допридворной»[206] знати оказывались перед альтернативой: либо попасть в плен принуждений и ловушек придворной жизни, либо продолжать жить в ограниченных, а зачастую и вовсе нищенских условиях на своей земле, да еще и испытывая презрение придворной знати к дворянам-провинциалам и прочей деревенщине.

Однако люди, попавшие в водоворот этих великих перемен, не рассматривали свои судьбы как порождение длительного общественного процесса. Им было чуждо представление о смене общественного порядка и о тех силах, мощь которых превосходила бы человеческое могущество, тем более могущество короля или людей из самых влиятельных элит страны. Да и в наше время достаточно часто говорят об «эпохе абсолютизма», как будто бы рост полновластия правителя в каждой стране объясняется, прежде всего, великими деяниями определенных, отдельно взятых королей или князей. Трансформация, которая охватывала все общество, рано или поздно предоставляла центральным властителям в большинстве стран континентальной Европы особенно значительные возможности осуществления власти. Вопрос о природе этой трансформации, даже если он осознается хоть сколько-нибудь четко и ясно, остается, в лучшем случае, на втором плане, сравнительно с якобы гораздо более важными вопросами, относящимися к деяниям отдельных, известных по именам великих людей. Неудивительно, что и дворяне той эпохи, интересы которых глубочайшим образом затрагивались в ходе процесса прикрепления знати ко двору, в каждый момент времени воспринимали изменения в своем положении, и особенно невыгодные, не как постепенное смещение оси баланса напряжений и всей совокупности взаимозависимостей в государстве, но как результат планов и поступков определенных людей и групп. Если поставить себя на их место, то очевидно, что мы не вправе приписывать им то же понимание их судьбы, которого, возможно, достигли мы сами.

Мы уже подробно обсуждали в другой книге значение закрепления военного дворянства при дворе как этапа в развитии европейской цивилизации[207]. Это закрепление представляет собою один из сдвигов в том процессе постепенного отдаления людей от мест производства продуктов питания, от земледельческих и скотоводческих местностей, который сегодня, может быть с некоторым романтическим оттенком, стоило назвать бы «отрывом от корней» или «отчуждением от земли». Романтические обертоны слышатся уже при осмыслении этого опыта самой придворной знатью. В переходную эпоху дворяне, выросшие еще в поместьях своих отцов, вынуждены были привыкнуть к более утонченной, многообразной, более богатой отношениями, но поэтому требующей также гораздо большего самоконтроля придворной жизни. Уже в этих поколениях сельская жизнь, ландшафт их юности становились для многих дам и господ при дворе предметом щемя щей тоски. Позднее, когда закрепление дворянства при королевском дворе стало свершившимся фактом, люди из придворной знати уже привыкли смотреть на провинциальное, «омужичившиеся и нецивилизованное» дворянство свысока, с нескрываемым презрением; однако сельская жизнь все-таки оставалась предметом тоски даже для придворных. Прошлое все больше становилось мечтой, грезой. Сельская жизнь превратилась в символ утраченной невинности, непринужденной простоты и естественности; она стала образом, полностью противоположным придворно-городской жизни с ее гораздо большей скованностью, с ее очень сложными иерархическими обязательствами и более высокими требованиями к самоконтролю каждого. Несомненно, в течение XVII столетия закрепление отдельных групп французского дворянства при королевском дворе зашло уже очень далеко; придворные дамы и господа конечно же почувствовали бы себя не особенно хорошо, если бы их в действительности вынудили вернуться к (сравнительно) грубой, нерафинированной и лишенной комфорта сельской жизни их предков. Однако в светских беседах, книгах и прочих удовольствиях придворных они представляли перед собой вовсе не ту сельскую, или «естественную», жизнь, какой последняя была в действительности. В соответствии с принятой придворными общественной конвенцией «сельская жизнь» облачалась в идеализированные одежды, допустим наряды пастушков и пастушек, что едва ли имело какое-то отношение к действительной, полной трудов и часто весьма убогой жизни пастухов. И это — как уже и прежде волна моды на рыцарские романы в XVI веке, с которой стремился покончить Сервантес, создав свою великую сатиру, — было симптомом усиливающегося закрепления профессиональных военных при дворе. Образ великолепного Амадиса и вся романтика рыцарства — лишь постепенно понятия «роман» и «романтика» начинают двигаться разными путями — показывает гордое средневековое воинство в закатных лучах тоски о вольной самодостаточной рыцарской жизни, которая уже близится к упадку в процессе растущей централизации государств, а равно и организации Войска. Так же точно романтика пастушеской жизни, прообраз которой уже содержался в рыцарских романах как эпизодический мотив, выражает тоску более или менее прикрепленных к двору дворян и их дам по сельской жизни, которая приукрашивается издали иллюзиями. Эта романтика проливает свет на то, как процесс перехода ко двору воспринимался в перспективе индивидуальной и коллективной идентичности дворянства. Перед нами раскрываются ощущения тех дворян, которые по мере все большей консолидации государства оказываются вовлечены — а впоследствии попадают туда с самого рождения — во все более густую сеть взаимозависимостей, требующую от личности регулярного и систематического самоконтроля.

2.

При исследовании подобных бытовавших при дворах романтических настроений мы сталкиваемся с ключевой проблемой анализа форм переживания и мировоззренческих установок, обычно именуемых «романтическими». Существует много разновидностей романтических движений. Однако до сих пор не создано общей теории, которая бы парадигматически выявляла единые структурные особенности таких движений, теории, которую можно было бы испытать в дальнейшей работе ученых следующих поколений и — в зависимости от результата развить, пересмотреть, усовершенствовать или же заменить совершенно новой, более адекватной фактам общей теорией. О каком бы конкретно материале ни шла речь, в области истории идей по-прежнему господствует архаическая традиция. Свойственные определенным общественным группам идеи и их развитие описывают, не проводя систематического исследования этих групп, их структуры, положения и опыта — короче, без всякого систематического социологического исследования, — так, как будто бы эти идеи существовали независимо от людей. Эта традиция придает понятию «романтического» характер довольно неопределенного, размытого и часто произвольного определения. Продукты определенной культуры, в том числе и произведения искусства, принадлежащие каким-то группам людей, диагностируются просто как «романтические», словно «романтическое» приносится ветром и исчезает вновь, как только ветер переменится. Описываются лишенные всякой структуры настроения и образы мышления, которые, так сказать, «беспричинно» захватывают в известное время те или иные группы людей. При этом описаниями удовлетворяются, как будто подобные сдвиги не допускают объяснения и не нуждаются в нем.

Ключ к объяснению феномена придворной пастушеской романтики следует искать в процессе превращения дворян в придворных, о котором мы говорили выше; в том, как усиливаются принуждение, и в особенности самопринуждение[208], индивида в ходе формирования крупных государств, в которых прочнее интеграция, более продвинуто разделение функций и протяженнее цепочки взаимозависимости. Придворно-романтические течения сопровождают уже ранние стадии процессов государственной интеграции (включающей в себя и урбанизацию как один из своих центральных аспектов). Этим течениям, без сомнения, присущи особенности, отличающие их от позднейших романтических течений, скорее, буржуазных по своему характеру. Однако и те и другие характеризуются общими структурными особенностями, будучи проявлениями одного и того же длительного процесса изменения в определенном направлении совокупной фигурации людей. На различных ступенях этого процесса выступают одни и те же или аналогичные друг другу основные сочетания. Одним из таких постоянных элементов и является та установка и тот тип переживания, на которые указывает понятие «романтического». Придворно-романтические течения показывают нам более раннюю, романтические течения буржуазного типа — более позднюю стадию развития. При этом налицо известная преемственность тематики, чему одним из наиболее очевидных примеров — рыцарская романтика. Однако эти течения объединяются единым направлением изменений и аналогиями структуры в определенных социальных слоях. Общее направление совокупного изменения, тенденция роста взаимозависимости все больших и все более дифференцированных человеческих объединений друг от друга, порождает схожие между собой ситуации и изменения. Развитие государств со все большей степенью централизации и разделения функций; все большее укрупнение монарших дворов, а позднее — ставящих все под свой надзор правительственных и административных центров; рост столичных и торговых городов; активная монетаризация, коммерциализация и индустриализация — все это только различные аспекты отмеченной единой общественной трансформации.

Однако ее решающая структурная особенность, четко обрисовавшаяся перед нами при исследовании процесса перемещения к королевскому двору сословия бывших воинов, еще довольно часто не получает должного категориального осмысления. Это — постоянная взаимозависимость восходящих и нисходящих движений, интеграции и дезинтеграции, нового созидания и упадка в ходе единого совокупного процесса. В настоящее время ученые часто работают с еще слишком упрощенной схемой этой длительной общественной трансформации. Господствующая социологическая классификация социальных слоев значительно отстает от имеющихся у нас эмпирических знаний — отчасти именно потому, что социологи и историки работают отдельно друг от друга. Историки недостаточно заботятся о прояснении и уточнении своего теоретического и понятийного аппарата, а социологи не уделяют должного внимания соответствующей теоретической и понятийной проработке частных сведений, полученных в исторической науке.

Таким образом, ученые продолжают довольствоваться лишь общей схемой социального расслоения, предоставляющей в распоряжение того, кто исследует развитие общественной структуры лишь три — или, в лучшем случае, четыре — понятия* дворянство, буржуазия и рабочий класс, может быть, с прибавлением еще крестьянства как особого слоя. Перипетии общественного развития предстают на таком фундаменте в чрезвычайно упрощенной форме. Когда поднимается «буржуазия», тогда (так выглядит дело в подобном случае) дворянство претерпевает упадок; когда поднимается рабочий класс, то в упадке оказывается буржуазия. Имеющийся материал наблюдений перерабатывают лишь с точки зрения действительного или воображаемого исчезновения одной из социальных формаций, известных под этими именами. Однако одно и то же название нередко относится к социальным формациям различного типа — или, иными словами, различных ступеней развития всего общества. Даже при сохранении названия члены общественного слоя более позднего типа далеко не всегда бывают потомками членов одноименного слоя исторически предшествующего типа. Так, придворно-аристократическая знать во Франции XVI и XVII веков сформировалась отчасти, как мы уже говорили, из потомков недворянских семейств. Точно так же и близкие по своей структуре и функциям слои, принадлежащие к новой ступени развития, далеко не всегда оказываются (в терминологическом отношении) известны как класс под тем же наименованием, что и родственные им слои предшествующих ступеней. Прослойки буржуазной элиты, например буржуазный патрициат, обнаруживают значительное структурное родство с дворянскими прослойками, элитные слои рабочих государств — с буржуазными элитами. Однако косность, недифференцированность, эмоциональная нагруженность, свойственная традиционным обозначениям для различных социальных слоев, мешают нам верно выразить в научном исследовании то, что мы ясно видим перед собою в действительности.

Соответственно этому и постижение процессов, с которыми мы здесь сталкиваемся, часто остается неточным. Выдвижение нового типа определенного социального слоя — в данном случае дворянства — может, как мы видели, идти рука об руку с упадком более раннего типа того же самого слоя (или, во всяком случае, слоя, к которому относят то же самое понятие, не всегда ясно и отчетливо различая при этом его восходящие и нисходящие типы). А возвышению центральных властителей и их представителей как совершенно особого рода социальной группы, их выдвижению в долгой борьбе с представителями других группировок такого же «частного порядка» внутри той же самой ступени развития обычно и вовсе не находится места в этой традиционной схеме. Различные взаимозависимые социальные слои образуют друг с другом сложную единую конфигурацию, в которой в качестве ее высшей координирующей инстанции приобретают самостоятельное значение центральные властители и правительства самого разного рода. Для такого общества они обеспечивают равновесие между взаимозависимыми слоями и группами. Однако динамика этой конфигурации часто скрывается за такими понятиями, как «развитие государства», которыми пользуются, не выясняя при этом отношения между, с одной стороны, напряжениями и смещениями полномочий власти во взаимном отношении различных социальных слоев и, с другой стороны, развитием той совокупной системы, которую они образуют друг с другом.

Во Франции, как выяснилось, на исходе средневековья была уже сравнительно определена главная линия того, как смещался в отношении между ведущими слоями центр власти. Это сопровождалось ростом нового, придворно-аристократического дворянства. В ходе растущей централизации и интеграции государства части старого сеньориально-воинского дворянства приходили в упадок. Одновременно из частей старого дворянства и из потомков буржуазных семейств развивалась придворная знать — особая группа (формация), отделенная все более высоким барьером даже от непридворного дворянства. В других странах линия этого развития часто была значительно более сложной. Так, например, в Германской империи уже на довольно ранней стадии власть склонялась то на сторону буржуазных, то на сторону дворянских группировок с гораздо большей и даже экстремальной амплитудой колебаний. В процессе роста средневековых городов здесь сформировалось сословное цеховое и торговое бюргерство. Во многих случаях оно было не только весьма обеспеченным и даже богатым, но также обладало и известной мерой политической автономии, независимости даже от государей и окружавшего их земельного дворянства. Если мы будем включать в Германскую империю и ее окраинные области Швейцарию и Нидерланды, в ту пору лишь наполовину принадлежавшие к германскому миру, — за пределами империи мы встретим в Европе такое бюргерство только в Италии. Относительная независимость этого слоя, иначе говоря, была характерной особенностью распределения власти в средневековой Римской империи германской нации. Одновременно в позднее средневековье в германских областях все больше беднели в своих замках значительные части воинской знати. Будучи воинами, они часто приобретали с помощью насилия то, что не могли приобрести иным путем, а потому вошли в историю как «рыцари-разбойники». Частые ожесточенные распри между горожанами и земельным дворянством хорошо засвидетельствованы; бюргеры насмехались над разорившимися представителями дворянства, а люди благородного происхождения негодовали на дерзкую заносчивость бюргеров, формально стоящих намного ниже их самих. Отзвуки этого особенно резкого социального разделения между городом и деревней, между бюргерством и дворянством еще долго проявлялись во многих, если не во всех областях Германии. Они не утихли даже после того, как в ходе дальнейшей государственной интеграции на уровне множества территориальных государств шаткий баланс власти между уже другими формациями дворянства и иными буржуазными формациями снова несколько сместился — теперь уже в пользу первых, скажем, в пользу придворной или, более обще, чиновно-офицерской знати. Проиграло теперь уже ремесленно-торговое бюргерство, в свою очередь обедневшее и, во всяком случае, политически относительно безвластное и несамостоятельное; его элитные слои составляли теперь уже не столько крупные купцы масштаба Фуггеров, сколько группы городских, а отчасти также и придворных государственных чиновников.

Таким образом, развитие этого многополюсного баланса напряжений между дворянскими, буржуазными и монаршими формациями в разных странах могло быть очень различным. Однако главная линия этого длительного процесса — изменение в направлении большей и более многообразной дифференциации функций и, соответственно, большей и более прочной государственной координации и интеграции в рамках определенной области господства — повсюду проступает достаточно отчетливо. Однако, если мы будем видеть только эту линию в различных ее аспектах, нам легко может показаться, будто речь здесь идет о совершенно прямом и бесконфликтном процессе. Только заметив множество разрывов в непрерывности главной линии развития, постоянную одновременность интеграции и дезинтеграции, восхождения и упадка, побед и поражений, мы составим себе более соответствующее действительности представление об этом процессе.

В ходе этого преобразования взаимозависимостей между людьми более старые общественные конфигурации и группы всякий раз утрачивают свои социальные функции. Привыкшие к ним люди либо утрачивают основу своего социального бытия, утрачивают многое из того, что придает их жизни смысл и ценность в их собственных глазах, и беднеют; либо же эти люди приспосабливаются к новым, утверждающимся конфигурациям и группам. Но эти последние бывают обыкновенно вплетены в более обширную и густую сеть взаимозависимостей, чем формации отмирающие и уходящие. В сравнении с людьми более ранней ступени люди восходящей, новой формации бывают, по большей части, включены организационно в более значительные объединения с более многочисленными, многообразными и переменчивыми контактами. Их прямые и косвенные отношения зависимости от других людей бывают в большинстве случаев многочисленнее и многообразнее. Соответственно, каждая вновь восходящая формация требует от составляющих ее людей более разностороннего и дифференцированного самоконтроля сравнительно с тем, который требовался для сохранения привилегированного общественного положения в предшествовавшей, отмирающей и уходящей формации. Так, аристократ и даже король придворной эпохи, как мы видели, образуют с другими людьми более обширную, жестче интегрированную и более насыщенную контактами конфигурацию в форме абсолютистского королевского двора. Прямо и косвенно члены придворного общества находятся во взаимозависимости с большим числом людей, чем средневековый рыцарь или средневековый властитель в приблизительно такой же по величине системе господства. То же самое касается дворянина-офицера в королевских полках по сравнению с феодальным сеньором. Последний по призыву своего сюзерена выходил в поле со своими собственными людьми в самостоятельно приобретенном снаряжении; если ему казалось, что поход превысил оговоренное время или продолжается чрезмерно долго, такой сеньор довольно часто возвращался из похода домой. Это же, на другой ступени, касается и купцов, которые занимаются своими торговыми сделками во все уплотняющемся со временем переплетении одного из торгово-промышленных государств Нового времени. Относительно независимые собственники мелких и средних по величине предприятий уступают место представителей предпринимательской элиты сравнительно более зависимым директорам и менеджерам крупных предприятий. Это относится и к рабочим и служащим крупных промышленных предприятий по сравнению с ремесленниками и торговцами доиндустриальной эпохи. Если мы рассматриваем распределение власти между начальствующими и подчиненными, как если бы это распределение существовало совершенно независимо и само по себе, то легко можно прийти к мнению, что торговцы и ремесленники допромышленного века были сильнее связаны сетью своих взаимозависимостей, чем рабочие и служащие крупных промышленных предприятий. Однако рассматривать эти отношения власти, принуждения и взаимозависимости сами по себе недостаточно для того, чтобы понять тот длительный процесс, о котором здесь идет речь. Очень важно, что все цепочки взаимозависимостей, образуемые людьми на определенной ступени развития, как правило, бывают короче, не столь многочисленны, стабильны и прочно соединены, как те, которые образуются на каждой следующей ступени. Характер того принуждения, которое люди оказывают друг на друга, специфическим образом изменяется, начиная с определенной ступени развития, с определенной длины, плотности и прочности цепочек взаимозависимости. Одна из этих отличительных черт — это заметный сдвиг в направлении все большего превращения стороннего принуждения в самопринуждение. Именно это преобразование играет решающую роль в генезисе романтических движений.

3.

Полезно будет (хотя бы мимоходом) указать на то, что здесь мы сталкиваемся с некоторыми критериями общественного развития, которые могут послужить в будущем основой для сопоставления различных ступеней. Следовательно, мы сможем и определять в каждом конкретном случае направления развития, располагая возможностями измерения с помощью последовательностей числовых данных и конфигураций. Одним из самых простых подобных критериев является число повседневных контактов между людьми различных слоев, различных возрастных или половых групп. Этот показатель на одной ступени общественного развития будет отличаться по сравнению с другой ступенью. Такого рода критериями являются количество, длина, густота и стабильность цепочек взаимозависимости, которые образуют индивиды друг с другом в некотором пространственно-временном континууме на определенной ступени развития. К числу этих критериев, своего рода «стандартных масштабов» (которые можно откалибровать поточнее, чем это сделано сегодня), относятся и главные линии напряжения определенного общества: например, увеличивается с ростом дифференциации функций число центров власти; уменьшается — хотя не исчезает — неравномерность ее распределения. Далее, в конце концов, к числу этих критериев относится состояние трех фундаментальных уровней контроля за людьми в обществе в каждую эпоху его развития: состояние средств контроля за процессами в природе вне человека, состояние средств контроля людей друг за другом и состояние средств контроля каждого человека за самим собой. Эти средства контроля также характерным образом изменяются от одной ступени развития к другой, хотя отнюдь не только в смысле простого нарастания или ослабления.

Принуждение, которое люди осуществляют по отношению друг к другу и сами к себе, — назовем здесь только эти аспекты — претерпевает структурные изменения. Они легко наблюдаются в развитии европейских обществ в Новое время, если сопоставить, скажем, положение дворянства в позднем средневековье с позициями придворной аристократии во Франции или позиции слоев цехового бюргерства Германии доиндустриальной эпохи с положением занятых профессиональным трудом буржуазных слоев в той же стране в ходе прогрессирующей урбанизации, индустриализации и государственной интеграции. Это наблюдение помогает нам понимать своеобразный феномен романтизации функционально нисходящих или уже погибших социальных формаций представителями более поздней ступени развития. Подобные импульсы романтизации обычно можно локализовать в определенных состоятельных слоях, особенно в их элитах. Их собственные притязания на господство оказываются, несмотря на их привилегированное положение, в существенной части неудовлетворенными и не могут быть удовлетворены без разрушения того самого режима, который и гарантирует им привилегии. Гораздо сильнее, чем предшествовавшие им социальные группы, эти слои подвержены принуждению со стороны своих взаимозависимостей и требуемому цивилизацией самопринуждению. Поэтому для вышеупомянутых новых привилегированных, но не полностью удовлетворенных слоев представители ранних ступеней развития превращаются в символы более свободной, непринужденной, простой, естественной или, во всяком случае, лучшей жизни, в олицетворение идеалов, по которым страстно тоскуют, но на воплощение которых в общественной жизни, в настоящем или в будущем, уже не надеются. Примером подобного настроения общества может служить прославление странствующих рыцарей в эпоху перемещения дворянства к королевскому двору. Можно указать и на индивидуализированный пример — оперы Вагнера, в которых воспеваются свободное, самоуправляющееся средневековое цеховое бюргерство и, опять же, средневековое рыцарство в ту самую пору, когда рухнули надежды немецкой буржуазии на большую долю участия в осуществлении власти и усилились факторы принуждения, исходящие от государственной интеграции и индустриализации экономики. Иными словами, одним из центральных симптомов романтических установок и идеалов является то, что их представители видят в настоящем лишь ухудшение, в свете некоторого лучшего прошлого. В свою очередь, будущее — насколько они вообще имеют в виду какое-либо будущее — они видят лишь как восстановление лучшего, чистейшего, идеализированного прошлого. Можно задаться вопросом, почему взгляд таких склонных к романтике групп обращен назад и почему они ищут облегчения своих нынешних бед в возвращении к прошедшей ступени общественного развития, о которой сами они имеют именно романтическое, нереалистическое представление. Тогда мы столкнемся с тем специфическим конфликтом, который можно назвать основным конфликтом романтических форм опыта. Романтический характер человеческих установок, находящих выражение в продуктах культуры, конституируется обыкновенно дилеммой привилегированных общественных слоев. Хотя эти социальные группы и потрясают своими цепями, они не могут избавиться от этих цепей, не поставив одновременно на карту весь тот общественный порядок, который обеспечивает им обособленное, привилегированное положение, а значит, вместе с тем и самые основы их собственных ценностных установок и смыслов. Конечно, обычно есть и другие (помимо романтизма) возможности справиться с подобной дилеммой. В самом придворном обществе Франции романтические течения играли, насколько можно усмотреть, меньшую роль именно в ту эпоху, когда король был способен жестко натянуть узду правления — в эпоху Людовика XIV. Иначе обстояло дело в те времена, когда властители еще или уже не были столь сильны. Впрочем, возможно, что при дворе Людовика XIV аналогичную роль играли мистически религиозные течения. Возможность идентифицировать себя с «угнетателем» и те эмоциональные вознаграждения, которые давала такая идентификация в период, когда слава короля была велика, а могущество его королевства огромно, делала, быть может, несколько более сносным принуждение со стороны власти и цивилизации в эпоху превращения дворян в придворных. Это могло несколько ослаблять негативные компоненты противоречивых ощущений знати.

Как бы то ни было, здесь достаточно будет обрисовать в самых общих чертах структуру этого основного конфликта. В нем находит свое выражение фундаментальная амбивалентность способа ощущения, свойственного людям определенной социальной группы. С положительными ощущениями, гордостью своим социальным превосходством — к примеру, большей мерой самоконтроля, лучшими манерами, лучшим семейством, лучшим воспитанием и образованием — соединяются негативные ощущения. Последние порождаются существующим общественным порядком, особенно принуждением власти, которое эмоционально локализуется в определенных, обладающих более высоким рангом лицах или группах. Эти негативные ощущения (если в данной формации сильно чувство собственного бессилия и невозможности избежать принуждения) могут выражаться и в нечетко локализованном недовольстве, в формах романтического пессимизма и обычно также в негативном восприятии столь же неизбежного цивилизационного самопринуждения. Во многих случаях эти негативные ощущения как таковые даже не осознаются с полной ясностью. Они социально опасны, если обращаются против вышестоящих и более могущественных лиц или групп. Подобные ощущения могут и не поддаваться никакому выявлению, если они обращаются против самопринуждения, против встроенных в структуру нашей собственной личности общественных правил, составляющих в то же время — скажем, в форме хороших манер, норм, ценностей, идеалов или спокойствия совести — высоко ценимый и неотъемлемый как личностно, так и в обществе элемент «самости» и самоуважения. Эти негативные ощущения могут найти свое символическое выражение в форме проекции своих собственных идеалов на мечту о лучшей, более свобод ной, более естественной жизни в прошлом. Своеобразный романтический свет, в котором является тогда прошлое, свет неведомо по чему тоски, недостижимого идеала, неосуществимой любви представляет собою отблеск того конфликта, о котором уже шла здесь речь. Это конфликт людей, не способных разрушить принуждение, от которого они страда ют, — будь то принуждение власти, или цивилизации, или вместе взятых. Подобное разрушение подорвало бы основы и отличительные признаки их собственного привилегированного социального положения, того, что придает их жизни смысл и ценность в их собственных глазах, погубило бы самих этих людей.

Такой эскиз взаимосвязи между особенной формой переживания и специфической конфигурацией чувствующих таким образом людей позволяет раскрыть, конечно, только один срез действительных взаимосвязей, играющих роль в социальном генезисе романтических импульсов. Однако уже эта ограниченная модель может способствовать тому, чтобы извлечь малозаметные романтические течения в придворной аристократии Франции из того обособления, в котором они рассматривались прежде. Эти явления получится более подробно и ясно осветить при помощи сравнения с близкими по структуре тенденциями в социальных группах, стоявших на другой ступени развития. Вспомним, к примеру, буржуазию Германии в вильгельмовскую эпоху. Там мы тоже встречаем весьма выраженные романтические настроения. Как французское дворянство в ходе растущей коммерциализации и превращения дворян в придворных, так и немецкая буржуазия примерно с начала XIX века, опять же из-за нарастания коммерциализации, индустриализации и государственной интеграции, оказались вполне заметно вовлечена в движение, по мере которого сети взаимозависимости между членами общества расширялись и уплотнялись, а общественное принуждение к формированию у индивидов более стабильного, равномерного, всестороннего и дифференцированного самоконтроля непрестанно усиливалось. Несомненно, эти два общественных слоя во многих отношениях были чрезвычайно различны. Однако, как бы различны они ни были в целом, в том способе, каким они были встроены в совокупную конфигурацию своего общества и государства, обнаруживаются определенные структурно-родственные черты. В обоих случаях перед нами — привилегированные слои, у которых гордость и жажда престижа совмещалась со все большим лишением прана участвовать в осуществлении высших функций власти и в принятии сопряженных с ними государственных решений. В обоих случаях смутные притязания на власть и господство сочетались с несомненной и резко выраженной ролью поданного, глубоко вошедшей в плоть и кровь этих людей. В обоих случаях это были сословия, в которых каждый индивид был обречен на постоянную жестокую и неизбежную конкурентную борьбу, которую приходилось вести, не прибегая к средствам физического насилия, и уже только поэтому — с величайшей осмотрительностью, с постоянным самоконтролем аффектов. В этой борьбе индивиды, которые не были способны сами контролировать ситуацию или утратившие эту способность и действовавшие импульсивно, под давлением сиюминутных чувств, были обречены на социальное поражение, а довольно часто — на утрату своего положения.

В этих буржуазных слоях, особенно в их художественных и академических элитах, не было недостатка в симпатии к романтическому. Однако в этом случае любовь к прекрасному прошлому и мечтательная тоска по его восстановлению соединялись с известным чувством его историчности. В отличие от этих позднейших, скорее, буржуазных романтических импульсов, в придворно-аристократической романтике еще отсутствовал союз с богатством исторического знания и соответствующим ощущением времени. Осуществляется проекция недостижимой тоски по освобождению от острого принуждения общественной взаимозависимости в области власти, цивилизации и так далее; проекция на образ человеческих обществ, принадлежащих более ранней, более простои и менее дифференцированной ступени общественного развития. Эта проекция представляет эмоциональному восприятию подобные общества как воплощения ныне недостижимых высоких ценностей. Однако способность дистанцироваться от современности на данной (придворной) ступени развития еще слишком мала, чтобы можно было сколько-нибудь отчетливо локализовать в иной исторической эпохе общественные обстоятельства и индивидуальные фигуры, образ которых служит вместилищем нашей собственной тоски (в XIX веке так произошло, например, с образом средневековых рыцарей или мастеров-ремесленников). Рыцари романов об Амадисе Галльском или, позднее, пастухи и пастушки, которыми воображали себя в своих мечтаниях представители французского дворянства в ходе его перемещения к королевскому двору, оставались еще идеальными фигурами современных людей в несколько ином костюме.

Однако с исторической перспективой или без нее — характер этих романтических импульсов одинаков. Они суть симптомы специфических аффективных потрясений, связанных с переходом к более всестороннему и дифференцированному переплетению взаимозависимостей и, как мы сказали выше, к соответственно более дифференцированному принуждению со стороны власти и самопринуждению. По вине этих изменений аффективные взрывы, неконтролируемое эмоциональное поведение становятся все опаснее для тех, кто ведет себя таким образом, а именно — все в большей степени грозят им общественной неудачей, государственными наказаниями и угрызениями собственной совести. Спасение от бремени этого принуждения, как в одном случае, так и в другом, ищут (скрепя сердце) в мечтаниях о людях прежнего времени, которые — как чувствуется — еще умели жить свободнее, проще, естественнее, не будучи настолько подавлены принуждением, от которого страдаем мы сами. Для вышеохарактеризованных трансформаций оказывается общей и склонность к специфическому балансу романтического восприятия: люди с романтическими наклонностями предпочитают видеть на переднем плане негативно оцениваемые черты в образе своего настоящего, из которого они, в мечтах, страстно стремятся прочь. То, что появилось в их эпохе нового сравнительно с более ранними стадиями, в их картине истории отходит, сильно уменьшаясь, на задний план. Напротив, в идеализированных образах людей и сообществ более ранних ступеней развития, в которые они проецируют свои собственные стремления, на переднем плане стоит в увеличенном виде все то, чего они желают, что они рассматривают как противоположность нежелательных черт своего собственного общества. Соответственно, все то, что было бы для них нежелательно (если они вообще приняли бы к сведению его существование) исчезает в неясном сумраке заднего плана.

Роль, которую играют идеальные образы сельской жизни в придворном обществе ancien régime, иллюстрирует эту функцию утраченного прежнего времени как противоположности принуждению и недостаткам современности. С мыслью о простой сельской жизни часто соединяется желанный образ свободы и непринужденности, которая некогда была и теперь исчезла. Некоторые мотивы такого рода — в особенности, идеализация природы, ощущаемой как сельская, — получат развитие в XIX веке как неизменные мотивы традиции буржуазной романтики. В придворно-аристократических кругах, а с XVIII века — отчасти и в буржуазной интеллектуальной элите эти мотивы отражают ужесточение принуждения взаимозависимостей в ходе растущей дифференциации и интеграции общества.

Роль, которую играет понятие «природы» в идейном мире Руссо, истолковывается порой просто как начало буржуазной романтики, поскольку сам Руссо — буржуазного происхождения. Однако распространение его славы и его идей немало обязано тому отклику, который нашли его идеи в придворно-аристократических кругах, в «свете». В свою очередь, этот отклик едва ли возможно понять, не соотнося его с идеализацией природы и использованием «природы» как образа контрастной противоположности принуждению двора и общественной благопристойности. Мотивы «природы» воспроизводились в традиционной культуре самих придворно-аристократических кругов. Мы связываем романтизацию аграрных обществ и неизменных фигур этих обществ — воинов, пастухов или земледельцев — с растущим отрывом от земли в ходе прогрессирующей урбанизации и со всем тем комплексом перемен, часть которого составляет урбанизация. Значит, мы не должны забывать, что в этот контекст как предшествующая и ранняя стадия урбанизации входит и придворное закрепление воинов, формирование все более крупных и многолюдных княжеских дворов, параллельные прогрессирующей государственной интеграции все более обширных сфер господства. При всех очевидных разрывах в развитии существуют, тем не менее, и соединительные линии, ведущие от придворно-аристократической романтизации сельской жизни и «природы» к романтизации их в рамках городской, буржуазной культуры.

Может быть, понять проблемы такого рода будет несколько проще, если мы добавим, что уже с давних пор в элитных кругах — а в последние годы и во все более широких слоях общества — можно наблюдать неромантические формы преодоления проблем растущего удаления людей от «сельской» жизни в ходе прогрессирующей урбанизации. К этим формам относятся альпинизм, лыжный спорт, многие другие виды спорта и занятий на досуге, а прежде всего — регулярные путешествия, которые совершают во время отпуска все более обширные урбанизированные слои. Как некогда придворные дамы и господа вносили с собою в сельские пастушеские игры свое бытие и свой образ придворных, так теперь люди развитых индустриальных обществ неизбежно несут на себе в горы, к морю или за город свою чеканку горожан. Но в последнем случае никто не маскируется. Здесь уже не мечтают о потерянном мире. В этом «возвращении к природе» отсутствует нота тоски и меланхолии. Оно не компенсирует более фрустрацию политической деятельности, не служит безопасным исходом из тягостного принуждения власти, прибежищем подданных, не принимающих политического участия в осуществлении монополии верховного господства.

В придворном обществе эпохи французского абсолютизма установка на «природу» и тот образ, который себе о «природе» составляют, часто были выражением символической оппозиции ставшему неизбежным принуждению королевской власти и королевского двора. При жизни Людовика XIV, да и позднее, такая оппозиция часто могла выражаться лишь шепотом и в символической маскировке.

Сен-Симон однажды, описывая Версальские сады, которые он называет безвкусными, делает замечание, весьма показательное для подобного рода взаимосвязей.

«Королю, — пишет он[209], доставляло здесь удовольствие тиранить природу и усмирять ее, тратя на то много искусства и денег… Насилие, которое повсюду причиняется в этих садах природе, вызывает отвращение».

Едва ли Сен-Симона можно отнести к романтически настроенным кругам придворного общества. Он, как мы уже видели, играет в политические игры, в сущности довольно-таки тщетные, но часто рискованные настолько, насколько это вообще возможно в рамках единовластно управляемого двора. А в остальном отдушину для своей фрустрированности полновластием короля и принуждением королевского двора он находит в написании своих, поначалу тайных, мемуаров. Там он, на свой особый лад, предлагает королю и двору посмотреть на самих себя в зеркало и говорит многое, чего при жизни великого государя он не может высказать вслух. Цитированное только что замечание являет большое в малом; оно проливает свет на взаимосвязь структуры господства, с одной стороны, и парковой архитектуры и переживания природы, с другой стороны. Чувствительность, порождаемая собственным стесненным общественным положением, позволяет Сен-Симону особенно отчетливо видеть подобные взаимосвязи.

Он видит, что во вкусе короля, в том, как король и нанятые им люди оформляют сады и парки, выражается та же самая тенденция, что и в отношении короля к дворянству и к своим подданным вообще. И Сен-Симон противится этой тенденции и в том, и в другом виде. Вкусу короля соответствует, чтобы и деревья и растения в королевском саду группировались в ясные, легко обозримые формы, как придворные при исполнении церемониала. Кроны деревьев и кусты должны быть подстрижены так, чтобы исчезли любые следы беспорядочного, бесконтрольного роста. Дорожки и клумбы должны быть устроены так, чтобы в структуре садов обнаруживалась та же ясность и элегантность организации, что и в строении зданий королевского дворца. Здесь, в архитектуре строений и садов, в совершенном подчинении материала, в абсолютной обозримости и правильном порядке подчиненного, в совершенной гармонии частей целого, в элегантности живых орнаментов, служащих дополнением элегантности движений короля и придворных дам и господ вообще, в точно высчитанных размерах и протяжении садов и зданий, которые, помимо всех практических целей, служили также саморепрезентации могущества короля, мы, может быть, более полно приближаемся к идеалам короля, чем наблюдая за тем, как он контролировал и подчинял себе людей. Сен-Симон был герцогом и принадлежал к высшей французской знати, и, если можно верить его собственным словам, он никогда не мог примириться с тем, что с ним обращаются (более или менее) как с подданным, одним из бесчисленного множества всех прочих подданных. Понятно и в то же время симптоматично, что он ненавидит садовую архитектуру короля, это тиранство над природой. Его вкус более расположен к английской садово-парковой культуре, которая оставляет значительно большую свободу самостоятельному росту кустов, деревьев и цветов. Ведь эта культура соответствует вкусу высших слоев такого общества, в котором короли и их представители неспособны были надолго утвердить за собою единовластное или абсолютистское господство.

4.

Эту взаимосвязь между определенной группой людей и характерным для нее восприятием природы можно достаточно отчетливо проследить в развитии французского дворянства начиная с XVI века. В раннюю эпоху стягивания знати к королевскому двору чувство удаления от сельской жизни, оторванности от земли и тоски по исчезнувшему мир) еще довольно часто соответствует вполне реальному опыту:

«Ах, и нас, проводящих свою жизнь

на неведомом берегу чужой реки,

несчастье также влечет петь эти печальные стихи…»

Это — слова Иоахима дю Белле, одного из великих лириков Франции первой половины XVI века (1522–1560). Еще отчетливее этот приобретенный в ходе стягивания знати к королевскому двору опыт «отрыва от земли» и навеваемая им меланхолическая тоска обнаруживаются в следующих стихах дю Белле[210]:

«Увы, когда же я вновь увижу мою маленькую деревню

И дым над печной трубой и когда же

Я вновь увижу засов моего бедного дома?

Мне больше нравится жилище, которое стоит перед моими глазами,

Чем горделивые фасады римских дворцов…

Больше моя галльская Луара, чем латинский Тибр,

Маленький холм Лира больше, чем Палатин.

Тонкая черепица кровли нравится мне больше сурового мрамора

И анжуйские ароматы — больше римского воздуха».

Мы слышим жалобу дворянина, обреченного жить в столице, тоску отягощенной души которого мы постепенно учимся понимать как тоску романтическую. Это тоска, которая не может найти себе исполнения. Жизнь в большом свете столицы становится все неизбежнее. Принуждение, от нее исходящее, тягостно; но даже если бы клетка была открыта, убежать из нее не удалось бы, потому что узы, приковывающие придворного к большому свету, стали частицей его самого. Он мог бы возвратиться на родину своих предков, но не смог бы найти там того, что он ищет. Вольная сельская жизнь поры его детства превратилась в мечту, как и само детство. Даже самый великий человек в этом братстве поэтов XVI века, который уже вполне научился жить, как подобает придворному, и настроен вполне монархически, — Ронсар (1524–1585), стоявший в центре знаменитой Плеяды, описывая свою юность, говорит[211]:

«Мне не было и пятнадцати лет, когда холмы, и леса,

И воды нравились мне больше, чем королевский двор».

Эта тоска по утраченной сельской и «естественной» родине, противоположной городской жизни с ее принуждением, становится отныне постоянным мотивом. После Ронсара, и уже в более резких тонах, чем он, об этом говорит представитель следующего поколения поэтов. Де порт, в своих «Bergeries»[212]:

«О поля, прекрасные и сладостные! О счастливая и святая жизнь!

В ней, свободные от всех забот, мы не боимся

Быть согбенными до земли, когда, гордясь

И честью и добром, мы соседствуем с небесами.

О вы, настолько счастливые люди, обитающие в полях.

Не завидуя гордыне роскошных городов!»

Печаль о потерянном из-за того, что пришлось оставить сельскую жизнь, становится все настойчивее, противопоставление города и деревни — все определеннее. Урбанизация и перемещение к королевскому двору, укоренение сельских уроженцев в «роскошных городах» идут еще отнюдь не в полную силу[213]. Но уже видно, как постепенно складывается та человеческая ситуация, которая затем на протяжении всего ancien régime будет определять облик и опыт придворных людей, как и стиль монаршего двора. Эта компонента (не всегда выступающая непосредственно, но всегда действенная) сохраняет свое значение от эпохи Генриха IV вплоть до эпохи Людовика XIV, да и в последующее время. Усиливается пресыщение блеском и славой двора, за которые приходится платить собственной свободой, крепнет и возникающий отсюда идеал, мечта о простой жизни в природе. В этой мечте, к которой тщетно простирают руки, охарактеризованное — теперь уже постоянно воспроизводящееся — соотношение устанавливается на новом уровне и в то же время становится понятным в своем происхождении. Здесь можно с особой отчетливостью видеть взаимосвязи между изменением определенной социальной группы и изменением способа переживания, свойственного людям, составляющим эту группу.

Развитие образа того, что человек переживает как «природу», является одной из сторон совокупного развития человеческого общества. Здесь перед нами — лишь один фрагмент этой стороны. Основная масса средневековых воинов и сеньоров еще жила среди полей, дворов и деревень, рек, лесов и гор, не особо удаляясь от них. Все это составляло часть пространства их повседневной жизни. Они еще не переживали все это, более или менее дистанцировавшись, как «природу» или «ландшафт». Только в ходе урбанизации и превращения дворян в придворных поля и деревни, луга и горы стали воплощать собой образ противоположности, который можно рассматривать только издали. И чем более укреплялся абсолютистский двор, тем сильнее и определеннее образ природы получал характер не просто ландшафта, но ландшафта, в котором отражалось общество данной эпохи. В метаморфозах придворной живописи — скажем, от Пуссена до Ватто — можно неплохо проследить эту роль природы как ландшафта, а часто еще и как сценических подмостков для людей. Природа оказывалась зеркалом придворного общества в определенное время. Все установки и настроения, которые порождала придворная жизнь, — к примеру, сознательная сдержанность и искусственность поз (необходимые всякому, кто хотел иметь вес в этом обществе), помпезно-героическая торжественность или легкая грациозность — все это входит отныне в образ сельской природы, в оформление окружающего ландшафта. Под рукой придворных живописцев природа как преображенная тоской кулиса придворной жизни становится сперва классицистским ландшафтом, затем барочным и потом ландшафтом рококо, в точном соответствии с развитием самого двора и придворного общества.

В XVI веке неотвратимость превращения дворян в придворных еще могла вызывать сомнения. Еще казалось возможным выбраться из придворной механики. Но даже тогда для многих придворная жизнь была уже не просто костюмом, который заставили надеть насильно и который можно скинуть с себя, предпочтя ему жизнь в деревне. Уже тогда в плоть и кровь этих людей маска вросла как существенный элемент их собственного самоуважения, гордости и довольства жизнью. Разве что еще более явным становится конфликт, неоднозначное отношение к придворной жизни Следы этого конфликта мы замечаем, например, у Депорта, когда он воспевает человека[214], который

«Не продает свою свободу для того, чтобы удовлетворять

Прихотям королей, и принцев…

Честолюбие не распаляет его храбрости;

Он не приукрашивает свою душу фальшивыми румянами,

И ему не нравится нарушать свою клятву;

Он не досаждает слуху знатных сеньоров,

Но, будучи доволен своей судьбой.

Он сам себе и двор, и милости, и король».

В эпоху Генриха IV пути к бегству больше нет. Героя одной сатиры на придворного, некоего барона де Фенеста, спрашивают, «как сегодня являются ко двору». Первое, что он отвечает: нужно быть хорошо одетым, по моде тех трех или четырех господ, которые задают тон при дворе. А потом он совершенно точно перечисляет, как надлежит выглядеть[215]:

«Нужен камзол из четырех или пяти слоев тафты, уложенных один поверх другого; шоссы — такие, какие вы видите, — на которые, смею вас уверить, пошло ничуть не меньше, чем целых восемь мер прекрасной скарлатной ткани; потом вам нужны сапоги, мездрой наружу, на очень высоком каблуке, а также несколько пар пантуфлей, тоже очень высоких, с очень большой основой для шпор и подметкой, которая продолжает низ пантуфли… но шпоры обязательно должны быть позолоченными… Потом, когда, выглядя именно таким образом, вы въезжаете в Лувр, проходите между стражами и входите, вы начинаете улыбаться первому встречному, приветствуете одного, бросаете другому: „Братец, как ты здорово выглядишь! Цветешь как роза! Твоя подружка за тобой хорошо ухаживает! Жестокая и мятежная, возлагает она руки на твое прекрасное чело, на твои хорошо закрученные усы; а потом этот прекрасный пробор, чтоб я так жил!“ Все это надо говорить, размахивая руками, кивая головой, переминаясь с ноги на ногу и поглаживая одной рукой усы и иногда волосы».

Еще и сегодня порой употребляется выражение человек «comme il faut». Сейчас мы рассматриваем его социальное происхождение в придворном обществе. Чтобы сохранить за собою место и значимость в жестокой придворной конкуренции за значение и престиж, чтобы не оказаться предметом насмешек, презрения, не потерять своего реноме, должно многое. Приходится подчинять свой внешний вид и жесты, короче самого себя, колеблющимся нормам придворного общества, которые во все большей степени подчеркивают особенность, непохожесть на других, изысканность принадлежащих к этому обществу людей. Должно носить определенные материи и определенного вида туфли. Должно двигаться определенным образом, характерным для принадлежащих к придворному обществу людей. Даже характер улыбки диктуется принятым при дворе обычаем.

Это «должно», включающее в себя постепенно всю жизнь придворных людей, в высшей степени наглядно показывает нам как механизм, так и интенсивность того принуждения, которому подчинены люди, устремляющиеся ко двору, живущие при дворе. Конечно, и на более ранних стадиях развития, к примеру, для средневековой рыцарской знати, довольно часто существовал обязательный кодекс поведения, прежде всего при дворах территориальных владетелей и королей предшествующих столетий. Однако при этих дворах более ранней стадии разнообразные принуждения, как и вся система организации этих предшествовавших во времени социальных групп, еще не были столь неизбежны и не смыкались друг с другом настолько плотно.

6.

Когда мы имеем дело с длительными общественными процессами, ничто не может быть бесполезнее попыток определить в них некое абсолютное начало. Порой все еще случается, что мы рассматриваем историю как цепочку идей, выработанных представителями элит, сочиняющими свои книги. В этом случае легко и, несомненно, весьма забавно затеять ученую игру, в которой выигрывает тот, кто найдет в какой-нибудь книге цитату, достоверно выражающую определенную идею раньше, чем полагали другие участники игры на основании цитированных ими книг. Тогда более раннюю книгу считают «началом» данной идеи, а автора книги — ее подлинным творцом. Если мы сохраним в поле зрения смену конфигураций как остов и центр исторического процесса, то лучше сумеем понять, что поиск абсолютного начала, в том числе абсолютного начала идей, изложенных в книгах, есть дело напрасное. В этом континууме живущих в группах, связанных друг с другом индивидов нет ни од ной точки, в которой нечто идет ли речь о группировке людей, о конфигурации или о мыслях и прочих продуктах индивидуальной деятельности людей — возникало бы как в абсолютном начале, так сказать из ничего, или, что в сущности то же самое, из необъяснимой творческой силы отдельного человека. Напротив, мы легко можем наблюдать и подкрепить фактическими доказательствами начало относительное, а именно поддающиеся объяснению скачки и прерывности в рамках длительного, часто весьма постепенного и все-таки всегда преемственного изменения группировок людей и порождаемых ими продуктов. Развитие французского королевского двора и конфигурации людей при дворе — один из примеров этому. Он может послужить экспериментальной моделью для дальнейшей работы над подобными проблемами именно потому, что конфигурация людей при дворе находится в теснейшей функциональной взаимосвязи со всей организацией господства, с совокупной конфигурацией людей, к которой княжеский двор принадлежит как один из центральных и все в большей мере — как собственно центральный орган этой конфигурации. Организация французского королевского двора при Генрихе IV есть результат длительного преемственного развития со множеством частных скачков, множеством реформ и реорганизаций, произведенных отдельными властителями из их сравнительно краткосрочной перспективы. Конфигурация людей при дворе, структура взаимозависимостей, в которые они включены, характер принуждения, которому они подвергаются, в известном отношении возникают с сохранением определенной преемственности из конфигураций, из структур взаимозависимостей и принуждений в предшествующих фазах развития. Но наши языковые средства так неуклюжи, что часто для выражения различий между группировками, формами опыта и поведением людей на различных ступенях общественного развития нам не остается ничего иного, как пользоваться прилагательными в сравнительной степени или словами вроде «более» или «менее», так что складывается впечатление, будто это — всего лишь количественные различия. Маркс — следуя Гегелю — пытался справиться с подобными проблемами, прибегая к таким выражениям, как «переход количества в качество». В его время это, без сомнения, было существенным категориальным прогрессом. Формулировки и категории Гегеля и Маркса представляют собою смелую попытку развития нашего понятийного инструментария в направлении более ясного и точного категориального отражения отношении прерывности и непрерывности в тех изменениях группировок людей, которые мы можем наблюдать в действительности. Однако нет никаких причин на веки вечные останавливаться на созданных ими экспериментальных моделях. Эти модели еще остаются в значительной мере спекулятивными. Эмпирическая база, на которой они были разработаны более столетия назад, была узкой и ненадежной сравнительно с теми эмпирическими знаниями, которые имеются в нашем распоряжении для конструирования подобных моделей сегодня. И чем быстрее уменьшаются пробелы в нашем знании, тем более необходимым и возможным становится самостоятельный поиск решений проблем подобного рода в теснейшем контакте с обширной сферой эмпирического знания.

Развитие французского двора и придворного общества во Франции вполне пригодно в качестве эмпирического материала для решения подобной задачи. Оно подходит отчасти именно потому, что это развитие едва ли связано как-либо непосредственно со злободневными битвами нашего собственного времени. Следовательно, эту тему легче будет рассматривать без эмоционального пристрастия. Здесь, в эволюции французского двора, перед нами раскрывается одна-единственная, но в то же время центральная линия совокупного развития конкретного общества-государства. И как это развитие в целом, так и развитие двора, если мы, находясь на достаточном отдалении, проследим его, скажем, со времени династии Валуа до эпохи Людовика XIV, оказывается процессом непрерывным. С течением столетий организация должностей в королевском домохозяйстве и свите становится более дифференцированной. Функции управления доменом и государством, которые вначале осуществлялись одними и теми же лицами без строгой дифференциации, разделя ются и становятся должностями различного типа. Сама иерархия должностей становится более многоступенчатой. Число должностей возрастает. Здесь случались регрессы; но главная линия развития, через кратковременные колебания, идет в одном и том же направлении вплоть до самого конца XVII века. В этом смысле непрерывность процесса очевидна.

Можно попытаться воспроизвести ее при помощи сравнительных прилагательных. Однако сравнительная степень создает впечатление, что перед нами — только относительное изменение количественных величин. А это впечатление обманчиво. Оно в немалой мере основано на относительной неразвитости средств нашего языка и мышления. То, с чем в действительности мы имеем здесь дело, — это постепенное изменение группировки людей при дворе, или, если хотят выразить это иначе, — структуры двора. Наш язык и наше мышление в настоящее время могут быть все еще таковы, что для того, чтобы выразить в языке перемену в конфигурации людей, образующих двор, мы вынуждены абстрактно выводить из этой формы человеческих взаимоотношений те аспекты, которые можно выразить сравнительными степенями и которые вследствие этого представляются чисто количественными определениями. Однако даже если это так, ограниченность наших теперешних средств выражения не должна вводить нас в заблуждение. Процесс, которому мы пытаемся дать категориальное определение с помощью такого типа абстракций, на самом деле есть изменение в конфигурации, которую составляют друг с другом люди, в форме, которую обретает сеть их взаимозависимостей. В понятиях это изменение конфигурации можно отразить лишь как таковое. Для категориального определения смены конфигурации мы можем вывести из знания о структуре взаимозависимостей множество частных характеристик «более или менее». Однако сколько таких характеристик мы ни выделим — без ясного и точного научного фиксирования смены конфигурации все они будут хотя и неизбежными на нынешней ступени развития, но все же лишь временными приближениями к определению. Идея перехода количества в качество основана, следовательно, на недоразумении. То, что в длительных процессах развития представляется в соответствии с ограниченностью имеющихся у нас средств языка и мышления только неким «больше», неким накоплением количества, есть всегда в то же время и нечто иное, чем только изменение количества, а именно — изменение структуры, изменение сети взаимозависимостей, а тем самым и баланса власти в системе напряжений данной совокупной конфигурации. Лишь один пример тому — сдвиг в распределении власти в пользу группы короля за счет всего прочего дворянства. Определения в духе «более» или «менее», выражения вроде «прирост королевской власти» или «прогресс монетаризации» составляют в данном случае вспомогательные инструменты, выражающие преемственность изменения. Однако то, что в эпоху Генриха IV, после многих колебаний в ту и в другую сторону, выглядит поначалу просто как дальнейшее увеличение власти короля, оказывается в то же время неким «Metabasis eis alio genoj»[216]: из непрерывного изменения потока конфигураций возникла конфигурация нового типа.

Выражение «переход количества в качество» указывает, стало быть, на очень важную проблему, которая заслуживает тщательного исследования, и в особенности теоретического. Мы можем обрисовать здесь лишь в общих чертах и мимоходом теоретическое значение этой проблемы. Однако ее невозможно совершенно обойти; без указания на нее исследование придворного общества Франции повисает в воздухе.

Это развитие в XVII веке было продолжением тенденций предшествующих столетий с сохранением определенной преемственности. Однако, несмотря на нее, в то же время взаимное отношение людей при дворе, так же как жесты и облик этих людей, в XVII веке представляли собою и нечто новое. Проблема в том, как можно выразить этот «Metabasis eis alio genos», этот переход в иной род, этот процесс социологической мутации, не давая повода ни для представлений об абсолютной непрерывности вроде той, какая существует в числовом ряду, ни для мысли об абсолютном разрыве. В той фазе развития научного знания, когда накопление необобщенного частного знания о таких процессах значительно опережает разработку их итоговых теоретических моделей, выразить это превращение очень трудно. Где бы мы ни встретили подобные проблемы, нам следует прибегать к помощи метафор из других, относительно более простых предметных областей знания. Употребляя такие метафоры, мы должны развивать их буквальное значение, пока они по степенно не утратят и всякое отношение к той области, из которой происходят, и даже самый характер метафор, не окажутся более впору для тех обстоятельств, на которые мы их перенесли, и не превратятся, наконец, в специальные термины для обозначения этих обстоятельств. Само понятие «развития» (Entwicklung) может служить примером превращения слова, употреблявшегося первоначально в метафорическом смысле, в специальный термин. В словоупотреблении практически исчезло всякое воспоминание о связи с буквальным значением. Отголоски этого первоначального смысла мы встречаем, например, когда речь идет о распеленании (Auswickeln) грудных детей, о наматывании (Wickeln) бинтов медсестрами; другая, вначале метафорическая, а затем специализированная ветвь эволюции этого слова ведет нас в область фотографии, где метафора «проявки» (entwickeln) пленок стала ныне общепринятой. Однако относительная неадекватность буквального значения слова его использованию в специальной области едва ли кого-нибудь смущает. Ее вообще вряд ли замечают. Специальное словоупотребление стало вполне обыденным и самостоятельным.

В области общественного развития переход в иной типологический род часто выражают с помощью метафорического использования слов: «достижение новой ступени», «выход на новый уровень». И пока мы по мним, что это — первые шаги в долгой, кропотливой работе по выковыванию специальных терминов для переработки материала наших наблюдений, подобного рода метафоры не причинят никакого вреда. Они напоминают нам об опыте альпинистов, которые, восходя на горный кряж, достигли определенного плато, откуда открывается свой особый вид и оттуда поднимаются через леса к следующему по высоте плато, на котором их глазам открываются иные виды. То, что альпинисты поднимаются все выше и выше, — это аспект «более или менее», количественная сторона их восхождения. Однако вид с более высокого плато отличается от вида с более низкого, на котором остаются скрытыми взаимен связи, различимые с более высокого. Это пример различия и отношения, существующего между, с одной стороны, таким изменением, которое можно выразить сравнениями «выше» и «ниже», и, с другой стороны, целостным изменением совокупной конфигурации — взаимного отношения альпиниста, плато и перспективы. Пусть более высокое плато — это нехоженый край, пусть видимая с него перспектива открывает взгляду неизвестные до тех пор взаимосвязи. Однако, как бы то ни было, метафорическое употребление таких выражений, как «более высокая ступень» или «новый уровень», без труда можно было бы развить таким образом, чтобы они понимались как выражение не только количественной непрерывности, но и относительной прерывности конфигурации, перехода в иной род конфигурации, свидетельствовали бы о явлении социологической мутации.

Именно такого типа переход имеется в виду, когда мы говорим, что в ходе прикрепления ко двору сословия воинов — длительного процесса, к ранним стадиям которого относятся, в том числе, уже относительно небольшие дворы правителей отдельных земель в XI и XII столетиях, — в XVII веке на смену рыцарско-воинскому дворянству окончательно пришла придворная аристократия как высшая группа знати. Тем самым развитие центрального органа в государстве в известном смысле достигло некоторого нового плато. Здесь уже недостаточно сравнительных и иных количественных выражений. Речь идет о формировании относительно новой группы людей — придворной аристократии — в рамках не прерывного развития королевского двора и всего общества, центральным органом которого является этот двор.

На протяжении столетий многополюсный баланс равновесия французского общества-государства в противостоянии различных продворянски, пробуржуазно и прокоролевски настроенных групп колебался то в одну, то в другую сторону. Когда на исходе долгих гражданских войн на престол вступил Генрих IV, оказалось, что ход развития всего общества обеспечил обладателям и защитникам позиции короля новые возможности осуществления власти. Это прежде всего относится к двум монополиям центральной власти: к монополии взимания налогов и к монополии распоряжения военно-полицейской организацией. Эти возможности давали сторонникам короля неоспоримый перевес над любой другой группой в сфере господства — до тех пор, пока эти остальные группы не смогли бы оставить в стороне свои конфликты друг с другом и выступить сколько-нибудь устойчивым единым фронтом против королевских приверженцев. Это смещение основной оси равновесия в пользу государей составляет ключевой элемент того, что можно метафорически называть применительно к французскому обществу переходом в иной род или на новую ступень развития. Этот центральный феномен конечно же существует не обособленно от прочих. Мы неверно поймем подобного рода утверждения, если будем понимать их как высказывания о «начале» или «причинах». В длительных процессах общественного развития не существует ни абсолютного начала, ни абсолютных причин. Нужно искать иные языковые и мыслительные средства, если мы хотим исследовать и объяснить появление относительно новых конфигураций в непрерывном целостном развитии обществ. Именно об этой проблеме говорится в настоящий момент. Непрерывное целостное развитие французского общества достигает некоей точки, в которой после многих колебаний центральная ось социальных напряжений смещается в пользу позиции центрального властителя. В теснейшем сопряжении с этим изменением положения центрального властителя происходит соответствующее изменение в положении элитных групп дворянства и буржуазии. Изменение в положении элитных слоев буржуазии не входит в сферу нашего исследования. Что же касается отдельных частей дворянства, то они находятся теперь в большей зависимости от центрального властителя и привязаны к его двору сильнее, чем когда-либо прежде. Можно было бы сказать, что за ними захлопывается дверь во дворец и в то же время перед ними открываются новые двери. Они оказываются все более заметно изолированы от сельской жизни.

7.

В ближайшем или более отдаленном будущем исследователи, может быть, проследят с большей степенью точности детали этого длительного процесса стягивания знати к королевскому двору, урбанизации и постепенного нарастания тоски по непридворной сельской жизни. Его подробности и отдельные фазы будут прояснены в подробностях вплоть до того момента, когда был достигнут уровень, на котором разделение города и деревни стало жестким и необратимым. Можно представить себе, что уже школьники, для того чтобы лучше понимать себя самих, будут уметь понимать этот процесс Его значение для становления европейских обществ, вместе с другими долгосрочными линиями развития Европы, ничуть не меньше, чем у мирных договоров или войн. В фактических свидетельствах реальности процесса превращения дворян в придворных конечно же нет недостатка. Приведем только одно свидетельство XV века — это жалоба Филиппа де Витри, епископа из Мо: «Сколь счастлива жизнь тех, кто проводит свое время в полях», приведенная в его стихотворении «О великом различии между жизнью в деревне и при дворе»[217]. Выше мы уже несколько раз цитировали свидетельства поэтов Плеяды, относящиеся к XVI веку. Сегодня в э том контексте нередко говорят об «отчуждении». Это понятие было бы уместно и в данном контексте, если бы его не использовали, достаточно часто, с романтическими ценностными акцентами с целью скорее пожаловаться на это «отчуждение», нежели поставить вопрос о его общественной природе и его объяснении независимо от ценности «отчуждения».

В XVII веке постепенная дифференциация между придворно-городскими и сельскими социальными группами достигает во Франции нового уровня. Импульс увеличения социального расстояния между городом и деревней, между придворной и провинциальной знатью так силен, что в эпоху Людовика XIV придворная знать в ее отношении к провинциальной уже имеет характер почти (пусть даже никогда не абсолютно) замкнутой особой социальной прослойки. Рыцари и сеньоры и прежде достаточно часто жили при княжеских или королевских дворах. Но в предыдущие столетия образ жизни, интересы, внешний облик, связи и принуждения, характерные для людей в придворных и непридворных (сельских) общественных группах, еще не были настолько различны, как это стало теперь, в XVII веке. Для позиции короля окончательно становится возможным почти исключительное полновластие по отношению ко всем другим социальным группам. Отныне королевский двор выделяется из всей совокупности общественных переплетений. Эта организация представляет собой не только новый порядок величины, но и новый «order of complexity», новую ступень усложнения сравнительно с другими светскими общественными организациями эпохи, и уж во всяком случае, по сравнению с поместьями, деревнями и иными организациями сельских групп.

Прежде всего, именно этот аспект социальной дистанции между двором и деревней — резкое различие между сравнительно высокой степенью сложности и дифференцированности жизни при дворе и относи тельной несложностью жизни в сельских группах — способствовал появлению в среде придворных чувства страстной тоски по деревне, чувства отчуждения от простой жизни. Короче, происходит идеализация некоторой воображаемой деревенской жизни, которая — именно потому, что это был лишь сон, — весьма неплохо уживалась с презрением к провинциальным дворянам и крестьянам, с известным отвращением к той деревенской жизни, какой она была в действительности.

Кроме того, привычка к относительно высокому стандарту сложности всех человеческих отношений при королевском дворе предъявляла совершенно особые требования к способности придворных к самодисциплине. Жизнь при дворе королей, обладавших несравнимо большими возможностями власти, чем у различных групп придворного дворянства, требовала постоянной сдержанности. Как мы видели на примере заметок Сен-Симона, во всех отношениях с равными себе и с людьми, занимавшими более высокое положение, нужна была чрезвычайно дифференцированная и точно отрефлектированная стратегия. Источники доходов значительной части придворной знати — будь то придворные должности, королевские пансионы или военные посты — зависели от милости короля и его фаворитов. Немилость короля, неверный шаг в конкурентной борьбе придворных группировок, вражда королевского любимца, фаворитки, министра — все это могло поставить под угрозу финансовые возможности придворного, уровень жизни его семьи, а равно и его престиж, его «рыночную ценность» в пределах придворного общества, его виды и надежды на будущее. Даже для придворных, обладавших значительными фамильными доходами, ограничение или уменьшение королевской милости было связано с опасностью, ощущение которой было трудно переносить. А немилость короля, изгнание от двора означали для придворного, как уже говорилось, конец его социального существования.

Дворяне в тех периодах развития средневековья, когда преобладало натуральное хозяйство, в качестве владельцев ленов, в конечном счете, сами распоряжались собственностью своего рода. Это обеспечивало им сравнительно высокую меру самостоятельности или, во всяком случае, если лен оказывался у них в руках, существенно уменьшало их зависимость от сюзерена. Напротив, оплата королем услуг — или заслуг — служащих ему дворян в форме выплачивавшихся с определенной периодичностью, как жалованье или пенсия, денежных начислений из казны порождала устойчивую зависимость придворного от монарха. Масса мелкой и средней придворной знати, но также и многие члены высшей и самой высшей аристократии, получавшие доходы из королевской казны, жили в рамках общей организации двора таким образом, который при всех очевидных различиях напоминает образ жизни рабочих и служащих крупного промышленного предприятия. Кроме того, у французского дворянства, по существу, не было возможности уклониться от придворной жизни. Принадлежавшие к нему люди, по крайней мере, при Людовике XIV, не имели свободы передвижения. Они не могли оставить свое место (при дворе. — Перев.), не утратив своего социального статуса. Зависимости, в которых жила основная масса придворной знати, и принуждение, которому она соответственно подвергалась, были практически неотвратимы. Усвоив это, мы поймем, что могли означать для придворной знати природа и сельская жизнь как образы, противоположные повседневности. Выше мы уже показали, что — и почему — это принуждение и сеть взаимозависимостей затрагивали также и короля с его семьей, особенно в позднем периоде эпохи старого порядка. Когда, скажем, Мария-Антуанетта и ее придворные дамы переодеваются молочницами, мы достаточно отчетливо видим, что сельская жизнь функционирует как контрастная противоположность придворному принуждению. Особенно сильный сдвиг в этом направлении наблюдается в конце гражданских войн, в первые годы XVII века, когда многие придворные, может быть, впервые осознали в полной мере всю неотвратимость своего нового положения.

Однако, если мы будем понимать двор только как некую внешнюю принудительную механику, мы не сумеем понять его своеобразные обертоны тоски и томления. Эти специфически романтические обертоны очень часто сопровождают в придворных кругах образы природы и сельской жизни. Появляется особая романтическая нотка, с которой здесь предаются мечтам о естественной жизни как об идеале, ставшем отныне недостижимо далеким. Для появления этой нотки решающее значение имеет, как уже говорилось, то, что принуждения взаимозависимости при дворе весьма своеобразны. Образующие двор люди оказывают друг на друга это общественное принуждение, которое обязывает каждого отдельно взятого человека при дворе к высокой степени само принуждения. Такое самопринуждение уже сильно дифференцировано и охватывает, более или менее, уже все стороны жизни.

Так, например, по окончании гражданской войны перемещение знати к королевскому двору включает в себя во все большей степени «замирение», усиленный контроль над воинскими привычками и радостями. Последний, в свою очередь, вынуждает придворного к более строгой сдержанности, к более стабильному самоконтролю над агрессивными импульсами. Генрих IV был еще сравнительно снисходителен, если между его дворянами случались дуэли. Ришелье и Людовик XIV, как обладатели монополии на физическую власть, уже сравнительно бескомпромиссны в случаях, если их дворяне по законам старого военного права вступают между собою в поединки. Дуэли имеют в этот период (и еще долго сохраняют) характер исключительного права, которое довольно часто вопреки воле короля или других авторитетных государственных инстанций — дворяне, а позднее также и другие слои населения оставляют за собою как символ индивидуальной свободы. Так, как ее понимают в рамках традиции военного сословия, а именно свободы ранить или убивать друг друга, если им так заблагорассудится. В особенности после гражданских войн, а затем и во многих других повторяющихся общественных сдвигах это служит символом бунта элитных слоев общества против растущего государственного контроля, который все более склоняется к тому, чтобы подчинить всех граждан одинаковому закону. Мощная волна дуэлей прекращается, когда Ришелье приказывает публично казнить одного из главных дуэлянтов, выходца из знатного дома. Нужно уметь сдерживаться. Не следует более давать волю гневу и вражде.

В многолюдном придворном обществе каждый индивид постоянно приходит в соприкосновение с людьми, различными по рангу и влиянию, и должен соотносить с этим манеру своего поведения. Поэтому принуждение к мирному общению, в котором словесные поединки часто занимают место вооруженных дуэлей, требует особенно сложного и отточенного самоконтроля. Придворный должен уметь точно согласовать выражение своего лица, свои слова, свои движения с теми людьми, которых он в данный момент встречает, и с теми поводами, по которым он их встречает. При дворе сравнительно неизбежно не только то принуждение, которое осуществляют по отношению друг к другу находящиеся в системе взаимозависимостей люди. Неизбежно и то принуждение, которое, соответственно этому типу взаимозависимостей, человек учится осуществлять по отношению к себе самому. Мы должны включить в наш базовый теоретический аппарат взаимосвязь этих феноменов с развитием специфических механизмов самопринуждения как интегрального элемента индивидуального Я. Только после этого мы можем понять структуру феноменов, которые мы подразумеваем, говоря об «отчуждении» или «романтическом». Очень возможно, что в жизни придворных людей тонкая нюансировка улыбки, градация хороших манер, вся сложная чеканка поведения в соответствии с рангом и статусом социального партнера в конкретный момент имели первоначально характер маскировки, в искусстве которой сознательно упражнялись. Но способность к осознанному самоформированию развивается только в определенных обществах. Их специфическая структура делает необходимой сравнительно мощную, стабильную и равномерную маскировку минутных эмоциональных импульсов. Это становилось средством общественного выживания и успеха, интегральной особенностью структуры личности. Если взрослый придворный посмотрится в зеркало, он обнаружит, что то, что он, может быть, развивал в себе поначалу как сознательно надеваемую маску, стало частью его собственного лица. Маскировка спонтанных импульсов, сокрытие в броню и преобразование элементарных эмоциональных движений имеют, конечно, в придворном обществе свою специфическую структуру. Эта структура совершенно иная, нежели в уже «замиренных» средних слоях общества, воспитанных в необходимости зарабатывать себе на жизнь собственным трудом, и, тем более, чем во всех слоях индустриальных обществ, члены которых ориентируются на принуждения работы и карьеры. В придворном обществе скрытие аффектов за броней еще не стало настолько всеобъемлющим и автоматическим, как в этих трудящихся обществах. Причина в том, что боль шее неравенство между людьми, подчиненность, зависимость и покорность низших рангом, прежде всего беднейших слоев, всегда открывает перед придворными людьми обширное социальное поле. В нем они могут сравнительно открыто выражать и изживать аффективное возбуждение всякого рода, не опасаясь за это общественной неудачи или наказания для себя. Поэтому в рамках непосредственно придворного общества в соответственно меньшей степени требуется развитие самопринуждения и самоконтроля. Именно поэтому скрытие аффектов за «броней», в общем и целом, еще остается в придворной аристократии не столь обязательным. Придворные аристократы часто в весьма значительной степени осознают, что в обхождении с другими придворными людьми они надевают маску, хотя они, конечно, и не осознают, что надевание масок, игра с масками стали для них второй натурой.

На рубеже веков, в последнем десятилетии XVI и в первом десятилетии XVII века, именно во Франции мы довольно хорошо можем наблюдать, как этот процесс достиг нового уровня, нового плато. Этому соответствовали более решительная централизация государственных средств контроля, все более явное «замирение» поведения и — после победы Генриха IV — все более явная необратимость разделения между столично-великосветским и земельно-провинциальным, или, во всяком случае, еще провинциально мелкопоместным, дворянством. Прежде всего, именно за теми людьми, которые превратились в придворную аристократию, захлопнулась дверь во дворец, и перед ними открываются новые двери. Усиленное принуждение к самопринуждению открывает для них, вместе с новыми угрозами и опасностями, новые радости и удовольствия, новые источники обогащения и рафинирования душевной жизни, короче новые ценности. Во всяком случае, самопринуждение становится для них значительной личной ценностью. Специфическая придворная цивилизованность основана на ставшем второй натурой самопринуждении. Это одна из черт, которые отличают людей, принадлежащих к придворной аристократии, от всех прочих людей. В собственном ощущении аристократов самопринуждение давало им преимущество перед всеми прочими. Именно поэтому их самопринуждение оказывается неизбежным.

Провинциальное дворянство — от простых помещиков вплоть до остатков мелкопридворных, близких к земле групп дворянства — все более и более утрачивает общественное значение по мере централизации всех средств контроля и власти при королевских дворах. Французское общество не единственное и уж, конечно, не первое европейское общество, в котором совершается эта структурная перемена. Импульсы централизации и стягивания знати к королевскому двору в связи с правом центральных властителей и их представителей распоряжаться возможностями получения денег и раздавать последние наблюдаются уже и прежде в других обществах, прежде всего в Испании и в Италии. Но в том изменении централизации, которое случилось во Франции в XVII веке, формируется самая крупная и многолюдная для своей эпохи придворная единица Европы, центральные средства контроля которой функционируют вполне эффективно. Соответственно, на примере Франции мы можем хорошо наблюдать определенные структурные особенности того уровня, которого достигает тем самым развитие общества.

8.

Эти особенности могут быть лучше всего прояснены категориально, если использовать здесь, в метафорическом смысле, понятие «дистанцирования». Это понятие мы уже употребляли прежде, в связи с более сильной дифференциацией придворно-городской и сельской жизни. Урбанизация, монетаризация, коммерциализация и перемещение знати к королевскому двору — это частные процессы одной всеобъемлющей трансформации. Эта трансформация в данную эпоху заставляет людей все с большей определенностью переживать «природу» как ландшафт, как мир «объектов», как нечто противостоящее себе и подлежащее познанию. Если бы мы попытались резюмировать здесь различные нити этого преобразования, это увело бы нас слишком далеко. Во всяком случае, процессы такого рода играют в нем столь же существенную роль, как и растущая способность ставить в тесную взаимосвязь наблюдение и рефлексию над природными явлениями. Все это — аспекты специфического дистанцирования, дистанцирования от того, что еще и сегодня мы охотно называем «природой» или «объектами». Особенно отчетливо оно обнаруживается в изображении природы на картинах художников как ландшафта, а также в научном исследовании природных процессов или в философских проблемах того, могут ли вообще люди и если могут, то как именно, познавать «объекты» такими, каковы они в действительности; или же — действительно ли «объекты» «существуют». Эти и другие симптомы дистанцирования от «природы», как свидетельства восхождения общества на новое плато, появляются более или менее одновременно в той фазе, которую мы все еще обозначаем несколько устаревшим понятием «ренессанса». Они могут пояснить, к чему относится в данном контексте метафора «восхождения на новое плато», на новый уровень. Ибо на протяжении целого ряда веков европейские общества остаются при этом типе дистанцирования. Проблемы, попадающие в поле зрения людей на этой основе, получают самое разнообразное преломление и развитие. Однако обретенный в столетия «ренессанса» и представленный в таких понятиях, как «субъект» и «объект», способ дистанцирования людей в их социальных союзах от того, что они переживают как «природу», остается, в общем и целом, одним и тем же вплоть до нашего времени. В наши дни мы можем достаточно отчетливо видеть первые признаки восхождения на следующее по высоте плато общественного развития в живописи. Сейчас художники совершенно очевидно стараются достичь чего-то иного, чем просто изображения «объектов», которые, так сказать, предстоят взгляду наблюдателя в трехмерном пространстве. Но мы сможем лучше понять процесс, в который вовлечены мы сами, если осознаем, что произошедший в эпоху ренессанса сдвиг дистанцирования, в ходе которого люди научились понимать многообразие физических событий как «природу», составляет лишь частный процесс некоторого гораздо более широкого сдвига дистанцирования.

Исследование придворного общества с особенной отчетливостью показывает нам некоторые другие аспекты этого всеобъемлющего сдвига дистанцирования. Броня самопринуждения и маски, которые теперь — в большей мере, чем прежде, — создают себе как часть себя самих, своей собственной личности все индивиды в придворном обществе, сильнее, чем прежде, дистанцируют людей не только от природы, но и друг от друга. Теперь, сравнительно с предшествующим периодом, при дворе и за его пределами люди во взаимном общении в значительно большей мере обуздывают свои спонтанные импульсы. Между более аффективным и спонтанным побуждением к действию и фактическим исполнением его в слове или поступке отныне более или менее автоматически включаются размышления, быстрая оценка ситуации, составление примерного курса поведения, короче говоря — рефлексия. Довольно часто люди на данном уровне вполне ясно осознают эту рефлексию как элемент самозащиты. В зависимости от своего положения они оценивают ее положительно, именуя «рассудком» или «разумом», или же романтически и отрицательно — как оковы для чувства, некую помеху, как вырождение человеческой природы. Однако, как бы они ее ни оценивали, они воспринимают самопринуждение, его «бронезащиту» и маски с соответствующим им способом дистанцирования не как симптомы определенной ступени в развитии человека и общества, но как вечные свойства неизменной человеческой природы. Отныне и навеки (так им представляется) человек как «субъект» противостоит «природе», миру «объектов». Теории человеческого общества часто исходят из предпосылки, что люди приходят в контакт друг с другом лишь в результате определенного развития, как бы постфактум. Каждый из них, в известной мере, существует по ту сторону своих масок, в своей броне, как обособленный индивид-в-себе. Или же различные теории овеществляют «общество» так же точно, как и «природу», превращая его в некую вещь, существующую независимо от всех людей по отдельности. В обоих случаях тот вид, который открывается нам с нового достигнутого плато, интерпретируется как вечная, вневременная, неизменная природа человека, «condition humaine». Это плато, исторические условия и обстоятельства которого можно с довольно значительной точностью исследовать и объяснить эмпирическим путем, достигается после определенного рывка в дистанцировании. Как мы видели, в фазе «ренессанса» между человеком и «объектами природы», между человеком и человеком в большей степени, чем когда-либо прежде в европейской истории, встает рефлексия — контрольная инстанция, благодаря привычке и воспитанию действующая более или менее автоматически. Это не в последнюю очередь касается и отношений между мужчинами и женщинами. Здесь также вначале в определенных элитных группах — сфера проявления спонтанности и импульсивности, даже для физически более крепких мужчин, становится все более узкой по мере прогрессирующей централизации государственной организации. Женщины, их социальные группы имеют при дворе больше власти, чем в какой бы то ни было социальной формации этого общества. Их способность к перевоплощению проявляется в разнообразии не только их личных масок, но и возможных амплуа. Происходит значительный сдвиг в развитии самопринуждения, сужения сферы спонтанности, дистанцирования и соответствующего ему обретения большей цивилизованности. Характерным симптомом этого сдвига, поскольку он затрагивает отношения между мужчинами и женщинами, является развитие романтических любовных отношений — и в реальности, и, может быть еще в большей степени, — как культа и идеала. Обоюдное дистанцирование полов под броней самопринуждения, проявляющегося то в форме хороших манер, то в форме совести или рефлексии, находит свое выражение в стремлении отложить желанные любовные утехи на будущее и меланхолически удовольствоваться мучительной радостью влюбленности. Какие бы иные факторы ни участвовали в этом развитии, но это дистанцирование, более или менее акцентированное, составляет интегральный элемент эмоционального комплекса романтической любви. Оно знаменует собой переход от относительно простых и несмешанных к более сложным и смешанным в различных вариациях аффектам. Подобным образом выглядел и переход от использования относительно чистых к использованию более сложных и в различных вариациях смешанных красок.

Наконец, в общий контекст этого изменения взаимозависимостей между людьми входит в качестве основополагающего частного процесса еще один сдвиг дистанцирования. Ключевым аспектом здесь является обостренная способность дистанирования по отношению к самому себе, самодистанцирования. С тех пор как закончился период средневековья люди постепенно осваивают это новое плато. Эта способность также находится в теснейшей структурной взаимосвязи с развитием более прочной системы защиты отдельного индивида, в форме отчасти более, отчасти менее автоматических средств самоконтроля. Вначале она наблюдается в небольших по размеру элитных слоях общества, а затем, с течением столетий, в ходе растущего усложнения и организации человеческих взаимозависимостей — во все более широких слоях.

Якоб Буркхардт в своей книге «Культура Ренессанса» уже обращал внимание ученых на этот сдвиг в направлении большей самосознательности индивида эпохи итальянского Ренессанса. Буркхардт уже указал, на свой манер, на взаимосвязи между процессом образования государств, сдвигом в сторону усиления их централизации — и сдвигом в направлении индивидуализации. Однако теоретические модели, которыми он пользовался, — ибо и он, как всякий историк, также пользовался специфическими теоретическими моделями — были выбраны им еще несколько произвольно. Он полагал, что эту эволюцию лучше всего можно понять с помощью модели произведения искусства. Новую фазу в развитии итальянских государств и той идеи, которую современники составили себе об этом развитии, он понимал по образцу произведения искусства. То, что, вероятно, можно назвать «сдвигом индивидуализации» и новым положением сознания людей, восхождением на новую ступень в развитии самосознания, он также рассматривал по образцу произведения искусства. Такое сравнение, помимо прочего, помогает выразить большую обдуманность в организации государств (или, выражаясь реалистичнее, при централизации решающих средств власти в государстве) и самоорганизации отдельного человека. Вспомним, что предпосылкой этой самоорганизации является именно большая способность дистанцироваться от самого себя. Однако аналогия с произведением искусства в то же время создает впечатление некоторого гармонического оформления. Это сравнение стирает различия между структурными изменениями человека и общества и идеалами, которые именно в качестве идеалов изложены в книгах данной эпохи. Последователи Буркхардта часто еще более очевидно смешивают высказывания об идеях и идеалах, выражение которых мы находим в наиболее выдающихся книгах эпохи, и реальное совокупное развитие образуемых людьми конфигураций и образующих конфигурации людей. По отношению к этому совокупному процессу развитие идей и идеалов является лишь частным явлением. Мы попытались устранить эту путаницу, насколько это казалось нам возможным и необходимым в данном контексте. Изменения, о которых шла речь прежде, — это не только изменения идей, которые люди записывают в своих книгах. Это еще и трансформации самих людей при изменении конфигураций, которые люди образуют друг с другом. Именно о таких изменениях людей идет речь, когда говорится о более выраженной индивидуализации, о большем заковывании в броню аффектов, о более сильном дистанцировании от природы, людей и собственного Я и о других связанных с этими изменениях, которых мы касались в этом исследовании. В ходе аристократизации и прикрепления знати ко двору изменяются не только идеи, но весь облик представителей дворянского сословия.

Когда сегодня произносят слово «история», то отнюдь не всегда бывает ясно, что в ходе этого изменения могут специфическим образом изменяться сами люди. Имеющихся у нас языковых средств и в этом случае оказывается не вполне достаточно, чтобы найти соответствие подобным наблюдениям. Здесь также нужно будет с чрезвычайной осмотрительностью искать новые метафоры, которые представляются нам более пригодными для категориального отражения подобных трансформаций, чем обычно употребляемые понятия. Эти последние в значительной своей части образованы так, будто историческое развитие всегда осуществляется на одном и том же уровне. Правда, историки говорят о различных ступенях развития. Однако они редко выясняют отношение между тем, на что указывает эта метафора, — на отношение между различными ступенями. Наблюдение за восхождением к повышенному самодистанцированию в течение известного периода общественного развития позволяет прояснить определенные, обычно остающиеся невыраженными аспекты формирования ступеней этого развития Такое наблюдение предоставляет нам в то же время и другую возможность. Мы осознаем, что (а также почему) общественное развитие, несмотря на использование сравнительных терминов, нельзя представлять себе только как прирост и убывание, как процесс, выразимый в категориях «более-или-менее». Часто мы можем верно отразить это развитие, только если включим в круг своего анализа смену конфигураций как таковую. Сдвиг самодистанцирования в XVI и XVII веках — один из примеров этому. Чтобы верно описать его, нам недостаточно будет использовать линейные или плоскостные метафоры. Чтобы дать адекватное выражение подобным аспектам развития, необходимы пространственно-временные, или, иными словами, четырехмерные, метафоры.

Довольно верное метафорическое выражение того, что мы наблюдаем здесь, — образ подъема и спуска по винтовой лестнице, вполне многомерная модель. Человек поднимается в башне с винтовой лестницей с одного этажа на следующий. Взойдя туда, он не только получает иную перспективу обзора той местности, где стоит его башня. Глядя вниз, он видит и себя самого на той прежней ступени, откуда он только что поднялся. Это приблизительно соответствует тому, что можно наблюдать в этом раннем сдвиге самодистанцирования. Люди в большей степени, чем прежде, способны к наблюдению за самими собой; однако они еще не в состоянии осознать, что они уже находятся на стадии людей, которые сами за собой наблюдают. Это становится возможно только при восхождении на более высокое плато развития, к следующей ступени самодистанцирования, на которой открываются перспективы, весьма отличные от имевшихся на предшествующей ступени. На ступени этого следующего восхождения мы пребываем в настоящее время. Мы уже способны дистанцироваться от сдвига дистанцирования, достигнутого в эпоху Ренессанса, оглянуться на него и, таким образом, в известном смысле, наблюдать себя самих восходившими на предшествующее плато. Таким способом мы в то же время и лучше понимаем то направление, в котором можем двигаться далее.

9.

Королевские дворы были не единственными конфигурациями, которых образовывавшие их люди развивали у себя повышенный самоконтроль, а вместе с ним и повышенную дистанцированность от природы, друг от друга и от самих себя. Однако дворы были одной из первых и в течение известного времени, несомненно, самой могущественной из таких конфигураций. Дворы имели самую обширную сферу влияния. Всего нескольких взятых из одного-единственного источника примеров будет здесь достаточно для того, чтобы пояснить, по крайней мере, некоторые симптомы этого всеобъемлющего изменения людей.

В первом и втором десятилетии XVII века во Франции были постепенно опубликованы части огромного романа, который нашел большой отклик в кругах формирующегося придворного общества. Одно время он составлял литературное средоточие своего рода культа, светских увеселений, игр и бесед. Еще и сегодня он обращает на себя внимание историков как заметная веха в литературе этой эпохи. Сегодня мы уже не сможем читать его с тем же удовольствием, с каким его читали современники. Однако именно в этом заключается для нас вызов, исходящий от подобного выдающегося и некогда модного литературного свидетельства прошедшей эпохи. Когда мы перестанем смотреть на него только как на книгу и литературный продукт, когда мы станем рассматривать его одновременно как свидетельство об облике людей, которые находили в нем выражение для определенного набора своих склонностей, чувств и способов переживания и поведения, — тогда мы сумеем лучше понять и самих этих людей.

Мы говорим о романе «Астрея» Оноре д’Юрфе. Роман был продуктом того периода, когда даже те представители дворянства, которые выросли в традициях независимого военно-сеньориального дворянства, начали постепенно осознавать необратимость происходящих изменений. Баланс власти смещался в пользу королей и их представителей, или, иными словами, происходил рост полномочий власти центрального правительства за счет региональных и локальных владетельных слоев, обладавших прежде большей мерой самостоятельности. Оноре д’Юрфе сражался в гражданских войнах на стороне католической Лиги против протестантских армий, ведомых Генрихом Наваррским, будущим Генрихом IV. Он был взят в плен, отпущен на свободу и снова пленен и, наконец, на некоторое время эмигрировал. Он происходил из семьи состоятельных и, на местном уровне, высокопоставленных провинциально-сельских дворян, имевших тесные связи с Италией, с Савойским двором, с князьями Церкви. Д’Юрфе был воспитан в духе итальянского и французского Ренессанса. Он не был придворным, но получил придворное образование. Д’Юрфе принадлежал к лагерю побежденных, и теперь он заключил мир с королем, который, наконец, даровал мир уставшим от гражданских войн людям.

Д’Юрфе посвятил свою «Астрею» Генриху IV. «Итак, примите ее, Ваше Величество, — писал он, — не как простую пастушку, а как творение собственных Ваших рук. Поистине, можно сказать, что Ваше Величество — творец ее, ибо Вам вся Европа обязана покоем и миром».

Мы видим здесь, что значит выражение: «дверь во дворец захлопнулась». Длительный общественный процесс вступил в фазу прорыва на новое плато, или, как часто говорится, на новую ступень. В его ходе на место воинского и землевладельческого дворянства, опиравшегося преимущественно на натуральное хозяйство, приходит в качестве элитного слоя придворная аристократия с опорой, в первую очередь, на денежную экономику. В соответствии с нынешним состоянием развития языковых средств подобный прорыв к новой конфигурации людей отчасти, вероятно, можно и нужно выражать с помощью сравнительных терминов. Но в то же время его следует анализировать также и как несводимую к количественным соотношениям смену конфигураций, в центре которой стоит (поддающееся четкому определению) изменение распределения власти между людьми и изменение самих людей. Категориальные различения, подобные введенному нами прежде различию между «воинским дворянством» и «аристократией», указывают на подобную смену облика групп и лиц. Но понятия вроде «феодальное дворянство» и «аристократия» используются обычно без опоры на такую социологическую теорию, которая позволяет поставить различные типы наблюдаемых в истории формаций дворянства в ясные отношения друг к другу и к структурным изменениям общества в целом.

«Астрея» помогает нам понять положение — и соответствующее переживание этого положения — определенных групп людей дворянского происхождения. Эти люди уже воплощают сами, в своем лице переход от прежнего к новому типу дворянства. В то же время во многих отношениях они еще отождествляют себя в своих ценностных установках и идеалах с прежним типом так, как они его понимают. Соответственно, эти люди сопротивляются, насколько могут, растущей централизации государственной власти в руках королей и связанному с нею придворному закреплению дворянства. Только сопротивляются они уже не действием — они побеждены и устали от войны, — но в своих грезах. Искусство нередко служит политически побежденным или отрезанным от политической деятельности людям убежищем для отступления. Здесь, в обретшей форму грезе они еще могут следовать своим идеалам, даже если суровая действительность не позволит этим идеалам победить.

Сам д’Юрфе уже в значительной степени служит живым воплощением новой волны цивилизационной рафинированности. На уровне отдельных людей ее обуславливает обострение способности самоконтроля и упрочение цивилизационного «заковывания в броню» аффектов. На уровне конфигурации, которые образуют эти люди друг с другом, условием этой новой волны является растущая централизация основанного на денежных поступлениях государственного контроля Мысли и чувства д’Юрфе пронизывает фундаментальный внутриличностный конфликт, находящий выражение в придворно-романтических чертах его романа. Эти черты позволили охарактеризовать роман как «roman sentimentale». Речь идет о конфликте между утверждением цивилизационной рафинированности и самодисциплины и отрицанием структурных общественных изменений, в особенности растущей централизации средств контроля со стороны власти. В долгосрочной перспективе именно эти структурные изменения послужили одним из условий развития и поддержания вышеупомянутых рафинированности и самодисциплины.

Посвящение романа Генриху IV — это рыцарский жест признания побежденным победителя-короля своим господином и повелителем. В то же время это жест отказа от борьбы. Отныне и элитные группы земельного провинциального дворянства вынуждены примириться с тем, что центр власти переместился к знатным придворным господам и дамам. «Астрея» показывает нам одну из форм реакции этого уже наполовину придворного, наполовину, против собственной его воли, «замиренного» дворянства в переходную эпоху. Дверцы придворной клетки закрываются; попавшие в нее люди, может быть, едва могут избавиться от ощущения, что эти дверцы закрываются навсегда. У французского дворянина остается, в сущности, только один выбор: сидя в золотой клетке, быть причастным к ее блеску или вести совершенно бесцветную жизнь в тени за пределами этой клетки.

В этом положении некоторые дворяне с тоской оглядываются на уходящий мир, в котором у них была свобода, ныне утраченная. «Астрея» д’Юрфе выражает эту тоску на свой особый лад. Этот роман — утопия дворянства, все более и более аристократизирующегося, все более и более обживающегося при дворе королей. Люди откладывают в сторону меч и строят себе самодельный игровой мир, миметический мир, мир подражания. В нем они могут, переодевшись пастухами и пастушками, переживать неполитические приключения сердца — прежде всего страдания и радости любви. И при этом они не будут вступать в конфликт с предписаниями и запретами, действующими в более суровом, немиметическом мире.

Трудность, как мы сказали, заключается здесь в том, что определенные ценностные установки, определенные предписания и запреты немиметического мира крепко вошли в плоть и кровь людей, подобных д’Юрфе. Их мы снова обнаруживаем в самодельном, миметическом мире. Даже в зеркале романа-пасторали общество сохраняет те структурные особенности, которые для людей из дворянского сословия составляют самоочевидно неотъемлемый элемент обстановки их мира и конечно же любого желанного мира. Здесь сохраняются различия людей по рангу, существование романтически преображенных в свете романа дворян как дам и господ, как людей привилегированного слоя. Литературные продукты позднейшего, буржуазного романтизма соответствуют специфически-буржуазным формам индивидуализации отдельного человека и идеализации отдельной личности. Их авторы являют нам социальные свойства отдельных людей и ранговые различия между отдельными социальными группами часто лишь полустыдливо и таким образом, который дает понять, что авторы не осознают их как показатели общественных отношений. Во многих случаях эти социальные свойства проникают в их миметический мир лишь с черного хода. Ибо основное внимание авторов, особенно в литературе немецкого романтизма, сосредоточено на том, как судьба души отдельного человека разворачивается как бы в некотором необщественном пространстве. Это пространство свободно от обязательств, налагаемых разнообразными цепочками взаимозависимостей; там нет принуждения, исходящего от отношений господства между людьми и от различий между ними по власти и рангу.

Д’Юрфе почти без изменений переносит в свой миметический мир различия ранга и иерархический строй, присущие миру немиметическому. Он переносит их ровно настолько, насколько они представляют интерес для него и для его публики. Его мир состоит из дворян. Не считая слуг, которые также принадлежат к отображаемому им хорошему обществу как самоочевидные персонажи, недворяне не играют в его мире никакой роли. Но различия ранга между самими дворянами вносятся в игровой мир романа не просто как некие обстоятельства заднего плана. В этом игровом мире они делают то же самое и выглядят так же, как и в отражаемом немиметическом социальном мире. В хорошем дворянском обществе Франции, и особенно в восходящем элитном обществе при королевском дворе, группы дворян различного ранга довольно тесно соприкасаются между собою, но различия ранга при этом нисколько не стираются. Каждый точно знает, кто принадлежит к группе, более высокой или более низкой рангом, чем он сам. В современную д’Юрфе эпоху имеется в виду обычно унаследованный от предков или считающийся наследственным ранг. Принадлежность к группе определенного ранга составляет интегрирующий элемент каждой личности. В окончательной редакции «Астреи» (хотя, кажется, и не всегда в сохранившихся черновиках романа) перед нами часто выступают в определенных, легко разгадываемых масках два главных класса дворянства, отношение между которыми очевидным образом всего более занимает д’Юрфе после победы Генриха IV. Есть рыцари, принцы и короли. Есть друиды и маги, которые, видимо, представляют церковную знать. Есть, прежде всего, нимфы, вполне недвусмысленно обрисованные в романе как знатные придворные дамы. Одна из этих нимф, Галатея, ключевой персонаж срисованный, может быть, с первой супруги Генриха IV. Пастухи же и пастушки представляют собою низший по рангу слой дворянства. Они соответствуют тому слою дворянства, к которому принадлежит и сам д’Юрфе. Это наполовину сельские, наполовину придворные высшие слои земельного и провинциального дворянства. Однако под игровыми масками пастухов и пастушек они появляются в романе в романтически-идеализированном виде. Нет ничего более показательного, чем эта маскировка. Даже представители мелкого и среднего дворянства уже чрезвычайно сильно цивилизованы, прикреплены к двору, аристократизированы и урбанизированы. Они уже очень прочно вплетены в растущую сеть взаимозависимостей золотых цепочек, а их социальное дистанцирование от сельской жизни зашло уже очень далеко. Все эти процессы уже настолько продвинулись, что даже представители мелкого и среднего дворянства могут и хотят выражать свою тоску по более простой и свободной жизни, надевая маски пастухов и пастушек, живущих в скромных хижинах со своими стадами.

Именно этот, несомненно низший, слой дворянства получает главную роль в миметическом мире д’Юрфе. К нему принадлежит главный герой романа — пастух Селадон, любовь которого к прекрасной пастушке Астрее составляет одну из основных тем книги.

С позиций этого низшего слоя пастухов и пастушек д’Юрфе ведет в своей книге порой тайную, а порой и совершенно открытую полемику. Она направлена против высшего слоя — нимф и других персонажей, воплощающих высшую придворную знать, — прежде всего, против их образа жизни и ценностных установок. Д’Юрфе противопоставляет им идеалы простой сельской жизни, исполненной невинности и искренности, — жизни, которой живут пастухи и пастушки. Эта тема не нова. Уже в начале XVI века Саннадзаро в своей «Аркадии» — отчасти, несомненно, под влиянием античных образцов — использовал фигуры пастухов и пастушек как своего рода зеркальную противоположность Неаполитанскому двору. Эту традицию на протяжении XVI века продолжает целый ряд других пасторальных романов и пьес. Проследить с их помощью развитие придворного «отчуждения», придворного дистанцирования от сельской жизни было бы весьма благодарным делом.

10.

«Астрея» достаточно отчетливо показывает нам взаимосвязь между этим дистанцированием и ростом сознательности, восхождением на новую ступень винтовой лестницы сознания. В романе то и дело слышны отголоски одной из центральных проблем, характерных для ступени, достигнутой сознанием в эпоху Ренессанса и значимой вплоть до наших дней. Это вопрос об отношении между действительностью и иллюзией. Один из великих парадоксов всей этой эпохи состоял в том, что человеческое общество в большей мере, чем когда-либо прежде, подчиняло контролю свой мир, особенно то, что они называли природой, но также и мир людей, и самих себя. В то же время снова и снова, в самых различных формах возникает как лейтмотив всего этого периода важнейший вопрос: что же, собственно, является действительным, реальным, объективным, как бы это ни называть, а что есть лишь человеческая мысль, артефакт, иллюзия, короче нечто «субъективное» и в этом смысле недействительное? Эта постановка проблемы связана со специфическим развитием глубоко заложенных в структурах личности людей средств самоконтроля, вышеописанной «бронезащиты», которая вызывает у них чувство, что они в своей броне существуют, так сказать, отдельно от всего остального мира. Следовательно, они не в состоянии убедительным образом отдать самим себе отчет в том, что все то, что пробивается к ним через их броню, не есть мираж, их собственная выдумка или домысел и в этом смысле нечто недействительное. Только восхождение на следующую ступень сознания позволяет раскрыть ограниченность этой постановки проблемы и убедительным образом ее решить. На новой ступени, как это было приблизительно обрисовано выше, люди приобретают умение понимать самих себя в своей броне, природу этой брони и то, как она сложилась на предшествующей ступени.

Здесь достаточно будет показать, как отражается это восхождение на плато «Ренессанса» в романе д’Юрфе. Этот роман является примером специфического вида опыта (в том числе опыта переживания самого себя) у дворян в той фазе, когда осуществлялся переход к окончательному придворному закреплению верхушки французского дворянства. Этот тип опыта невозможно понять в полной мере, не осознавая, что в ходе развития общества то, что люди переживают как «действительность», претерпевает изменение, характер которого можно довольно точно определить. На переломе от того периода, который мы называем «средневековьем», к тому, который мы называем «Новым временем», наблюдается заметный сдвиг в направлении новых представлений о том, что «действительно», а что «не действительно». На предшествующей стадии развития сознания, как и во всех прежних фазах развития человечества, общественная и личностная основа того, что считалось действительным, оставалась еще, относительно неотрефлектированно, основой аффективной. Представления, соответствовавшие эмоциональным потребностям людей и сильно затрагивавшие их чувства, оценивались людьми как представления о чем-то действительно существующем в соответствии с силой тех чувств, которые они вызывали. Есть простой пример отношения примитивных народов к своим маскам. В подходящей социальной ситуации (например, во время праздника) маска может восприниматься и переживаться как могущественный дух. Его боятся или пытаются умилостивить с помощью определенных ритуалов. Вполне возможно, по окончании праздника эту же самую маску без церемоний бросят в кладовку или на кучу мусора. Порой это истолковывают как выражение того, что могущественный дух теперь покинул эту маску. Но если мы присмотримся внимательнее, то заметим, что в изменившейся ситуации ее покинуло, скорее, личное чувство переживающих людей. На этой ступени тождество предмета заключается главным образом не в характере его как предмета, а в характере аффективных представлений, связываемых с этим предметом. Когда чувства бывают сильны, предмет переживается как могущественный, и этот элемент могущества остается решающим фактором для того, что именно люди оценивают как «действительное». На этой стадии развития объекты, от которых переживающая группа не ожидает никакого воздействия на себя самое, лишены для нее какого-либо значения, а соответственно, и не являются подлинно действительными.

С конца средневековья можно наблюдать сильный сдвиг в сторону мнения о том, что объекты могут обладать тождеством, действительностью и действенностью независимо от аффективно нагруженных представлений, связывавшихся с ними в переживавших их «здесь и теперь» группах в соответствии с традицией и конкретной ситуацией группы Автономия переживаемого предмета относительно переживающего человека, большая независимость «объектов» от переживания «субъектов» сознаются более ясно. Этот сдвиг теснейшим образом связан с ростом «брони», которая, в форме более или менее глубоко укоренившихся в личности средств самоконтроля, встает между аффективными импульсами и теми объектами, на которые эти импульсы направлены.

Этот сдвиг позволяет людям в поиске более полного знания о своем мире добиваться в определенных областях своей жизни большей достоверности знания, большего приближения понятийного образа к его предмету, а тем самым и большей степени контроля над таким предметом. Переход от теологической к научной форме приобретения знаний — это один сдвиг в данном направлении. На одной ступени гарантией действительности представляемого предмета в значительной степени еще считается эмоциональное содержание традиционных общественных представлений. Позднее люди достигают уровня, на котором кажется, что выяснение собственной закономерности событийных взаимосвязей в области природных процессов, независимо от относящихся к этим взаимосвязям личных непосредственных аффектов, может стоить труда. Тем самым существенно обогащается запас относительно достоверного знания.

Однако на этой новой ступени развития вместе со способностью получать более достоверное знание о событийных взаимосвязях обнаруживаются в то же время и совершенно специфические, новые источники неопределенности. И пока развитие человеческого сознания не пой дет дальше этой ступени, одновременно с непрерывным расширением общественного запаса достоверного знания, вновь и вновь, в бесчисленном множестве вариаций, повторяются также и проявления этой специфической недостоверности. В определенных областях, особенно в области «природы», понятия и способы мышления, которыми пользуются люди, соответствуют фактам более точно, нежели когда-либо прежде. Становится все надежнее и ближе к реальности составляемая людьми картина событийных взаимосвязей. Однако одновременно с этим люди не могут доказать себе, что все их мысли об этой «действительности» суть нечто большее, чем только мысли, искусственные изделия человеческого ума.

Эта недостоверность, сомнение в соотношении действительности и иллюзии пронизывают весь упомянутый период. В этом смысле переход к более реалистическому изображению воспринимаемого предмета в живописи симптоматично отражает своеобразные колебания и слияния действительности и иллюзии. Пытаясь изобразить на двухмерном холсте трехмерные, пространственные феномены, достигают, с одной стороны, более реалистической, более близкой к действительности художественной формы. Именно такова на самом деле цель, которую в этой фазе развития ставят перед собою художники. Однако в то же время мы проецируем на холст иллюзию трехмерного пространства. Это мираж. Эта возможность, это стремление придать иллюзии облик действительности аналогичны беспокойству философов о том, не есть ли все, что представляется нам как действительность, только иллюзия. Решение вопроса: «Что есть действительность, что есть иллюзия?» — вновь и вновь занимает людей на этой ступени сознания.

Причину неразрешимости подобного рода вопросов понять сравнительно нетрудно, если мы в состоянии подняться на более высокую ступень сознания и с несколько большего удаления рассмотреть ту ступень, на которую люди медленно взбирались с конца средневековья. Если мы способны сделать это, то увидим, на чем основаны, в конечном счете, недостоверность мнении о том, что значит «действительность», и неизменно повторяющееся сомнение, не являются ли все суждения о том, что называют «фактами», лишь искусственными изделиями человеческого рассудка. Начиная со ступени Ренессанса, люди поначалу еще представляют себе в качестве своего рода «вещи» и саму сдержанность собственных аффектов в отношении того, на что обращены их размышления, свое эмоциональное дистанцирование. Акт, который мы метафорически назвали здесь актом дистанцирования, представляется им при рефлексии действительно наличествующей дистанцией между ними самими и предметом их размышления. Броня более или менее глубоко укорененных в личности средств самоконтроля представляется им действительно существующей стеной, встающей между ними самими и предметами их размышления. Недостоверность мнений о природе «действительности», которая привела Декарта к выводу о том, что единственно достоверным является само мышление, служит хорошим примером этого овеществления некоторого эмоционального представления. Последнее соответствует структурному свойству людей на определенной ступени общественного развития, а тем самым — и человеческого самосознания. Может быть вполне подлинным ощущение того, что при научной рефлексии и наблюдении мы отделены как бы пропастью от того, о чем мы рефлектируем и что наблюдаем. Однако самой этой пропасти не существует так же точно, как не существует и власти духов, какую приписывает маске группа примитивных людей, если эти люди спонтанно чувствуют, что она обладает такой властью. Эта пропасть так же точно не имеет никакой реальности, кроме реальности нашего чувства. Разница состоит лишь в том, что в случае с философским сомнением цивилизация сковывает чувственные импульсы значительно прочнее, стабильнее и всестороннее, чем в случае с первобытными масками.

Люди в европейских обществах с XV (огрубление) века достигают новой для того времени ступени сознания. Ее симптомами в равной мере являются как научный способ получения знания, так и картезианская, а равно то и дело повторяющаяся номиналистическая, исходная позиция. Так получается, что, рефлектируя о своей собственной рефлексии, осознавая свое собственное осознавание, пытаясь понять мыслью усилия своего собственного мышления, эти люди снова и снова попадают в неловкое положение. Научное применение мыслительной способности приносит непрерывный прирост знания, претендующего на то, чтобы быть знанием о чем-то действительно существующем. Однако, размышляя о своей собственной научной работе, люди не могут надежно удостовериться в том, что этому знанию, выработанному сочетанием систематического размышления и систематического наблюдения, соответствует нечто действительно существующее, нечто «реальное». В соответствии с ощущением разрыва и пропасти между познающим «субъектом» и познаваемыми «объектами» само представление о реальности кажется подозрительным и наивным. Не может ли оказаться все знание, которое дает нам наука, в конечном счете, лишь изобретением человеческого мышления или лишь представлением, видоизмененным органами чувств человека? Не изменяют ли мышление или чувственность все события, происходящие «вне» переживающего человека, настолько, что человеческое Я, существующее, как кажется, «внутри» своей брони, совершенно не может познавать их такими, каковы они в действительности, но лишь в их видоизмененном и замаскированном виде, порождаемом мышлением или чувственностью? На этой ступени самосознания люди уже способны достаточно дистанцироваться от процесса своего собственного мышления. Рефлектируя над процессом своего собственного мышления, они воспринимают объекты как нечто независимое от них самих — в частности, от своих собственных аффектов — и в этом смысле автономное. Однако на этой стадии люди еще не способны достаточно дистанцироваться от самих себя и процесса своего собственного мышления, чтобы в качестве основополагающего элемента включить в имеющийся понятийный образ субъект-объектного отношения также и структуру самого этого дистанцирования. На данном этапе подобные вопросы остаются, в конечном счете, неразрешимыми.

В соответствии с этим на данной ступени сознания вновь и вновь встает проблема отношения «субъективности и объективности», «со знания и бытия», «иллюзии и реальности». Иными словами, то, что переживается как наш «внутренний мир» (примечательно, что используется пространственная категория), наша скованная цивилизационной броней «подлинная самость», противостоит тому, что существует за пределами этой брони, «внешнему миру». Сомнения Декарта в «реальности» всего происходящего вне пределов нашего собственного мышления, переход к «иллюзионистским» типам живописи, акцентирование обращенного наружу фасада в архитектурном стиле церквей и жилых домов — эти и многие родственные им новшества суть проявления одной и той же перемены в структуре общества и образующих его людей. Все это — симптомы того, что люди, благодаря требующейся от них теперь большей сдержанности чувств, переживают сами себя уже не просто в мире и среди людей как творение Божие среди прочих творений, но, во все большей степени, как индивиды. Каждый из них самобытно противостоит, будучи как бы внутри своей брони, всем прочим существам и вещам, в том числе всем другим людям; противостоит тому, что существует вне его собственной брони и отделено этой броней от его «внутреннего мира».

В свое время эта структура самосознания была новой, а теперь она уже давно кажется нам самоочевидной. Ее симптомом является не только уже упомянутая специфическая недостоверность мнений о природе «реальности». Мы отныне встречаем в искусстве и литературе все в новых и новых вариациях сознательную игру с реальностью и иллюзией, быструю смену или переход от одной к другой или смешение их обеих. Главные способные служить для придворных моделями персонажи романа в соответствии с отведенной им автором ролью не просто сдерживают свои чувства и страсти, проявляя при этом весьма значительную меру сознательности и рефлексии. Часто они совершенно сознательно маскируются; тогда нередко кажется, что некоторое время они живут всецело в своей другой роли; они представляются чем-то иным, нежели то, чем они «действительно» являются.

Если задаться вопросом, что считается неоспоримо действительным в обществе персонажей «Астреи», а значит, и в том обществе, для которого она написана, то и здесь, как во многих других случаях, мы встретим своеобразную смесь бытия и долженствования, фактов и социальных норм. Абсолютно бесспорной и неоспоримой основой того, чем «действительно» является человек, в романе оказываются генеалогическая линия, из которой он происходит, и задаваемый происхождением из определенной линии семейной генеалогии социальный ранг. Это в точности соответствует тому, что считалось непоколебимым — и практически никак не рефлектировалось — элементом реальности человека в том обществе, для которого в первую очередь предназначалась «Астрея». Только зная социальное происхождение, а тем самым и социальный ранг человека, вы знаете, кто такой и что такое этот человек в действительности. Сомнения и рефлексия останавливаются на этой точке; далее о ней не раздумывают. Об этом невозможно и ненужно далее раздумывать. Ибо происхождение и социальный ранг — основные устои социального бытия дворянства. «Астрея» — дворянский роман, который для аристократической публики выводит на сцену аристократов, одетых в различные маски. Именно таков был и остается — первый вопрос, интересующий дворян, когда они встречают другого дворянина. «Из какого дома, из какого семейства он — или она — родом?» Получив ответ, можно понять, к какой категории этот человек относится. Роман показывает, что здесь перед нами уже сравнительно мобильное и масштабное дворянское общество. Оно находится в пути перехода в состояние великосветской аристократии. В контакт друг с другом приходят люди, которые не знали друг друга и семейства друг друга с самого детства, как это бывало в более тесных кругах дворянства. В «Астрее» перед нами отражение общества, члены которого часто не знают поначалу, кто в «действительности» встреченный ими человек. Так становятся возможны маскировка и притворство — порой даже при помощи масок различного ранга.

При этом для ступени сознания, которую представляет нам «Астрея», весьма показательно, что люди здесь не только переодеваются, маскируются или делают вид, что являются кем-то, делают что-то, чувствуют что-то, не соответствующее «действительности». Это довольно часто происходит и в литературных произведениях предшествующего периода. Однако в «Астрее» маскировка и притворство людей становятся в то же время предметом рефлексии. Отношение между «действительностью» и «маской» становится проблемой, о которой прямым текстом спорят и раздумывают — часто в весьма пространных беседах. Порой совершенно сознательно играют возможностью замаскироваться. Персонажи размышляют о вопросах, возникающих из-за того, что люди могут маскировать сами себя, свои мысли и чувства. Короче говоря, «Астрея» является примером и симптомом восхождения общества к новому положению. В одном из измерений это выглядит как восхождение к новому положению сознания, отличающемуся специфически новыми структурными свойствами.

Среди этих свойств — достигнутый уровень развития рефлексии о людях, или, иными словами, уровень самодистанцирования. Сравнительно с персонажами более ранних романов близкого жанра — «Астрея» — и конечно же не одна только «Астрея» — представляет некоторую новую стадию. На этой стадии люди уже в значительно большей степени способны абстрагироваться от самих себя и взглянуть на себя со стороны. Они как бы взошли на более высокую ступень винтовой лестницы сознания. С этой новой ступени они могут одновременно увидеть самих себя стоящими и действующими на предшествующей ступени лестницы, наблюдать и рассматривать самих себя в общении с другими людьми на этой прежней ступени.

Сам тип любовных отношений, которые мы здесь встречаем, оказывается проявлением этой обостренной способности контролировать свои аффекты, дистанцироваться от людей в их взаимных отношениях и от самого себя. Такая способность соответствует описанной выше смене конфигурации людей и, в особенности, изменению взаимозависимостей в ходе нарастающей централизации государственной власти и все более заметному формированию аристократических элит. При этом немаловажно, что идеал любовных отношений, стоящий в центре всей «Астреи», представляет собою, собственно, идеал не высшей и самой могущественной придворной аристократии, а скорее идеал среднего слоя аристократии. Д’Юрфе совершенно сознательно противопоставляет этот идеал как более благородный, чистый и цивилизованный любовный этос пастухов и пастушек — то есть представителей нижестоящего по рангу слоя дворянства — более вольным и чувственным любовным нравам господствующей придворной аристократии. Легко может воз никнуть впечатление, будто «Астрея» — совершенно аполитичное, «сугубо литературное» произведение. Проблемы любви находятся в центре всего романа. Подобно многим другим людям эпохи гражданских войн, которые тщетно боролись против человека, ставшего королем и отныне находящегося в центре двора, а отчасти, конечно, и против растущей власти монарха, д’Юрфе отложил в сторону свой меч и творит теперь для уставших от войны людей мечту о простой и мирной пастушеской жизни. Однако он все же, на идеологическом уровне и идеологическими средствами, продолжает эту борьбу в своем романе. Простая, добрая, свободная жизнь низших по своему положению пастухов и пастушек снова и снова противопоставляется нравам и обычаям знатных придворных дам и господ — подлинных властелинов этого мира. А повторяющийся акцент на различии в любовном поведении двух этих групп особенно отчетливо показывает нам продолжение борьбы на другом уровне. Теперь это происходит в форме полемики между двумя различными ценностными установками, в форме протеста против становящегося все более неизбежным стягивания знати к королевскому двору, в форме полуприкрытого спора с господствующей придворной аристократией. «Астрея» показывает нам в ранней, но весьма парадигматичной форме взаимосвязь между двумя аспектами сильного цивилизационного сдвига. Этот сдвиг — где-то раньше, где-то позже — можно наблюдать в европейских обществах начиная примерно с XV века. С одной стороны, универсальное превращение стороннего принуждения в самопринуждение, усиленное формирование совести, так называемая «интериоризация» социального принуждения в форме «этоса» или «морали». С другой стороны, движения, направленные на то, чтобы избежать цивилизационного принуждения путем ухода из цивилизованного общества в оазисы более простой, преимущественно сельской жизни, отчасти играя, отчасти всерьез. Этот цивилизационный сдвиг состоит в возникновении взаимосвязи между усилением самопринуждения и уходом из него в мир грез. Уже здесь мы видим, что эта цивилизационная диалектика импульсов в формировании совести, в морализации, в «ингериоризации» цивилизационного принуждения и сдвигов, рождающих попытки бегства от цивилизационного принуждения или мечты о таком бегстве, наблюдается чаще всего в средних слоях дворянства, в слоях, ведущих борьбу на два фронта. Этот раскол почти не наблюдается в самых высших и могущественнейших господствующих слоях — и мы видим, почему это именно так. Некоторые черты этого раскола обнаруживаются в развитии не только средних слоев буржуазии, но уже и в любовном этосе изображенных в «Астрее» средних слоев дворянства.

11.

Слово «любовь» в его сегодняшнем употреблении нередко заставляет нас забыть о том, что тот идеал любви, который европейская традиция то и дело рассматривала как модель реальных любовных отношении, есть форма эмоциональной связи между мужчиной и женщиной, определяющейся в значительной мере общественными и личными нормами. В «Астрее» мы находим это моделирование аффектов как идеал среднего слоя аристократии, уже наполовину привязанного ко двору. Любовь героя этого романа Селадона к героине Астрее — это не просто страстное желание мужчины обладать определенной женщиной. Мы находим здесь, в аристократической версии, такую форму любовного отношения, которое весьма сродни романтическому идеалу любви, как его выражает буржуазная литература позднейшего времени. Это страстная взаимная эмоциональная привязанность одного холостого молодого мужчины и одной незамужней молодой женщины; эта страсть может найти реализацию только в брачном союзе между ними и по своему характеру предполагает высшую степень исключительности. Определенный мужчина стремится только к этой женщине, и ни к какой иной, и, напротив, эта женщина стремится только к этому мужчине. Такой идеал любовного отношения предполагает, следовательно, высокую степень индивидуализации чувства. Он исключает любое, сколь угодно мимолетное, любовное отношение одного из партнеров к третьему лицу. При этом здесь перед нами два человека, средства самоконтроля которых профилированы уже очень индивидуально, а сковывание аффектов броней достигло высокой степени дифференциации. Следователь но, стратегия ухаживания также оказывается более трудной и томи тельной, чем прежде. Здесь молодые люди уже настолько опираются на свои собственные силы, в том числе и в социальном отношении, что отец и мать, даже если они противятся их выбору, едва ли могут что-либо поделать с силой любовной привязанности. Ухаживание бывает здесь трудным и полно опасностей. Оба молодых человека должны испытать друг друга. На игру их любви оказывает влияние не только сила — наполовину невольной, наполовину же произвольной — маскировки их аффектов, но и сознание этой маскировки, рефлексия над ней. Что в действительности происходит под маской любовного партнера? Насколько подлинны, насколько достоверны его чувства? В менее индивидуализированных, более пространственно тесных группах обычно существуют традиционные семейные средства контроля и ритуалы, существует своего рода мнение семьи о молодых людях, которые хотят или должны вступить в брачный союз между собою. Здесь молодая женщина и молодой мужчина должны всецело полагаться на свое собственное суждение и свое собственное чувство. Уже по одной только этой причине любовное отношение такого рода может достичь удовлетворения только после длительных личных испытаний, только после преодоления многих недоразумений и проверок, которые отчасти создают сами партнеры, отчасти же производят другие люди. Немалую часть романа наполняет описание многотрудной и часто рискованной стратегии любовного ухаживания, которая непременно предполагает задержку и отлагательство. Это также одно из проявлений нарастающей дистанцированности человека от человека.

Эта любовная привязанность главных героев, как она описана в «Астрее», есть некий идеал. Она представляет собой запутанное смешение импульсов, исходящих от влечения и от совести. Для этого эмоционального любовного комплекса показательно не только то, что более прочная цивилизационная броня на протяжении длительных периодов времени держит здесь под контролем спонтанные, животные формы проявления человеческих страстей. На этой ступени цивилизационного процесса появляются в то же время в качестве второстепенного приобретения известного рода удовольствие от откладывания любовных утех на будущее время, меланхоличная радость от своих собственных любовных страданий, наслаждение от крайнего напряжения неутоленного влечения. Они придают этому типу любовной привязанности романтический характер.

Это продление любовной игры и вторичное удовольствие от напряжения неутоленного влечения самым тесным образом связаны с определенным любовным этосом. Речь идет об этосе строгого подчинения влюбленных социально-оформленным нормам, которые диктует им их собственная совесть. К числу этих норм относятся, прежде всего, нерушимая верность влюбленных друг другу, и в особенности нерушимая верность любящего мужчины любимой женщине. Недоразумения и искушения могут быть весьма велики. Однако в соответствии с тем идеальным образом любовного отношения, который рисует перед нами д’Юрфе в своей «Астрее», любящий мужчина сохраняет в своей преданности абсолютное постоянство, что составляет его долг и честь. Именно этот любовный этос как этос пастухов и пастушек, а значит, среднего слоя дворянства д’Юрфе противопоставляет более свободным любовным нравам господствующей придворной аристократии. Напомним, что, хотя сам этот средний слой дворянства уже находится на пути к закреплению при дворе и в значительной мере подвергся влиянию цивилизации, он еще сопротивляется вышеупомянутым закреплению и растущему цивилизационному принуждению.

Небольшая сцена может наглядно проиллюстрировать эту ситуацию[218]:

Галатея — в романе нимфа, следовательно, замаскированный портрет знатной придворной дамы, вероятно Маргариты Валуа, — упрекает Селадона, простого пастуха, а значит, представителя более низкого по рангу дворянства, за неблагодарность и холодность в отношении к ней. Селадон отвечает: то, что она называет неблагодарностью, является просто выражением его долга. «„Тем самым Вы говорите только, — отвечает знатная дама, — что любовь Ваша обращена на кого-то другого и что Ваша вера соответственно подчиняет Вас известному обязательству. Но, продолжает она, — закон природы предписывает нам нечто совершенно иное. Он велит иметь в виду свое собственное благо, а что может быть лучше для Вашего благополучия, чем моя дружба? Кто другой в этих краях так много может сделать для Вас, как я? Ведь это просто глупые шутки, Селадон, принимать всерьез всю эту чепуху про верность и постоянство. Это слова, придуманные старыми женщинами или женщинами, теряющими свою красоту, чтобы этими узами приковать к себе те души, которые лица их давно уже отпустили бы на волю. Говорят, все добродетели лежат в оковах. Постоянства не может быть без житейской мудрости. Но мудро ли было бы пренебречь совершенно определенным благом, чтобы только не прослыть непостоянным?“

„Мадам, — отвечает Селадон, — житейская мудрость не может учить нас искать своей выгоды предосудительными средствами. Природа, в ее законах, не может повелеть нам строить здание, не утвердив под ним прочный фундамент. Есть ли что-нибудь более постыдное, чем не держать своего обещания? Есть ли что-нибудь легкомысленнее той души, которая порхает с цветка на цветок, подобно пчеле, увлекаясь новой сладостью? Мадам, если нет на свете верности, то на каком же фундаменте смогу я воздвигнуть Вашу дружбу? Ибо если Вы сами следуете тому закону, о котором Вы говорили, то долго ли станет улыбаться мне это счастье?“»

Мы видим, что пастух, точно так же как и знатная придворная дама, знает толк в искусстве придворного словопрения. Последнее отчасти занимает место физического поединка рыцарей в ходе растущего стягивания к королевскому двору и цивилизирования дворянства. Мы видим также в этой маленькой сцене протест прикрепляемого к королевскому двору дворянства против великосветски придворного этоса. Представитель среднего слоя дворянства защищает любовный этос, который пред восхищает широко распространившийся идеал среднебуржуазных слоев. Знатная дама защищает великосветски-придворный этос житейской мудрости, как его понимает д’Юрфе. Очень похоже, что все то, что она говорит, весьма близко к действительным стандартам мышления и поведения в господствующем высшем слое придворной знати. Небольшой рассказ, записанный самой Маргаритой Валуа[219], показывает совершенно аналогичную историю отношений между знатной дамой и простым рыцарем. Правда, в этом случае, история окончилась счастливо — в том смысле, как это понимает дама. Небезынтересно видеть, что в рамках этоса высшего придворного слоя уже предвосхищается то истолкование понятия природы, которое впоследствии будет воспринято и систематически развито, прежде всего, в буржуазной философии общества и хозяйства. Закон природы будет толковаться как норма, повелевающая индивиду действовать в интересах своего собственного блага, своей собственной выгоды. Пастух Селадон защищает идеал, направленный против господствующего высшего придворного слоя. Подобно пасторальной романтике, этот идеал еще долго будет жить как альтернативный идеал людей, страдающих от принуждения власти и цивилизации при дворе.

Аналогично обстоит дело и с тем, что д’Юрфе выдвигает как пастушеский идеал природы. Как и в случае с любовью, тоска из-за нарастающего удаления — в данном случае от простой сельской жизни — приукрашивает в глазах человека удаляющийся от него предмет.

Селадон объявляет нимфе Сильвии, что никто не знает, кто такой пастух Сильвандр, то есть его семья и происхождение неизвестны. Он явился у нас, рассказывает Селадон, уже много лет назад; а поскольку он очень хорошо разбирается в целебных кореньях и в уходе за животными, что составляют наши стада, каждый рад был помочь ему.

«„Сегодня, — говорит Селадон, — он живет вполне приятно и может считать себя богачом. Ибо, о нимфа, чтобы мы могли считать себя богачами, нам нужно не так много. Сама природа довольствуется немногим, а мы, стараясь всего лишь жить в согласии с природой, очень скоро обретаем богатство и довольство жизнью…“

„Вы, — отвечает ему нимфа, — счастливее нас“»[220].

И здесь мы вновь видим идеологическую оболочку романа. Искусственной жизни высшего придворного слоя противопоставлена простая и естественная жизнь пастухов. Однако пастушеская жизнь здесь уже является символом тоски по той жизни, которая неосуществима. Это тоска «внутренне» расколотых людей. Они, быть может, еще помнят сельскую жизнь времен их собственной юности. Сам д’Юрфе совершенно сознательно переносит действие романа в ту область Франции, где он сам провел свои молодые годы. Но в то же время эти люди уже очень глубоко вовлечены в процесс аристократизации, и придворно-цивилизационное влияние чрезвычайно сильно изменило их. Они уже слишком отчуждены от действительной деревенской жизни, чтобы удовольствоваться простотой среди крестьян и пастухов. Д’Юрфе осознает весьма ясно, что возвращение в край его юности, который он населяет теперь переодетыми в пастухов придворными аристократами, есть лишь мечта, игра. Только тоска по этому краю — совершенно подлинная. Однако способность самодистанцирования и рефлексии уже достигла здесь очень высокой ступени развития. Уже не получается скрыть от самих себя, что пастухи и пастушки, хотя и символизируют собою вполне подлинную тоску, суть при этом сами лишь пастухи в маскарадном костюме, символы некоторой утопии, а вовсе не настоящие пастухи. Выше уже говорилось об особенностях этой ступени. Хотя люди уже в достаточной мере способны дистанцироваться от самих себя, чтобы задаться вопросом: «Что есть действительность, что есть иллюзия?» у них еще нет настоящего ответа на этот вопрос. Довольно часто они просто играют, допуская возможность того, что представляющееся им иллюзией — действительно, а представляющееся им действительным есть иллюзия.

Д’Юрфе предпосылает своему роману посвящение пастушке Астрее[221], где он, помимо прочего, говорит:

«Если Тебя упрекнут, что Ты не говоришь языком простых селений и что ни Ты, ни Твои стада не пахнут овцами и козами, то ответь им, моя пастушка… что ни Ты сама, ни те, кто следует за Тобою, не принадлежат к числу этих нищих пастырей, выводящих на пастбища стада свои, чтобы заработать себе на жизнь, но что все вы избрали эту форму жизни, чтобы жить приятнее и без принуждения (pour vivre plus doucement et sans constrainte). Ответь им, что им едва ли доставило бы удовольствие слушать ваши речи, если бы идеи и слова ваши действительно были бы в том же роде, каковы идеи и слова обычных пастухов, и что вам было бы даже стыдно повторять эти слова».

Здесь, в этой ранней фазе великого, начинающегося с исходом средневековья цивилизационного сдвига, д’Юрфе выражает словами стремление «vivre plus doucement et sans constrainte». Оно будет вновь и вновь как повторяющаяся особенность структуры обнаруживаться во множестве движений романтического протеста, составляющих одну из неизменных характерных черт этого великого цивилизационного сдвига. Здесь в качестве примера говорилось об одной из возможных, свойственных придворным людям форм переживания, о ранней форме пасторальной романтики, воплощенной в «Астрее». Это проливает некоторый свет на социальную структуру подобных романтических сдвигов. Рано или поздно в рамках более универсальной теории цивилизации исследователи смогут дать теоретическое объяснение природы многих романтических движений, которые, как уже говорилось, постоянно проявляются в цивилизационном процессе. Здесь можно видеть некоторые предварительные идеи для такого объяснения.

Эпоха создания «Астреи» — это время, когда заметно усиливается цивилизационное принуждение в форме произвольного или непроизвольного контроля аффектов, осуществляемого людьми над самими собой, в форме манер, совести и так далее. Процессы социализации, трансформация молодых людей в соответствии с растущими требованиями преобладающих в обществе правил контроля аффектов становятся все труднее. По всем линиям укрепляется способность и привычка дистанцирования — в отношении к «объектам», к «природе», в отношении человека к человеку, в отношении к себе самому. Одновременно растет и способность к рефлексии. Однако природа цивилизационного превращения, которому подвергаются люди, остается, на этой ступени цивилизационного процесса, еще в общем и целом скрытой от тех, кто сам переживает такое превращение. Они ощущают давление принуждения (особенно в области сдерживания аффектов), которому они подвержены, но они его не понимают.

Романтические движения, выражающие, в том или ином виде, тоску по свободе от этого принуждения, появляются и вновь исчезают. Эта тоска выражается в утопической, а именно в неосуществимой, форме и часто с полуотчетливым сознанием ее неосуществимости. Тогда становится вероятным предположение, что определенные социальные структуры, специфические положения групп людей благоприятствуют возникновению движений и идеалов, обещающих людям освобождение от гнетущего их принуждения. Иногда мечтают об освобождении от принуждения цивилизации и власти одновременно путем отступления в оазисы более простой общественной жизни или путем восстановления жизни прошедших времен, которая переживается как лучшая, более простая, более чистая жизнь. Условия, в которых была написана «Астрея» д’Юрфе, раскрывают некоторые взаимосвязи между определенными социальными структурами и упомянутым выше специфическим конфликтом, характерным для романтических произведений и движений. Только дальнейшее исследование поможет выяснить, повторяется ли, и если да, то в какой мере, в других случаях эта объясняющая взаимосвязь между романтической структурой идей и идеалов и специфическими социальными ситуациями. Стремление к большей простоте жизни, которое мы видим в «Астрее», — это стремление привилегированного слоя. Он сознает свою собственную второразрядность, свою подчиненность власти другого слоя, более высокого рангом. В то же время упомянутый слой подчеркнуто и сознательно отделяет себя в качестве элитного и привилегированного от низших рангом. Применительно к буржуазным слоям, находящимся в подобном положении, говорят обычно о «средних слоях». Говоря о дворянстве, это понятие можно использовать лишь с известными колебаниями. Мы лучше всего выразим в понятии то общее, что есть у этих слоев, если будем говорить о слоях с «двумя фронтами» (Zweifrontenschichten). Они испытывают социальное давление сверху, со стороны групп более могущественных, обладающих большими возможностями в смысле власти, авторитета и престижа, чем они сами. Они испытывают и давление снизу, со стороны групп, которые хотя и уступают им в ранге, авторитете и престиже, но, тем не менее, играют немалую роль как фактор власти в балансе взаимозависимостей общества в целом. Сами слои с «двумя фронтами» могут переживать принуждение, которое они ощущают на себе, в первую очередь как принуждение, которому они подвержены вследствие превосходства возможностей осуществлять власть у людей, стоящих выше в социальном отношении. Именно такое направление, как мы видели, получает идеологическая борьба, которую ведет д’Юрфе в своей «Астрее» против господствующего при дворе слоя, высшего слоя придворной аристократии. Именно их преобладающие при дворе модели поведения и жизненный стиль служат объектом идейной атаки, неявно выражаемой в описании простой пастушеской жизни. Когда д’Юрфе говорит о том, что его пастухи просто ищут для себя более приятной жизни без принуждения, то он осознает только принуждение, исходящее от победоносного короля и от его двора. Д’Юрфе не понимает того, что принуждение, бремя которого ощущают на себе он и его собратья по общественному слою, есть в то же время принуждение, которое они сами осуществляют по отношению к себе. Они хотят воспитать и сохранить в себе все те свойства, которым они придают ценность не только ради них самих, но в значительной мере и как символам привилегированного социального положения, инструментам своего социального превосходства и авторитета в отношении стоящих социально ниже. Даже утонченная любовная игра, напряженно-изысканный любовный этос — средство обособления от «не столь деликатных» отношений полов в неаристократических слоях общества. При этом самим автором едва ли осознается парадоксальность того, как стремление к свободе и его символ — мнимосвободная пастушеская жизнь — сочетаются с самопринуждением, характерным для утонченного любовного этоса.

Слои «с двумя фронтами» в обществах новейшего времени, будь то дворянские или буржуазные, нередко ощущают на себе особенно обременительное принуждение на протяжении длительного периода времени. Цивилизационное самопринуждение[222] особенно тягостно для них именно потому, что они живут под давлением постоянных напряжений и частых конфликтов на два фронта. Они совершенно лишены компенсации и общественных выгод положения на верхушке общества, когда нет никого выше, и приходится только защищаться от давления снизу. Слои «с двумя фронтами» хотят избавиться от тех аспектов принуждения власти и цивилизации, которые ощущаются как отрицательные. В то же время они хотят сохранить в неприкосновенности воспринимаемые ими как положительные аспекты своей собственной цивилизованности, составляющие часть непременно необходимых им признаков их изысканности, их привилегированного социального положения, а в большинстве случаев — и ядро их личной и общественной идентичности. В аргументации д’Юрфе этот конфликт обнаруживается весьма отчетливо. Его пастухи желают избежать принуждения придворно-аристократического общества, не потеряв привилегий и превосходства. Именно в связи с их цивилизованностью эти характеристики отличают их самих как аристократов от грубых, пахнущих овцами и козами нецивилизованных людей — от действительных крестьян и пастухов.

Тем самым мы еще несколько отчетливее, чем прежде, видим характер этого конфликта. Ему обязана своим появлением специфическая романтическая аура подобных произведений, кристаллизация подлинной тоски, реальных страданий в нереальных образах миражей, в утопических иллюзиях. Эти иллюзии часто лишь наполовину осознаются как таковые, и за них, может быть, держатся тем упорнее, чем больше боятся с полной ясностью осознать их иллюзорность. Более очевидный конфликт, свойственный общественным слоям «с двумя фронтами», заключается в том, что они рискуют стереть защищающие их самих от давления снизу преграды, если уничтожат барьеры, которые обеспечивают высшим по рангу и более могущественным слоям их привилегированное общественное положение. Они не могут освободиться от принуждения, оказываемого господством других людей, не ставя под сомнение привилегию своего собственного господства. Но это — только один аспект скрытого еще глубже конфликта. Конфликт слоев «с двумя фронтами» относится не только к тому принуждению, которое возникает из иерархического распределения возможностей власти и авторитета. В случае д’Юрфе речь идет не только о принуждении, вызванном подчинением победоносному королю и высшему придворному слою. Есть еще и цивилизационное принуждение аффектов, которое человек осуществляет по отношению к себе сам и которое составляет интегрирующий элемент его личности. Сторонники пасторальной утопии хотели бы жить простой и естественной пастушеской жизнью, противоположной жизни придворных аристократов. Однако в то же время они хотели бы сохранить за собою все признаки утонченности общения между людьми, и особенно утонченной любви, которые отличают их — цивилизованных аристократов — от грубых нецивилизованных пастухов. Этим и объясняется, в конечном счете, иллюзорный характер пасторальной утопии. Для этой и многих других форм проявления романтики характерно, что люди пытаются избежать цивилизационного принуждения и не могут этого сделать, потому что это принуждение стало частицей их самих. Beроятно, и цивилизационное принуждение, в форме утонченности ли общения и отношения между полами, или в форме совести и морали, оказывается у слоев с «двумя фронтами» особенно тягостным. Они так вплетены в сеть взаимозависимостей, что постоянно сталкиваются с напряженностью и конфликтными ситуациями на обоих фронтах. Внутриличностный конфликт, в котором коренятся романтические течения культуры, можно рассматривать с разных сторон: как со стороны принуждения власти, так и со стороны принуждения цивилизации. Однако, с какой бы стороны его ни рассматривать, он представляет собою конфликт, характер которого в весьма значительной степени обусловлен существенным неравенством распределения власти и уровня цивилизованности в том или ином обществе. Человек хочет сохранить за собою преимущества, привилегии, ценность своего отличия, которое присуще ему в силу его большей цивилизованности. При этом понимать признаки этого общественного отличия можно по-разному: как отличия в образовании, воспитании, нравах или культуре. И в то же время этот же человек хочет избавиться от того принуждения, которому он подвергается; а подвергается, не в последнюю очередь, также и вследствие неодинаковой меры цивилизованности и тех преимуществ, того превосходства и изысканности, которые доставляет ему эта цивилизованность.

12.

Проблема и цель, которую д’Юрфе формулирует в своем пасторальном романе в словах «vivre plus doucement et sans constrainte», с его времени начинает выступать на поверхность все в новых и новых общественных движениях. Даже в анархических и психоделических устремлениях наших дней мы находим отголоски этой проблемы. Их романтически-утопический характер объясняется отчасти тем, что люди здесь желают избавиться от страданий, вызываемых принуждением, которое они сами в силу своих взаимозависимостей оказывают друг на друга. Они пытаются освободиться от этого принуждения или сломить его, не имея ясного понятия о его структуре. Выражение «vivre plus doucement et sans constraint» непросто перевести. «Более мирное и дружелюбное», «более приятное и удобное» общежитие людей, нежели существующее на данный момент — как бы это ни переводили, такая цель всегда остается в сфере только лишь возможного. Напротив, социальное сосуществование людей, лишенное принуждения, невозможно и непредставимо. Однако это отнюдь не означает, что принуждение необходимо должно иметь ту же самую структуру, которая присуща ему в развитии общества до настоящего времени, ту структуру, которая снова и снова порождает утопические и, соответственно, изначально обреченные на неудачу (в смысле их собственных целей) усилия. Речь может идти и о том принуждении, которое люди оказывают друг на друга, к примеру, как властители и подданные, или же о самопринуждении, которое люди сами осуществляют по отношению к себе. Многие существовавшие доселе формы принуждения находили себе выражение, в том числе в повторяющихся романтически-утопических движениях и идеалах. Однако уже на ранней стадии исследования подобного принуждения можно видеть, что присущие ему особенная тяжесть и сила связаны со специфическими структурными особенностями существовавших переплетений взаимозависимости в обществе, которые отнюдь не являются раз и навсегда неизменными. Без сомнения, главную роль играют неравное распределение возможностей социальной власти, а особенно — чрезвычайно большие различия в уровне цивилизации. Эти факторы содействуют обострению принуждения, в том числе и цивилизационного. В переплетении общественных взаимозависимостей более сильные по возможностям власти люди осуществляют принуждение по отношение к более слабым, более цивилизованные группы людей — по отношению к менее цивилизованным. Своеобразный «эффект бумеранга», который возникает в соотношении этих принуждений, осознается еще довольно слабо. Принуждение, которое более сильные с точки зрения общественной власти группы оказывают на более слабые, в той или иной форме часто обращается обратно на них самих. Это может оказаться принуждением (но на этот раз слабые вынуждают к чему-либо более сильных) или самопринуждением. На эти феномены нередко просто закрывают глаза.

Даже использование таких слов, как «господство» и «авторитет», в качестве специальных социологических терминов может помешать пониманию этого соотношения принуждения и ответного принуждения в переплетениях взаимозависимостей между людьми. Эти слова показывают обычно только то принуждение, которое направлено сверху вниз, но не выявляют одновременно и принуждения, обращенного снизу вверх. Они легко могут позволить нам забыть о том, что всякая форма «господства» — как это показывает исследование «господства» Людовика XIV — представляет собою систему более или менее шаткого равновесия, и прежде всего баланса власти. В качестве инструмента для всестороннего социального анализа предпочтительнее понятие «принуждение». Но его непременно надо использовать в смысле обоюдного, хотя не обязательно равномощного в обоих направлениях принуждения, оказываемого людьми на других людей. Это понятие указывает на принуждение, которое оказывают друг на друга определенные группы людей в рамках анализируемых взаимозависимостей, а не на принуждение, которое осуществляют по отношению к людям якобы стоящие выше них нормы или принципы.

Понятно, что до сих пор часто занимались исследованием только того принуждения, которое испытывают более слабые по своим возможностям власти группы. Но, таким образом, получается все-таки лишь односторонняя картина. В любом обществе во всяком переплетении взаимозависимостей существует своего рода круговорот принуждений, оказываемых группами на группы, индивидами — на индивидов. Именно поэтому принуждение, которому подвержены нижние слои, невозможно понять, если не исследовать одновременно и то принуждение, которое испытывают верхние слои.

Предшествующее исследование придворного общества — это шаг в этом направлении. С точки зрения обделенных социальной властью низших групп, князья и аристократия легко представляются людьми, живущими свободной и непринужденной жизнью. В ходе обстоятельного исследования ясно и отчетливо обнаружилось, каким разновидностям принуждения подвержены высшие слои, и не в последнюю очередь — самый могущественный представитель этих слоев, абсолютистски правящий король. Мы видели, что они, в значительной мере, испытывают это принуждение также и в форме постоянной самодисциплины. Причина состоит в том, что сохранение привилегированного положения этих высших слоев, их рафинированной изысканности, их превосходства над другими стало самоцелью, которой подчинено все прочее в их жизни.

Д’Юрфе рисовал еще сравнительно упрощенную картину того принуждения, которому подвергалось дворянство в процессе стягивания к королевскому двору и аристократизации. Внимание д’Юрфе в романе сосредоточено почти исключительно на различных группах дворянства. Буржуазные группы практически не играют в этом тексте никакой роли. В идеологически упрощенном виде, с одной стороны стоят аристократы и аристократки в костюмах пастухов и пастушек, которые все имеют одинаковый ранг. С другой стороны стоят персонажи более высокого ранга, многие из которых представляют высший слой придворной аристократии. Уже в эпоху Генриха IV структура основных элитных слоев французского общества и, соответственно, баланс напряжений между ними были в действительности значительно сложнее. Однако не при надлежавшие к элите низшие слои, остававшиеся еще по преимуществу крестьянскими и (даже во многих городах) едва умевшие читать и писать, вместе со стоявшими социально выше их буржуазно-цеховыми и чиновно-буржуазными группами еще не обладали значительными возможностями власти. Давление с их стороны на основные слои элиты, их общественная сила были еще сравнительно невелики на фоне возможностей, имевшихся у сосредоточенных в государственном центре элит — если не принимать здесь во внимание также локально сконцентрированные массы населения столицы. Уже одно только физическое скопление этих последних в одном месте представляло для придворных элит известную угрозу. Оно было возможным фактором их общественной силы, их погестарного потенциала, давление которого Людовик XIV попытался затем уменьшить, перенеся свой двор из столицы в Версаль.

IX

К социогенезу революции

В доиндустриальных обществах неравенство в распределении власти по сравнению с развитыми индустриальными обществами чрезвычайно велико. Придворное общество — один из примеров монопольной элиты доиндустриальной эпохи. Большее неравенство распределения потестарных возможностей выражалось, помимо прочего, и в том, что огромное большинство французского народа представляло интерес для придворных аристократов, собственно, только в роли служителей. В ходе нарастающей модернизации и коммерциализации, прогрессирующей урбанизации и централизации произошло смещение акцентов во взаимных зависимостях и связях между традиционными монопольными элитами и массами неэлитного населения государства в пользу этих последних. Здесь будет, вероятно, полезно указать на то обстоятельство, что смещение акцентов в этом направлении произошло не в период явной демократизации, связанной с усилением индустриализации: оно наблюдается, в первых намеках, как своего рода латентная демократизация, уже в обществах типа французского ancien régime, прежде всего в связи с коммерциализацией, которая предшествует индустриализации.

Взрывообразные смещения акцентов в общественном распределении власти — такие, как Французская революция, — порою пытаются объяснить в краткосрочной перспективе, на основе событий, совершавшихся непосредственно перед революционным периодом или уже в его ходе. Но очень часто подобные вспышки насилия можно понять, только если учесть длительные процессы перераспределения сил в данном обществе процессы, которые происходят в течение значительного времени медленно, маленькими шагами, так что и вовлеченные в них люди, и последующие поколения, оглядываясь назад, замечают обыкновенно лишь отдельные симптомы, а не это долгосрочное изменение распределения сил Вопрос в том, почему эта фаза латентной, полускрытой и чрезвычайно постепенной трансформации в распределении возможностей власти в обществе переходит, начиная с определенного момента, в другую фазу, когда трансформация отношений власти ускоряется, а борьба за власть обостряется, так что, в конце концов, неэлитные слои общества, которые были до сих пор отстранены от распоряжения монопольными правами государства, начинают с применением физического насилия борьбу против монополии правивших до сих пор слоев на осуществление насилия, пока не добиваются для себя участия в этой монополии или полного ее уничтожения. В последнем случае, правда, насильственная борьба с прежними обладателями монопольного права на насилие не разрушает сами центральные государственные монополии (т. е. исключительные права физического насилия и сбора налогов) как таковые, хотя такое разрушение и может некоторое время составлять цель сражающихся. Происходит же обыкновенно вот что: группы, которые были до сих пор отстранены от контроля над центральными государственными монополиями, либо добиваются участия в осуществлении этого контроля, либо же заменяют прежние монопольные элиты своими собственными представителями. Центральная проблема, которую невозможно совершенно проигнорировать, завершая наше исследование придворного общества ancien régime, это вопрос: при каких обстоятельствах долгосрочное перераспределение власти в некотором обществе приводит к тому, что против тех, кто до сих пор контролировал монополию физического насилия, начинают бороться с применением средств физического насилия?

Исследование придворных элит ancien régime дает нам некоторые соображения для прояснения этого вопроса. Оно показывает, что представление, будто произошедший во Франции переход тех слоев, которые были до сих пор отстранены от контроля над монополией власти, к использованию физического насилия можно объяснить просто как борьбу буржуазии против дворянства как господствующего общественного слоя, есть в лучшем случае чрезмерное упрощение действительного положения дел. В основании этого упрощения лежит смешение понятий социального ранга и социальной власти. Дворянство, как мы видели, было в ancien régime совершенно определенно сословием наивысшего ранга, но это отнюдь не означает, что оно было самым социально могущественным сословием. Конечно, при дворе французских королей существовал некоторый — на каждый данный момент достаточно прочный — иерархический порядок рангов, в соответствии с которым члены высшей придворной аристократии, и в первую очередь члены королевского дома, имели самый высокий ранг. Но социальный ранг был уже не тождествен социальной силе. Чрезвычайная полнота власти, которой позиция короля наделяла своих обладателей и представителей в истории Франции, позволяла им, для укрепления их позиций или в соответствии с их личными склонностями, ограничивать реальную власть людей высокого ранга или повышать власть людей, значительно низших рангом. Сен-Симон однажды посетовал: Людовик XIV вынуждает даже пэров Франции опуститься до степени подданных; король, писал герцог, уделяет мало внимания различиям в ранге между людьми и предается своего рода уравнительству. В действительности же для короля было весьма важно сохранить и даже подчеркнуть различия ранга между разными сословиями в государстве. Но ему было так же важно дать понять даже людям самого высокого ранга, что они — его, короля, подчиненные. В этих-то целях он унижал и возвышал людей и сталкивал друг с другом своих советников и помощников из буржуа — и представителей своей придворной знати. Министр, подобный Кольберу (о буржуазном происхождении которого не забывал никто, даже он сам), временами имел несравненно больше власти, чем большинство представителей высшей придворной аристократии. Фаворитки короля бывали часто гораздо могущественнее более высоких по рангу придворных дам, не исключая и королевы. Уже по этой одной причине в связи с этим несоответствием социального ранга и социальной власти, понятие «правящего слоя» оказывается сомнительным, если его, как то часто случается, относят исключительно лишь к дворянству некоторого абсолютистского режима и, сосредоточившись на номинальном юридическом значении «дворянства» как якобы единого привилегированного сословия, забывают задать вопрос о действительном распределении власти в обществе ancien régime.

Проделанные нами выше исследования показали в том числе, какие специфические типы понятий необходимы для анализа столь многосложной системы напряжений. Перед нами — фигурация с многополюсным балансом напряжений. В ней есть основная ось напряжений, вокруг которой группируются многие другие, большие и меньшие, напряжения. Обладатели высших должностей в правительстве и администрации, прямо или косвенно происходящие из буржуазной среды, чиновное дворянство, с одной стороны, и представители придворной аристократии, принадлежащие в большинстве своем к «дворянству шпаги» и отчасти занимающие придворные, военные и дипломатические должности, с другой стороны, образуют два полюса этой основной оси напряжений. Вокруг нее повсеместно вспыхивают искры других напряжений, отчасти перманентных и структурно обусловленных, отчасти же преходящих и скорее личного характера. Так, существует постоянно возобновляющееся напряжение между дворянскими группами более высокого и более низкого ранга; при дворе Людовика XIV существует специфическая напряженность между законными принцами королевской крови и внебрачными сыновьями короля от одной из его фавориток. Рассматривая королевский двор, мы видим перед собою комплекс взаимозависимых, взаимно соперничающих друг с другом, взаимно держащих друг друга в постоянном страхе групп элиты. На вершине этого комплекса располагается король, а в структуре его центральное значение имеет неустойчивое равновесие между группами должностных лиц буржуазного происхождения и группами «дворянства шпаги». Этот центральный баланс напряжений между элитами при дворе Людовика XV служит продолжением того, который существует в лагере высших непридворных слоев. Придворное «дворянство шпаги» составляет вершину иерархической пирамиды дворянства, на низших уровнях которой мы находим, например, представителей офицерского корпуса армии и флота или рассеянного по всей территории страны провинциального дворянства. Лица, занимающие более или менее высокие правительственные и административные должности при дворе, имеют связи с многочисленным слоем людей, занимающих правительственные и административные должности в провинции, — от старинных семейств чиновной знати вплоть до семей, владеющих низшими должностями, и представителей цехов. Эта буржуазная пирамида обладателей наследственных гражданских должностей, вершину которой в XVIII веке образует «дворянство мантии», составляет в обществе полюс, противоположный пирамиде дворянства. В широкой массе общества, как и среди придворных элит, существует еще множество иных полюсов напряжения, группирующихся вокруг этой основной оси напряжений. В этих напряжениях играют известную роль духовенство, налоговые откупщики и многие другие особые группы. Сказанного достаточно, чтобы понять, почему попытки понять структурную эволюцию ancien régime зайдут в тупик, если рассматривать простую схему со словной иерархии как тождественную с распределением власти В смысле иерархии рангов можно было бы, пожалуй, считать дворянство господствующим сословием. Если же мы примем в соображение распределение власти, то обнаружим, что социальные группы буржуазного и дворянского происхождения уже за столетия до Революции боролись между собою за господствующее положение, хотя ни одна из этих формаций не в состоянии была окончательно побороть другую или хотя бы добиться окончательного преимущества перед нею. Выше было показано, и нет надобности повторять, насколько тесно возвышение позиции короля как особого рода центра власти было связано с появившейся у королей возможностью сталкивать группы буржуазного происхождения с группами родового дворянства, все в большей степени дистанцироваться от обеих этих групп, посредством тщательно обдуманной стратегии поддерживать баланс напряжений между ними и увеличивать таким образом свою собственную власть.

Но, возможно, стоит, подводя общий итог, прояснить еще раз, не сколько более определенно, что может дать исследование этой придворной фигурации людей для понимания конца ancien régime, перехода к использованию физического насилия со стороны тех групп, которые прежде были отстранены от контроля над монополией на насилие и от тех потестарных возможностей, которые предоставлял этот контроль. Взрыв насилия невозможно в полной мере понять, если принимать во внимание лишь те необходимости, которые обременяют низшие слои, в конце концов, совершающие революцию; его можно понять, только если мы примем во внимание также и необходимости, испытываемые элитами, высшими слоями, против которых обращена эта вспышка насилия. Понимание этих необходимостей, а тем самым и революции оказывается невозможно, пока в поиске структурно-адекватного объяснения революции мы неосмотрительно руководствуемся заявлениями революционеров. В глазах многих из них аристократия во главе с королем в самом деле была главным виновником того положения, против которого они боролись. С точки зрения революционных масс, различия и колеблющийся баланс напряжений между королями или их представителями, чиновной знатью и «дворянством шпаги» имели не очень большое значение. Буржуазные историки также часто не осознавали собственного значения соперничества между этими монопольными элитами, введенные в заблуждение тем обстоятельством, что здесь были вполне возможны переходы например, в форме выдвижения отдельных выходцев из чиновной знати в «дворянство шпаги» или брачных союзов между этими двумя категориями знати. Но в глазах самих людей, принадлежавших к таким монопольным элитам, эти возможности перехода нисколько не стирали различий в их структуре, традициях и интересах. «Судейско чиновничий слой», включая его элитную дворянскую группу, обладал монополией на занятие на следственных и большей частью продававшихся должностей в гражданской администрации; «дворянство шпаги», не считая своего рода монополии на сеньориальное землевладение, обладало монополией на занятие высших (и некоторых средних) военных, дипломатических и придворных должностей. До последних десятилетий существования режима представители этих отрядов знати, несмотря на все попытки реформ, вели — отчасти с представителями короля, отчасти друг с другом — упорную борьбу за сохранение своих монополий и связанных с ними привилегий, как и за занятие высших правительственных должностей. Революция не только положила конец существованию определенного слоя общества старого порядка; она не только уничтожила известную часть родовой аристократии: быть может, еще радикальнее и бесповоротнее она уничтожила привилегированные слои буржуазии и чиновную знать, которая, первоначально происходя от этой буржуазии, несмотря на все перекрестные связи и временные союзы, в фигурации ancien régime постоянно была соперником королей и различных группировок «дворянства шпаги». Одновременно с аристократами исчезли парламенты, а также налоговые откупщики и финансисты буржуазного происхождения, исчезли цеховые должности и другие формы проявления этого старого типа буржуазии. Многие из исчезнувших с революцией институтов ancien régime уже задолго до революции не имели никакого значения и функции для национально-государственного общества, складывающегося под покровом старого порядка, хотя были не лишены известной функции для короля и существующего режима. Предложений о государственной реформе появлялось более чем достаточно. Одна из главных причин неэффективности этих попыток реформ заключалась в том, что сами монопольные элиты ancien régime были не едины, а внутренне расколоты, что они составляли комплекс групп, соперничающих друг с другом и держащих друг друга в постоянном напряжении. В эпоху Людовика XIV эта система взаимно враждующих элит с двумя основными отрядами привилегированными элитами буржуазного и дворянского происхождения — была еще довольно гибкой. Сам король, благодаря своей удаленности от всех других групп и умелой стратегии правления, мог поддерживать в движении эту систему напряжений и, в известных пределах, исправлять нестроения. Если мы сравним фигурацию напряжений между общественными элитами в эпоху Людовика XIV с той, которая сложилась в эпоху Людовика XVI, то обнаружим изменение, которое, наверное, лучше всего определить так: фигурация напряжений в основных своих чертах осталась прежней, но она застыла в такой форме, которая не давала абсолютного перевеса ни одному из трех основных центров власти — ни королям, ни парламентам, ни «дворянству шпаги». Интриги, смена министров, колебания равновесия власти между основными и множеством второстепенных групп происходили чаще, чем в эпоху Людовика XIV, потому что король обладал теперь меньшей властью, потому что сам он был сильнее вовлечен в игру противостоящих групп и уже не мог более, подобно Людовику XIV, направлять сиюминутные колебания конфликтов напряжений как бы извне, в роли решающего арбитра. Здесь мы сталкиваемся с явлением, которое следует рассматривать как модель для других. Перед нами фигурация правящих элит, которые находятся в плену полярности своих собственных напряжений, как в некоторой ловушке. Их мысли, их оценки, их цели — все до такой степени ориентировано на соперника, что каждый шаг, каждое движение их самих или их соперника они видят в свете тех преимуществ или недостатков, которые они могут принести им или противной стороне. Представители того или иного из этих основных отрядов элиты довольно часто, особенно в различных придворных схватках за власть в последние десятилетия истории монархии, пытаются ограничить привилегии, а тем самым и возможности какой-либо другой группы. Но возможности, в целом, распределены слишком равномерно, и общая заинтересованность в поддержании традиционных привилегий ввиду растущего давления со стороны непривилегированных слоев слишком сильна, чтобы какая-либо из сторон могла получить решительный пере вес власти над другой. Равномерное распределение власти между монопольными элитами, о сохранении которого Людовик XIV заботился сознательно как об условии укрепления своих собственных позиций, отныне стало как бы самоуправляющимся. Каждая сторона недремлющим оком следила за тем, чтобы ее собственные привилегии, ее собственные возможности и власть не потерпели никакого убытка. А поскольку любая реформа режима несла в себе угрозу существующим привилегиям и влиянию одной из элит по сравнению с другими, никакая реформа не была возможна. Привилегированные монопольные элиты застыли в балансе сил, закрепленном усилиями Людовика XIV.

Здесь, таким образом, мы встречаем, в более крупном масштабе, ту же самую фигурацию, которую можно было наблюдать выше как особенность последнего периода ancien régime в малом масштабе — на примере развития придворного церемониала. Даже самые высокопоставленные персоны, даже королева и принцессы, как мы видели, неумолимо прикованы здесь к традиционному придворному церемониалу, сохраняющему, в общем и целом, ту форму, которую он приобрел в эпоху Людовика XIV. Любое изменение одного-единственного шага в этих ритуалах ставит под угрозу или разрушает определенные традиционные привилегии отдельных семейств или лиц. Именно потому, что все люди при дворе испытывают сильное давление соперничества за ранг, престиж и привилегии, каждый отдельный человек с величайшей бдительностью следит за тем, чтобы другие не нанесли какого-либо ущерба его собственному рангу, его собственным привилегиям и его собственному престижу. Придворная фигурация постепенно окаменевает, поскольку в этой последней фазе никто, даже сам король, не в силах дистанцироваться от системы и, пользуясь силой своей позиции, преодолеть то обязывающее давление, которое оказывают друг на друга в этой фигурации взаимозависимые люди, и при необходимости реформировать ее в ущерб той или иной группе. Необходимости, бремя которых давит на людей (если не считать более общих необходимостей, возникающих в силу их привилегированного положения и давления со стороны низших слое общества), — это необходимости, которые люди налагают друг на друга и сами на себя. Но поскольку никто не может регулировать или корректировать эти необходимости, они обретают фантомную самостоятельность. Им подчиняются, даже когда критикуют их, ибо за ними стоит обычай, а этот обычай гарантирует людям их привилегированное положение и соответствует тем идеалам, тем ценностным установкам, в которых они были воспитаны. В то время как Людовик XIV еще до некоторой степени сам создавал придворный обычай и господствовал над ним, теперь придворный обычай господствует над людьми, из которых никто уже не в состоянии преобразовывать или развивать его сообразно постепенно совершающимся во французском обществе переменам.

Это касается различных степеней придворной аристократии, начиная с самой королевской семьи. Это касается двух привилегированных иерархий — дворянства и буржуазии. Подобно боксерам в клинче, ни одна из различных привилегированных групп не решается даже в самой мелочи изменить свое основное положение, потому что опасается, что при этом она сама может утратить свои преимущества, а другая сторона — приобрести. Но, в отличие от бокса, здесь нет того рефери, который мог бы встать между борющимися сторонами и вывести окаменевших в клинче боксеров из их безнадежной сцепки.

Если в ходе длительного развития некоторого общества социальная сила различных слоев и групп в этом обществе изменяется таким образом, что относительно более слабые группы, которые не имели до сих пор доступа к контролю над центральными монополиями государства (то есть, прежде всего, монополией на осуществление физического насилия и монополией на сбор и распределение налогов), социально усиливаются в сравнении с привилегированными прежде слоями, то для проблем, возникающих из такого смещения равновесия, существует, в принципе, только три возможных решения. Первая возможность — это институционально регулируемый допуск представителей социально усиливающихся слоев, в качестве партнеров прежних монопольных элит, к тем возможностям осуществления власти и принятия решений, которые предоставляет контроль над монополиями государственной власти. Вторая возможность — попытка удержать усиливающиеся группы в их прежнем подчиненном положении с помощью уступок, прежде всего экономических, — но не открывая им доступа к центральным монополиям. Третья возможность связана с социально обусловленной неспособностью привилегированных элит замечать изменение обстоятельств в обществе, а тем самым и изменение соотношения власти. Во Франции, как впоследствии в России и в Китае, доиндустриальные монопольные элиты старого режима пошли по этому третьему пути. Какие-либо уступки, компромиссы, которые бы отвечали изменению соотношения сил, наметившемуся с началом индустриализации, были для них совершенно немыслимы. Постепенная трансформация общества, в силу которой все официальные общественные позиции приобрели характер оплачиваемых профессий, привела к тому, что привилегированные позиции наследственных чиновников, дворян и королей лишились своих функций. Представить себе подобное будущее значило бы для них представить себе полную дефункционализацию и обесценение теперешнего их существования. Кроме того, их внимание было всецело поглощено ненасильственными столкновениями и борьбой между собою за распределение общественно произведенных возможностей. Закоснение приблизительно равных по силам, соперничающих друг с другом монопольных элит, представлявших два или несколько привилегированных слоев, в «застывшем клинче» также парализовало их способность отдать себе отчет в процессах, происходящих в обществе в целом и ведущих к увеличению потестарных возможностей и социальной силы непривилегированных слоев общества. Кроме того, в подобной общественной констелляции привилегированные соперничающие группы, несмотря на всю их конкуренцию между собою, объединяла заинтересованность в том, чтобы не допустить непривилегированные группы к участию в осуществлении контроля над центральными монополиями государственной власти и к предоставляемым этим контролем возможностям. В этой ситуации велика вероятность того, что набирающие социальную силу группы, занимавшие до сих пор маргинальную позицию, попытаются добиться заблокированного для них доступа к контролю над государственной монополией насилия и другими государственными монополиями, применяя физическое насилие, то есть путем революции. Также особенно велика в этом случае вероятность того, что в ходе подобной борьбы будут уничтожены традиционные привилегии и дефункционализированные социальные группы и что в результате этой борьбы возникнет общество с иным типом социального расслоения, которое уже созревало под покровом прежнего типа стратификации.

Такова, во всяком случае, — можем мы сказать в заключение — была та фигурация, которая привела ко вспышке насилия во Французской революции. В ходе развития французского общества и государства изменялось соотношение латентной социальной силы различных общественных группировок. Реальное распределение власти между ними изменилось и стало таково, что ему уже не соответствовало то распределение власти, которое провозглашалось в твердой институциональной «скорлупе» старого режима. Элитные группы, монопольные элиты режима стали пленниками этих институтов; они сами удерживали друг друга в однажды занятом привилегированном положении. «Застывший клинч» монопольных элит и их неспособность признаться себе в собственной дефункционализации в сочетании с относительной негибкостью источников их доходов, которая затрудняла какие-либо экономические уступки с их стороны — например, посредством добровольного ограничения своих налоговых привилегий, — все это вместе взятое препятствовало ненасильственной трансформации институтов сообразно изменившемуся распределению сил. Соответственно, вероятность того, что трансформация их произойдет насильственно, была весьма велика.

Приложение 1

О представлении, будто возможно государство без структурных конфликтов

Поощрение соперничества и напряженности, в особенности между элитами, весьма часто и повсеместно встречается как важный инструмент в системе господства, не являющегося — или переставшего быть — харизматическим единоличным господством. Оно встречается не только в абсолютистски управляемых династических сословных государствах, но точно так же, например, и в диктаторски управляемом национал-социалистическом военно промышленном государстве.

Традиционная историография во многих случаях пренебрегает систематическим исследованием структур власти. Если историю рассматривают в основном как комплекс осмысленных, целенаправленных планов и намерений отдельных людей и групп людей, то соперничество и взаимная мелочная зависть между элитами легко могут показаться нам незначительными фоновыми феноменами, не имеющими никакого значения для хода или «истолкования» истории. Без социологической выучки, в самом деле, и различие между идеологией и фактическим распределением власти, и функция идеологий как одного из аспектов фактического распределения власти останутся неясными и не поддающимися точному определению. Это весьма часто можно доселе наблюдать в исторических исследованиях.

То же самое касается возможности получать знание об истории обществ путем систематического сопоставления близких общественных структур. Теория об абсолютной уникальности того, что историки рассматривают как историю, и здесь искажает видение существа дела. По этой причине будет, возможно, небесполезно подчеркнуть — мимоходом, — что исследование механики господства абсолютных монархов и особенно старательного культивирования и уравновешивания напряжений между группами элиты, какое мы встречаем у Людовика XIV, также может дать кое-что для понимания стратегии национал-социалистического властителя по отношению к его элитным группам в фазе перехода от харизматического к рутинизированному господству (которую он, несомненно, пытался задержать с помощью войны). Здесь мы не имеем возможности разбирать наряду со структурным родством этих двух явлений также и структурные различия между ними. Поэтому просто обращаем внимание читателя на одну публикацию, посвященную соперничеству между группами элиты национал-социалистического государства на пути к консолидации власти и к ее институциональному распределению, и на комментарии одного молодого немецкого историка, который демонстрирует принципиальное значение такого рода исследований.

Открытию самих фактов, исследованию конфликтов и соперничества между различными группами элиты немецкого национал-социалистического государства значительно содействовала работа редактора журнала «Шпигель» Хайнца Хене, вышедшая вначале в виде серии статей под заглавием «Орден „Мертвая голова“»[223]. Гёйдельбергский историк Ханс Моммзен очень выразительно обрисовал проблему, которую ставят подобные конфликты перед традиционной историографией[224]. Это, mutatis mutandis, та же самая проблема, которая возникает, когда в поле нашего зрения находится структура абсолютистского господства и функция специфического равновесия сил между элитами для поддержания огромной власти единоличного правителя — короля.

Как при обстоятельном исследовании выясняется неправильность представления о государственной системе, бесконфликтно объединенной под властью абсолютного короля, так же точно представление о монолитном национал-социалистическом государстве, возглавляемом вождем, оказывается фикцией. Эта картина, как уточняет Моммзен, расплывается «в намертво, казалось бы, запутанный клубок соперничающих организаций, враждующих друг с другом руководящих группировок, схваток за власть и за посты между „облеченными властью“ национал-социалистами на всех уровнях партийно-государственного аппарата. Мнимая идеологическая сплоченность также оказывается фикцией, под покровом пустой формулы „национал-социалистического миросозерцания“ происходила скрытая борьба гетерогенных идеологических концепций, согласных между собою только в том, против чего они выступали»[225].

Во введении к своим статьям Хене изложил причины, которые, по его мнению, объясняют, почему традиционная историография оказалась не вполне на высоте задачи изучения подобных аспектов общественно-исторической действительности. Эти наблюдения весьма поучительны в связи с тем, что было сказано выше о соотношении исторической науки и социологии Моммзен кратко резюмировал их следующим образом:

«Вводные замечания Хене о том, что тема „СС“ была для основной массы немецких историков запретной, имеют в виду, что описание подобного предмета ставит труднопреодолимые проблемы перед историографией, ориентирующейся на классические образцы. Ибо любая попытка предположить в основе развития СС некоторую внутреннюю целесообразность, некий исторический „смысл“ или, по крайней мере, подобие причинной взаимосвязаннос ти процесса рушится, сталкиваясь с многоразличными противоречиями внутри аппаратов СС… в сущности, это относится и к внутренней структуре „Третьего рейха“ вообще. Исследователи обратились к другим вопросам — особенно ввиду нераскрытости источников — не потому, что вопрос об этом был табу, но потому, что в свете модели тоталитарной диктатуры проблемы внутреннего распределения власти и действительной организации представлялись второстепенными»[226].

Если правильно понимать эти слова, то они означают, что идеологическая модель тоталитарной диктатуры удерживала историков от попыток вынести социологические проблемы действительного распределения власти с заднего плана в самый центр исследования, как это сделал Хене, и, как он, открыть для себя те источники, которые сделали бы и для них возможным исследование действительного распределения власти и переменчивых равновесий сил в системе национал-социалистического государства. Это можно, вероятно, считать подтверждением того, что историография, ориентирующаяся на классические образцы, в своих — по большей части, неназванных и непроверенных — теоретических предпосылках, сама закрывает себе доступ к постижению обширных областей общественно-исторической действительности, как уже было показано в начале нашей работы.

Сравнительный анализ систем консолидированной единоличной власти в относительно высокодифференцированном поле господства изощряет нашу способность понимать необходимость, с которой соперничество и мелочная зависть между группами элиты, не способных преодолеть это соперничество, ставят все их в одинаковую зависимость от единоличного властителя. Без такого сравнительного анализа часто оказывается непросто познать стратегию носителя неограниченной власти и принужденное положение подданных, как таковые.

Так, в изложении Моммзена терпимость Гитлера к этим соперничествам предстает как колебание, а может быть даже — как нерешительность. Он как будто спрашивает, почему же диктатор не решился без церемоний положить конец этим соперничествам в соответствии с идеальным образом тоталитарного государства. Но не нужны ученые книги для того, чтобы научить могущественного единоличного властителя, что единение его элит означает уменьшение сферы его власти, а может быть даже — и угрозу его личному господству, в то время как раздор между ними, если не заходит слишком далеко, означает укрепление его власти. Как показывает нам пример Гитлера, такой стратегии, которая старательно поддерживает соперничество и в то же время — с большим или меньшим успехом — пытается предотвратить эксцессы этого соперничества, можно выучиться на практике самому. Для этого не обязательно даже чтобы единоличный властитель сам осознал свою стратегию, как таковую, и прямо формулировал ее для себя в мыслях.

Но для научного изучения взаимосвязей ясная формулировка непременно необходима. Без нее мы оказываемся перед сплошными загадками.

«Харизматический ореол и личная сила влияния Гитлера, — пишет Моммзен, — которые на вершине иерархии удерживали вместе все учреждения государственного и партийного сектора, сами по себе разваливающиеся, и в то же время вовлекали их во враждебное соперничество между собою, еще не дают до статочного объяснения тому обстоятельству, что и руководящие группировки системы, у которых было достаточно поводов и наглядного опыта, чтобы понять истинную цену мифа о „гениальном“ вожде и увидеть, что диктатор все больше отрывается от почвы реальности, все равно неспособны были избавиться от этого мифа»[227].

Имеется более чем достаточно проницательных частных наблюдений, содержащих указания на структуру сети зависимостей между властителями и подвластными. Но нет теоретической выучки, которая позволила бы свести такие частные наблюдения в четко обрисованную модель этой структуры. Соответственно, выражение негативной оценки и порицающие приговоры вновь и вновь подменяют собою взвешенное определение общественных взаимосвязей. Моммзен, имея в виду это соперничество между элитами национал-социалистического государства, говорит о «процессе паразитического разложения современного крупного государства»[228]. В то же время он вполне верно видит конфигурацию необходимостей, в силу которой «ни одна из соперничающих групп (была) не в со стоянии заново набрать авторитет и тем самым предъявить хоть сколько-нибудь легитимные претензии на политическое руководство»[229]. Именно этой возможности и старался не допустить с помощью своей стратегии руководства единоличный властитель.

Самая серьезная слабость ориентированной на классические образцы историографии проявляется в том, что то самое, что составляет интегральный элемент консолидирующейся или консолидированной диктатуры и одно из основных условий ее сохранения во всех высокодифференцированных обществах, в силу подобных теоретических предпосылок признается чем-то более или менее случайным, частным проявлением этой специфической диктатуры, которое можно объяснить не иначе, как только особенной личной порочностью или разложением тех или иных индивидов. К каким ошибочным суждениям приводят подобные посылки, с особенной наглядностью показывает нам разделяемое Моммзеном представление, будто «соперничающие группы власти и интересов», вынужденные «превосходить друг друга в своей верноподданности диктатору» и соответственно «в политическом радикализме», и вся эта «эскалация множества враждующих носителей власти», которая, как говорит сам Моммзен, служила основанием стабильности режима, были «только карикатурой на тоталитарное господство»[230]. Вполне ясно осознавая, что это соперничество групп элиты было одной из основ всего режима, здесь ученый, тем не менее, лишает сам себя возможности ясно видеть и сказать, что это соперничество между группами элиты было далеко не карикатурой, а, напротив, интегральным элементом тоталитарной диктатуры.

Здесь перед нами еще один пример того, какие трудности встают на пути исследователей истории обществ, пока они не пройдут научно-социологическую школу и не усвоят ясное теоретическое понятие о соотношении общественных идеологий и общественных структур.

Идеология, с которой пришло к власти национал-социалистическое движение, определялась, как мы уже сказали выше, его оппозицией многопартийному государству Веймарской республики. На отношение основной массы немецкого народа к ведению государственных дел оказывала весьма значительное влияние традиция немецкого, и в особенности прусского, абсолютизма. В рамках этой традиции руководство государственными делами осуществлялось в основном при дворах князей. Соперничество, различия мнений и борьба придворно-абсолютистских группировок ограничивались узким кругом лиц. Эта борьба нередко разыгрывалась за закрытыми дверями. Во всяком случае, массе немецкого народа до 1870-го, а в некоторых случаях и до 1918 года почти не предоставлялось случая активно, с известным чувством доли собственной ответственности участвовать в этой борьбе. Структура личности многих граждан была настроена на такой способ решения государственных дел. И не будет преувеличением сказать, что благодаря этому типу социализации в течение длительного периода автократического господства княжеских династий многим немцам было крайне неприятно, что после 1918 года споры вокруг ведения государственных дел, которые долгое время, даже после учреждения парламентов, все еще в значительной части велись за кулисами двора, теперь были выведены из-за этих кулис на открытую сцену и в значительно большей степени разыгрывались публично и что сами граждане призывались теперь к участию в этих спорах. Публичные дискуссии парламентских партий требовали своего рода обузданной агрессивности, взвешенной враждебности, умеющей приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Всегда нужно немалое время, пока этот умеренный и упорядоченный способ разрешения противоречий войдет в привычку у широких слоев народа. Обычно — и уж во всяком случае в Германии — эти широкие слои предпочитают относительно простые противоположности. Если человек друг, то в нем видят всегда и только друга, а если враг, то в нем видят всегда и только врага. Люди хотят получить ясные линии фронта в области чувств, чтобы как в дружбе, так и во вражде можно было полностью встать на ту или другую сторону. При такой установке парламентский способ разрешения споров, основанный на переговорах, на смене союзов и фронтов, на умеренной дружбе и умеренной вражде и на частых компромиссах, легко становится источником недовольства. Форма власти, предполагающая умеренное и упорядоченное абсолютно публичное разрешение противоречий, может оказывать на людей, не развивших в себе уверенного контроля за своей собственной агрессивностью, неспособных надежно подавлять свои собственные враждебные чувства, чрезвычайно раздражающее воздействие С одной стороны, разногласия партий, разрешаемые публично путем переговоров, постоянно усиливают их собственные враждебные чувства, с другой стороны, парламентский механизм власти не позволяет реализовать эту враждебность в действиях. Все ограничивается одними словами. Презрительное наименование парламента «говорильней» достаточно отчетливо показывает, куда направлены такие чувства. Это наименование означает: они только говорят. Они сражаются только словами. Но они ничего не делают. Они даже не борются друг с другом по-настоящему.

В данном контексте нет необходимости обсуждать, почему именно в Германии эта смесь открытых словесных конфликтов без всяких насильственных боевых действий, являющаяся одним из характерных признаков парламентского политического режима, воспринималась многими как нечто особенно вызывающее. Во всяком случае, программа национал-социалистов совершенно точно соответствовала эмоциональным потребностям людей, имевших за плечами длинную традицию «управления сверху» и по-прежнему оценивавших ведение государственных дел по мерке идеалов своей частной жизни. Как в частной жизни у них, с одной стороны, были друзья, в которых они, в идеале, стремились видеть абсолютных друзей, а с другой стороны, абсолютные враги, которых можно было просто ненавидеть и с которыми можно было бороться, так и в программе национал-социалистов они нашли некий идеал, с помощью которого те же самые эмоциональные привычки можно было перенести и на государственный уровень. Здесь также с одной стороны был сплоченный вокруг вождя народ, идеальный образ общности без внутренних трений, конфликтов и противоположностей, которая теперь включала уже не одну-две сотни человек как возведенная здесь на степень идеала доиндустриальная деревенская община, а многие миллионы людей. С другой стороны были абсолютные враги. Если одной из раздражающих черт парламентского режима было то, что он требовал от людей умеренности и самоконтроля даже в отношении к врагам, то национал-социалистическая программа и политическая стратегия партии с самого же начала устранила это раздражающее ограничение. Она примитивно поляризовала чувства, противопоставив абсолютным друзьям абсолютных врагов, которых можно было свободно и безусловно ненавидеть и с которыми позволительно было бороться не только словами, но и действиями.

Таким образом, как образ желаемого, как идеал, как идеология, идея тоталитарной диктатуры как народной общности, в которой нет никаких противоположностей и никаких конфликтов, вполне понятна. Но называть национал-социалистический режим карикатурой на тоталитарную диктатуру, потому что он был пронизан конфликтами и мелким соперничеством, особенно между группами элиты, — значит, совершенно неверно понимать общественную действительность. Тогда возникает иллюзия, будто в чрезвычайно сложном и многообразно расслоенном индустриальном государстве может существовать диктатура, свободная от внутренних конфликтов и противоречий. Возникает впечатление, будто в дифференцированных индустриальных обществах возможна такая диктатура, где диктатору нет необходимости бдительно поддерживать баланс между соперничающими группами и мешать им вступить в союз против него, как это делал некогда Людовик XIV. А это, как мы уже сказали, означает подмену общественной реальности ее пропагандистским идеалом. В том что касается конфликтов и противоречий между соперничающими группами и слоями, различие между демократически-парламентской многопартийной системой и диктаторской однопартийной системой состоит, прежде всего, в следующем: в диктатуре противоречия между фракциями и группами интересов разрешаются в узком кругу элитных групп вокруг диктатора, при его «дворе», а потому, по существу, за кулисами, тогда как в рамках парламентского режима они, в гораздо большей степени, разрешаются на открытой сцене, под контролем общественности и при ограниченном участии широких слоев населения, в форме периодически повторяющихся выборов. Кроме того, национал-социалистический режим был только на пути к консолидации; консолидация, рутинизация распределения власти между элитами была замедлена и задержана войной. Эти обстоятельства, несомненно, способствовали беспорядочному и хаотическому характеру, которым отличалось здесь соперничество за власть и престиж. Но все это едва ли дает основания думать, будто подобного рода явления свидетельствуют об особенно нездоровом характере режима. В рамках диктатуры соперничество между правящими элитами никогда не удается урегулировать до такой степени, как это возможно в рамках парламентского режима. Ведь существо последнего, собственно говоря, и заключается именно в том, что в нем противоречия и споры — нормальные явления любого режима, существующего в развитых и дифференцированных обществах, — проявляются относительно открыто и могут быть сравнительно обстоятельно разрешены. Здесь нет необходимости обсуждать вопрос о том, почему в Германии у людей особенно прочно укоренилась эмоциональная привычка к тому, что ими кто-то — абсолютистский монарх или диктатор управляет сверху, и, соответственно, вновь и вновь возникает желание подчиниться «сильной руке». Приведшее к этому развитие немецкого общества и государства было достаточно сложным. Но травматический страх традиционного раздора между немцами, без сомнения, усиливал в людях опасения, что они сами не сумеют сдержать свою собственную враждебность к другим немцам, которую — раздражая очень многих в Германии — то и дело будоражили нормальные партийные баталии в рамках парламентского режима. Слабость индивидуального самоконтроля в том, что касалось государственных и политических вопросов, проявилась затем в жажде контроля сверху, со стороны кого-то другого, со стороны представителей государственной власти, к которым в Германии вполне привыкли в течение длительного периода княжеского абсолютизма, начиная со времен Тридцатилетней войны. Общественная традиция сильного стороннего контроля в государственных делах, сильного контроля со стороны придворно-государственных властителей оставляла весьма мало места для развития общественной традиции индивидуального самоконтроля за пределами узкой сферы личной жизни. А когда исчез ли монархи, традиционная слабость самоконтроля в государственно-политических делах находила себе выражение в постоянно возобновлявшемся желании стороннего контроля, осуществляемого сильным человеком, пусть и не коронованным. От него ожидали, что он покончит с раздражавшими многих немцев дискуссиями парламентских партий, которые противоречили политической мечте о едином немецком народе как «народе братьев». Но различия мнений и интересов, с неизбежно сопутствующими им напряжениями и дискуссиями, принадлежат к числу структурных особенностей сложных и дифференцированных обществ, поэтому даже исключительно сильный властитель не мог бы сделать ничего, кроме того, что научился бы разрешать раздражающие разногласия между немцами в узком кругу своего постепенно формирующегося двора и скрывать их таким образом от глаз большинства народа.

Так что было бы социологически безосновательно считать национал-социалистическую диктатуру чем-то аномальным, неким отклонением от идеального образа тоталитарной диктатуры потому, что здесь сформировались известные формы сатрапства и, как выражается Моммзен, «„огосударствленного“ и потому, в сущности, анархического лоббизма»[231]. Конкурентная борьба между группировками монопольных элит за доступ к престижу, деньгам и власти, который, в конечном счете, регулируется правителем, — это нормальное явление любого еди ноличного господства, находящегося на пути к консолидации. Такая борьба — одна из структурных особенностей партийных элит диктаторски управляемых индустриализованных национальных государств, равно как и придворно-аристократических элит абсолютистски управляемых доиндустриальных династических государств. Структурой их так же точно обусловлено и то, что в данном случае соперничество и конкурентная борьба регулируются не столько законодательно предусмотренными средствами контроля или публично правовыми нормами, сколько персональными решениями единоличного властителя. Поэтому они, как бы они ни противоречили идеологическому фасаду этого единоличного господства, отнюдь не означают разрушения государства изнутри, как полагает Моммзен[232]. Подобные формулировки означают, в сущности, только, что идеологически желательный идеал бесконфликтно-единого народа принимается за потенциально реализуемый масштаб для исторической интерпретации. Как видно из настоящей книги, не прикрытая или лишь в незначительной мере прикрытая институциональными формами и потому имеющая сильный личностный оттенок конкурентная борьба групп элиты за потестарные возможности есть одно из постоянных явлений единоличного господства королей в доиндустриальных династических государствах. То же самое, без сомнения, справедливо — mutatis mutandis — и для диктаторского единоличного господства в индустриальных национальных государствах.

Приложение 2

О позиции интенданта в большом придворно-аристократическом домохозяйстве: опыт уточнения хозяйственного этоса придворной аристократии

Интендант — человек, которому поручалась вся работа по управлению имуществом и верховному надзору за всеми хозяйственными делами придворного аристократа, — нечасто упоминается в исторических исследованиях: такова принятая в исторической науке схема отбора материалов. Однако для социологического исследования, для понимания фигурации, связей, образа жизни, менталитета придворных аристократов понимание позиции домового интенданта имеет определенное значение. Даже беглый взгляд на эту социальную позицию показывает нам, что знатные дамы и господа в этом обществе отводят второстепенную роль тем сторонам своей жизни, которые сегодня мы назвали бы, вероятно, ее «хозяйственными сторонами». Все обыденные дела по управлению имуществом, включая верховный надзор за поместьем и домашним хозяйством, и значительная часть решений в этой сфере находились, как правило, в ведении нанятого специально для этой цели служителя из низших общественных слоев — интенданта. Бывали, возможно, и исключения. Но обычно придворные дамы и господа проявляли мало интереса к подробностям своего дохода и не особенно хорошо разбирались в хозяйственных деталях своего поместья и домовладения и своих привилегий. Они были, в общем, заинтересованы лишь в том, чтобы доход, поступающий в виде арендных платежей за земли и постройки, в виде пенсий и из иных источников благосостояния, регулярно имелся в их распоряжении, чтобы его можно было расходовать соответственно их нуждам. Заботиться о том, чтобы деньги поступали, было делом их интенданта. За это они и платили ему жалованье.

Домохозяйство аристократа, имевшего высокий ранг при дворе, было крупной организацией. Об этом не следует забывать. Но господствовавший в этом обществе этос статусного потребления — этос, принуждавший каждую семью ставить свои расходы в зависимость, прежде всего, не от своих доходов, а от своего статуса и ранга, — лишь весьма редко позволял непрерывно, в течение жизни нескольких поколений, вести эту сконцентрированную на потреблении, на переводе благ крупную организацию на такой экономической основе, какую мы сегодня называем «рациональной», «здоровой», то есть постоянно ориентировать размер расходов на размер доходов. Соответственно, у членов этого общества весьма сильна была тенденция к эскалации задолженности и, наконец, — к разорению. Хозяйственный учет искони казался воинскому дворянству, «дворянству шпаги» скряжничеством, приличным лавочникам, но не воинам. (Немецкий язык, который в определенных областях сохраняет в себе весьма обильное наследство ценностных установок дворянских кругов, содержит богатый выбор понятий, выражающих презрительное отношение к буржуазному хозяйственному этосу.) Соответственно этой постоянной угрозе растущей задолженности мы то и дело слышим о попытках реформ, о добрых советах по хорошему ведению хозяйства.

Имеется целый ряд свидетельств о рационализаторских начинаниях в большом домохозяйстве аристократа, которые, по большей части, застревали на полпути, в значительной мере именно оттого, что абсолютистская структура господства в той форме, которую она приобрела при Людовике XIV, прямо-таки вынуждала знатных придворных к тому, чтобы сообразовывать свои расходы в первую очередь со своим рангом, если они не хотели лишиться этого ранга и авторитета среди им подобных. Это общественное принуждение, укоренившись в личности с воспитанием, проявлялось как характерная дворянская гордость — гордость тем, что человек не подчинял свои расходы диктату фактических доходов, диктату буржуазного расчета, хозяйственному диктату калькуляций.

Так, например, маленькое опубликованное в 1641 году сочинение «Экономия, или Верный совет, как правильно управлять прислугой»[233] сообщает, как сильно переменился в последние двадцать лет образ жизни и хозяйствования высшей аристократии. Автор, г-н Креспен, который сам называет себя «дворецкий маркизы де Лезай» (maitre d’hotel de la Marquise de Lezaye), говорит о дурном ведении хозяйств в прежние времена: «Тогда отдавали все, чтобы впоследствии не иметь ничего. Покупали себе попутный ветер, который довольно часто пропадал от простого ливня… Чтобы не попасть в такую западню, надобно со всем вниманием вести хорошее и упорядоченное хозяйство. По этой причине… знатные дамы и господа должны ввести в своих домах добрые правила. Но поскольку не все могут думать или править так, как надобно, и поскольку это даже не вполне согласно с их достоинством, если они станут заниматься разнообразием своего домашнего стола, мы считаем для них первостепенно важным иметь такого человека, который верен и опытен в ведении домохозяйства (bien experimenté en l’oeconomie). Этот человек должен быть абсолютно и во всех отношениях главой домохозяйства (chef d’hostet) и начальником над всеми прочими слугами. Он не должен давать отчета никому, кроме хозяина дома, от которого он получает свою власть приказывать другим». Домохозяйство, так же как и династическое государство, рассматривается здесь как единая иерархическая и личностная система господства.

Примерно двумя поколениями позднее, в 1700 году, Одиже (Audiger), занимавший некоторое время высокую должность среди прислуги в доме одного из сыновей Кольбера, опубликовал подробное наставление о порядке ведения и организации большого аристократического домохозяйства под заголовком «Правильный дом и искусство домоуправления»[234]. Его рассуждения показывают нам хозяйствование менее расточительное, соответствующее скорее буржуазному хозяйственному этосу. Это тип домохозяйства молодой еще тогда чиновной знати, который сохранился, вероятно, в доме потомков Кольбера, несмотря на их сравнительно быстрый переход в сословие «дворянства шпаги». Возможно, это небольшое сочинение было написано и специально для семейств этой чиновничьей знати, которая в это время особенно сознательно вырастала в особую категорию нового дворянства, претендовавшую на такой же ранг и та кой же вес в обществе, как и старое «дворянство шпаги».

В этом сочинении мы находим, помимо прочего, весьма подробные указания, касающиеся круга обязанностей интенданта, «менеджера» большого дворянского домохозяйства. Они дают хорошее понятие об объеме и о важности (по буржуазным критериям) тех обязанностей, которые придворная знать, руководствуясь своими собственными критериями, предоставляла тому или иному слуге. Основная масса придворной знати, особенно высшей, во главе с ее образцом — королем считала занятие счетоводством и балансами делом низкого социального ранга и видела признак своих привилегий и соответствующей ее статусу свободы в том, чтобы заниматься, в сущности, только распределением расходов. Поэтому люди двора в действительности оказывались зависимыми от своих слуг и даже пленниками своих собственных интендантов в гораздо большей степени, чем могли бы признаться в том себе самим. Одиже находит для этого положения дел вполне откровенное выражение.

«Вот таким образом — писал он, — интенданты своим усердием и талантом поддерживают и приводят в порядок почти разоренные имения, тогда как другие своими промахами и небрежением разоряют и доводят до полного краха самые знатные семьи, чему мы имеем немало недавних ярких примеров, касающихся нескольких принцев и других знатных вельмож, весьма известных в обществе»[235].

Целый ряд общественных процессов, в том числе процесс Французской революции, станет понятен для нас только после того, как мы осознаем, что хозяйственный этос «маленьких людей», буржуазный хозяйственный этос, ориентированный на подчинение расходов доходам и, в меру возможности, на превышение доходов над расходами как средство для образования капитала и для инвестиций, приобрел значение господствующего хозяйственного этоса целого общества в связи с выдвижением прежних «маленьких людей» в положение господствующего слоя. Этот хозяйственный этос не был, как это порою кажется сегодня, просто выражением некоей от природы свойственной или, по крайней мере, доступной всякому человеку «рациональности» мышления. Отличающийся от него хозяйственный этос придворной аристократии — как это видно и из вышеприведенного текста — не был выражением неразумия этих людей, слабости их интеллекта или тем более какой-либо особой их порочности, недостатка «морали». Ошибкой было бы объяснять характерные установки целой группы людей, обусловленные специфической социальной структурой этой группы, с помощью понятий, представляющих эти установки как конститутивные, а может быть даже и врожденные, свойства отдельных индивидов. Регулярно происходящее разорение семейств «дворянства шпаги» было постоянно встречающимся явлением в обществе ancien régime, обусловленным структурой высших классов этого общества, подобно тому, как банкротство фирм — постоянно встречающееся явление в буржуазном обществе.

Социальная позиция домового интенданта как институционализованная сфера труда весьма характерна для специфической схемы разделения функции в этом обществе, а значит, и для тех обусловленных взаимозависимостью необходимостей, которые, насколько возможно, освобождали дам и господ в кругу придворной аристократии от занятия домом и хозяйством. Вот как Одиже описывает обязанности интенданта:

«Ему по должности и обязанностям положено ведать в целом всеми владениями, доходами и делами знатного сеньора; ему положено в точности знать их нынешнее состояние, приносимую прибыль и виды на будущее, чтобы исходя из этого управлять расходами и отдавать распоряжения насчет самых неотложных выплат; о последних он должен составить себе особливо точное представление, дабы избежать в этом деле всевозможных осложнений и претензий.

Так как наиболее обширные владения знатных особ по большей части находятся в деревне и в каждом из их имений есть арендаторы и сборщики податей, интендант должен следить за оными арендаторами и сборщиками и при перезаключении договоров с ними отдавать предпочтение самым лучшим и платежеспособным из них; заботиться о том, чтобы во время действия арендного договора они не растрачивали попусту доходов, не портили арендуемой земли и не рубили леса и прочих деревьев помимо тех, что указаны в арендном договоре. Он должен следить также за прудами, лесом, лугами, метериями, городскими домами, а особливо за тем, чтобы сеньориальные подати неукоснительно собирались в должное время в должном месте и не могли бы исчезнуть и забыться за давностью лет; для этого ему полагается принимать все надлежащие меры.

Ему следует также вести учет денег, которые он дает управляющему на текущие хозяйственные расходы; следить за тем, чтобы они тратились с пользой и еженедельно получать в этом отчет от управляющего, дабы все знать и ничего не упустить; обязать управляющего каждый месяц предоставлять точные сведения обо всех сделанных и предстоящих расходах; подавать эти сведения сеньору, дабы тот мог все соизмерять со своими доходами и не обременил бы себя некстати непомерными расходами, превосходящими его возможности. Интендант также должен регулярно записывать, сколько денег к нему поступает и как он их распределяет, сколько дает сеньору, сколько его служащим и прислуге, сколько торговцам, сколько идет на выплату пенсий, на содержание домов и прочего имущества в городе и в деревне; ото всех ему следует получить расписки, чтобы, ежели возникнет необходимость отчитаться, он мог бы предъявить весомые доказательства того, на что были израсходованы деньги.

В его обязанности также входит избегать, поелику это возможно, неразберихи и неясности в делах и не вводить сеньора в бесполезные траты и расходы, и ежели представится какое-либо новое трудное дело, то, перед тем как приступить к нему, интенданту надо будет испросить хорошего совета и во всем ему следовать»[236].

Далее следуют процитированные выше суждения об интендантах, которые могут вновь оздоровить дом, уже близкий к полному разорению, и интендантах, которые могут привести к упадку и разорить крепкий и благополучный дом. Следуют еще некоторые подробности о круге обязанностей и сфере ответственности интенданта.

Но процитированного нами до сих пор достаточно, чтобы получить более ясное представление о том, что мы сегодня назвали бы «хозяйственными» (нс вполне подходящее выражение) аспектами положения придворной знати. Это выражение не вполне подходит здесь потому, что его значение отличается чрезвычайно статичной привязкой к тому распределению власти и соответствующему разделению функций, которые преобладают в индустриальных обществах XIX и XX веков. Нынешние условия обеспечивают «хозяйственно» специализированным, «экономически» (то есть, подчиняя расходы доходам в целях экономии для капиталовложения) действующим людям большие возможности успеха и повышения статуса. Общественное мнение, представленное отчасти теория ми экономической науки — призванными, казалось бы, только анализировать факты, — возводит такое поведение в общечеловеческий идеал. При таких пред посылках кажутся или слабохарактерными транжирами, или глупцами люди, стоящие на других ступенях общественного развития, например представители придворно-аристократического общества, поведение которых не соответствует этому идеалу, которые не признают сам этот идеал как таковой, поведение которых не является, иными словами, «экономическим» в том смысле, какой придает этому выражению экономическая наука, или — как тоже часто выражаются — «рациональным». Но, полагая подобным образом те типы поведения, которые в основном считаются нормальными на нашей собственной ступени общественного развития, нормальными для людей всех времен и имплицитно считая их возможными во всех социальных формациях на предшествующих ступенях раз вития обществ, мы лишаем сами себя возможности объяснить и понять, почему и каким образом такие типы поведения получили в новейшей, индустриальной фазе развития общества ранг господствующих, нормальных, идеальных типов поведения для всех людей; как и почему вообще получилось, что «экономика» стала рассматриваться здесь как специализированная особая сфера структуры и развития общества в целом. Ибо подобное представление, совершенно несомненно, не встречается ранее второй половины XVIII века.

Соответственно, отрицательные эпитеты для людей, которые привыкли поступать «неэкономически», попадают в цель, когда относятся к людям индустриальных обществ-государств. Ибо в рамках таких обществ подобное поведение представляет собою индивидуальное отклонение от общественной нормы Но такие эпитеты бьют мимо цели, если применяются к представителям тех социальных групп, которые играли ведущую роль на предшествующих стадиях развития обществ, т. е. прежде всего к представителям прежних монопольных элит. Ибо в рамках этих элит подобное поведение представляет собою не индивидуальное отклонение от общественной нормы, а, наоборот, нормальное поведение — поведение индивида, соответствующее непременным условиям его социализации, институционализованным критериям групповой принадлежности в его обществе — короче говоря, оно соответствует господствующей норме. В схеме этих общественных необходимостей то, что мы называем «хозяйственной» необходимостью, еще не играет особой функциональной роли; и уж конечно, она не является высшей из всех необходимостей. В придворном обществе как мы видели, честь, ранг, поддержание и возвышение социальной позиции своего дома, равно как физическая храбрость, а довольно часто и воинские успехи имели в качестве детерминант поведения совершенно однозначное первенство перед тем, что мы могли бы классифицировать как «хозяйственные» детерминанты, — если бы при данной структуре общества их вообще возможно было изолировать от этих последних. Тем самым мы вовсе не хотим сказать, будто для этих людей не имело значения приумножение их имущества и их доходов Их сословию и их самоощущению противоречило только умножение имущества или доходов посредством того, что мы сегодня рассматриваем как специфическое и специализированное хозяйственное поведение. Но они не имели решительно ничего против того, чтобы приумножать свое имущество, и довольно часто стремились к этому — например, предпринимая грабительские военные походы, добиваясь подарков короля, получая наследства и заключая браки.

Насколько не по душе им было «хозяйственное» поведение в сегодняшнем смысле этого слова, особенно отчетливо показывают цитированные нами выше рассуждения о круге функций домового интенданта. Как мы видели уже в начале этих рассуждений, именно домашний интендант должен следить за тем, чтобы расходы домохозяйства не слишком сильно превышали его доходы. То, что они превышают их и большое аристократическое домохозяйство живет долгами, рассматривается обыкновенно как нечто неизбежное и сравнительно нормальное. Нет нужды разъяснять различие между «нормальными долгами» коммерческих предприятий, т. е. кредитами, полученными от специализированных кредитных предприятий в целях расширения производственной или торговой деятельности, а значит, главным образом ради образования капитала, — и «нормальными долгами» больших придворно-аристократических домохозяйств — в сущности, потребляющих единиц. На домового интенданта здесь возлагается ответственность за то, чтобы хозяин дома был избавлен от домогательств кредиторов и от неприятностей с ними. Он должен беспокоиться о том, чтобы управляющие и арендаторы, с одной стороны, и поставщики, с другой стороны, не надували его хозяина. В круг его обязанностей входит получать от дворецкого (maitre d’hostel) — т. е. человека, отвечающего конкретно за дом, а не надзирающего за всеми владениями хозяина, как сам интендант, — еженедельный отчет обо всех расходах, чтобы быть постоянно в курсе этих расходов, и один раз в месяц — общую сводку бюджета. Именно эту сводку интендант обсуждает затем с хозяином дома, чтобы тот не брал на себя никаких ненужных обязательств «hors de ses forces», которые превышают его возможности. Можно себе представить, что порой было непросто заставить хозяина или хозяйку дома воздержаться от расходов, которые они полагали для себя обязательными по своему фамильному рангу, но на которые у них недоставало денег.

Сказанного, пожалуй, достаточно. Иногда полезно бывает углубляться в подробности, чтобы увидеть масштабные линии развития или очертания структуры. В истории привыкли скрывать проблемы великосветски-аристократического общества за недифференцированными клишированными понятиями такими как «феодальный» или «традиционный». То, что мы говорим здесь о придворно-аристократическом способе ведения домохозяйства и, в частности, о должности интенданта, — это всего лишь дополнение к тому, что изложено в самом тексте для понимания своеобразия придворного общества как специфической доиндустриальной общественной формации. Но это показывает нам с особенной отчетливостью, что понятия вроде «традиционное общество» или «феодализм» слишком мало дифференцированы, чтобы выявить отличительные особенности этой последней крупной формации элиты доиндустриального периода, которая уже практически всецело зависела от денежных доходов. Было бы лучше, если бы такие понятия, как «феодализация», «феодализм» и «феодальная знать», относили в первую очередь к обществам с преобладанием натурально-хозяйственного типа взаимозависимостей, а такие понятия, как «придворное общество» и «придворная аристократия», в первую очередь к обществам, взаимозависимости в которых имеют уже преимущественно денежно-хозяйственный характер. Тем самым осталось бы достаточно места для постепенного перехода от первого общества ко второму.

Итак, эта частная фигурация «аристократ-интендант» была организована таким образом, что лица, занимавшие главенствующую позицию, располагавшие большей властью, были вынуждены следовать стратегии расходов, которая определялась приматом ранга и статуса, а лица, занимавшие подчиненную позицию, располагавшие меньшей властью, были вынуждены следовать, насколько это было вообще возможно в их более слабой позиции, стратегии расходов, которая определялась доходами их хозяина и господина. Здесь нам представляется случай поразмыслить о том, что, собственно, имеется в виду, когда говорят о социально более или менее адекватном, «реалистичном» или «нереалистичном» поведении. В этой связи мы можем только, самое большее, привлечь внимание к тем проблемам, которые попадают в поле зрения исследователя при встрече с подобными фигурациями и позициями предшествующей фазы развития общества.

Одно из понятий, с помощью которых порой берутся решать возникающие здесь проблемы, — это понятие «релятивизма». Применительно к рассматриваемым здесь обстоятельствам это понятие означает, например, что невозможно говорить о некоем абсолютном «хозяйственном этосе». Какой хозяйственный этос, какой тип поведения является «правильным» — можно было бы сказать с такой релятивистской позиции — это зависит от конкретной структуры каждого данного общества. В придворно-аристократическом обществе — можно было бы сказать в таком случае — «адекватным», или «реалистичным», было такое поведение индивида, при котором действующий субъект тратил свои доходы, в первую очередь, соответственно своему рангу, своему статусу, своей чести и принятым при дворе обычаям. Ибо такова была «норма», господствовавшая в его обществе. В буржуазном же обществе «адекватным», или «реалистичным», будет такое поведение индивида, при котором действующий субъект сообразует свои расходы, прежде всего со своими доходами, потому что в этом случае примат доходов над расходами имеет силу одной из господствующих в данном обществе норм.

Но эта формулировка показывает нам в то же время, что с этой теорией социологической относительности не все в порядке. Здесь мы сталкиваемся с проблемой, которую в дискуссии о «релятивизме» обычно игнорируют или которую, во всяком случае до сих пор, ни разу еще не поставили ясно и четко. Это проблема «правильности», «адекватности», «реалистического характера» самих конкретных общественных норм. Не может ли быть так, что в некоторой общественной формации являются общепринятыми «нормы» или «стандарты поведения», которые, может быть, на предшествующей фазе развития общества были «адекватны» действительным общественным условиям, «реалистичны», но которые, хотя они по прежнему и сохраняются в данном обществе и передаются членами этого общества от одного поколения к другому через общественное воспитание, через «социализацию», консервируются взаимным контролем и санкциями членов общества, становятся в процессе дальнейшего общественно го развития все менее и менее применимыми и реалистичными, все менее адекватными действительным общественным структурам, и в особенности действительным отношениям власти в обществе? Довольно часто ученые обсуждают исключительно лишь адекватность поведения индивида общественным нормам, но адекватность общественных норм развивающимся структурам общества едва ли когда-нибудь бывает предметом обсуждения. Не может ли случиться, что дефункционализируются сами нормы и их носители?

При наблюдении за свойственным придворной знати этосом статусного потребления, который получает здесь еще одну наглядную иллюстрацию при рассмотрении позиции ведущего служителя этой социальной группы мысль о возможности подобного устаревания, подобной дефункционализации общественных норм, ценностей, стандартов или, точнее говоря, возможности дефункционализации несущей их общественной формации как целого весьма легко напрашивается сама собою. Для воинских элит в обществах с незначительной специализацией, незначительным использованием денег и незначительным объемом торговли способы поведения в отношении к имуществу и доходу, близкие тем, которые приняты в среде придворной знати, могут быть совершенно адекватны той фигурации, которую эти элиты обрадуют друг с другом и с другими группами. Благосостояние здесь в весьма значительной степени зависит от воинской доблести и успеха на войне, а успех на войне, равно как и положение, воинский ранг, в свою очередь, зависит, в известной мере, от благосостояния воина. Включенность индивида в общества, в которых происходит постепенная (хотя и сопровождающаяся часто регрессами или сдвигами) монетаризация, коммерциализация и урбанизация, приводит к постепенной дефункционализации рыцарских норм, ценностных масштабов и установок воинского сословия, которые — часто в размытой и замаскированной форме — продолжают жить в нормах, ценностных масштабах и установках «дворянства шпаги», превращающегося в придворную аристократию. Манера рыцарей жить долгами не была столь уж «нереалистичной», покуда все договорные обязательства еще слабо гарантировались государственно-судебными санкциями и легко можно было в случае нужды ускользнуть от кредиторов, отправившись в военный или крестовый поход, или, если они настаивали на возврате долга, возможно, и просто убить их, не подвергая себя при этом особой опасности. Но Франция в XVII и XVIII веках была в этом отношении уже сравнительно упорядоченным государством. В особенности в XVIII веке даже высокопоставленным людям, даже принцам было уже не очень-то просто уклониться от выполнения своих договорных обязательств. Представители придворной знати часто жаловались на то, что рост власти короля низводит и дворянство до положения подданных. Примером того, что ощущали дворяне как низведение в положение подданных, как обесценение своего ранга, является то обстоятельство, что теперь даже высокопоставленным аристократам часто уже не очень помогал их высокий ранг, если они хотели уклониться от исполнения неприятных или, возможно, даже и разорительных для них договоров, например долговых. И это при том, что дворянство по-прежнему обладало специфическими судебными привилегиями. Перед нами — один из случаев, когда стандарт поведения, общественная норма, побуждавшая при определении потребления отдавать рангу приоритет перед объемом доходов, в ходе этого специфического общественного развития все менее соответствовала действительным обстоятельствам, изменяющимся фигурациям людей — иными словами, когда норма становилась все менее реалистичной.

Следуя эпистемологической традиции, ориентирующейся преимущественно на познание природы, теоретики социологической науки тоже уже довольно давно стараются дискредитировать использование таких понятий, как «факты» или «действительность». Хотя подробное обсуждение такого рода вопросов и не входит в задачу нашего исследования, для понимания того, о чем идет речь в этой книге, будет полезно сказать в заключение ясно и отчетливо, что придворное общество, как и все другие фигурации, какие образуют люди, вполне заслуживает наименования «фактов», «реалий», которые существуют независимо от того, пытается ли кто-либо сделать их предметом научного исследования Отличительные особенности структуры фигурации, которую составляли люди в связи с их специфическими взаимозависимостями, мы можем, с довольно высокой степенью достоверности, объяснить. Мы можем показать, как и почему сложилась эта специфическая схема взаимозависимостей, фигурация большого королевского двора и придворного общества. Это отнюдь не означает, что представленные в этой книге модели объяснения этого развития и этой фигурации представляют собою некое последнее слово, которое можно сказать в деле их научной диагностики и объяснения. Подобное заявление решительно противоречило бы научному характеру этой работы. Она — только шаг на пути к освещению этой определенной частицы общественной реальности. Но ошибки и недостатки, свойственные отдельно взятому шагу на этом пути, ничего не меняют в модальности этих фигураций, не отменяют существования их как действительно составляемых людьми фигураций, которые постепенно, со все большей определенностью удается осветить в ходе научного исследования. Исправить эти ошибки и недостатки — задача будущих поколений.

Именно поэтому важно хотя бы мимоходом указать на сложность этой специфической реальности, образуемой людьми. Поведение и нормы придворной знати, сказали мы выше, становились в ходе развития общества все менее адекватными действительности. Что именно мы хотели этим сказать, нетрудно будет понять тому, кто знает факты, к которым относятся подобные утверждения. Только категориальная переработка подобных фактов еще представляет значительную трудность для мышления при теперешнем состоянии его развития.

Когда мы говорим об «общественной действительности», то это понятие мы не вправе ограничивать одной-единственной частной фигурацией, которую мы исследуем здесь и теперь Систему отсчета для того, что мы называем общественной действительностью, образует поток фигурации, или, иными словами, совокупный процесс развития фигураций, образуемых всеми взаимозависимыми людьми, образуемых прошлым, настоящим и шагающим ныне в будущее человечеством. В отношении к ним и в самом деле можно наблюдать, что нормы, ценности, стандарты поведения человеческих групп, которые в определенной фазе развития были адекватны существующим структурам, утрачивают на более поздней ступени развития свою адекватность, свою функцию в общем контексте сложившихся здесь взаимозависимостей. Процессы подобного рода дефункционализации — это реальность, которую мы можем наблюдать всякий раз при смене общественных фигураций Они затрагивают не только нормы, ценностные установки и способы поведения отдельно взятых частных групп на определенной ступени развития общества; они могут затрагивать и целые социальные слои. Придворная знать в целом — назовем здесь только этот один пример — постепенно утратила свои функции в связи с нарастающей дифференциацией, со все большим уплотнением и удлинением цепочек взаимозависимости, в связи с растущей коммерциализацией и урбанизацией. Доказательством тому служит постепенное исчезновение дворянских и монарших позиций, как таковых, в большинстве обществ, достигших известной степени дифференциации, индустриализации и урбанизации Если мы будем рассматривать Французскую революцию просто как борьбу буржуазии против дворянства, то совершенно неверно представим то изменение общественной структуры, в котором здесь было дело. Дефункционализация не только аристократических норм, но и придворной аристократии как социального слоя происходила уже в рамках старого режима. Но то же самое происходило и с нормами и социальными позициями доиндустриальной буржуазии Цеховое и чиновное бюргерство также утратило свои функции в ходе растущей коммерциализации и индустриализации XVIII и XIX веков. Его нормы, его ценностные установки и этос также становились все менее «реалистичными». Эти установки, косные и неподатливые, какими столь часто бывают ценностные установки привилегированных слоев, в немалой степени были причиной краха всех попыток реформ, предпринимавшихся представителями восходящих групп новой буржуазии. Еще до революции обессмыслилось и утратило свою функцию то, что представителям этих элит казалось высшим смыслом и высшей ценностью их жизни. Но могущественные элиты часто не могут без принуждения извне освободиться от привычной власти их лишившихся реального смысла идеалов Дело дошло до насильственного устранения потерявших свои функции социальных групп и их традиционных привилегий, в конечном счете, потому, что старая система институтов была скреплена настолько прочно, застыла в неподвижности настолько, что самостоятельно приспособиться к меняющейся общественной действительности она не могла.

Примечания

1

О переводе слова «Figuration» и других понятий, вводимых автором, см. Предисловие переводчиков. — Прим. перев.

2

L. v. Ranke. Tagebuchblätter, 1831–1849, in: «Das politische Gespräch und andre Schriften zur Wissenschaftslehre», Halle, 1925. S. 52.

3

В этой связи может быть интересно то признание учености немецких историков, которое несколько лет назад выразил один из авторитетнейших английских ученых-историков, профессор А.У. Саутерн, в своей вступительной лекции, «The Shape and Substance of Academic History», Oxford, 1961, S. 15 ff.: «В своей вступительной лекции 1867 года Стэббс с уверенностью говорил о том, что „наступают хорошие времена“ в исторических исследованиях, ибо приходит историческая школа, построенная „на обильном собранном и организованном материале, который ныне готовится к публикации“. Он предвидел недалекое время, когда история сможет перестать быть простой задачей для детей или орудием, „которое может позволить людям произносить эффектные речи перед невежественными слушателями и издавать блестящие статьи для людей, которые читают только газеты“, и стать вещью, которую „любят и возделывают ради нее самой“, включая „широкое распространение исторического образования, которое сделает жульничество бесполезным, а фальсификацию невыгодной“.

В чем же оказалось неверным это предвидение? Говоря вполне откровенно, Англия не удержалась наравне с Германией и каждый год отставала все более и более. В 1867 году Стэббс знал, но, я думаю, не принимал в достаточной степени во внимание великую работу издателей Monumenta Germaniae Historica; и кроме того, так мог он подумать, у Англии ведь есть свои Record Publications и своя собственная Rolls Series, в которой за десять лет с 1857-го по 1867-й было опубликовано более семидесяти томов. В свете этого рекорда Стэббсу, возможно, простительно было не понять в 1867 году, что ситуация в Англии была совершенно отлична от ситуации в Германии. Но к 1877 и тем более к 1884 году он не мог не заметить различия. В Англии поток публикаций источников сократился; было обнаружено много недостатков в научном аппарате источников уже опубликованных. В Германии не только работа по изданию источников продолжалась в том же объеме и на заметно более высоком уровне научного обеспечения, чем в Англии — огорчительное различие, которое было бы еще заметнее, если бы не собственные публикации Стэббса, — но работа немецких издателей каждый год находила себе дополнение во все более и более впечатляющем множестве монографий. Теперь модно иронизировать над этими памятниками тевтонского усердия, но ни один серьезный ученый не почувствует склонности к иронии; и любому, кто видел, как это происходило, это должно было показаться самым поразительным событием в истории науки. Ничего подобного этому никогда прежде не бывало».

4

Max Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, Grundriß der Sozialökonomik, III. Abt., Tübingen, 1922. S. 133 ff., 628 ff.

5

Max Weber, aaO., S. 740.

6

Max Weber, aaO., S. 133.

7

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969, Bd. 2, S. 123 ff.

8

См. об этом «Tableau du Siecle» par un auteur connu (Saint-Cyr), Genf 1759, S. 132 «Город — это, как говорят, обезьяна двора» (La Ville est, dit-on, le singe de la Cour).

9

Смысл понятия «двор» изменяется в зависимости от эпохи, о которой идет речь. Здесь и далее в тексте оно, как и производное прилагательное «придворный», относится, соответственно словоупотреблению самой изучаемой эпохи, к двору правителя. Если бы, впрочем, речь шла здесь в первую очередь не о Франции, а о Германии, то нужно было бы ввести одно характерное ограничение. Дело в том, что здесь, прежде всего на западе Германии, домовладения не столь высокой знати — например, графов — тоже имеют порою в некоторых отношениях характер, подобный «двору»; а поскольку в Германии не вся власть сосредоточивается в одном монаршем дворе, то и эти мелко-придворные образования, вплоть до двора владетельного сельского дворянина, имеют здесь совершенно иное социальное и культурное значение, чем аналогичные образования во Франции.

10

См. System der Soziologie, Bd. III, 2, 1. Jena 1924, S. 922.

11

В эпоху первых Бурбонов доход от государственных земель сравнительно с доходом из других источников, прежде всего от сбора налогов, уже играл лишь весьма незначительную роль в поддержании королевского хозяйства. Обширные части прежних государственных земель были проданы королями в эпоху войн и бедствий XVI, даже уже XV века. Сюлли, а вслед за ним Ришелье часто сетовали на это. Оба они тщетно старались выкупить земли королевского домена обратно. См. Marion, Dictionaire des Institution du XVIéme et XVIIIéme Siècle, Paris 1923, статья «Domaine».

12

См. Max Weber, «Wirtschaft und Gesellschaft», Tübingen 1922, S. 750. Его подход к проблеме — а это, пожалуй, не более чем подход — идет дальше, чем концепция Торстейна Веблена, которому принадлежит та заслуга, что в своей книге «Теория праздного класса» (Veblen, Th. Theory of the Leisure Class, 1895) он — вероятно, первым — рассмотрел проблемы статусного потребления как проблемы социологические.

13

В предметном указателе к «Хозяйству и обществу» у него тоже упоминается только относящееся совсем к иной эпохе «придворное право».

14

W. Sombart, Der moderne Kapitalismus, 5. Aufl. Mchn. u. Lpzg. Bd. I, 2, S. 720/2 1.

15

«Королевские дома». См. В. Forbonnais, Recherches et considerations sur les finances de France, 6 Bde., Liège 1758, где перепечатано множество этих смет.

16

М. Weber, W. u. G., S. 679.

17

W и G., S. 684.

18

В полном соответствии этой формулировке Макса Вебера, хотя, возможно, и немного чересчур обобщая, говорит, например, М. v Boehn, Frankreich im 18. Jahrhundert, Blnо. D. S. 46: «Каждый француз видел в своем короле главу своего собственного семейства… В среде знати и высшего чиновничества не могли заключаться никакие браки без предварительного согласия короля. Король мог даже заключать браки без — и даже против — воли родителей. Его воли в подобных случаях было достаточно, чтобы сделать невозможным всякое сопротивление». «Каждый, — пишет Ретиф де ла Бретонн незадолго до революции, — смотрит на короля как на совершенно личного знакомого». См также La Bruyère, les Characteres, Du souverain ou de la république: «Назвать короля „отцом народа“ значит не столько восхвалять его, сколько назвать его своим именем или дать ему определение» (Nommer un roi «père du peuple» est moins fair son eloge que l’apeller par son nom ou faire sa définition) Хорошо правит тот король… «который делает из двора и даже из всего королевства как бы одну семью, полностью объединенную под властью одного хозяина» (qui fait d’une cour, et méme de tout un Royaume, comme une seule famille unie parfaitement sous un meme chef).

19

«Дом короля». Чтобы уже здесь дать общее представление об этом процессе, о котором мы еще будем говорить подробнее процитируем одну статью Мармонтеля (Энциклопедия, ст. «Grands»), который резюмирует его следующим образом: «Франция когда-то сформировала очень плохую федеративную государственную систему, лишенную единства и постоянно враждующую с самой собой. Начиная с Людовика XI все эти отдельные государства были объединены в единое целое. Но крупные вассалы сохраняли еще в своих доменах власть которую имели в эпоху своих первых сюзеренов, а губернаторы, занявшие место этих сюзеренов присвоили себе власть. Эти две группы создавали препятствия для королевской власти, которые необходимо было преодолеть. Наиболее мягким и потому наиболее мудрым средством было привлечь ко двору тех, кто, находясь в отдалении… и среди народа, привыкшего им подчиняться стали казаться такими грозными» (La France formoit autrefois un gouvernement fedéra lit très mal, combiné et sans cesse en guerre avec lui-méme Depuis Louis XI, tous ces coétats avoient ete réunien un. Mais les grands vassaux conservoient encore dans leurs domaines l’autorité qu’ils avoient eue sous leurs premiers souverains, et les gouverneurs qui avaient pris la place de ces souverains, s’en attribuoient la puissance. Les deux partis opposoient a l’autorité du monarque des obstacles qu’il falloit vaincre; le moyen le plus doux et par consequent le plus sage étoit d’attirer a la cour ceux qui dans l’eloignement… et au mileu des peuples accoutumés a leur obeir s’etoient rendus si redoutables).

20

Diderot et D’Alembert, Encyclopédie ou Dictionnaire raisonne des sciences etc. Мы цитируем здесь и далее по Женевскому изданию 1777 г. и сл. Далее ссылки на Энциклопедию обозначаются сокращенно «Enc.» с указанием названия статьи «Art.» — Прим. перев.

21

Enc. Recueil des Planches Bd. 2, Abt. Architektur, таблица 28. Представленный там план составлен Блонделем, королевским архитектором Конечно, не все дома XVIII века соответствовали в частностях этому плану, однако подобный план, воспринимавшийся как образец, полезен для нас, он показывает, как представляет себе опытный архитектор оптимальное строительное решение для подобных жилищных потребностей.

22

S. Jombert. Architecture moderne, Paris 1728, S. 43 ff.

23

Задний двор — так называется либо двор в городской постройке отделенный от основного здания, вокруг которого сосредоточены помещения, предназначенные для каретного сарая конюшен, либо пространство, превращенное во внешний по отношению к зданию проход, ко торым слуги пользуются, не будучи замеченными из апартаментов хозяев и главного двора. (Basses-cour… on appelle ainsi dans un batiment construit a la ville une cour separee de la principale autour de laquelle sont eleves des bailments destinees aux remises aux ecuries ou bien ou sont places de degagement par les dehors, pour que le service de leur bailments se puisse faire et sans etn apperfu des appartements des maitresetde la cour principale) (курсив наш. — H.Э.). Enc. Art. «Basse cour». Во всех тех слоях и общественных формах, в которых жена хозяина дома исполняет функцию домохозяйки или в которых хозяин желает в той или иной форме сам надзирать за прислугой, помещения для слуг расположены, по возможности, так, чтобы нетрудно было осуществлять более или менее постоянный надзор. А здесь, как видим, относительная отделенность помещений для слуг, и прежде всего кухонных комнат, от комнат хозяев является характерным выражением того, что хозяева хотят как можно меньше соприкасаться с этими закулисными делами. Придворная дама — не домохозяйка. Об этом свидетельствует это полное отделение кухонных комнат от сферы ее надзора. Еще нагляднее это станет, если мы посмотрим на противоположный пример. Один писатель XVI века (Olivier de Serves, Theatre d’agriculture chap 5: Dessin du bastiment champestre Bd. 1, p. 21) следующим образом описывает устройство сельского усадебного дома знатного дворянина: «По плану ваша кухня будет помещаться на первом этаже дома, около гостиной, через которую вы будете входить в спальню. Из-за того, что те, кто находятся на кухне, пребывают совсем близко от гостиной и спальни, где вы часто бываете, вас будут касаться окрики, подгоняющие медлительных, скандалы, проклятия, мелкие кражи слуг и служанок» (Vostre cuisine sera posee au premier etage de la maison au plan et pres de vostre salle, de laquelle entrerez dans vostre chambre, par ainsi ceux qui sont dans la cuisine, par lapproche de la salle et de la chambre oil vous estes souvent, s’en trouvent cortrerolles et reprimes les paresses, crieries, blasphemes, larcins des serviteurs et servantes).

24

См. Приложение 2, с. 346.

25

См. Enc. Art. «garde-manger».

26

Enc. Art. «Office».

27

Если поискать, то, конечно, и в изящной словесности порой встретишь в примечании упоминание о некоторых из domestiques. Например, швейцарец в качестве стража, который смотря по полученному приказанию, должен впускать или прогонять гостей, многократно упоминается у Laitzun, Pariser Gespräche, in: Blei, Geist des Rokoko, München. 1923, S. 51 u. 55

28

См. об этом: A. Schulz, «Das hausliche Leben der europaischen Volker», München und Berlin 1903, S. 60.

29

«Кража, совершенная слугами, наказывается более строго, нежели любая другая поскольку она заключает в себе ужасное злоупотребление доверием и потому, что хозяевам приходится оставлять в руках своих слуг много вещей» (Le vol domestique est puni plus severement qu’un autre vol, parce qu’il renferme un abus horrible de la confiance et que les maitres sont obliqes de laisser beaucoup de choses entre leurs mains) Кстати, Вольтер в своей вышедшей позднее книге «Prix de la justice et de l’humanite» (1777) гневно протестовал против этого варварства — убивать людей из-за какой-нибудь мелочи только потому, что украдена она у хозяина дома К чему с другой стороны, приводит подобное экзистенциальное пренебрежение к «domestique» даже в ближайшем окружении Вольтера особенно отчетливо показывает нам случаи, о котором сообщает в своих мемуарах его секретарь Лоншам, бывший камердинер его подруги маркизы дю Шатле: маркиза явилась перед ним в ванной обнаженной таким образом, что повергла его в величайшее смущение, между тем как сама совершенно как ни в чем не бывало выбранила его за то, что он не подливал как следует горячей воды. Брандес, который цитирует это место из мемуаров в своей книге о Вольтере (немецкий перевод: Berlin о. D. Bd. I, S. 340/41), говорит в пояснение: «Ее не смущает, что она показывается неодетой перед лакеем; она не рассматривала его как мужчину в отношении к себе самой как к женщине». В этой связи находит себе объяснение один аспект в поведении людей двора. Постоянное распоряжение слоем людей мысли которых совершенно безразличны слою господ, приводит к тому, что люди, принадлежащие к этому последнему, несравнимо свободнее являются перед другими людьми обнаженными — например, при одевании и раздевании, но также и в ванной и даже при других интимных отправлениях, — чем это бывает в обществе, не обеспеченном таким обширным персоналом прислуги. Дворяне показываются такими перед своими слугами, а король — и перед дворянами.

30

Если перед комнатами господ была вторая передняя, то она предназначалась для людей «au dessus du commun» (см. Enc. Art. «domestique»), т. e. в данном случае прежде всего стоящих выше слуг. Но под людьми, стоящими выше простого народа здесь следует понимать не гостей, например, с таким же социальным статусом, как у хозяев дома; этих людей вхожих в круг общения господ, ведут в саму спальню либо в кабинет, находящийся между передней и спальней, если речь идет о приватных покоях господ, — или же, если речь идет об общественных комнатах, чаще всего в следующий за передней салон. А в рассказе из жизни мадам д’Эпинэ, (Thirion, La vie privée des financiers, 1895, S. 306.) мы находим описание всех, кто собирается в передней перед дверью спальни богатого господина или если передних две, то в зависимости от своего социального ранга — частью в первой, частью во второй из них,

31

Enc. Art. «appartement».

32

Due de Lauzun, Pariser Gespräche, цит. по Blei. Geist des Rokoko, München 1923. S. 49.

33

См. Enc. Art. «manage (droit naturel)», где о женщине один раз прямым текстом сказано, что благодаря браку она приходит «к свободе» (a la liberté).

34

См. Enc. Art. «famille», «maison».

35

При этом следует признать, что первая, до известной степени, оказывала влияние на воззрения последней, так что границы употребления понятии «maison» и «famille» в ancien régime не безусловно совпадают с намеченными выше границами между реальным типом дворянского брачного союза в смысле «дома» и буржуазного в смысле тесной по объему и полной контактов семейной жизни.

36

D’Avenel, Histoire de la fortune française. Paris 1927, S. 302.

37

«Les habitations prennent dirferens noms selon les difterens etats de ceux qui les occupent. On dit „la maison“ d’un bourgeois, „l’hôtel“ d’un grand, „le palais“ d’un prince ou d’un toi». Enc. Art. «hôtel».

38

См. Enc. Art. «Palais».

39

Это обозначение, равно как и переработанные далее материалы, взяты из Enc. Rec. d. Planches Vol. 2, Architecture.

40

То, что и финансисты — налоговые откупщики и их близкие — причисляются к сословным слоям общества, может казаться сегодня удивительным только в силу некоторой искаженности перспективы. Старание финансиста направлено, прежде всего, на то, чтобы приобрести ранг, положение, социальный престиж и, если это возможно, поучить для себя или, по крайней мере, для следующего поколения дворянский титул и вести жизнь дворянина, т. е. жизнь, определяемую в первую очередь соображениями престижа. Это важно уже и потому, что показывает нам: обладание капиталом или точнее говоря, обладание деньгами вовсе не обязательно должно быть связано с «капиталистическим» умонастроением или образом жизни. От общей структуры данного общества зависит, каких целей надеются достичь путем приобретения капиталов восходящие семейства третьего сословия, и каких целей они могут достичь.

41

«Les autres fonctions des citoyens e’est a dire les plus utiles se content du nom humiliant du projes sion ou métiér». Dangeul, Remarques sur les avantages et les désavantages de la France, 1754 S. 72.

42

«Particulier» как антоним «public». Enc. Art. «particulièr».

43

Планы различных типов домов, которые мы использовали здесь только для проверки наших суждений, см. также Jombert, Architecture modern. Paris, 1728.

44

В развитии общества есть поднимающиеся и спускающиеся формы культуры и идеи. Здесь перед нами пример постепенного подъема культурных форм. Легко заметить, что он находился в функциональной связи с восхождением профессиональных и массовых слоев общества. Экономичность, удобство, симметрия и прочность до известной степени утвердились по мере этого восхождения как главные качества домов, но утверждаться им пришлось прежде всего в соперничестве с тем типом дома, который в ancien régime был привилегией домов высших сословий и для которого особенно характерны «пять архитектурных ордеров» (см. след. прим.). Этот традиционный способ украшения домов, ориентированный на социальное обособление, на престиж и представительность уже в самом ancien régime оказал некоторое влияние на устройство домов в низших сословиях. Уже здесь этот способ оформления дома и фасада постоянно в трансформированном и упрощенном виде опускался с верха общества в более низкие слои. Борьба между этими двумя тенденциями — между экономичностью и репрезентативным украшением орнаментами, которые считаются одновременно символами сословия и престижа, — продолжалась еще долго она продолжается и по сей день, хотя репрезентативный характер старых украшений со временем и потускнел. Эта борьба поддерживалась тем, что вслед за аристократическими слоями, а отчасти вместе с ними все новые и новые волны восходящих буржуазных слоев, стремясь к социальному обособлению, представительности и престижу, используют в качестве выражения своей воли к престижу и элитарности старые сформированные высшим сословием ancien régime стилистические элементы, с определенными вариациями (особенно во Франции, а в Германии присоединяется еще тот или иной стилевой элемент из других эпох), между тем как одновременно обусловленная потребностями широких слоев работающей буржуазии непременная экономичность жилья способствовала выдвижению иных тенденций в архитектурных формах. Конфликт между экономичностью и стремлением к украшению дома в смысле традиционных символов престижа стал одним из источников кичевого стиля в архитектуре.

45

«… Doivent avoir un charactère qui ne tienne ni de la beaute des notels n de la simplicite des maisons ordinaries. Les ordres d’Architecture ne doi ent jamais entrer pour rien dans leuis decoration, malgré l’opulence de ceux qui les font elever». В эпоху старого порядка существовало пять таких «ordres d’Architecture»: ионический, дорический, коринфский, близкий коринфскому ордер под именем «l’ordre composite» и тосканский. Выразительное содержание этих разновидностей стиля весьма точно различают в отношении различных социальных слоев (см. Enc. Art. «ordre»).

46

Как случилось, что подобные воззрения выражаются в Энциклопедии, — на этот вопрос мы в данном контексте ответить не можем. Укажем, однако, по крайней мере, на то, что в Энциклопедии есть целый ряд статей, в которых сословная дифференциация описывается как нечто совершенно естественное (см., например, Enc. Art. «noblesse»), хотя в большинстве случаев и производятся разного рода идеологические перетолкования.

47

Планы таких домов находим в Энциклопедии, аaО, PI. XXV и XXVI.

48

В данном описании, что вполне понятно, мы можем отвлечься от промежуточных слоев, таких как финансисты или юристы, которые хотя и принадлежали к буржуазии, однако в образе жизни подражали знати и отчасти превосходили ее. Также и для того, чтобы понять эти промежуточные слои, необходимо прежде всего понять сначала придворные слои, задающие общественную модель.

49

«Le caractere de leur decoration exige une beauié asso rtie a la nais sanc eau rang des per sonnes qui la font batir, né anmoins ils ne doivent jamais annoncer cette magnificencre réservée pour les palais des ro is». См. Enc. Rec. d. PI. Vol. II Arch. Vième Parrie

50

«…qui ne tenant pas le méme ra ng dan s l a s oci été doi ve n t avoir des habitations d on t l ord on nance annonce la superiorite ou l ’ inf é riorite des differents ordres de l ’ etat».

51

«Pour l a demeure du militarie on devia faire presider un caractere martial, annoncé par des corp s rectilignes, par des pleins a-peu-près égaux aux vuides, et par architecture qui puise son source dans l’ordre dorique.

Pour la demeure de l’homme d’Eglise on fera choix d’un caraclère moins sévere qui s’annoncera par la disposition de ses principaux membres, par des repos assortis et par un style soutenu qui ne soit jamais démenti par la frivolite des ornements.

Enfin pour la demeure du magistrat on saisira un caractère qui devra se manifester par ia disposition générale de ses forms, et la distribution de ses parties, les seuls moyens de parvenir adésigner sans équivoque des les dehors de I’édifice, la valeur la piété, l’urbanite.

Au reste, nous le répetons, il faut se ressouvenir d’éviter dans ces différents genres de composition la grandeur et la magnificence du ressort des palais des rois».

В буржуазно-капиталистическом мире XIX века предметы потребления также получают функции представительства и престижа. Но то, что подлежит репрезентации в сословном обществе старого порядка, — это как мы сказали, в первую очередь сословие и ранг, которые однозначно связывают индивида с рядом других людей, с более или менее многочисленным слоем или группой. Каждый вновь вступающий в сословие тоже должен приспособляться к традиционным, изменяющимся лишь постепенно формам выражения в своей группе. Группы, или касты, как целое — вот настоящие источники престижа; поэтому внешний вид имущества человека, предметов его потребления на самом деле призван выражать именно его принадлежность к той или иной сословной группе, место на определенной ступени в иерархии, причастность к ее привилегиям и ее авторитету. В буржуазном же обществе прежде всего в конце XIX века, подлежит репрезентации прежде всего богатство, причем богатство отдельной семьи. Не останавливаясь здесь обстоятельнее на этом знаменательном различии, противопоставим вышеприведенному описанию другое относящееся к буржуазной эпохе, которое может быть в некоторых нюансах чересчур однозначно представляет нам сложные обстоятельства, но которое все же дает нам в этой связи довольно хорошее представление о перемене смысла и форм репрезентации и стремления к престижу. «Чтобы узнать, как выглядит господин Женни Трайбель, нужно поглядеть на собачку-болонку, сидящую с ней в экипаже. Ценность этой болонки определяется не столько ее прелестным видом, не только хорошим и любезным нравом, который ее, видимо, отличает, но прежде всего тем, что вы знаете — эта болонка очень дорогая. Так и с представительностью, исходящей от госпожи Женни Трайбель: все равно, выглядят она смешной или нравится, довольно того, что она недешево стоит. Деньги, которые госпожа Женни Трайбель тратит на себя на свои платья, свои обеды, свое окружение, определяют ее, Женни Трайбель, общественную ценность… наступило разделение труда — мужчина обязан зарабатывать деньги, женщина — представлять мужчин». Из Ernst Heilborn , Zwischen zwei Revolutionen, Bd. II, S 127/28).

52

См. об э том также Enc. Art. «noblesse d’épée».

53

Материал об этом, а также о дальнейшем мы заимствуем прежде всего из Eam. et J. de Goncourt, la Femme au XVIIIe siècle Paris 1877, und V. du Bled, la société française XVIe au XX siècle Bd. 5.

54

aaO., Перевод по немецкому изданию Hyperionverlag, Mchn. 1920, Bd. I, S. 61.

55

Аббат Куайе (Abbe Coyer) в своем сочинении «Noblesse commerçante» предлагает поправить бедственное положение дворянства предоставив ему свободу заниматься профессиональной и торговой деятельностью. Обсуждая это свое предложение, он говорит в том числе (D é veloppement et d é fense du syst é me de la Noblesse commer ç ante Amsterdam 1757, S. 136/37): «Те из нас, кто пугаются идеи „коммерческого дворянства“, изучают вместе с г-ном де Монтескье принцип монархий — честь, этот предрассудок, порождающий достоинство. Они говорят, что этот принцип уничтожится противоположным принципом, характеризующим коммерцию, — интересом» (Ceux d’entre nous qui se laissent effaroucher par l‘idee d’une Noblesse commerçante examment avec M. de Montesquieu le prindpe des Monarchies I’honneur, cet honneur de prejuge, pere de la valeur Principe que se detruirait, disent — ils, par un principe tout contraire, qui se trouve dans la commerce, l’interet). Мы видим, как отдавали себе отчет в различиях побуждающих мотивов у буржуазии и дворянства в эпоху старого порядка.

56

Отголосок этого рода оценок слышится еще и сегодня в выражениях вроде «изысканный господин» (ein distinguierter Herr); но строгий смысл понятия «изысканности» как выражения социального ранга ощущается лишь весьма слабо, и на первый план выступило значение слова как выражения для внешнего вида, который прежде был неотделим от социального ранга.

57

«С той поры как третье [сословие] обогатилось, многие наемные солдаты стали светскими людьми. Наследники Самуэля Бернара теперь не Тюркарэ, а Пари-Дюверней; Сен-Джеймс, Лаборд — утонченные, образованные сердцем и духом, тактичные, знающие литературу философию, благотворительные, организовывающие праздники, гостеприимные. Один нюанс: мы встречаем у них то же общество, что и у больших вельмож. Их сыновья бросаются деньгами так же элегантно как молодые герцоги, с которыми вместе они ужинают» (Depuis que le Tiers s’est enrichi beaucoup de roturiers sont devenus gens du monde Les successeurs de Samuel Bernard ne sont plus des Turcaret mais des Paris-Duverney, des Saint-James, des Laborde, affines, cultives de coeur et d ’ esprit, ayant du tact, de la litterature, de la philosophic de la bien — faisance, donnant des fltes, sachant recevoir A une nuance pres, on trouve chez eux la meme societe que che un grandseigneur Leurs fils jettent i’argent par les fenetres aussi elegamment que les jeunes dues avec lesquelles ils soupent). Taine, Les origins, ancien regime, Bd II, Кар III, 3, S. 173.

58

Henry See, Franzosische Wirtschaftsgeschichte, Jena 1930, S. 170.

59

О растущем обнищании знати см. также Токвиль, l’ancien regime, Кар. 8. Он цитирует также жалобу одного дворянина в 1755 году, который говорит: «Несмотря на свои привилегии, знать разоряется и с каждым днем теряет свое значение, в то время как третье сословие завладевает ее богатством».

60

Н. Taine, Les origines, Ancien regime, Bd 1, К 2, 2.

61

Montesquieu, Esprit des Lois, книга XIII, глава XX.

62

См. об этом также Приложение 1.

63

См. D. Ogg, Louis XIV, London 1967 (О.U.P.), S. 140.

64

Тем не менее, французский двор, как еще выяснится в дальнейшем, отнюдь не вписывается в тот образ, который обычно связывают с понятием «общности». Но этим мы не хотим сказать того, например, будто общественная формация абсолютистского двора лучше соответствует противоположной ему категории «общества».

65

См. об этом Taine, les origines…, l’ancien regime, Bd, I, Кар. 2. I, S. 191: «Монархия произвела двор, который произвел утонченное общество».

66

См. Е. е J. de Goncourt, La femme… Кар. 2.

67

Этот перенос центра тяжести хорошего общества и общества из дворца короля во дворец принцев, а оттуда — в отели высшей знати и — на некотором расстоянии от них — богатого сословного бюргерства нашел себе выражение, помимо прочего, в стиле хорошего общества. Шаги от классицизма к рококо, от рококо к стилю Людовика XV довольно точно соответствуют этому переносу акцента и трансформации придворного общества.

68

При нем впервые часть крупных придворных фамилий, например Роан, Ноай, Монморанси, удалились от двора См. в том числе Boehn, Frankreich im 18. Jahrhundert, Bln. о. D, S. 67.

69

Что эта граница еще есть, заметно, например, по таким проявлениям, как следующее, которое одновременно характерно как подтверждение кое-чему из сказанного выше о ценностных предпочтениях и мотивациях «monde». Неккер, как министр, дает блестящий праздник. «Обнаружилось, — говорит современное известие, — что это событие создало ему больше кредита королевской милости и прочности положения, чем все его финансовые операции. Говорят, что даже в день, когда он составлял свое завещание, двадцатую часть того, о чем он говорил, составляли воспоминания о празднике». Corresp. secrete V, 277, цит. по: Taine I, Кар. 2, 2, S. 108.

70

«Он, — говорит однажды Сен-Симон в обобщающей характеристике Людовика XIV после его смерти — повелел устроить в Версале бесчисленное множество квартир, и, если вы просили об одной из них, вы этим льстили ему». Там же он говорит о «громадных зданиях», которые король одно за другим велел выстроить в Версале.

71

Memoires, Paris, Delloye, 1843, Bd. 17, Кар. 35, S 248.

72

См. Boehn, Frankreich i m 18. Jahrhundert, Bln. о D., S. 109.

73

Enc. Rec. d. PI. Archit. Vieme partie, S. 25.

74

S. Blondel, De la distribution des maisons de plaisance, Paris 1737.

75

См. выше, S. 17

76

См. о дальнейшем Marion, Dictionnaire des Institutions de la France au XVII et XVIII siecle, Paris 1923, статья Etiquette, а также St. Simon, Memoires, 1715.

77

Сен-Симон описывает здесь несколько иначе: он говорит, что сначала входили врач и кормилица короля (пока она была жива), которые обтирали его.

78

Должность grand chambellan, или старшего спальника, — одна из значительных должностей при дворе. Занимающий ее надзирает за всеми officiers de la chambre du roi, см. Enc. Art. «chambellan».

79

Точное название ее — «bouche», см. об этом также с. 26 и Enc. Art. «bouche».

80

На этом примере видно, почему очень многие из этих титулов оставлены здесь без перевода. Можно было бы говорить о великих или старших камер-офицерах или о старших камер-служащих. И то и другое выражение вызвало бы совершенно неверные ассоциации. Все эти придворные чины покупаются за деньги; впрочем, на это нужно разрешение короля, а кроме того, в эпоху Людовика XIV они были исключительной привилегией знати. Ни структура, ни функции этой придворной иерархии даже отчасти не тождественны тому, что мы понимаем сегодня в немецком языке под «офицером» или «чиновником».

81

Аналогичные структуры, к примеру очень большая терраса, часто встречались в загородных домах высшей знати. Интересно видеть, как архитектурный обычай использовался здесь для целей придворного этикета. Галерея или терраса (см также Blondel, de la distribution des maisons de plaisance Paris 1737, S. 67), бывшая, возможно в других случаях местом непринужденного светского общения, приобретала здесь одновременно функцию Antichambre, служебного помещения для придворной знати, и ее вместительность позволяла собрать здесь весь двор

82

См. Enc. Art. «chambellan».

83

Реконструкция подобного церемониала с близкого расстояния облегчает, как видим, понимание значения этого общественного феномена в более широком контексте структуры господства. В этом придворном церемониале слились в неразделимый функциональный комплекс по меньшей мере три слоя функций: пользы, престижа и господства, или государственные. Постулированная Максом Вебером полярная противоположность целевой и ценностной рациональности оказывается не столь адекватной, если мы попытаемся применить ее к феноменам подобного рода

84

По сообщению камеристки Марии-Антуанетты, мадам Кампан. цит у Вoehn. Frankreich im 18. Jhdt., S. 75.

85

См. Boehn, Frankreich im 18.Jhdt. S. 75.

86

По сообщению мадам Кампан, цит у Boehn. Frankreich im 18 Jhdt, S. 73.

87

См Boehn, Frankreich im 18. Jhdt. S. 128.

88

St. Simon, Memoiren (1702) übers. v. Lotheisen, Stuttgart 1814/15, Bd. I, S. 142/43.

89

St. Simon, Memoiren, Bd. I, Кар. 16.

90

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Basel 1939, Bd. 2, S. 312 ff.

91

См. как пример общественной формации соответствующего рода в рабочем поселке: N. Elias, W. Scotson, The Established and the Outsiders, London 1965.

92

«…Никогда не судят о вещах как таковых, но через суждение человека о них…» — St. Simon, Memoires, Bd. X, Кар. 185.

93

Поскольку этот параграф представляет собой одновременно статью по социологии престижа, укажем еще на книгу Ludwig Leopold, «Prestige» (Bln. 1916), которая также посвящена теме престижа. Автор подходит к своей теме с другими предпосылками и с другими намерениями, и потому в данной связи эта книга не могла найти никакого полезного применения. Леопольд констатирует как общие признаки престижа то, «что он относится к ценности чувства и что он извещает о себе практически, деятельно в актах покорности и воздержании от действия». Уровни наших двух исследований не пересекаются

94

La Bruyere, Caracteres (Firmin-Didot 1890), De la Cour, S. 178.

95

«Следует очень пристально наблюдать за фаворитом. Если он заставляет меня ждать в своей приемной меньше, чем обычно; если его лицо стало более открытым; если он меньше хмурит брови; если он слушает меня более охотно и если он ведет себя со мной более рассеянно, я подумаю, что его влияние уменьшается, и я подумаю правильно». La Bruyere, Caracteres de la Cour, S. 185.

96

St. Simon, Memoires, Bd. XVIII, Кар. 31, S. 172.

97

См. Примечание 1.

98

Легко можно понять, что придворно-аристократическое общество не было подходящей почвой для литературы и форм знания, которые не удовлетворяли нуждам придворно-светской жизни и потребности в социальном обособлении. Те формы знания и литературы, которые характерны для придворного общества, соответствуют его специфическим потребностям и нуждам. Это прежде всего мемуары, собрания писем, афоризмы («максимы»), определенные виды лирики, то есть формы литературы, которые косвенно или непосредственно вырастают из никогда не прерывающейся беседы в обществе и врастают в нее. Наряду с этим, начиная с середины XVIII века, пишутся книги по определенным формам знания, обладание которыми могло дать придворным особую славу в их обществе и тем самым право на занятие придворной или дипломатической должности. Так, например, будущий кардинал Берни писал в своих воспоминаниях (в переводе Конрада, München und Leipzig 1917): «Изучение истории, фортуны и морали (мораль в придворном обществе есть знание о нравах и характере людей. Выражение вроде „французские моралисты XVII в.“ следует также понимать в этом непривычном смысле — Прим. авт.) составляло отныне единственное мое занятие; я хотел незаметно приучить людей рассматривать меня как нечто серьезное, как человека, пригодного к делам (т. е. дипломатической службе)». Характерна в этой связи также следующая цитата из мемуаров кардинала Берни который сам происходил из древнего дворянского рода: «Нужно признать, что нынешние знатные сеньоры не так невежественны как в старое доброе время. Нередко даже встречаем между ними хороших писателей, но зато среди прежних, из которых иные едва умели читать и писать, вы находили изрядных полководцев и умелых министров. Великих людей создают не книги, а события, благородство души и чувство чести». Какие формы знания и литературы принимались в расчет в этом обществе, а какие нет, особенно наглядно видно из нижеследующего фрагмента письма. Он принадлежит перу мадам де Сталь, язвительной и наблюдательной камеристки герцогини Мэнской. Однажды в Анэ, резиденции герцогини, появились путешествующий Вольтер и его подруга, мадам дю Шатле, причем посреди ночи. С некоторым трудом им нашли квартиру, но на следующий день они вообще не показывались. «Они появились, — пишет мадам де Сталь 15 августа 1747 года маркизе дю Деффан, — вчера после десяти часов вечера. Я не думаю, что сегодня их вообще кто-нибудь видел. Один взялся описывать высокие деяния (речь идет о „Веке Людовика XV“) вторая комментировать Ньютона». Они не хотели ни играть, ни прогуливаться. А это вовсе не доблести с точки зрения общества, в котором ученые труды не внушают особого почтения. А 20 августа 1747 года мадам де Сталь пишет о мадам дю Шатле. «Она так и не выходила вплоть до самой ночи». Вольтер сочинил галантные стихи (в том числе «Epitre a Mme. Ia duchesse du Maine sur la victoire, remportce le 2 juillet a Laweld»), которые несколько сгладили плохое впечатление от их необычного поведения. Ученые сочинения не имеют никакого отношения к светской жизни этого общества. Они отвлекают от нее, а это неприлично. Но «галантные стихи» принадлежат к кругу этой жизни. И с их помощью Вольтер исправляет неприличие поведения своего и своей подруги, это так же точно поясняет нам социологию Вольтера, как и социальную ситуацию характерных для придворно-сеньориального общества форм знания и литературы; впрочем, в данном контексте мы не можем дать этому обстоятельству такое подробное истолкование, какого оно заслуживает.

99

Назовем, по крайней мере, одну линию истолкования: от описания людей у Сен-Симона прямая линия ведет — в том числе через Бальзака, Флобера, Мопассана — к Марселю Прусту, для которого «хорошее общество» также было одновременно жизненным пространством, сферой наблюдения и материалом описаний.

100

St. Simon, Memoires, Bd. 18, Кар. 106, S. 11 ff.

101

Иными словами, он касается вначале такого пункта, в котором на карту поставлены собственные интересы дофина.

102

Сен-Симон показывает дофину, что его собственным интересам и интересам той касты, к которой принадлежит сам герцог, угрожает один и тот же противник

103

Насколько типичен такой образ действий, мы видим, например, когда читаем следующую рекомендацию Грасиана в его «Карманном оракуле»: «Уверенность благоразумия состоит во внутренней умеренности. Ловушки, которых надо остерегаться, состоят в том, что люди нередко противоречат для того, чтобы вынудить человека объясниться, и бросаются острыми словечками для того, чтобы заставить разгорячиться» (цит. по французскому переводу de la Houssaie, Paris 1691, S. 217 (Максима 179)).

104

Максима 117 (в переводе Amelot de la Houssaie. S. 143).

105

См. обо всем этом Gracian, ааО. Maxime XIV, La chose et la maniere. «Вовсе не суть вещей, но обстоятельства играют решающую роль. Плохая манера все портит, она обесценивает даже сами справедливость и разум. Напротив, хорошая манера всему служит украшением и позолотой, она смягчает то, что в реальности слишком остро, убавляет морщин у слишком старого. „Как“ особенно важно для стольких вещей… Ничего не значат великое усердие министра, доблесть офицера, ученость образованного человека, мощь принца, если все эти достоинства не сопровождаются этой важнейшей формальностью. Но нигде употребление хороших манер не является столь важным, как в правлении государей. Для них это прекрасное средство преуспеть в том чтобы быть более гуманными, чем деспотичными. То, что властитель заставляет свое величие склоняться перед человеческими норма ми, обязывает любить его вдвое сильнее». В переводе Amelot de la Houssaic, S 14.

106

См. об этом также вышеприведенную цитату из La Bruyere, S. 122.

107

Нужно только сравнить, скажем, Гете допридворной поры с придворным Гете, чтобы яснее увидеть эти взаимосвязи. Впрочем, не следует забывать, что Веймар был очень маленьким, в некоторых отношениях почти буржуазным двором.

108

Иными словами, будучи преобразовано в таком роде, оно во многих случаях составило существенный элемент той своеобразной формы жизни, которую — и совершенно напрасно только в пренебрежительном смысле — обозначают обыкновенно понятием «кич».

109

В наиболее развитых индустриальных обществах профессиональное время медленно сокращается, а частное время увеличивается. Может быть, еще слишком рано исследовать, какое влияние имеет или будет иметь это смещение, если и далее пойдет в том же направлении, на облик человека вообще и на образование совести в частности. Предварительную работу к теории занятий в свободное время мы находим в Elias N. и Dunning E. The Quest for Excitement in Leisure, см. Dunmng E., The Sociology of Sport, A Reader. London. Cass. 1968 S. 64.

110

На католическую природу этой позиции указано здесь лишь мимоходом, поскольку в контексте этой работы не могли быть затронуты отношения между придворным и церковным ритуалом.

111

Jurien, Soupirs de la France esclave, 1691.

112

St. Simon, Memoiren, übers. v. Ferdinand Lotheisen, Berlin und Stuttgart Bd II, S. 84.

113

St. Simon, Memoiren, Bd. 18, Кар. 360, Bd. 2.

114

Из многих примеров, описывающих положение министров и являющихся одновременно подтверждением тому, сколь тщательно продумывалось и соблюдалось положение каждого человека во власти, приведем следующие описания (St. Simon. Memoires. Bd. XIII, Кар. 234, S 111.). Следует обратить внимание также на то, что важное в этой связи понятие «credit» используется здесь как выражение, обозначающее ценность человека при дворе. Сен-Симон описывает борьбу придворных клик против Шамийара, одного из министров короля. «Шамийар никогда не потворствовал монсеньору. Принц, робкий и застенчивый, находился под давлением „jaloux a l’exces“ своего отца и не пользовался у него ни малейшим доверием. Шамийар не шел навстречу пожеланиям монсеньора. Он ошибочно полагал, что если за него король и мадам Ментенон, то ему больше не нужны никакие другие опоры. Принимая во внимание их отношения с монсеньором, он боялся навредить себе, сделав в угоду монсеньору какую-то мелочь, известие о чем, если оно достигнет короля и его фаворитки, могло дать им повод для подозрений в том, что Шамийар хочет сблизиться с монсеньором». Министр, опираясь на короля и мадам Ментенон, полагал, что ему нет надобности «менажировать» наследника престола («menage» — типичное непереводимое придворное слово!), тем более что король «jaloux a l’exces» не очень любил, когда кто-то пытался добиться расположения наследника престола

115

См. «Wirtschaft und Gesellschaft», Кар. 3, § 9, S. 138.

116

См «Wirtschaft und Gesellschaft», S. 142 «Харизматическое господство в чистой его форме специфически неординарно по характеру».

117

Конечно, продвижение может означать при этом нечто весьма различное Речь идет здесь о гораздо более общем социологическом феномене, чем то представляется при обычном ограничении смысла этого слова понятием продвижения в буржуазно-профессиональной среде. Спасение определенных индивидов или определенных групп гибнущего социального слоя и появление их в новом положении, не испытывающем угрозы исчезновения тоже «продвижение», и оно производит, со специфическими модификациями, известные черты, типичные для людей, возвышающихся в общественном положении. Следовательно, продвижение означает здесь всякое изменение в социальном поле, которое предоставляет данному индивиду или индивидам сравнительно с их исходным положением возможности для повышения их социального престижа и их самосознания.

118

См. об этом также Приложения.

119

Lavisse, Louis XIV La fronde. Le Roi Colbert, Hist d. Fr. Bd. VII, I, Paris 1905, S. 157.

120

St. Simon, Memoiren, übers. v. Lotheisen, Bd. II, S. 69.

121

См. Lavisse, Louis XIV., S. 125.

122

См. Lavisse, Louis XIV., S. 134.

123

См. Lavisse, Louis XIV., S. 130.

124

St. Simon, Memoiren, übers. v. Lotheisen, Bd. I, S. 156.

125

St. Simon, Memoiren, übers. v Lotheisen, Bd. I, S. 167.

126

См. Lavisse, Louis XIV, S. 158.

127

St. Simon. Memoiren, übers, v. Lotheisen Bd II. S. 86.

128

См. Lavisse, Louis XIV., S. 124.

129

Так, напр., St. Simon. цит. у Lavisse. Louis XIV, S 149.

130

См. Lavisse. Louis XIV, S 122.

131

См. Lavisse. Louis XIV, S 131.

132

См. Marion, Dictionnaire, статья «Etat».

133

См. Lavisse, Louis XIV, S. 134–135.

134

См. Lavisse, Louis XIV, S. 134.

135

См. Lavisse, Louis XIV, S. 134–135.

136

См. Lavisse, Louis XIV, S. 139.

137

Characteres, ааО., S. 218, Кар. «Du Souverain et de la Republique».

138

Проблемы монополии власти и налоговой монополии как инструментов господства по дробнее обсуждаются в N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969 Bd. II, S. 123 ff.

139

Lemonnier, La France sous Charles VIII, Louis XII. et François I, Paris (Hachette) 1903, S. 244.

140

См. об этом и последующем Lemonnier, ааО., S. 188.

141

См Ranke, Frz. Gesch, Leipzig 1876/77, 4 Aufl. Bd I, Buch 6, Кар, I,

142

См. Pelisson, Histoire de Louis XIV, I, 26, цит. у: Ranke, aaO., Bd. Ill, Buch 12, Кар. 3. S. 204.

143

См. об этом и последующем в особенности Н. See, Französische Wirtschaftsgeschichte, Bd, I, Jena 1930, S. 118 и след., и Lemonnier, aaO, S, 266. где даны также более точные ссылки на литературу

144

См. Mariejol, Henri IV. et Louis XIII., Paris (Hachette) 1905. S. 2.

145

«… La livre tornois ne cessa pas de descendre et le Pi ix des choses d’augmenter insensiblement. De ce phenomene on peut deja signaler quelques consequences sous le regne de François Premier: hausse des fermages et de la valeur venale du sol; au contraire affaiblissement des revenus fixes, tels que les censives; les resultats ne furent facheux ni pour les agriculteurs, ni pour les industriels ou les commergants, qui pouvaient montrer leurs prix proportionellement Ils le furent en haut et en bas, pour les seigneurs fonciers et pour les ouvriers… Les seigneurs et les nobles chercherent les fonctions de cour ou du gouvernement; les bourgeois, les charges administratives ou les offices Les un se presserent autour du Roi, les autres se repandirent dans les emplois. Par la, se precipita le mouvement qui entrainait tout vers un regime d’absolutisme, de centralisation, d’aristocratie. de fonctionnarisme». См. Lemonnier, aaO., S. 269.

146

Soldat — итал. soldato — происходит от soldo — деньги, жалованье. — Прим перев.

147

См., Ranke, ааО. Buch 6, Кар. 2, S. 368.

148

«vraie force active, le corps vivant du pays», См. Lemonnier, aaO, S. 244.

149

См. об этом более обстоятельное исследование данного процесса в N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969, Bd. II, S. 160 ff.

150

«Le XVI. siecle a vu naitre quelque chose de nouveau en France: la societe aristocratique. La Noblesse remplace definitivement la Feodalite, ce qui est une revolution». См. Lemonnier, La France sous Charles VIIL, Louis XII et François Ier, Pans 1903 (Hachette), Hist. d. Fr. Bd. V, S. 243. — Как видим, во французском языке различие между натурально-хозяйственно-феодальным и денежно-хозяйственно-придворным типом дворянства выступает отчетливее, чем в немецком языке. Происходит это, понятно, потому, что это различие типов и фактически было во Франции более строгим, чем в Германии.

151

Материал на эту тему см у: Lemonnier. La France sous Charles VIII., S. 244 ff.

152

Sombart W. Luxus und Kapitalismus Leipzig 1913, Кар. 2. Зомбарт обратил внимание историков на существование и значение обширных слоев потребителей в XVII и XVIII веках. По его мнению, города суть в первую очередь скопления слоев потребителей, причем прежде всего придворных слоев потребителей. Он ссылается в том числе, на теорию городов Кантильона из изложения которого цитирует следующие положения: «Если государь или сеньор… поселится в каком-нибудь приятном месте и если еще несколько сеньоров устроят там свои резиденции, чтобы иметь возможность часто видеться и наслаждаться приятным обществом, то это место превратится в город…» (Si un Prince ou Seigneur. fixe sa demeure dans quelque lieu agreable et si plusieurs autres Seigneurs у viennent faire leur residence pour etre a portee de se voir souvent et jouir d une societe agreable, ce lieu deviendra une ville).

153

См. совершенно аналогичное описание из эпохи Генриха II. L.Е. Marks. Gaspard v. Coligny, Stuttgart 1892, Bd, I, I, S 159/160: «С многотысячной свитой, с тысячами лошадей едет этот двор по королевству, посещая, тяжко и жестоко обременяя дворцы короля, знати города».

154

«De ces temps (de François Ier), les rois et les grandes princes du sang se servoient de gentilhommers pour valletz de la Chambre, ainsi que je Fai ouy dire a force anciens» (Brantome, цит.). Lemonnier, La France sous Charles VIII., S. 207).

155

См. Lemonnier, La France sous Charles VIII., S. 211.

156

См. Koser, Die Epochen der absoluten Monarchie in der neueren Geschichte. Historische Zeitschrift, Bd. 61 München — Leipzig 1889.

157

«La cause direct et fatale… c’est la transformation graduelle et incessante de la feodahte, la diminution insensible, mais constante du pouvoir des seigneurs et 1 immense developpement du pouvoir royale». Callery, les premiers Etats generaux Revue des questions historiques 1881, S. 87.

158

N. Baumgarten, Karl V., II. 111; цит. у: Koser, aаО, S. 225.

159

Koser, aаО, S. 260.

160

См. об этом Ranke. Frz. Gesch. 6. Buch, Кар. 3. «Целью городов, — говорит он между прочим, — было утверждение свободы немецких имперских городов».

161

См. в том числе Delbrück, Geschichte der Kriegskunst, Berlin 1926, IV. Teil, S. 258. «Гугенотские войны не способствовали прогрессу национального французского военного дела, но даже, можно сказать, снова отодвинули его несколько назад. Гражданская война опирается на приверженцев, которых находит себе в стране каждая из воюющих сторон и которые более или менее вольны прийти и уйти по собственному усмотрению. Страстная приверженность одной идее, которая должна быть налицо, чтобы зажечь огонь гражданской войны, и которая бывает особенно сильна в религиозных войнах, породила в гугенотских войнах своеобразный поздний цвет рыцарства. Дворяне лично и по собственному почину отправлялись на битву и несли воинскую службу без жалованья Они бились мужественно, но обозначилась и оборотная сторона этих рыцарских подвигов: когда Александр Пармский в 1590 году снял осаду Парижа, он маневрировал и уклонялся от битвы. После этого армия Генриха IV, состоявшая большей частью из добровольно служащих дворян, разошлась по домам, ничего не предприняв. Он говорил, что ведь, в конечном счете, вся разница между ним и принцем Пармским состоит лишь в деньгах. Будь солиднее его денежные средства, он тоже мог бы удержать свою армию в поле. Серебро из Потоси как заметил Ранке, потребовалось для развития духа постоянных армий в Европе. Нет сомнения, что испанцам весьма помог благородный металл из Америки».

162

Цит. по «Биографическим фрагментам» Брантома в: Allgememe Sammlung Historischer Memoiren hrsg. v. Friedrich Schiller, Bd. XIII 2. Abt. S. 193. Jena 1797.

163

Brantome, ааО. S. 197.

164

«Les membres du Parlament font quelquefois du bruit en remuant leurs chaises curules, mais i ls n’ont pas envie de mourir dessus, frappes par la main des barbares. Ces peres de la patrie se souviennent toujours au dernier moment qu’ils sont peres de famille et que la bonne et saine tra dition bourgeoise veut qu ’ on ne laisse pas diminue a ses enfants le capital qu’on a recu de ses aieux. Et ainsi le conflit entre le Roi et la grande Robe prend un caractere aigu qui va quelquelois jusqu’a la prison mais s’arrete devant la bourse». Charles Normand, la bourgeoisie frangaise au XVII siecle, S. 249.

165

«Deliberation de l’assemblee des Chambres, arret du conseil, qui casse la dehbeiation, resistance de la Compagme, colere du prince, amertumes, regrets et finalement obeissance des rebelles». Normand. aaO., S. 264.

166

Выражение «Grands» — общеупотребительное выражение во французском обществе ancien régime — в немецком языке нуждается в пояснении, поскольку в немецком обществе ancien régime не было точно соответствующей социальной группы, а потому не было и соответствующего общепринятого выражения. Отсутствие подобной группы не в последнюю очередь определило собою различия структуры общественного баланса сил в этих двух странах. Если мы станем искать в иерархии немецкого дворянства такую группу, положение которой соответствовало бы до некоторой степени положению «грандов» в иерархии французского дворянства, то мы встретим здесь, прежде всего, князей малых областей Германии. Но в этом уже обнаруживается чрезвычайно значительное различие в структуре двух этих обществ.

Елизавета Шарлотта Пфальцская, которая, вследствие своего замужества, оказалась после немецкого княжеского двора при французском королевском дворе, оставила нам некоторые наблюдения, проливающие яркий свет на это различие. Так, она писала, в частности (цит. по Ranke, Franzosische Geschichte, 4. Aufl., Leipzig 1877, Bd. 4, S. 230.) что она замечает огромную разницу между тем, что называют во Франции «герцогом», и тем, что называют так в Германии. Там это слово означает прирожденных князей и свободных господ, а здесь — только титул, дарованный правительством (т. е. королем. — Прим. авт.). Даже принцев крови, хотя бы притязания их шли намного дальше, она ставила намного ниже немецких князей. А ведь великий Конде был обручен с племянницей кардинала Ришелье, принц де Конти с племянницей кардинала Мазарини. В этих домах кичатся величием, но не знают в чем оно состоит. Это намного лучше чувствует немецкий князь, у которого нет бюргеров в родне, и который не является ничьим подданными.

Часто мы не вполне ясно отдаем себе отчет в том, до какой степени самобытная традиция немецкого дворянства, которая карала тяжкими общественными наказаниями брак дворянина с девушкой социально ниже его, девушкой буржуазного сословия (эта традиция, обуржуазившись, продолжилась в национал-социалистических семейных порядках, в санкциях против брака буржуазии, которая рассматривалась, как народная знать, с девушками из групп, которые считались социально нижестоящими) была связана с расколом Германской Империи на множество самостоятельных территориальных владений. В процессе интеграции государства, нарастающей централизации монополий центральной власти, игравшей решающую роль в образовании единого государства, властные функции территориальных государей во Франции, как и в Англии, постепенно отмирали. Дворянские титулы, такие как принц, герцог, князь и другие, сохраняли свое значение разве что как обозначения наследственного ранга некоторого семейства. И даже принц был — по отношению к королю — «подданным». Сохранение различий и барьеров между дворянством и буржуазией оказывалось, соответственно, в конечном счете, во власти королей. В Германии дворянство взяло сохранение этих различий и барьеров в гораздо большей степени в собственные руки. Соответственно, бесчестие, подозрение, поношения и обиды в адрес дворянина, женившегося ниже своего сословного ранга или имевшего «темное пятно» в своей родословной, нельзя было компенсировать королевской милостью или иными властными возможностями. В Германии, в связи с соперничеством между дворянскими семействами каждого ранга, они были гораздо неумолимее, чем во Франции. Случались, конечно, мезальянсы, и строгие табу относились, прежде всего, к бракам сыновей, и в гораздо меньшей степени — к бракам дочерей. Но благодаря воспитанию с самого юного возраста дурная репутация брака дворянина с девушкой из буржуазной семьи, дурная слава «нечистой крови», глубоко запечатлевалась в системе эмоциональных ценностных установок. Как это часто бывает, социально нижестоящие воспринимали ценностные установки социально вышестоящих, даже если они означали бесчестие для них же самих. Так и в Германии широкие круги состоятельной буржуазии усвоили себе эти ценностные установки своего дворянства. Перед социологами будущих времен встанет интересная задача: понаблюдать, сколь долго может прожить традиция ценностных установок, которые, как в данном случае, способствуют поддержанию строгих различий общественного ранга, при такой структуре общества, в которой эти установки уже не выполняют более никакой реальной функции.

Ситуацию французского дворянства невозможно понять, если мы не заметим, что сохранение барьеров между различными сословными рангами дворянства и между дворянством и буржуазией имело во Франции иную структуру, чем в Германии.

167

«Premiers sujets, ils sont esclaves si l’etat devient despotique; ils retombent dans la foule, si l ’ etat devient republicain; ils tiennent done au prince par leur superiorite sur le peuple; ils tien nent au peuple par leur dependance du prince … aussi les grands sont attaches a la constitution monarchique par interet et par devoir, deux liens indissolubles». Enc. Art. «Grand» (Philos. Moral. Politiq.).

168

Бумага, напечатанная в Шампольоновом издании мемуаров Конде. Collection de Michard, II 205, цит. по Ranke, Frz. Gesch., Buch II, Кар. 4.

169

ааО., Buch II, Кар. 4.

170

От этой ситуации ведет одновременно путь и к пониманию определенных сторон двора. Двор и придворное общество были если не полем битвы, то, во всяком случае, пространством за кулисами, на котором союзы и позиции отдельных фракций, по крайней мере, подготовлялись, прежде чем они воплощались в действиях. Это было так, начиная с эпохи Людовика XIV, и именно в этом смысле нужно понимать то, что, например, Д’Аржансон в своих записках 1736 года, изданных впоследствии в 1787 году под заглавием «Loisirs d’un Ministre», говорит о великом Конде, восхвалив прежде в самых возвышенных выражениях его превосходные военные дарования, его инстинктивное чутье к военной технике, его храбрость и присутствие духа в бою: «Этот герой войны при дворе и в делах показал себя весьма посредственным политиком. Он совсем не умел принять верное решение» (Се heros a la guerre n’aete a la Cour et dans les affaires qu ’ un ties — mediocre politique II ne savoit point prendre son parti a propos). Д’Аржансон — человек двора, предел его честолюбивых мечтаний — стать министром. Записывая эти заметки, он, понятно, не видит неизбежности того скованного положения, в котором находился принц; из всего того, что ему сообщают о принце, он понимает только, что тот доказал свои способности лишь на войне, но не смог сделать этого в игре придворных интриг И это тоже указывает нам на связь того, что обычно считали элементом характера придворных, а именно их своеобразной манеры лавировать, балансировать и интегрировать, с той фигурацией, которую они образуют друг с другом. Этот характер воспитывался в борьбе многих противостоящих и соседствующих друг с другом групп (см. об этом также Главу 3, часть 1, 12). Никакое военное искусство не могло принести пользы тому, кто не владел в то же время и придворным искусством и придворной стратегией. — Прим. авт.

171

«d’etre ami ou ennemi de celui, selon que sa conduite lui donnerait sujet de l’un ou de l’autre …» Ranke, Frz, Gesch., Buch II, Кар. 4.

172

Ranke, Buch II. Кар 5. S 108. в порядке введения также характеризует здесь типические черты в этом ходе событий: «Преобладающее большинство имущих допускают свержение правительства, от которого чувствуют для себя отягощение, хотя это большинство и не принимает непосредственного участия в победе противника — как только этот против ник достигает власти и формулирует свои, с необходимостью все такие же обременительные требования, наступает эпоха возврата к старому порядку, из пробуждающихся в эту пору симпатий возникают реставрации». Эта закономерность, впрочем, не вполне точно соответствует разбираемому нами случаю Фронды. Как мы видим, здесь имеются и другие, может быть более существенные, линии структурного развития, определяющие ход событий в этой эпохе.

173

«Политически активны» во Франции ancien réegime, по крайней мере, до 1750 года, а в значительной степени и до самой Революции были консервативные группы элиты, то есть, прежде всего, элитные группы сословно-буржуазной пирамиды и пирамид дворянства и духовенства. Оказывали ли и если да, то в какой степени оказывали влияние на ведение государственных дел реформистские группы как, например, группа ведущих энциклопедистов, — это еще предстоит исследовать.

174

Суждение, с которого Ранке начинает описание деятельности герцога Орлеанского в роли регента, сразу же раскрывает перед нами вышеизложенные структурные закономерности: «Однако не без компромиссов в пользу тех, кто поддерживал его своими решениями, достиг герцог высшего положения в государстве». См. Ranke, Franz. Gesch Leipzig 1877, Bd. IV, S. 323.

175

Впрочем, наблюдая вновь и вновь повторяющиеся мятежи этих «грандов» против короля вплоть до эпохи правления Людовика XIV, не следует забывать, что и их «потолок» денежных возможностей, а тем самым и положение их сравнительно со стандартом короля и денежным имуществом буржуазных слоев постоянно понижались. См. об этом: Ranke, 7, VII. S. 98, Anm. 2.

176

Цит. по. Koser Die Epoche der absoluten Monarchic in der Geschichte. S, 263.

177

«…de s’assembler et de partir de leurs maisons pour le venir trouver et servir aux occasions qui se present en par deca» Avenel, lettres de Henry IV collection des documents medits de l’Histoire de France, Bd. IV, S. 403.

178

«…Sa fidele noblesse de File de France, Beauce, Champagne et Brie… ses bonnes et affectionnes serviteurs». По Avenel, цит. по: De Vamiere, aaO., S. 217.

179

«Король знает, что я такой же дворянин, как и он сам», — говорит мелкопоместный дворянин в одном из романов этой эпохи. De Vaissiere, aaO., S 198.

180

Mariejol, Henri IV. et Louis XIII, Hist, de Fr., IV, S. 3.

181

Ranke (aaO., VII, 5, S. 64) цитирует высказывание Бирона: «Где бы был Ты теперь, если бы не мы?» См. также Mariejol, aaO., S. 43. «Если слова его были плохи, — говорил о себе Бирон, — то дела были хороши» (S’il avoit mal parle ll avoit bien faict).

182

Etienne Pasquier, цит по: Mariejol, Henri IV. et Louis XIII., Paris 1905, S. 30.

183

См. выше, гл. VI.

184

«Tant s’en faut que ceste guerre (civile) ail appauvry la France, elle la du tout enrichie, d’autanl qu’elle descouvnt et mit en evidance une infinite de tresors cachez soubz terre. qui ne servoient de rien et dans les eglises, et les rrnrent si bien au soleil e convertirent en belles et bonnes monnoyes a si grand’quantite, qu’on vist en France reluyre plus de millions d’or qu auparavaut de millions de livres et d’argent, et paroistre plus de testons neufz, beuax, bons et fins, torgez de ces beaux tresors cachez, qu’auparavant ll n’y avoit de douzains…

Ce n’est pas tout: les riches marchans, les usuners, les banequiers et autres raque-demersjusques aux prebstres, quintenoient leurs escus cachez et enfermez dans leurs coffres. n en eussent pas faict plaisir n’y preste pour un double, sans de gros interestz et usures excessives ou par achaptz et engagemens de terres, biens et maisons a vil prix; de sorte que le gentilhomme qui durant les guerres etrangeres, s’estoit appauvry et engage son bier ou vendu, n’en pouvoit plus et ne sgavoit plus de quel bois se chauffer, car ces marauts usuriers avoient tout raffle· mais ceste bonne guerre civile les restaura et mit au monde. Si bien quej’ay veu tel gentilhomme, et de bon lieu qui parad vant marchmt par pays avec deux chevaux et un petit lacquays, il se remonta si bien qu’on le vist durant et apres la guerre civile, marcher par pays avec six et sept bons chevaux Et voila comme la brave noblesse de France se restaura par la grace, ou la graisse, pour mieux dire, de ceste bonne guerre civile». Brantome, CEuvres completes, publiees par L. Lalanne pour laSociété de l’Histoire de France, Bd. IV, S. 328–330.

185

См об этом, в частности De Vaissiere, Gentilshommes Campagnards, Paris (Perrin) 1925, S. 220 ff.

186

«Les seigneurs qui avaient cede des terres a leurs paysans, contre des redevances en especes, contmuaient a percevoir le meme revenu, mais qui n’avait plus le meme valeur. Ce qui coutait cinq sols au temps passe en coutait vingt au temps d ’ Henri III Les nobles s ’ appauvrissaient sans le savoir». Mariejol, Henri IV. et Louis XIII., aaO., S. 2.

187

«Si les nobles, qui ont perdu leurs revenus et qui sont incroyablement greves de deties voulaient user de prudence et de bon gouvernement, nul doute quavec la faciHte de vie qu ils ont, ils ne puissent esperer retablir leurs affaires, sinon completement, en grande partie pour le moins, car demeurant ordinairement en leurs domaines, ils у pourraient vivre sans avoir, pour ainsi dire, a mettre la main a la bourse. II nen est aucuns, en effet., qui naient la du bois pour se chauffeur, des champs pour recolter du ble et du vin, des jardins pour les fruits, avec de belles avenues couverts de verts feuillages pour se promener, des garennes pour les lievres et les lapins, la campagne pour la chasse, des colombiers pour les pigeons, une basse — cour pour la volaille, etc.». Отчет Пьетро Дуодо (1598), в: Alberi, Relazioni Venete, Appendice, S. 99; цит. по: De Vaissiere, Gentilshommes Campagnards aaO., S. 226.

188

«Еllе (sc. la Noblesse) est au plus pitoyable etat qu’elle fut jamais… la pauvrete l ’ accable … l ’ oisivete la rend vicieuse l’oppression l’a presque rcduite au desespoir». Mariejol, Henri IV el Louis XIII., S. 390.

189

«Frederic II., s’etant fait expliquer cette etiquette, disait que, s’il etait roi de France, son pre mier edit serait pour faire un autre roi qui tiendrait la cour a sa place; en effet, a ces desoemres qui saluent, il faut un desoeuvre qu ’ ils saluent. II n ’ y aurait q un moyen de degager le monarque: ce serait de refondre la noblesse frangaise et de la transformer d apres le modele prussien en un regiment laborieux defonctionnaires utiles». См. Taine, Les Origines, Bd. II, Buch. 4, Кар. I, S. 170.

190

См., например. Ad. Stölzel, Die Entwicklung des gelehrten Richtertums in deutschen Terntorien, Stuttgart 1872, S. 600. «Большинство ученых судей XVI и XVII веков принадлежали в основном к семействам ратманов значительных, но также и малых гессенских городов; высшие государственные посты оставались привилегией дворянства: чтобы достичь этих постов, со времен Реформации все больше представителей дворянского сословия шло в университеты». Можно было бы привести еще целый ряд примеров, подтверждающих, что очиновление дворянства это, вероятно, в основном был путь, избираемый младшими сыновьями в семействах, — начинается в Германии уже довольно рано Причины такой тенденции развития остаются, впрочем, проблемой еще нерешенной, которой до сих пор, может быть, уделяли несколько недостаточное внимание, хотя она имеет величайшее значение для развития немецкого и французского национального характера и для понимания этого развития. При современном состоянии исследования вопроса можно высказать лишь предположения, почему немецкие дворяне, по крайней мере отчасти, отправлялись в университет и почему это вполне согласовалось с их сословной честью, между тем как во Франции все было совершенно иначе. Следовало бы прежде всего исследовать подробнее ограничивалось ли это обыкновение только протестантскими землями Германии или обнаруживается также и в католических.

191

См. об этом также Brantome. Biographische Fragmente, Jena 1797, Allg. Samml. hist Mem. Abt. II, Bd. 13, S. 159: «Король Франциск составил свой Тайный совет также из различных лиц духовного звания, к чему его вынудило преимущественно то обстоятельство, что дворяне его королевства, по крайней мере младшие сыновья (т. е те, для кого только и была возможна учеба в университете), не учились и не приобретали довольно знаний, чтобы их можно было использовать и дать им должность в королевских парламентах и в большом и малом Государственном совете»

192

От ранних форм династических государств, какие мы встречаем, к примеру, в Африке еще и до сегодняшнего дня, прослеживается весьма разветвленное, но по своему направлению достаточно ясное развитие, которое приводит к этим поздним формам. В ранних формах, несмотря на полновластие того или иного единоличного правителя, весь его «дом» — его семья и зачастую, прежде всего, мать — оказывает определяющее обычно закрепленное традицией влияние на определенные правительственные дела. В руках династии часто находится, в особенности, выбор престолонаследника.

193

Manejol, Henri IV. et Louis XIII., S. 363.

194

«De croire que pour etre fils ou frere du Roi ou prince de son sang, ils puissent impunement t r o ubler le Royaume с est se tromper II est bien plus rasisonnable d’assurer le Royaume et la Royaute que d ’ avoir cgard a leurs qualites qui donneroient impunite». Memoires de Richelieu VII, S. 177. цит по Ranke, aaO., S. 293.

195

Ranke, aaO., Buch. 10, Кар. 3, S. 315/16.

196

Lavisse, Louis XIV, S. 128.

197

St. Simon, Memoires. цит. по русскому переводу в кн.: Из записок герцога Сен Симона. СПб, 1899 c. 36. В этом издании примечание редактора (с. 2) гласит: «Предлагаемые в русском переводе отрывки из записок Сен-Симона не везде с буквальной точностью воспроизводят подлинный текст». — Прим. перев.

198

St. Simon, Memoires, цит. по русскому переводу в кн.: Из записок герцога Сен-Симона. СПб, 1899. c. 37–38.

199

St. Simon, Memoiren, Übers. v. Lotheisen, Bd. XVII, Кар. 107, S. 24. В русском переводе Ю.Б. Корнеева (Сен-Симон. Мемуары. Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. Избранные главы. Кн. 1. Москва, 1991. c. 485.) — эта формулировка переведена как «что повлекло бы за собой новый раздел двора». Поскольку ни одно из русских изданий мемуаров Сен-Симона не является полным, часть приведенных Элиасом цитат дается здесь в нашем переводе со ссылками на немецкое издание. — Прим. перев.

200

Сен-Симон. Мемуары. Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. Избранные главы. Кн. 1, Москва, 1991 c. 519.

201

«Si М. de la Rochefoucauld passa sa vie dans la faveur la plus declaree il taut dire aussi qu elle lui coiita cher, s ’ il avait quelques sentiments de la liberte. Jamais valet ne le fut de personne avec tant d’assiduite et de bassesse, il faut lacher le mot, avec tant d’esclavage II n’est pas aise de com prendre qu’il s’en put trouver un second a soutenir plus de quarante ans d’une semblable vie, Le lever et le coucher, les deux autres changements d’habits tous les jours, les chasses et les promenades du roi tous les jours aussi, il n’en manquait jamais, quelquefois dix ans de suite sans decoucher d ou etait le roi, et sur le pied de demander conge, non pas pour decoucher, car en plus de quarante ans il n’ajamais couche vingt fois a Paris, mais pour aller diner hors de la cour et ne pas etre a la promenade: il ne fut jamais malade, et sur la fin rarement et courtement de la gouttev». St. Simon, Memoiren, Bd. XIII, Кар. 229. S 71.

202

«Cette histoire de La Rochefoucauld ressemble a celle de Conde. M. le Prince est devenu cour tisan. lui aussi; son fils ne bougera pas de chez le Roi; son petit-fils epousera une batarde du Roi. Les La Rochefoucauld et les Conde tomberent de revoke en servitude». Lavisse, Louis XIV, S. 103/104.

203

Сен-Симон. Мемуары Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. Избранные главы. Кн. 1 Москва 1991. c. 461–465.

204

St. Simon, Memoiren, Bd. XVII, Кар. 299, S. 89. Как видим, понятие «буржуа» получило пренебрежительный оттенок не в борьбе между буржуазией и пролетариатом, а в борьбе между буржуазией и дворянством. Из придворного общества оно постепенно перекочевало в труды теоретиков пролетариата.

205

«Laneantissement de la noblesse lui etait odieux, et son egalite entre elle insupportable. Cette derniere noveaute qui ne cedait qu aux dignites, et qui confondait le noble avec le gentilhomme, et ceux-ci avec les seigneurs, lui paraissait de la derniere injustice et ce defaut de gradation une cause prochaine de ruine et destructive d’un royaume tout militaire II se souvenait que le monarque n’avait dii son salut dans les plus grands perils sous Philippe de Valois, sous Charles V., sous Charles VII, sous Louis XIL, sous Francois I, sous ses petit-fils, sous Henri IV., qu’a cette noblesse, qui se conaissait et se tenait dans les bornes de ses differences reciproques qui avait la volonte et le moyen de marcher au secours de l’etat, par bandes et par provinces, sans embarras et sans confusion, parce que aucun n’etait sorti de son etat, et ne faisait difficulte d’obeir a plus grand que soi. II voyait au contrane ce secours eteint par les contraires; pas un qui n en soit venu a pretendre l’egalite a tout autre, par consequent plus rien d’organise, plus de commandement et plus d obeissance.

Quant aux moyens, il etait touche, jusqu’au plus profond du coeur, de la ruine de la noblesse, des voies prises et toujours commutes pour l’ у reduire et l’y tenir, de l’ab abatardissement que la misere et le melange du sang par les contmuelles mesalliances necessaires pour avoir du pain, avaient etabli dans les courages et pour valeur, et pour vertu et pour sentiments II etait indigne de voir cette noblesse francaise si celebre, si illustre, devenue un peuple presque de la meme sorte que le peuple meme, et seulement distinguede lui en ce que le peuple a la libertede tout travail, de tout negoce, des armes meme, au lieu que la noblesse est devenue une autre peuple qui n’a d autre choix qu’une mortelle et ruineuse oisivete, qui par son inutilite a tout la rend a charge et meprisee, ou d aller a la guerre se faire tuer, a travers les insultes des commis des secretaires d’etat, et des secretaires des intendants, sans que les plus grands de toute cette noblesse par leur naissance, et par leur dignite qui, sans les sortir de cet ordre, les met au-dessus d’elle, pmssent eviter ce meme sort d’inutilite, ni les degouts des maitres de la plume lorsqu ils servent dans les armees.

Ce prince ne pouvait s accoutumer qu on ne put parvenir a gouverner l etat en tout ou en partie sie on n’avait ete maitre des requetes, et que ce fut entre les mains de la jeunesse de cette magistrature que toutes les provinces fussent remises pour les gouverner en tout genre, et seuls, chaqun la sienne a sa pleine et entiere discretion, avec un pouvoir infiniment plus grandet une autorite plus libre et plus entiere, sans nulle comparaison que les gouverneurs de ces provinces n’en avaient jamais eue». St. Simon, Memoires, Buch XVIII, Кар. 322, S. 222 ff.

206

Для обозначения явлений, относящихся к периоду, предшествовавшему институализированному перемещению земельной и военной знати ко двору (Verhofung) мы вслед за Элиасом будем употреблять термин — «допридворные» (vorhöfisch). — Прим. перев.

207

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969, Bd II, S. 351 f f.

208

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bd II, S. 312 ff.

209

St. Simon, Memoiren, übers. v. Lotheisen, Bd. II, S. 89.

210

Lemonnier, La France sous Henri II., Hist, de Fr. Bd. V., S. 294.

211

Lemonnier, ааО., S. 295.

212

См. Desportes, Oeuvres completes, изданные A. Micheles, 1858, S. 435–437.

213

См. также De Vaissiere, Gentilshommes Campagnards, S. 175, где приведен целый ряд примеров нежелания дворян «проводить в деревне свою жизнь», «а faire es villes sa demeu rance». Там показано, как восходящее третье сословие (Roture) было сперва охвачено движением в противоположном направлении, ибо, чтобы вести «дворянский» образ жизни и полностью очиститься от «буржуазности» («Se nettoyer de toute roture»), оно поселялось в деревне. Отчасти это привело к новому обеднению и их появлению при дворе в качестве обедневшего дворянства.

214

Desporte, Oeuvres completes, S. 431.

215

Agrippa d’Aubigné, Les Aventures du Baron de Foeneste, Oeuvres Completes, ed. par Réaume et Caussade, Paris 1877, S. 395–396.

216

Переход в иной род (иное качество) (греч.). — Прим. перев.

217

Les Oeuvres de Ph. Vitry ed. G. P. Tarbé, Reims 1850.

218

d’Urfe, L’Astree, Nouvelle Edition, Lyon 1925. Bd. I, S. 438–439.

219

Marguerite de Valois, Oevres, Hrsg. M.F. Guessard, Paris 1842, S. 56.

220

d’Urfe. L’Astree, ааО, Bd. I., S. 389.

221

d’Urfe. L’Astree, ааО, Bd. I., S. 7.

222

Полное интересных мыслей и гораздо более подробное исследование этой проблематики с определенных сторон (удаление от мира, меланхолия, скука бегство в природу и т. п.) мы находим в работе W. Lepenies, Melancholie und Gesellschaft, Frankfurt a. M. 1969.

223

Heinz Höhne, Der Orden unter dem Totenkopf, in: Spiegel, 1966/67.

224

Der Spiegel, 21. Jahrg., Nr 11, Hamburg, 6. Marz 1967, S. 71–75.

225

Der Spiegel, aaO., S. 71.

226

Der Spiegel, ааО., S. 72.

227

Der Spiegel, ааО., S. 74.

228

Der Spiegel, ааО., S. 74.

229

Der Spiegel, ааО., S. 74.

230

Der Spiegel, ааО., S. 75.

231

Der Spiegel, ааО., S. 74.

232

Der Spiegel, ааО., S. 75.

233

234

La Maison, reglee et l ’Art de diriger la Maison, Amsterdam 1700.

235

«C’est ainsi que des Intendants par leur soin et capacite soetiennent et remettent sur pied des Maison presque ruinees: ou bien que d ’ autres par leur faute et negligence abisment, et sont cause de la ruine totale des plus illiustres, ainsi que nous avons vingt exemples recens et notables dans les Maisons de plusiers Princes, et autres grands Seigneurs assez connus parmi le monde».

236

«Sa charge et fonction concernent generalement tous les biens, revenues et affaires d’un grand Seigneur desquelles il doit sgavoir de point en point I ’ etat, la force et le produit afin que sur cela il gouverne la depense. et donne order aux dettes les plus pressees, dont il doit sur tout prendre une exact connoissance afin d eviter l ' embaras et les chicanes qui pourroient arriver a ce sujef.

Comme la plupart des plus grands biens des personnes de qualite sont a la campagne, et qu ’ ils ont des Fermiers ou Receveurs en chacune de leurs Terres, l ’ lntendant en doit avoir som, et choisir au renouvellement des Baux, les meilleurs et les plus solvables: prendre garde que pendant le temps de leur fermes ils ne dissipent point les revenus, qu ils ne dcgradent point les fonds and qu ’ ils ne coupent aucuns bois ny arbres que ceux portez par leurs Baux II doit aussi avoir soin des Etanges, Bois Praines Metairies Maisons de Ville et particulierement des Droits Seigneuriaux pour qu'ils se ne perdent ny ne presci ivent point, faute de les percevoir en temps et lieu, ou d ’ avoir fait pour cela les diligences necessaires.

II faut encore qu’il tienne memoire de largent qu’il donne au Maistre d’Hostel pour les depenses ordmaires de la Maison. voir s’il est employe utilement et lui en faire rendre compte tous les huit jours, afin que rien n’echappe a sa connoissance; l’obliger a luy fournir tous les mois un etat regulier et general de la depense qui se fait, ou qui se peut faire, afin qu'il le montre au Seigneur, pour qu’il proportionne toutes choses suivant ses revenus, et ne s engage point mal a propos en des depenses superflues et hors de ses forces. II doit pareillement tenir reglstre… de tout l argent qu’il regoit, ainsi que de la distribution qu’il en fait, tant au Seigneur, qu’aux Offlciers et aulres Domestiques de la Maison, comme aussi aux Marchands, et pour les paymens des pensions, et reparations des biens et maisons tant de la ville que de la campagne, dont il tirera bonnes quittances des uns et des autres, pourjustifier valablement de ses emplois. lorsqu’il sera oblige d’en rendre compte.

II est encore de son devoir d’eviter la broullerie et la confusion dans les affaires autant qu’il luy est possible, et de ne point laisser tomber de Seigneur dans des fraiz et depens inutiles, et lorsqu’il se presente quelque affaire nouvelle et difficile, il doit avant que de s engager dans des procedures prendre bon conseil, et le bien executer».

Content

Норберт Элиас
Придворное общество
Исследования по социологии короля и придворной аристократии

Предисловие переводчиков

I Введение: Социология и история

II Предварительные замечания к постановке проблемы

III Структуры жилища как показатель общественных структур

IV Об особенностях придворно-аристократической сети социальных связей

V Этикет и церемониал: поведение и умонастроение людей как проявления потестарных отношений в их обществе

VI Скованность короля этикетом и возможностями обретения престижа

VII Становление и эволюция придворного общества Франции как следствия смещения центров власти в обществе в целом

VIII К социальному происхождению аристократической романтики в процессе перемещения знати к королевскому двору

IX К социогенезу революции

Приложение 1 О представлении, будто возможно государство без структурных конфликтов

Приложение 2 О позиции интенданта в большом придворно-аристократическом домохозяйстве: опыт уточнения хозяйственного этоса придворной аристократии

Примечания