Чарльз Мерджендал

Куст ежевики

Посвящается Катрин — моей верной помощнице

В нашем городе жил человек,

Вы умней не найдете вовек.

Прыгнув в куст ежевики однажды,

Он выцарапал колючками глаза;

Потом собрался с духом и отважно

В другом кусте вцарапал их назад.

Английская детская считалочка

ЧАРЛЗ МЕРДЖЕНДАЛ И ЕГО КНИГА

Российским читателям предлагается еще одна в высшей степени лирическая книга о любви, этом высоком, присущем всем людям природном чувстве. Любовь обеспечивает продолжение человеческого рода. Человечество пришло к моногамной семье — оптимальной форме, воспроизводства и воспитания поколений. Цивилизация создала религии, общественное мнение, нормы морали, законы, регулирующие отношения между людьми при столкновении интересов и коллизиях. В своих проявлениях любовь неисчерпаемо многолика. Но любовь часто сопровождается аморальными проявлениями с точки зрения общественного мнения, религии, этики и отражающих их законов.

Чарлз Мерджендал исследует в романе в нескольких сюжетных линиях проявления любви и случившиеся на этой почве коллизии в жизни многих персонажей романа «Куст ежевики».

Зарослей колючих кустов ежевики в романе нет, есть перепутавшиеся «заросли» человеческих отношений, которые исцарапали их. Название романа взято из распространенной английской детской рифмованной считалки, приведенной в эпиграфе к роману, текст считалки точно отражает содержание романа — грехопадение и неизбежную расплату за совершенные поступки, проблемы морального и физического выздоровления человека после прекратившихся по разным причинам любовных отношений.

С первой до последней страницы читатель захвачен увлекательным повествованием, переживает многие коллизии, случившиеся с персонажами. Основные персонажи романа почти что наши ровесники и современники, им меньше сорока, они участвовали во второй мировой войне. В романе описаны эпизоды и события на протяжении десяти месяцев, с сентября 1957 года по июнь 1958 года.

Произведения Ч. Мерджендала с 60-х годов за рубежом стали многомиллионными бестселлерами, издаются и переиздаются трансгосударственными издательствами, но в библиотеках бывшего СССР их нет, их не приобретали. Естественно, российский читатель пока не знаком с произведениями романиста Ч. Мерджендала. Издается первый перевод романа на русском языке.

Выражаем надежду, что этот высоколиричный криминально-психологический роман на темы морали и медицинской этики найдет понимание и признание читателей.

Чарлз Мерджендал Charles Henry Mergendahl (1919–1959) родился в г. Линн (штат Массачусетс, США) 23 февраля 1919 г., недалеко от г. Бостона.

«Известный американский писатель» — такая строка есть в справочнике «Кто есть кто». При жизни и посмертно опубликовано 8 произведений:

1. Don’t wait up for spring (1944).

2. His days are as grass (1946).

3. This spring of love (1948).

4. It’s only temporary (1950).

5. With kisses four (1954).

6. The bramble bush (1958).

7. The next best thing (1960).

8. The drums of April (1964).

Произведения Ч. Мерджендала переиздавались десятки раз трансгосударственными издательствами. Роман «Куст ежевики), написанный за год до смерти и впервые опубликованный в 1958 году в Великобритании, за 20 лет (до 1978 года) выдержал 22 переиздания и достиг многомиллионных тиражей.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Несколько мгновений он лежал неподвижно, вспоминая кошмар, от которого его до сих пор трясло. Заскулил, потом залаял Цезарь. Оказывается, звонил телефон. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать сон, тяжело поднялся с постели, спотыкаясь, спустился по узкой винтовой лестнице в холл и, пройдя через маленькую гостиную с огромным кирпичным камином, голландкой и балочным потолком, добрался, наконец, до своего кабинета — современно обставленного, сверкающего белизной и абсолютно не похожего на остальную часть дома.

Он торопливо снял трубку настенного телефона:

— Доктор Монфорд слушает.

Возбужденный женский голос затрещал что-то о раздробленном пальце в португальском квартале, в районе нижнего порта. Он сказал:

— Сейчас приеду.

Снова поднялся наверх, зашел в ванную, умылся холодной водой, пристально посмотрел на себя в зеркало, висящее над умывальником. Глаза были усталые, а под ними четко, как два полумесяца, обозначились круги. Похоже, скоро они перестанут быть временным явлением. Морщинки разбегались от уголков рта по квадратному подбородку. А кончик носа был красновато-лиловый от неудачного загара в первые жаркие месяцы. Он решил, что слишком много работает и что надо бы почаще выходить в море на веслах, затем оделся, снова спустился по лестнице и через кабинет и приемную под ним вышел в темноту, где моросил дождь, от которого блестели мостовая и тротуары.

Рыбак, пока ему перевязывали палец, ругался по-португальски. Его жена, в цветастом кимоно, суетилась возле и с беспокойством поминутно повторяла:

— Ума не приложу, как с вами рассчитаться, доктор Монфорд… Мы ведь еще за последнего ребенка должны.

— Об этом не беспокойтесь. И надеюсь, что вы не остановитесь на достигнутом. — Он улыбнулся, глядя в ее темные глаза, закрыл свой чемоданчик и добавил: — Только больше не позволяйте мужу, без особой нужды, выходить в залив ни свет ни заря.

Он попрощался. Вернувшись домой, приготовил себе большой завтрак из яичницы, канадской грудинки, тоста[1] и черного кофе.

Было еще очень рано, всего двадцать минут седьмого. Он посмотрел из окна кухни на дождь и пробормотал: «Сегодня приезжает Лэрри».

Он испугался собственного голоса и потом, когда мыл посуду, заставлял себя думать о другом: вспоминал другие руки, занятые тем же делом, — руки добродушной индианки из Машпи, которая служила кухаркой в доме его матери. Она прекрасно говорила по-английски и пекла по пятницам пышные пироги. Давно это было. Тогда он жил в окружении трехцветных плетеных ковриков, диванов, набитых конским волосом, комода, заваленного морскими раковинами и причудливыми кусками кораллов, привезенными из кругосветного плавания его дедом-моряком.

Телефон зазвонил снова, и он устало поднялся, думая о том, что все-таки не обойтись без постоянной домработницы. В доме никакого порядка. А так, по крайней мере, будет кому приготовить утром яичницу, убрать, наконец, старые журналы из его приемной, оплатить просроченные счета и вообще упорядочить быт молодого вдовца.

Гай снял трубку.

— Доктор Монфорд слушает, — сказал он, облокотившись на белую оштукатуренную стену.

Голос в трубке был резким, даже грубым, и заговорил сразу о деле:

— Гай… Это Келси… Тут пожар был на Фаламутском канале. Боллз занят, и я не могу уйти из больницы. Ты бы не выехал сейчас туда?

— Где это?

— Мотель «Робинз нест». Увидишь — полиция, наверняка, уже там.

— Хорошо. — Помолчав, спросил: — Лэрри сегодня приезжает?

— Не беспокойся об этом.

— Но Сэм надеется на мою помощь.

— К черту Сэма! Там людей надо спасать, так что выезжай, не валяй дурака!

На другом конце бросили трубку.

Гай чертыхнулся и стал натягивать плащ. Подхватив свой черный чемоданчик, сказал: «Все отлично», обращаясь к шоколадного цвета дворняжке, которая ждала его у двери, направился в гараж и затем повел машину по извилистой дороге вниз под не прекращающимся ни на минуту мелким дождем мимо ресторана Пата, парикмахерской и винного магазина, мимо чайной и дешевой закусочной, галантереи Кастнера и магазина сувениров с розовыми раковинами в витрине, мимо антикварного магазина, редакции «Кроникл» и нового супермаркета с предметами гордости его владельцев — завернутым в целлофан мясом и проволочными корзинками на колесах.

В это раннее сентябрьское утро улицы города были безлюдны. Тишина, прохлада, ни единого звука. Потом он услышал чихание мотора в поле за больницей. Свернув на Фалмаут-роуд, увидел вертолет, который только что приземлился и винт которого перестал вращаться как раз в то время, когда он подъехал. Дверца кабины вертолета распахнулась, из нее выпрыгнул пилот. Молчаливая толпа зашаркала ногами, с любопытством подалась вперед.

Среди присутствующих он увидел Чета Белкнапа с лодочной станции, Нэнси Месснер из «Кроникл», молочника Билла Уоттса, шерифа Ларсона Уитта, а также Стюарта Шеффера, городского пьяницу, которого уже больше двадцати лет не называли по имени, для всех он был просто Шеффер-пьяница. Доктор Келси все же приехал, его седые волосы были мокрыми от дождя. Сэм Макфай нервно расхаживал между Солом Келси и одной из медсестер, стоявшей неподалеку.

Не двигаясь, Гай ждал, облизывая пересохшие губы. Пилот протянул руку женщине, и она легко спрыгнула на землю. Это была брюнетка в сером габардиновом костюме и прозрачном пластиковом плаще. Волосы ее в каплях дождя отливали черным. Она повернулась к доктору Келси и Сэму Макфаю. Сэм замахал руками, как подбитая птица крыльями, потом он, доктор Келси и пилот поднялись в кабину вертолета. Спустя минуту они появились с белыми носилками, на которых лежал мужчина. Сэм держал над ним плащ, чтобы защитить от дождя его лицо. Также молча, толпа придвинулась ближе, обступила их тесным полукругом. Гай тоже подался вперед, нечаянно задел локтем рычаг переключения скоростей, и неожиданный хлопок в тишине утра прозвучал как выстрел.

Толпа сразу пришла в движение. Все, как один, повернулись и посмотрели прямо на него. Чет Белкнап и Билл Уоттс, Нэнси Месснер и Ларсон Уитт, и даже едва державшийся на ногах Шеффер-пьяница. Повернулась и брюнетка. Даже на таком расстоянии было видно, что глаза у нее черные и какие-то безучастные. Он подумал, что ему следует подать знак о своем присутствии и сказать о пожаре в «Робинз нест». «Ну хватит, — произнес он вслух. — Там людей надо спасать, а ты торчишь тут и валяешь дурака». Он резко надавил на газ. Шины завизжали на мокром тротуаре. В зеркало заднего обзора он увидел, что толпа снова повернулась к мужчине на носилках. Его быстро несли через поле к больнице. Сэм Макфай бежал, спотыкаясь, по-прежнему защищая голову больного своим плащом. Брюнетка медленно шла сзади, цепляясь ногами за мокрую траву.

— Мистер Роберт Брискин с женой.

— Ты уверен?

— Так записано. Супружеская чета из шестого номера.

— Повезло.

— Можно сказать. Доктор будет здесь с минуты на минуту, как только осмотрит компанию из пятого номера.

— Их четверо.

— Осталось двое. Обе девушки обгорели до неузнаваемости. Не позавидуешь родным… даже то, что они вообще оказались здесь, ты понимаешь… Пьяные, в этой грязной постели с двумя бездельниками. Эти типы вечно торчали в баре Фалмаута.

Фрэн Уолкер лежала и слушала голоса, не открывая глаз. Не может быть, думала она, чтобы это говорили о ней, ведь они были вдвоем с Бертом, и не в шестом номере, а в пятом, потому, конечно, это не она обгорела до неузнаваемости. Ведь слышит же она голоса… А что, если это все, на что она теперь способна, — обгорела до неузнаваемости, остались одни уши, все остальное превратилось в уголь и умерло, и только уши… два обнаженных уха… слушают… слушают…

Она вскрикнула и открыла глаза.

Над ней склонился полицейский, загорелый парень в ковбойской коричневой шляпе.

— Все хорошо, не волнуйтесь, миссис Брискин.

— Берт… Берт.

— Боб? Ваш муж? С ним тоже все в порядке. Он здесь… Смотрите, рядом с вами.

Фрэн медленно повернула голову. Она лежала на односпальной кровати в какой-то другой комнате, не в шестом номере, но очень похожем на него. На соседней кровати неподвижно, закрыв ладонями лицо, сидел Берт. На нем были только брюки, и, несмотря на широкие плечи и налитые мускулы, он выглядел несчастным — маленьким несчастным мальчиком с дрожащими большими руками.

Полицейский снова отошел к двери, где стал шепотом переговариваться со своим старшим товарищем. Потом опять взглянул на нее.

— Порядок, — сказал он и посторонился, чтобы пропустить Гая Монфорда.

В это мгновение Фрэн Уолкер умерла во второй раз. Она крепко зажмурилась и услышала, как полицейский сказал:

— Мистер и миссис Брискин, доктор. С мужем, кажется, все в порядке, а вот миссис Брискин стонала и жаловалась на боль в боку… Не могли бы вы посмотреть ее?

— Конечно, — сказал Гай Монфорд.

Фрэн снова открыла глаза. Она увидела, что высокая фигура Гая склонилась над Бертом.

— Как вы себя чувствуете, мистер Брискин? — Берт, узнав доктора, в ужасе пролепетал что-то, а Гай невозмутимо продолжал: — В таком случае, если вы в состоянии вести машину, можете сами поехать в больницу Ист-Нортона[2]. Это прямо по дороге. Только не проскочите мимо. Там вас осмотрят, а я пока взгляну на вашу жену, а потом сам довезу ее.

Полицейские вышли из комнаты. Гай стиснул голый локоть Берта и сказал совершенно другим голосом:

— Давай, Берт, давай, дружище. С тобой все в порядке. Все хорошо.

Берт кивнул головой и засмеялся странным, бессмысленным смехом:

— Послушай, Гай… Понимаешь, Гай…

— Брось, Берт, сейчас не время думать о задетом самолюбии. — Он помог ему надеть рубашку, пиджак, носки и туфли. Похлопав его по плечу, снова сказал:

— Давай, парень, — и Берт закивал: — Хорошо, хорошо. — Продолжая глупо смеяться, он повернулся к Фрэн, хотел что-то сказать, но не нашел слов, махнул рукой и, ссутулившись, поплелся к выходу.

Гай закрыл за ним дверь. Затем повернулся и посмотрел на нее.

— Как ты себя чувствуешь, Фрэн?

— Гай… Послушай, Гай…

— Я уже сказал Берту — оставь, ради бога, эти глупости.

— Прошу тебя, Гай…

— Ты, видимо, упала и ушибла бок.

Она молча кивнула, не отрывая глаз от его лица. Осуждения в нем не было. Перед ней был врач, готовый помочь, и друг, пытающийся ее утешить. Она видела склонившееся к ней загорелое лицо, чувствовала, как его ловкие пальцы расстегивали до пояса ее платье, как потом осторожно и легко скользила его бесстрастная рука, иногда надавливая на бок.

— Так больно, Фрэн?… А так? Здесь?

— Нет… Да, немного…

Когда она заплакала, он погладил ее по плечу, потом отвернулся и стал собирать свой чемоданчик.

Она села на кровати.

— Мое белье… туфли и чулки…

— Тебе помочь?

— Нет, я сама.

— Мы сделаем рентген ребра в больнице. — Он отвернулся к окну и простоял так неподвижно, пока она снимала платье, снова надевала его на бюстгальтер и трусики, натягивала чулки и обувала туфли.

Молчание становилось невыносимым.

— Люди, — начала она, засовывая ногу в туфлю, — другие люди… пострадали?

— Две девушки. Обе были пьяны. Пожар начался в пятом номере. Кто-то из них уронил в постель сигарету.

— Ужасно.

— Да.

— Ужасно, — повторила она, представив себя на месте этих девушек из пятого номера.

— Ну, я готова.

Пошатываясь, она пошла к выходу.

Он взял ее за руку, посмотрел ей прямо в глаза и сказал тихим, проникновенным голосом:

— Фрэн… я понимаю, что ты сейчас чувствуешь… Но ведь, в конце концов, тебе повезло. Вам обоим очень повезло. Сейчас именно об этом ты должна думать.

— Да, наверное.

— Кроме того, в полицейском рапорте вы значитесь, как мистер и миссис Брискин. И в моем тоже…

— Гай…

— Забудь об этом.

Он направился к двери, открыл ее, пропустил вперед Фрэн, и они вышли на покрытую гравием подъездную аллею.

Не переставая, моросил дождь. Она увидела две полицейские машины и одну пожарную старой модели, возле которой возились два пожарника-добровольца, подавая воду насосом в окно длинного прямоугольного здания. Теперь, при дневном свете, под дождем, мотель выглядел таким уродливым, обшарпанным и грязным, что ей стало невыносимо противно и захотелось броситься прочь от этого места, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Она машинально свернула к машине Гая и вдруг увидела двух закопченных, явно не в себе, мужчин, ошеломленно и тупо стоящих у накрытых тел двух мертвых девушек. Из-под одеял были видны ноги погибших. У одной с левой ноги слетела туфля, у другой вообще не было ступней.

— Где же, черт побери, «Скорая помощь»? Где, черт побери? — непрерывно повторял один из них. Наконец, пожилой грузноватый полицейский взял его за рукав и сказал:

— Да какая теперь разница? Какая разница, черт побери!

Гай открыл дверцу и помог ей сесть в машину. Потом, зайдя с другой стороны, сел за руль, запустил двигатель, и в это время на гравий влетел, пронзительно взвизгнув тормозами, зеленый седан, из которого через открытое окно уставился на них Паркер Уэлк.

Он был небрит, нечесаные волосы торчали клочьями, на лице выделялись седые усы грязно-серого цвета; и, как всегда, глаза его ощупали ее всю, и она подумала, что он, может быть, даже знает, почему она здесь, и прикидывает в уме, какую из этого можно извлечь выгоду.

Она отвернулась и стала смотреть в противоположное окно. Паркер спросил:

— Пожар, что ли, был, Гай?… Кстати, как это ты умудрился так быстро добраться сюда?

Гай ответил, что ему позвонили из больницы. Он встретил Фрэн недалеко от автобусной остановки и привез ее сюда, так как могла потребоваться ее помощь. Хорошая медсестра незаменима в таких случаях.

— Да, — сказал Паркер. И после паузы спросил: — Гостила в Фалмауте[3], Фрэн?

Она с усилием повернула голову в его сторону и заставила себя твердо посмотреть ему в глаза.

— Да… У знакомой медсестры… Когда доктор Монфорд увидел меня, я только что вышла из автобуса.

— Да, — сказал Паркер полуутвердительно, полувопросительно. — Повезло.

— Повезло, — подтвердил Гай. Он кивнул на прощанье и выехал на шоссе.

Некоторое время они молчали. Фрэн украдкой посмотрела в зеркало на лицо Гая. Он выглядел озабоченным, погруженным в свои мысли. Она отвела взгляд и стала смотреть вперед, на скользкую дорогу. По обеим сторонам ее росли чахлые сосны. Потом они миновали пруд, крошечный огородик, хлебное поле. Промелькнула ветряная мельница странных очертаний. Наперерез им выскочил заяц, пробежал несколько метров впереди машины и прыгнул в кусты. Шуршали шины. Гай, не отрываясь, смотрел на дорогу, а ей хотелось кричать — так невыносима была эта жуткая тишина.

— Фрэн, — сказал он наконец, — абсолютно ни к чему вести себя согласно официальной версии. И если я солгал Паркеру Уэлку, то лишь потому, что, как ты, наверное, сама понимаешь, он может напечатать в «Кроникл» все, что угодно. Даже если это кого-то больно заденет.

— Именно этого он и добивается. Напакостить человеку — самое большое для него удовольствие.

— Но он не узнает. Нет никакого повода для беспокойства.

Гай протянул ей сигарету, щелкнул зажигалкой. У Фрэн так дрожали руки, что ей пришлось ухватиться за него. Его рука была большая и теплая, и ей понравилось, как он сжал ее пальцы, чтобы успокоить. Надо было сейчас же сказать, объяснить ему, почему она оказалась в «Робинз нест» с Бертом Мосли, почему и в других местах тоже была с ним. Это чрезвычайно важно для нее. Если бы он знал… если бы он действительно знал, что происходит в ее душе…

Но почему-то вместо этого она начала рассказывать о своем детстве.

— Ты знаешь, я родилась в Индиане. В городе Сагаморе. Он еще меньше Ист-Нортона. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я уехала оттуда учиться на медсестру. Я помню это так ясно, хотя… хотя, конечно, восемь лет не такой уж и долгий срок. Но я помню, как будто это было вчера, и воскресную школу, и мое розовое платье, и собаку по кличке Альфред. Это был громадный ирландский сеттер, даже больше твоего Цезаря. Помню моего первого друга… Мне было тогда четырнадцать лет, и он был еще ребенок… Совершенный ребенок, хотя и старше меня на два года… Я хочу сказать, что мне приходилось делать вид, что я влюблена в него. Конечно, он мне нравился, но не более… Видишь ли, с Бертом то же самое. Он очень способный адвокат, к тому же честолюбив… привлекательный и сильный мужчина, но в некотором смысле это почти ребенок, и…

Она говорила и говорила, все быстрее и быстрее, слова лихорадочно наскакивали одно на другое, она пыталась объяснить, какие, почти материнские чувства она испытывает к Берту, как жалеет его. Она говорила такие вещи об их отношениях, о которых никогда никому не рассказывала раньше и о которых не должна была говорить и теперь.

— Уверен, что ты иногда скучаешь по своему городку.

Шуршали шины. Щелкали «дворники». А она думала, какой он хороший, сильный, красивый и как тонко он все понимает.

Вертолет поднялся над кромкой леса и завис над ними, как огромная стрекоза.

— Лэрри Макфай? — спросила она.

Гай кивнул, и они в молчании продолжали свой путь сквозь дождь.

Глава II

Больница «Миллз мемориал» находилась рядом с библиотекой, у единственного светофора на развилке, где Главная улица отделялась от шоссе с щебеночным покрытием и тянулась восемь миль до Гианниса[4]. Название свое она получила по имени вдовы одного нью-йоркского миллионера, некоей миссис Сайрес Миллз, которая завещала большую часть состояния на перестройку своего огромного летнего дома под больницу, так необходимую городу. И хотя ее завещанием распорядились мудро, все же больница не удовлетворяла нужд города. Серое, громоздкое здание в викторианском стиле возвышалось над библиотекой, его мансарды выходили на все стороны, а над шиферной крышей торчали красные трубы. Портик нависал над извилистой, покрытой гравием аллеей, стены здания обвивал плющ, к ним устало льнули и кусты рододендронов, стараясь выжить в песчаной почве.

Это была больница на тридцать восемь коек с плохо укомплектованным штатом. Девять постоянных медсестер жили в переоборудованной конюшне. Лифты, правда, установили, но операционная и рентгеновский кабинет были расположены очень неудобно.

Ист-Нортон, однако, был благодарен и за такую больницу. Жители города вверили ее заботам старейшего и самого опытного врача — доктора Сола Келси, который, установив свои правила, вел дело твердо, хотя порой и экспромтом.

Б это дождливое раннее сентябрьское утро Сэм Макфай нервно кружил по зеленому линолеуму комнаты 2«Б», расположенной на третьем этаже больницы. Это была лучшая комната в здании (ванная, например, имелась еще только в одном помещении). К приезду Лэрри ее вычистили, покрасили, отполировали и заново отделали под умелым руководством медсестры Фрэн Уолкер. Большое окно выходило на залив.

Сэм оторвал лепесток от розы «американская красавица», которая стояла среди множества цветов в одной из шести ваз. Он прочитал надпись на крошечной белой открытке: «Выздоравливай, Лэрри! Выпускники 1938 года». Тут были открытки с пожеланием здоровья от индепендентской церкви, клуба «Ротари», служащих ресторана Пата, пожарных-добровольцев, преподавателей средней школы и персонала больницы. Сэм прочитал все открытки и повернулся к сыну.

— Все помнят тебя, — сказал он. — Все желают выздоровления.

Потом он быстро подошел к окну и посмотрел вниз на покрытую гравием аллею.

— Где же Гай?… Где, черт побери, Гай?… Обещал быть здесь, но этот проклятый пожар и…

Он отошел от окна и сел на складной металлический стул у кровати. Сэм был нервным человеком, выглядевшим почти мальчишкой, несмотря на редкие рыжеватые волосы и устало опущенные плечи. Он носил спортивные пиджаки из ворсовой ткани, серые фланелевые брюки и мокасины — и никогда полный костюм, кроме особых случаев и воскресного посещения церкви. Руки его находились в постоянном движении: он тер их друг о дружку, касался ими лица, разглаживал выгоревшие брови, теребил простыни. Он весь дрожал, неистово ругался, вскакивал, снова садился. Наконец в дверях показался Гай Монфорд, и Сэм успокоился.

— Гай… Где, черт побери… какого черта…

— Извини, Сэм. Срочное дело.

— А это, по-твоему, не срочное?

Гай промолчал. Он медленно повернулся к лежащему на белой металлической кровати Лэрри Макфаю, которого поглотила болезнь, оставив вместо него странного человека под свежими белыми простынями. Лицо его было морщинистым и исхудавшим, сейчас он очень походил на отца и казался почти одного с ним возраста. Его светлые волосы поседели, черты заострились, страдальческие морщины уже не сходили со лба. Ему было тридцать шесть, а выглядел он на все пятьдесят. Когда-то он был кутилой, пылким любовником, солдатом, спортсменом, а теперь не мог поднять голову от подушки. Но улыбнуться приблизившемуся к нему Гаю он все-таки смог. С усилием приподнял костлявую руку.

— Привет, Гай. Привет, старина.

Гай взял когтеобразную ладонь и тихонько пожал ее.

— Хорошо, что ты вернулся, Лэрри.

— Я сам рад.

— Чувствуешь себя усталым после дороги?

— Мне сделали укол перед полетом, и я только что проснулся.

— Выглядишь ты ужасно, старик.

Он решил взять именно этот тон. Говорить небрежно, якобы в открытую, лгать, играя в откровенность.

— Прежде всего ты должен поправиться.

Он сел на складной стул и снова повторил:

— Надо поправиться. — И добавил: — Скоро будешь, как новенький.

— Перестань, — сказал Лэрри и отвернулся. — А комната мне нравится. Все очень мило.

Он обвел взглядом репродукции на стене, веселенькие шторы в рогожку, настольное радио, переносной телевизор, шкаф с книгами и журналами.

— Старались специально для тебя. И даже вид на гавань.

Гай встал, осторожно приподнял изголовье кровати, чтобы Лэрри мог видеть в окно залив.

— Вон там белая «Джулия». Моя. Помнишь?

— Да… когда я последний раз приезжал домой. Вы с Джулией только что дали ей название… глупое такое.

— «Медный колокол». Шесть лет назад я поменял его на «Джулию».

— Да, конечно. — Он помолчал немного. — Прости, Гай, я тогда писал тебе. Ты не ответил…

— Да не о чем было писать. Знаешь, иногда что-то происходит, но сказать об этом совершенно нечего.

Он подошел к окну и стал смотреть на залив. Взгляд его выхватил маяк на мысе Кивера, крышу консервного завода Сэма, золотой крест церкви Святого Иосифа и зубчатую полосу гор, где шесть лет назад разбилась на своей машине Джулия. Он был тогда на вызове в бухте Пиратов и, заехав по пути домой в больницу, заметил в неотложке доктора Келси и двух медсестер. Он спросил: «Что случилось?» — подошел и увидел ее. Джулия лежала навзничь, между ее красивых грудей зияла огромная рана. Она умерла через двадцать минут, так и не придя в сознание.

За его спиной Сэм жалобно произнес:

— Мы так надеемся на тебя, Гай…

— Носится со мной, как курица с яйцом, — сказал Лэрри, — а сам еще не ел.

Гай спросил:

— Почему ты ничего не ешь, Сэм?

— Не хочется…

— Давай, отец. Прошу тебя, сходи пообедай.

Сэм попрощался дрожащим голосом. Его мокасины зашаркали к двери, потом остановились. Он извинился:

— Я быстро. Сейчас.

Снова послышалось шарканье тяжелых подошв на полу, замершее на резиновом покрытии коридора.

— Как тут отец? — спросил Лэрри.

— Хорошо. Отлично.

— Никаких срывов? Все прошло?

— Да.

— Я рад.

— Я тоже.

Гай прижался лбом к холодному стеклу. Перед глазами у него простирался залив, виднелся на холме его дом — маленький дом со старой кровлей, 16-стекольными окнами и торчащей над крышей неказистой трубой причудливой формы, старый дом, построенный в конце восемнадцатого века выходцами с юга Англии и поэтому напоминающий корноуллские коттеджи. На якоре стояла «Джулия» — белая, грациозно округлая тридцатидвухфутовая яхта[5] — бывшая «Дружба» из бухты Каско. Как и все яхты Мусконгусской бухты, она не могла швартоваться грузовой балкой и укорачивать бушприт.

— Будь у нее меньше парусов, — сказал он вслух, — она бы, пожалуй, не могла ходить на такой скорости и так легко менять курс.

— О чем ты? — спросил Лэрри.

— Я говорю о «Джулии».

— Хорошая яхта.

— Да, хорошая яхта. — Он смотрел на свою хорошую яхту и свой хороший дом, а у него за спиной корчилась в муках живая трепетная душа, тоскующая по прошлому, потому что впереди была пустота.

Лэрри говорил об их юности, вспоминая рыбалки на открытых плоскодонках, охоту на уток в рассветный час, когда серые облака плыли над топями Кейп-Кода, а они, прицеливаясь, легко вскидывали дробовики.

— Боже, какое это было время!.. Помнишь, как мы плавали к мысу Кивера?

— Помню.

— Только я не смог доплыть, тебе пришлось тащить меня на буксире. Фактически ты спас мне жизнь. А помнишь лодки, на которых мы наперегонки переплывали залив? Так себе, лодчонки, но тогда нам казалось, что они летят, как птицы… А когда мы решили первый раз закурить? А когда у нас было всего по глотку на брата, а мы воображали себя пьяными в доску? Помнишь девушек-сестер, с которыми мы познакомились летом? Обе оказались девственницами. Мы, впрочем, тоже были неопытны, по крайней мере вначале, а потом в одно утро, не зная, кому отдать предпочтение, ты дважды признался в любви…

Он вспоминал то одно, то другое, и голос его был полон воодушевления, а Гай слушал, кивал и поражался мужеству этого обреченного человека.

— Прекрасное было время, — согласился он. Потом ему стало невыносимо больно слышать восторженный голос Лэрри, и он вспомнил, что в то «прекрасное время» Лэрри зависел от него буквально во всем. Он был старше и всегда оказывался заводилой и неофициальным лидером в их совместных проделках, а Лэрри полностью доверял ему, не задавая лишних вопросов.

Теперь Лэрри вспоминал. И вновь доверял ему, ведь Гай Монфорд был лидером и никогда не ошибался. Рукой, сжатой в кулак, Гай коснулся окна, заметил, как побелели костяшки пальцев, и ему захотелось изо всей силы ударить кулаком по стеклу.

Голос за его спиной изменился. Теперь он был серьезным.

— Послушай меня, Гай… Послушай меня…

— Конечно, я помню, — сказал Гай, медленно поворачиваясь к нему.

— Ты не слушаешь меня.

— Ты говорил о двух сестрах.

— Да… и о другом тоже.

Лэрри нервно засмеялся и неожиданно вздрогнул от боли, когда же его отпустило, заговорил конкретно и настойчиво:

— Маргрет — моя жена, Гай. Вышла ненадолго, чтобы я смог побыть наедине с отцом. Я бы хотел, чтобы ты… как бы это лучше сказать, ну, позаботился о ней, что ли. Она — замечательный человек, Гай. Все сделала для меня. Ночей не спала. Все… сейчас она совершенно измотана… ну, ты знаешь отца… По отношению к ней это будет несправедливо и…

Боль вернулась. Лэрри снова сморщился и замер.

Гай взглянул на его измученное лицо.

— Я дам тебе успокоительное.

— Обещай, что ты…

— Я все сделаю, Лэрри… Все!

— Возьми ее покататься на яхте. Ей понравится.

— Конечно, возьму. Конечно.

Он поднялся, вызвал медсестру и велел ей срочно принести морфий. Делая укол, он подумал, как сильно сдал Лэрри. Ему уже не помогал кодеин и аспирин. От димедрола он перешел к четверти грана морфия. Гай сидел и ждал, и пот струйками стекал у него по спине. Он успокоился только тогда, когда лицо Лэрри разгладилось, не выражая больше страдания.

Гай еще смотрел на умиротворенное лицо Лэрри, когда услышал за своей спиной легкий шорох одежды. Он медленно повернул голову и увидел женщину в сером габардиновом костюме и пластиковом плаще, которые он сразу узнал. Жена Лэрри была стройной, почти хрупкой и довольно высокой, с блестящими черными волосами, гладко зачесанными назад и стянутыми на затылке в тугой узел. Лицо у него было белое, с нежным овалом, черными глазами и красиво очерченным ртом. Усталая, но не согнувшаяся под бременем горя женщина, спрятавшая глубоко в душе свою неизбывную печаль. Она улыбнулась уголками губ.

— Привет. Я Маргрет.

— Привет. — Он подал стул. — Привет, Маргрет. — Осторожно пожав протянутую ему маленькую руку, посмотрел в ее темные глаза, затем перевел взгляд на спокойное лицо Лэрри. — Я дал ему успокоительное. Он будет спать.

— Вы с ним… разговаривали?

— Да.

— Как он? Не унывает? Все в порядке?

Она говорила негромким, хрипловатым голосом, который, однако, звучал гулко, словно отражаясь от стен, в нем чувствовался южный акцент, правда, без типичного растягивания слов.

— Все в порядке, — сказал он.

— Тогда…

Она замолчала, и он понял почему, и почувствовал, что серьезного разговора не избежать. Но в этой комнате, где в двух шагах от них спал Лэрри, трудно было найти нужные слова. Здесь слишком пахло больницей, слишком тихо ходила по коридору медсестра, и их голоса были слишком тихи.

— Нет смысла ждать, — сказал он наконец. — Если хочешь, я отвезу тебя к Сэму. А по пути покажу город.

— Лэрри…

— Он еще долго будет спать.

Она повернулась и направилась к двери, потом остановилась, вернулась назад, приблизилась к кровати, посмотрела на бледное исхудавшее лицо мужа и, наклонившись, легко коснулась губами его лба.

— Спи, — прошептала она. — Спи. — Выпрямилась и пошла к выходу.

Гай шел за ней. Он заметил, как прямо она держится. Ее стройные ноги ступали твердо, а стук высоких каблуков по ковру был ритмичным, как биение сердца. Он видел черный узел ее волос и думал, какая она ухоженная, несмотря на только что проделанное путешествие, неразбериху и бессонные ночи.

Когда они приблизились к лифту, из кабины вышла Фрэн Уолкер, аккуратная и подтянутая, в накрахмаленном белом халате. Но глаза у нее были усталыми, а улыбка вымученной. Гай дотронулся до ее руки.

— Фрэн… Это миссис Макфай…

Потом, обращаясь к Маргрет:

— Фрэн Уолкер, наша лучшая медсестра. Она будет ухаживать за Лэрри. Это под ее руководством готовили для него комнату.

Маргрет кивнула и сказала:

— Спасибо, мисс Уолкер. Комната замечательная.

— Всегда рада помочь вам, миссис Макфай.

— Ну, как ваш бок? — спросил Гай, — Рентген сделали?

— Да, обычный ушиб.

— Хотите уже приступить к работе?

— Да.

— Ну что ж, прекрасно. — Он повернулся к Маргрет. — Меня здесь не было, когда прилетел Лэрри. Мы с Фрэн ездили на место пожара. Она немного ушиблась, когда помогала пострадавшим.

Он вошел в лифт, поддерживая Маргрет, надеясь в душе, что сказал все, как нужно. Да, ничего лишнего, только то, что нужно.

Выйдя на покрытую гравием дорожку, они увидели Сэма, который спешил им навстречу.

— Вы уходите?… Куда?… Наверное, кто-то должен находиться там… с ним.

— Он спит, — сказал Гай.

— Все равно…

— Он еще не скоро проснется, Сэм.

— Все равно, я… я хотел бы побыть с ним, Просто посидеть там, понимаешь? Просто посидеть. — Сэм взглянул на Маргрет. — Ты, наверно, устала. Хочешь распаковать вещи, отдохнуть.

Гай сказал:

— Я довезу ее сам.

— Если тебе нетрудно. — Затем, обращаясь к Маргрет, добавил: — Домработница миссис О’Хара позаботится о тебе.

Он все еще продолжал стоять, шевеля губами. Потом резко повернулся и зашагал прочь.

Гай посмотрел ему вслед и произнес:

— Как тяжело ему приходится. И так всю жизнь. Но бизнесмен он хороший. Жесткий, умный. Построил свой консервный завод буквально из ничего. Пережил банкротство, выкарабкался во времена Великой депрессии[6].

Он быстро провел ее к машине под моросящим дождем. Когда Цезарь лизнул ее плащ, она засмеялась и сказала:

— Привет, мальчик, привет, дружок.

Гай проворчал:

— Ну, хватит, оставь ее в покое, Цезарь. — И добавил: — Он всегда со мной, не пропускает ни одного вызова.

Потом они сели в машину, и он попытался расслабиться. Но «дворники» щелкали неритмично, закуренная сигарета была безвкусной, он задыхался от едкого голубого дыма, который обволакивал лицо.

— Хочешь посмотреть город? — спросил он.

— Пожалуй.

— Но если ты предпочитаешь сразу поехать к Сэму…

— Нет, я не против немного покататься.

Гай медленно вел машину по мокрой дороге.

— Вон там, — показывал он, — здание суда, лужайка, пушка времен гражданской войны, памятник погибшим воинам, а дальше — железнодорожная станция… впрочем, всего два поезда в день, остановка между Фалмаутом и Провинстауном[7]… А все магазины находятся здесь, на Главной улице… Видишь, их довольно много, но большинство закрывается после Дня труда. Ведь мы считаемся курортным городом, хотя, когда я был ребенком, Ист-Нортон еще не «открыли». Летом здесь было мало отдыхающих, а зимой вообще нельзя было встретить «чужих»… Сейчас у нас много приезжих… художники, пара отошедших от дел бизнесменов… Берт Мосли — один из двух наших адвокатов… Он родом из Бостона, попал сюда случайно, начал практиковать, а теперь, я думаю, и рад бы вернуться, да, видно, застрял здесь… А вон там, дальше по боковой улице, — старая часть города… Считают, что эта мастерская по изготовлению парусов была построена в 1660 году. В те времена многие занимались рыбной ловлей, хотя первые поселенцы были большей частью фермерами. Теперь фермеров почти не осталось, а рыболовство по-прежнему процветает, только занимаются этим в основном португальцы… А справа от тебя — редакция «Кроникл»… Владелец ее — Паркер Уэлк… Возможно, ты скоро познакомишься с ним… «Кроникл» выходит всего раз в неделю, ведь зимой в городе живет меньше тысячи человек… Летом же впятеро больше, поэтому в июле и августе издается еще одна газета, выпускают ее несколько домовладельцев. В основном, светская хроника… Вон там — консервный завод Сэма и яхт-клуб, а там, высоко на холме, — мой дом…

— Очень милый, — сказала Маргрет. — Прелестный.

— Когда живешь в доме долго, перестаешь понимать, красив он или нет. — Так они ехали, разговаривая. Он показал ей индепендентскую, пресвитерианскую, лютеранскую и методистскую церкви. — Даже церкви закрыты в зимнее время, кроме индепендентской и Святого Иосифа. Около шестидесяти процентов городского населения посещают индепендентскую церковь, около тридцати процентов — католики, включая и португальцев, остальные десять процентов — неверующие.

— А ты?

— Я вхожу в самую малочисленную группу, — ответил он.

Потом сбавил скорость и помахал рукой Шефферу-пьянице, который в полубессознательном состоянии двигался по направлению к ресторану Пата. Как всегда, на нем был кричащий костюм моды двадцатых годов — яркий жилет с золотой цепочкой для часов, твердый жесткий воротничок с галстуком-шнурком, узкие брюки и короткие гетры. Одежда Шеффера была чистой, хотя и сильно потертой, и на лице его было написано странное мрачноватое достоинство, когда он повернулся и посмотрел на них мутными глазами.

— Как дела? — обратился к нему Гай, выдавливая из себя слова, надеясь, что однажды исчезнет существующая между ними неловкость. Когда-нибудь не будет этой стены между ним и Шеффером.

Они въехали в маленький район, где жили португальские рыбаки, и тут он заметил в зеркале внимательный взгляд темных глаз Маргрет.

— Ну, вот, кажется, и все.

— Ты пользуешься большой популярностью, верно?

— Да, я знаю здесь всех, если ты это имеешь в виду.

— Нет, не это. Твое особое отношение к этому пьяному старику… как будто когда-то вы были друзьями или что-то связывало вас.

— Мы никогда не были друзьями. — Он засмеялся. — Это смешно.

— Смешно?

— Да, это очень смешно.

Они подъехали к церкви Святого Иосифа. Отец Серрано, итальянский священник, шел от своего дома к церкви, которая находилась по соседству. Гай окликнул его, и старик повернулся и направился к ним, слегка прихрамывая, тяжело опираясь на изогнутую трость, и волосы его казались совершенно белыми на черной одежде.

— Гай, — сказал он. — Гай…

— Здравствуй, святой отец. — Он представил Маргрет, и живые глаза священника оглядели ее с нескрываемым любопытством, затем он снова повернулся к Гаю: — Мы отделали все заново, — сказал он.

— Да, я заметил, окна новые.

— Привезли из Италии. Но ты должен посмотреть и внутри.

— Возможно, когда-нибудь и посмотрю. — Он усмехнулся. — Чего только не бывает, святой отец.

— Да, чего только не бывает.

Священник кивнул и пошел прихрамывая прочь.

Они поехали дальше. Гай чувствовал себя не в своей тарелке от этих почти одновременных встреч с Шеффером-пьяницей и отцом Серрано. Кое-что, связанное с ними, ему не хотелось бы вспоминать, и, понимая, что Маргрет наблюдает за ним, он гнал от себя непрошеные мысли. Кстати, они никак не решаются заговорить о главном, болтают о том о сем и не говорят о главном.

— О чем ты думаешь? — спросил он наконец.

— Что когда-то ты был католиком, да в сущности и сейчас им остаешься, хотя и не ходишь уже в церковь.

— Может быть.

— Я была пресвитерианкой до встречи с Лэрри. Когда мы поженились, стала посещать индепендентскую церковь.

— Да? — И, помолчав, сказал: — Вот и весь Ист-Нортон.

— А что это там за большое здание?

— А, это старый отель «Линкольн». Открыт круглый год, но после Дня труда посетители его не балуют. Там несколько комнат, есть столовая и бар. — Он посмотрел на старое строение и вдруг понял, о чем она думает.

— Хочешь зайти?… Ты голодна?… Или по чашечке кофе? — спросил он.

— Нет, я…

— Ну, смелее.

— Честно сказать, я бы не отказалась от мартини. Ты не подумай, с утра я обычно не пью. Просто сейчас у меня все нервы натянуты. Но, если это неприлично, я имею в виду…

— Нет нужды беспокоиться о приличиях. — Хотя, конечно, сам-то он всегда беспокоился и будет снова беспокоиться, когда жизнь войдет в нормальную колею. Он поставил машину у отеля и провел Маргрет через деревянную веранду в крошечный коктейль-бар. Обедать он предпочитал у Пата, а поскольку редко пил что-нибудь, кроме кофе и кока-колы, ему незачем было заходить в «Линкольн». Он делал это лишь в тех редких случаях, когда должен был выступать на заседаниях клуба «Ротари».

С тех пор как он заходил сюда в последний раз, а это было несколько месяцев назад, коктейль-бар заново покрасили, поставили здесь также патефон-автомат, старые столики со скрещенными ножками заменили новыми, тоже металлическими, но с покрытием под сосну, а пепельницами служили теперь раскрашенные раковины. Все было безвкусно, даже уродливо. Но Маргрет не обратила на интерьер никакого внимания. Она устроилась в пластиковой кабинке, облокотилась на стол обеими руками и взяла сигарету из протянутой им измятой пачки.

— Наверное, тебя ждут больные. — Она постучала сигаретой по столику.

— У меня есть время.

— До чего ты любезен.

— Нет, я просто хочу помочь жене Лэрри.

— Ты считаешь, что мне нужна помощь?

— В твоем положении некоторая депрессия — естественна.

— И ты так стараешься быть доктором — только доктором.

— Это заметно?

— Очень.

— Прости. — Он был в замешательстве.

Когда к ним подошла Бетси, Гай заказал сухое мартини для Маргрет и бутылку пива для себя. Бетси, принимая заказ, с любопытством посматривала на Маргрет. Худая, темноволосая, она походила на шлюху. Бетси училась вместе с Гаем в школе, и когда-то, давным-давно, он переспал с ней. Это произошло случайно, оставило скорее неприятный осадок, но почему-то до сих пор в ее присутствии он чувствовал себя неловко.

Бетси ушла, и Гай сказал:

— Я обещал взять тебя покататься на яхте, подышать соленым воздухом.

— Он умрет, да?

— Мы все умрем.

— Врачи всегда говорят туманно. Пожалуйста, забудь на минуту, что ты доктор, и скажи правду.

— Маргрет, у него болезнь Ходжкина[8], это разумеется, очень серьезно, иногда врачи перестают верить в благополучный исход. Но я считаю, что надежда должна умирать последней.

— Однажды мне все очень хорошо объяснили Опухоль в горле, воспаление лимфоузлов Они увеличиваются, они растут и растут. Их лечат рентгеновскими лучами, мазями Видишь, я все знаю об этой болезни.

— Никто о ней всего не знает.

Его рука снова сжалась в кулак, и только когда Бетси принесла спиртное, он расслабился, налил себе пива, совсем немного, чтобы не ударило в голову. Пить он не хотел, но понимал, что Маргрет так будет спокойнее Он поставил бутылку, поднял бокал и сказал: — Твое здоровье.

Она подняла свой, осторожно, стараясь не расплескать Но рука у нее задрожала, и жидкость закапала с ножки бокала на стол. У нее были длинные пальцы с красными ногтями и чувствительный алый рот.

— Твое здоровье, — сказала она. — Главное — удержать бокал. Просто удержать А теперь скажи мне прямо, когда он умрет?

— Прошу тебя, Маргрет… прошу тебя…

— Я хочу знать. Когда он умрет?

— Маргрет… ты встречалась с другими врачами, и я уверен, тебе сказали все, что ты должна знать.

— Когда это случится?

— Ну, до ста он, может, и не дотянет.

— Ты такой же, как все. Правды из вас, докторов, клещами не вытянешь.

— Послушай, Маргрет, ты несправедлива.

Она сделала большой глоток Черные глаза ее были широко раскрыты.

— Я пытаюсь радоваться тому, что Лэрри приехал сюда Я стараюсь поверить, что это оптимальный вариант для него.

— Это хороший городок Он здесь родился.

— Это его и твой город. Но никак не мой.

Он не совсем понял, что она имела в виду, поэтому ничего не сказал в ответ на ее слова и заговорил о другом:

— С отцом Лэрри нелегко будет ужиться.

— Но все же я надеюсь, мы найдем что-нибудь общее — все трое, — ведь мы любим одного и того же человека. — Она допила мартини, осторожно затушила окурок в зеленой раковине, затем встала и решительно пошла к выходу. Они молча поехали через мокрый город, повернули налево, потом направо и оказались на улице Вязов, которая шла параллельно Главной улице.

У Сэма Макфая был большой белый двухэтажный дом эпохи короля Георга с коньком на крыше, двумя громадными трубами, красивой старой дверью с коринфскими пилястрами и веерообразными окнами на фасаде и сбоку, украшенными деревянной резьбой. Стоящий в стороне от дороги, он, через сто пятьдесят лет после того, как его построил один богатый капитан, был почти не виден за вязами и высокими рододендронами, норвежской елью, сиренью и кустами роз, жмущимися к нему со всех сторон. Гай свернул на подъездную аллею и выключил мотор.

— За домом — чудная терраса, — сказал он. — Еще несколько недель ты сможешь любоваться этой красотой.

— Несколько недель?

— Бабье лето, — сказал он осторожно. — Ради бога… я говорил о погоде.

— Я знаю. Извини. — Она посмотрела через стекло на большой белый дом. — Вот здесь Лэрри родился… прожил двадцать лет.

— Да. — Он помолчал. — А твой багаж?

— Я его отправила раньше, на такси.

— Миссис О’Хара позаботится обо всем.

— Да… А я, пожалуй, приму ванну и немного посплю.

— Тебе это не помешает.

— Я знаю. — Она вышла из машины, помедлила, потом вернулась и погладила Цезаря. По лбу ее стекала капелька дождя, а глаза были темными и отрешенными, как будто она видела что-то, неведомое ему. — Не знаешь, сколько это продлится?

— Пока не опадут листья.

— Я имею в виду Лэрри. Сколько ему осталось?

Он не ответил. Она сказала:

— Я и так знаю, — улыбнулась вымученно, резко повернулась и пошла к дому. Он посмотрел вслед — черные волосы блестели от дождя.

Глава III

Сон Маргрет был странный, почти жуткий.

Из-за угла больницы неожиданно появилась лошадь. Гай нажал на тормоза, но было слишком поздно. Лошадь испуганно попятилась, потом ее передние копыта с оглушительным треском пробили лобовое стекло, а сидевший у нее на спине маленький мальчик с громким плачем упал на землю. Гай повернулся к Маргрет: «Жива?» Она молча кивнула Выйдя из машины, он поднял малыша, отряхнул его и стал успокаивать. Лошадь, с зияющей в боку огромной раной, жалобно стонала Гай вернулся к машине, вытащил из ящичка для перчаток револьвер и выстрелил ей в голову Маргрет видела страдальческий взгляд карих глаз, слышала выстрел, потом на лбу лошади расплылось темное пятно, а глаза остекленели. Маргрет закричала и бросилась прочь Она, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь, бежала к небольшому пригорку, на котором по соседству с больницей стоял необычный старинный дом. Гай окликнул ее, но она не оглянулась. Это, однако, было вроде бега на месте, потому что, хотя она и напрягала все силы, дом доктора Монфорда по-прежнему маячил далеко впереди Наконец, она, измученная, упала на обочину дороги, открыла глаза, закрыла их и снова очень медленно разомкнула веки Она лежала на помпезной кровати под высоким балдахином, в необычно большой спальне, обставленной в колониальном стиле и увешанной коврами ручной работы За окном было темно Шел дождь. Откуда-то издали доносились душераздирающие стоны раненой лошади и отчаянный голос Гая А она ничком лежала на пыльной обочине.

Отгоняя кошмар, Маргрет яростно помотала головой, села в постели, увидела на себе только нижнее белье и снова откинулась на подушку. Она вспомнила, что купила эту комбинацию в магазине Бекфилда в Атланте. Это было незадолго до их с Лэрри отъезда в его родной городок Ист-Нортон, расположенный где-то на юге полуострова Кейп-Код. Все хорошо, сказала она, это был просто кошмар, в действительности же она находится в спальне, на втором этаже дома мистера Самюэла Макфая. Служанка-португалка с нелепым именем О’Хара проводила ее в комнату, где она разделась и легла в постель в полном изнеможении Время тогда близилось к полудню. Теперь же часы показывали начало восьмого.

Маргрет лежала тихо, разглаживая шелковую комбинацию. Она еще много ночей будет спать в этой постели, увидит здесь много лихорадочных снов. Много ночей и много снов или всего несколько снов, пока все не будет кончено навсегда «И смерть нас разлучит». Она была в состоянии думать об этом, уже не обманывая себя, уже без былого ужаса, хотя не могла до конца поверить своему новому душевному состоянию, своему смирению.

Теперь ей нельзя думать о будущем. Она не должна думать «следующим летом» или «когда ты поправишься», или «когда мы состаримся» Ей придется оставить мысль о поездке в Италию, о которой они мечтали целых пять лет, о ребенке, которого собирались завести все четырнадцать лет Ее уже не должно интересовать, как будет выглядеть Лэрри в шестьдесят, станет ли он вице-президентом фирмы «Деккре и Лоуб» и закончит ли когда-нибудь самодельный шкаф для книг, который мастерил в подвале Теперь она должна думать только в прошедшем времени, помнить прошлое, в котором было и хорошее и плохое: веселое мальчишеское лицо Лэрри, когда они впервые встретились на танцах четырнадцать лет назад, стремительное, сумасшедшее ухаживание, женитьбу, несмотря на протесты ее матери, которая считала, что истинные южанки не выходят замуж за мужчин с севера штата Вашингтон. Год без Лэрри чтобы отвлечься от грустных мыслей, она занималась садоводством, участвовала в работе Красного Креста и часто посещала пресвитерианскую церковь Однажды холодным февральским днем, когда даже в Джорджии шел снег и канавы были полны слякоти, он вернулся и опять овладел ею, как безумный, — и это было почти неприлично, поскольку случилось в очень непристойном месте — гостиной добропорядочного дома ее матери.

С тех пор прошло уже двенадцать лет, а десять лет назад внезапно пришла болезнь, и смех уступил место боли, которая искривила страданием его губы, страсть — бессилию Ненасытный, еще молодой, еще ясноглазый мужчина постепенно превращался в призрак, и удивительное чувство между ними тоже угасало Нет, любовь не ушла, наоборот, она любила его сильнее, чем когда бы то ни было, но страдания все больше разъедали его душу и тело, и уже исчезло то единство, когда стоило ей протянуть руку, и она могла дотронуться до самой его сути Если бы он был здоров, а она больна, возможно, они вновь были бы близки, как прежде или как-нибудь по-другому Душа ее плакала, она слепо тянулась к нему. А он все ближе подходил к тому месту, куда она не могла за ним следовать.

Она села, потом быстро встала с постели и выглянула в темное окно, за которым на кирпичную террасу тихо лил дождь.

Машина мистера Макфая стояла на дорожке. Надо вставать. Среди одежды, аккуратно развешенной в шкафу миссис О’Хара, она выбрала строгое темное платье, быстро надела его через голову, потом села перед зеркалом и провела помадой по верхней губе. Туалетный столик явно не вязался с безликой обстановкой комнаты. С фотографии в золотой рамке ей улыбалась молодая девушка с коротко подстриженными волосами в платье моды двадцатых годов. Это, конечно, мать Лэрри, умершая в родах. Красивая и очень похожа на Лэрри, каким он был до болезни.

В дверь постучали, и голос миссис О’Хара позвал:

— Миссис Макфай!

— Да, я не сплю.

— Обед будет через несколько минут.

— Спасибо, сейчас приду.

Она несколько раз сжала губы, чтобы помада легла ровно, потом пристально посмотрела на себя в зеркало. Лэрри утверждал, что у нее красивое лицо. Лицо Лэрри тоже когда-то было красивым.

«Прекрати сейчас же!»

Она рывком встала, расчесала волосы, натянула чулки, надела туфли. Еще раз посмотрела в окно на дождь, потом открыла дверь и вышла в коридор. Снизу доносилось тяжелое, неровное хлопанье ночных туфель Сэма Макфая по плетеным коврикам, лежащим на сосновом полу гостиной. Если он не перестанет ходить, подумала Маргрет, то она закричит. А если она закричит, у него, возможно, начнется истерика. Лэрри предупреждал ее, что у отца была глубокая депрессия и что у него может резко меняться настроение. Однажды, много лет назад, он провел несколько месяцев в лечебнице. Но теперь он совершенно здоров. Пока не пьет, пока держит себя в руках — он здоров.

— Не беспокойтесь, мистер Макфай, — произнесла она вслух, распрямила плечи и стала решительно спускаться вниз.

Гостиная была большая, с белой панельной обшивкой под окнами и вокруг камина, с мебелью и светильниками в колониальном стиле. Вся дальняя стена была завешана японским шелком. Среди английского фарфора и фамильного серебра стояла расписанная золотом черная лаковая шкатулка из Китая, на полочке над камином лежали безделушки из слоновой кости и две большие розовые морские раковины, привезенные из Вест-Индии. Зеленый попугай сидел на жердочке у окна. Миссис О’Хара сказала, что его зовут Питер. Когда-то Питера подарила мистеру Макфаю его секретарша. Все остальное в этой комнате принадлежало родственникам мистера Самюэла Макфая и передавалось из поколения в поколение капитанами дальнего плавания, столярами, рыбаками и фермерами, пока не дошло, наконец, до хозяина этого дома, применявшего современные методы консервирования той самой рыбы, которую ловили когда-то его предки.

Сэм повернулся к ней от превращенной в бар старой водопроводной раковины. В руке он держал виски.

— Выпьешь?

— Нет спасибо. — Она посмотрела на виски, на его дрожащие руки, худое тело, скрученные, как стальная пружина.

— Сейчас принесут обед.

— Чудесно, — сказала она. — Я как раз очень хочу есть.

В прихожей зазвонил телефон В дверях появилось смуглое лицо миссис О’Хара.

— Это мистер Паркер Уэлк из «Кроникл».

Сэм вышел. Миссис О’Хара бросила взгляд на открытый бар и печально нахмурилась Она хотела что-то сказать, потом передумала и вернулась на кухню Голос Сэма произнес: «Да, Лэрри прекрасно себя чувствует да, миссис Макфай уже приехала… да, Гай осмотрел Лэрри и настроен оптимистично» Трубка щелкнула и в дверях появился Сэм.

— Местная газета, — сказал он и опять подошел к бару.

Маргрет наблюдала, как он дрожащими руками приготовил себе выпивку Она подумала, что ему не надо пить и не следовало бы сообщать местной газете, что доктор Монфорд настроен оптимистично.

— Сходим сегодня вечером в больницу, — сказал Сэм. — Гай будет там, возможно, у него появились новые идеи.

— Идеи?

— Что делать дальше.

— Мистер Макфай Лэрри уже лечился в двух больницах Доктор Монфорд в курсе всего и знает, что делать.

Сэм отвернулся и отпил большой глоток.

— Все равно, — пробормотал он. И, помолчав, добавил: — Он хороший доктор. — Казалось, он пытается убедить не столько ее, сколько себя. — И к тому же мировой парень.

— Я знаю.

— Многие в городе думают, что я настроен против него. Но это не так. Я всегда стараюсь быть справедливым и в делах, и в частной жизни. Гай был лучшим другом Лэрри — все школьные годы вместе, и я никогда не пытался разлучить их.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Макфай?

— Да, не нравится мне, когда сын идет в делах по стопам отца.

Маргрет посмотрела на него с любопытством. Лэрри говорил ей, что отец Гая был замечательным врачом и пользовался в Ист-Нортоне большой популярностью. Он хотел тогда сказать что-то еще. Но потом замолчал и заговорил совсем о другом.

Теперь вот и Сэм сменил тему разговора.

— Пойдем в воскресенье в церковь. Познакомишься со священником — доктором Треливеном — и нашими женщинами. Они все тебе покажут, найдут какое-нибудь занятие…

— Да… Это было бы прекрасно.

Сэм посмотрел в окно, хотел что-то сказать, но передумал, потом вяло заметил:

— А Гай… он вообще не ходит в церковь.

— Я знаю.

— Да?

— Он мне говорил.

— Ясно. — Он еще глотнул виски — А вот его отец ходил, — произнес он с горечью, почти зло. — Он был католиком… Он был католиком, и он убил мою жену…

Миссис О’Хара сказала, что обед подан. Сэм поставил свой пустой стакан, повернулся и пошел в столовую.

В глубине типографии, в своем заваленном бумагами кабинете, сидел за шведским бюро Паркер Уэлк. Он старательно писал: «Миссис Макфай, в девичестве Маргрет Слоан, уроженка Атланты, штат ДжордЖия, приехала вместе с мужем, вернувшимся в Ист-Нортон…» Его мясистая рука медленно двигалась по бумаге. Закончив, он поставил жирную точку.

К вечеру Паркер управился со всеми делами. Это был тяжелый день, почти такой же, как дни в разгар курортного сезона, когда ему приходилось работать по восемнадцать часов в сутки. Два крупных события сразу — это было слишком для «Кроникл». Но тем не менее, Нэнси Месснер сделала хороший очерк о прибытии вертолета, а о пожаре в «Робинз нест» он написал сам. «Двое, оставшиеся в живых, мистер и миссис Брискин». Он вытащил очерк из-под груды оттисков и смотрел на него некоторое время не мигая.

Внезапно он рассмеялся: «Бог мой! — сказал он, — попалась голубушка!» Продолжая смеяться, он дотянулся до телефона на маленьком столике рядом с бюро и набрал номер.

— Больница «Миллз мемориал»… Общежитие медсестер.

— Здравствуйте, это Паркер Уэлк из «Кроникл».

— А, здравствуйте, мистер Уэлк. Это Ида Приммер.

— Я хотел бы узнать, мисс Приммер… Фрэн Уолкер, случайно, не дома?

— Дома, мистер Уэлк. Позвать ее?

— Да, будьте добры. — И добавил: — Кстати, насчет этого пожара в «Робинз нест». Я узнал, что Фрэн была там с доктором Монфордом. Может быть, она вспомнит какие-то детали.

— Я уверена, что она с удовольствием поможет вам. Подождите минутку.

Конец фразы мисс Приммер говорила уже на ходу.

Паркер сидел неподвижно. Он чувствовал, как у него взмокла на спине рубашка. Рука, которой он правил очерк о вертолете, тоже вспотела. Он чертыхнулся, отложил очерк в сторону, вытащил носовой платок и вытер лицо. Несколько раз откашлялся, стараясь спрятать волнение. И когда, наконец, Фрэн подошла к телефону, голос его звучал тихо, спокойно, почти равнодушно.

— Привет, Фрэн, — сказал он, — это Паркер. Сегодня утром ты была на пожаре. Я подумал, что ты, как свидетель, сможешь рассказать что-нибудь интересное.

— Я… — Фрэн явно занервничала. — Может быть, вы спросите доктора Монфорда…

— Я предпочел бы услышать детали от тебя.

— Но я уверена, что доктор Монфорд…

— А я уверен, что тебе самой хотелось бы рассказать об этом, не так ли, Фрэн?

Последовала долгая пауза. Она попалась. Чтобы еще раз убедиться в этом, он добавил:

— Кстати, насчет этой пары Брискин. Я поинтересовался у полицейских… знаешь, кажется, весьма занятная парочка. Жене около двадцати пяти, была одета в белое хлопчатобумажное платье… Мужу около тридцати восьми, высокого роста, со светлыми вьющимися волосами… Да… Интересная пара.

Фрэн молчала.

— Ты слышишь меня, Фрэн?

— Да, я слышу.

— Мне продолжать? Ты ведь знаешь, я хороший журналист.

— Можно не продолжать.

— В таком случае в воскресенье вечером?

— В воскресенье?

— Здесь, в моем кабинете. Мы поговорим об этом.

Фрэн так долго не отвечала, что на мгновение его охватил страх. Его влажные ладони похолодели, и он заговорил в самую трубку: — Фрэн… Фрэн… я не трону тебя… Обещаю… Пальцем к тебе не притронусь…

— Я тебе верю. — В ее голосе он почувствовал презрение к себе. На другом конце провода положили трубку, и Паркер процедил сквозь зубы: «Сука! Сука проклятая! Думаешь, я насиловать тебя буду, что ли?!» Он в бешенстве вскочил, ненавидел себя и ее. Но, когда вспомнил о воскресном вечере, ненависть улетучилась. Он был даже доволен собой. Напевая под нос какой-то мотивчик, надел пиджак, выключил свет и прошел через большую, пропахшую чернилами комнату, где в полутьме, освещенные единственной тусклой лампочкой без абажура, праздно стояли печатные станки. Он закрыл наружную дверь, запер ее на ключ, поднял воротник пальто и медленно зашагал в темноту.

Много лет назад, в молодости, Паркер был шумным, веселым парнем, набитым скабрезными шутками и непомерными амбициями Он перекрутил почти со всеми девушками Ист-Нортона и, в конце концов, уехал бы в Нью-Хавен или Хартфорд, или в Бостон, а может быть, даже в Нью-Йорк, увозя с собой приятные воспоминания, если бы не Полли Уэрнер. Он изнасиловал ее, во всяком случае, она так говорила. Полли забеременела, и после бесконечных горьких упреков и истерических обвинений он женился на ней, ровно за шесть с половиной месяцев до появления на свет Алисы.

Первую ночь после свадьбы Паркер провел в баре Гианниса, надуваясь пивом. Утром он заявил Полли, что сделал это намеренно и намеренно будет избегать ее и впредь. Обещание свое он выполнил. После свадьбы они ни разу не спали вместе. И хотя Паркер гордился тем, что держит слово, фактически, через два-три месяца, это ему уже ничего не стоило. Сначала Полли ходила с огромным животом, и вид у нее был крайне непривлекательный. Потом, после рождения Алисы, она непомерно растолстела, такой и осталась.

В возрасте пятидесяти одного года эта туша весила триста двадцать фунтов и могла подниматься и спускаться по лестнице не иначе, как крепко держась за перила.

Паркер жил отдельно. В одном доме, но отдельно. Полли отказалась дать ему развод, и, хотя поначалу Паркер время от времени встречался с другими женщинами, в постели он неизменно оказывался совершенно беспомощным. Он стал смешон в своих собственных глазах. Он перестал лелеять честолюбивые замыслы, возненавидел этот город и Полли, и Алису, и себя, и самого Бога. Постепенно возненавидел и секс, научился обходиться без плотской любви, став наполовину романтиком, наполовину извращенцем.

Сейчас, шагая под дождем, Паркер думал о Фрэн Уолкер. Нравились ему до нее и другие женщины, в основном курортницы. Некоторые бывали довольны, другие шокированы, третьи взволнованы его ухаживанием, как, например, официантка Бетси из гостиницы «Линкольн». Фрэн не походила ни на одну из них. Он осмелился подойти к ней два года назад. Она сразу раскусила его и презрительно рассмеялась ему прямо в лицо. Теперь она не смеялась. Смеялся он — ликование переполняло его, пока он шагал по улице Вязов мимо дома Сэма Макфая к своему уродливому викторианскому особняку на углу.

Когда он вошел, Полли была в гостиной. Она сказала:

— Вытри ноги, Паркер.

— Иди к черту, — ответил Паркер. Он посмотрел на ее громадное тело и подумал, что ненавидит толстух. Неожиданно он громко заржал.

— Что с тобой? — спросила Полли.

— Как будто тебе не все равно!

— Действительно, все равно.

Он измерил ее взглядом, не скрывая отвращения. С тех пор как Алиса стала взрослой, вышла замуж и уехала в Питтсбург, Паркер не считал нужным сдерживаться и соблюдать приличия. Он сел на стул посреди комнаты и стал смотреть в темное окно. Полли спросила, не голоден ли он. Он ответил, что нет. Она сказала, что в воскресенье вечером они приглашены на ужин к судье Маннингу. Он ответил, что в воскресенье вечером будет занят, и улыбнулся затаенно в мокрую темень.

Глава IV

Наконец Берт Мосли встретился с Фрэн Уолкер у аптеки. Он тронул ее за руку, она посмотрела на него и молча пошла дальше.

— Фрэн, — умоляюще сказал он. — Ради бога, Фрэн!

Только тогда Фрэн остановилась. Она шла в церковь и была, по мнению Берта, очень хорошенькой в розовом платьице и шляпке, украшенной цветами. Ее алые губы влажно блестели под полуденным солнцем, светлые волосы мягко обрамляли лицо. Он помнил, что всего несколько дней назад она не выглядела такой юной и невинной. Она, конечно, тоже помнила, и он должен был сейчас что-то сказать.

— Нам надо поговорить, Фрэн. Зайдем куда-нибудь. — Фрэн пожала плечами и повернула в аптеку, часть которой занимал кафетерий. Она села в кабинку в глубине зала. Берт устроился напротив.

— Кофе? — спросил он.

— Да. — Она сняла белые перчатки, расправила их и положила на облицованный мрамором столик. — Послушай, Берт… — Она говорила, тщательно подбирая слова: — Ты не виноват… Все лето на дюнах… И в другое время, и в других местах… Мы оба виноваты.

У Берта было красивое волевое лицо, светлые кудрявые волосы, широкие плечи, мускулистые длинные руки, находящиеся в постоянном движении. Ими он беспокойно шарил по столу, без конца переставляя то сахарницу, то кувшинчик со сливками, то горчицу и кетчуп, передвигая с места на место стаканчик с бумажными салфетками. Подали кофе, и он стал тщательно размешивать черную жидкость, хотя не добавлял ни сливок, ни сахара.

— Гай, — спросил он, наконец, — он отвез тебя, да?

— Да, он был очень любезен.

— Он ничего не сказал?

— А что он должен был сказать?

— Не знаю. Что-нибудь.

— Он сказал, что это его не касается. Он не внес наши имена в свой рапорт. Надо просто забыть об этом.

— Значит, никто не знает.

— Да… — Она взяла со стола перчатки, снова надела их. — Вот только Паркер Уэлк заявился туда, как раз когда мы собирались уезжать. Гай сказал ему, что я приехала с ним, чтобы помочь.

— Паркер ничего не заподозрил?

— Нет.

— Что если он заподозрил… Ты же знаешь этого сукиного сына.

— Еще бы.

Берт отхлебнул кофе. Фрэн вела себя странно, как-то отчужденно, думала о своем.

— Ты уверена? — переспросил он. — Ты уверена, что Гай ничего не сказал и что ты сама не сказала ему ничего лишнего?

— Ему-то что я могла сказать?

— Учитывая, как ты к нему относишься…

— Что ты имеешь в виду?

— Перестань, Фрэн! Перестань, пожалуйста!

— Нет, я хочу знать, что ты имеешь в виду.

— Сам не знаю. — И он, правда, не знал. Но Фрэн иногда так смотрела на Гая и так говорила о нем… Гай ведь знает себе цену. Однажды он взял Фрэн покататься на яхте. Она клялась, что между ними ничего не было. Конечно, Берт верил ей. Но все равно…

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Ты свободна сегодня вечером? Я заеду за тобой около восьми.

— Нет, Берт, не нужно.

— Но ты же свободна, верно?

— Да, но… — Она поднесла ко рту чашку. Он заметил, как рука у нее дрожит и спросил:

— Это как-то связано с прошлой ночью? Тебе неприятно вспоминать об этом? Если бы не пожар, тебе не было бы неприятно. Но пожар был, и Гай видел нас, и это каким-то образом все изменило. Получается, как будто, я виноват. Как будто, я устроил пожар. После него ты стала избегать меня, Фрэн.

— Нет, Берт, это неправда.

— Правда.

— Нет! Пожалуйста, оставим этот разговор! Прошу тебя! Перестань! — Она со стуком поставила чашку на блюдечко. Кофе пролился на белый мрамор. — Прости… прости, Берт… прости. — Ее глаза наполнились слезами. Закрыв лицо руками, она быстро встала и пошла к выходу.

Берт проводил ее взглядом, потом оплатил счет, вышел на улицу и зашагал к себе домой, в маленькую квартирку над антикварным магазином, что на окраине города. Минуя дорогу, которая вела к порту, он заметил яхту Гая, медленно переплывавшую залив. Берт долго смотрел на нее, поджав губы и рассеянно почесывая за ухом. Ему всегда нравился Гай Монфорд. Гая любили все. Его нельзя было не любить. Но Фрэн принадлежала ему, Берту, она — собственность Берта Мосли, а не Гая Монфорда и никого другого. А такая девушка, как Фрэн, такая раскованная, страстная, всегда готовая угодить — редкость в Ист-Нортоне. Он нашел Фрэн, и он ее не отдаст, потому что эта женщина нужна ему. Когда-нибудь, если его чувство к ней не изменится и если он станет, наконец, зарабатывать приличные деньги, а не жалкие гроши, и сумеет вернуться в Бостон, — тогда, возможно, он женится на ней.

После дождя было тепло. Маргрет оставила жакет в каюте и теперь сидела одетая в коричневые шерстяные брюки и клетчатую спортивную рубашку, вытянув перед собой ноги, облокотившись на планшир. Ворот рубашки у нее был расстегнут, брызги блестели на гладких волосах. Она почти все время молчала, порой Гай даже забывал о ее присутствии. Мельком взглянув на ее лицо, подставленное встречному ветру, он понимал ее молчание. Хотя это была ее первая прогулка на яхте, она испытывала трепет, который чувствует бывалый моряк, глядя на бескрайний водный простор и белый парус над головой. Маргрет действительно отдыхала, но при этом она еще и управляла яхтой, наклоняясь вместе с ней и напрягаясь вместе с тугими парусами, — часть этого суденышка и этого сентябрьского дня.

— Я много ездила на лошадях, — сказала она. — Порода — теннессийские иноходцы. Это было почти то же самое.

— Я слышал о них.

— Яхта идет медленнее, а кажется, что быстрее. Я думаю, это из-за ветра.

— Да, из-за встречного ветра.

— И дорога никогда не кончается. Не надо спешиваться, объезжать ямы или остерегаться проезжающих машин…

— Да…

— Ты сразу даешь ей волю. — Она снова замолчала и не произносила ни слова до тех пор, пока они, обогнув маяк Кивера, не вышли в открытое море. Когда город пропал из вида, она сказала:

— Исчезла. Ее уже не видно.

— О чем ты?

— О больнице. До сих пор она была видна.

— Да, я заметил.

— Даже окно Лэрри.

— И это я тоже заметил.

Он, помолчав, сказал:

— Боюсь, я мало о тебе знаю.

— Я родилась не в Атланте, мой отец был преуспевающим страховым агентом, в школу я ходила в Суитбриаре.

— Довольно краткое описание.

— Когда-то я была совсем другой. Но это было так давно.

— Твои родные живы?

— Только сестра и мама. Отец умер.

— Мой тоже.

— Я знаю.

— Да? — он быстро и внимательно взглянул на нее.

— Лэрри рассказывал мне. О твоих родителях. — Она помолчала, провожая глазами крошечный парус на горизонте. — Если бы у нас с Лэрри был ребенок, тогда, возможно, во всем этом был бы смысл. — Она засмеялась, а потом снова молчала все время, пока он вел яхту по узкому протоку между песчаными отмелями. Он убрал паруса и стал запускать маленький мотор, который, как всегда, завелся не сразу, и Гай в очередной раз решил снять его совсем, чтобы зависеть только от ветра и своих собственных рук.

— Запомни на будущее, — сказал он, когда они повернули в извилистый фарватер, который через топи вел к морю. — После открытого моря хорошо пройтись вдоль берега. Это напоминает об оставленной земле. — Он выключил мотор и бросил на мелководье якорь. Они находились в маленькой лагуне, где река становилась шире и до моря было около четверти мили. Над дюнами и высокой травой топи кружили чайки, а вдали виднелась чахлая сосна и сиял на колокольне церкви Святого Иосифа золотой крест.

— Здесь, — сказала она, — это называется топь, а на юге — болото. Ваша топь холоднее, зато менее пугающая. — Она встала и спустилась по лестнице в крохотную каюту. Он последовал за ней, разжег печку, сел на кушетку, где, похрапывая, спал Цезарь, и стал наблюдать, как Маргрет выкладывает сосиски на чугунную сковородку. Ее изящные пальцы выглядели за этим занятием как-то несуразно. Она была слишком молодой и стройной для женщины за тридцать. Перевернув сосиски вилкой из нержавеющей стали, она, не отрывая глаз от шипящего жира, спросила:

— Какая она была?

— Джулия?

— Да.

— Небольшого роста, в веснушках и с рыжими волосами… Она много смеялась, любила ходить под парусами и ловить рыбу — вообще жить. У ее родителей был коттедж за тем мысом. Мы встретились летом. С тех пор прошло много лет. А прожили вместе всего два года.

— Вы любили друг друга?

— Да. Потом — после аварии — ее родители продали коттедж и уехали.

— А ты остался.

— Видишь ли, это мой город. Мне здесь нравится. Я здесь нужен. Ты представить себе не можешь, какое это благородное дело — быть врачом в маленьком городе.

— Ты хотел сказать, что так было. До сих пор. Пока не приехала я. Я имею в виду, все было бы для тебя гораздо проще, если бы меня здесь не было, если бы Лэрри никогда не женился. Вы могли бы вдвоем вспоминать прошлое, и я бы вам не мешала.

— Ты ошибаешься. — Он закурил и хотел объяснить почему. Но вдруг не нашел слов. Он старался не встречаться с ней взглядом и был рад, что сосиски готовы. Они сидели друг против друга на узких кушетках, жуя сосиски и запивая их кофе, который наливали из эмалированного котелка.

— Знаешь, — сказала Маргрет, скармливая Цезарю сосиску и пробуя кофе кончиком розового языка, — знаешь, мне кажется, я плохо понимаю тебя.

— Я простой парень.

— Живешь один в своем доме. Где ты питаешься? Кто ведет хозяйство?

— Три раза в неделю приходит убираться женщина, готовлю себе сам, иногда обедаю в ресторане Пата или в закусочной. Но мне, действительно, нужна домработница, и я уже думал об этом. — Он засмеялся. — Видишь, я простой парень.

— Теперь — может быть.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Мне кажется, у тебя страстная натура. Но однажды ты ее подавил.

— Может быть.

— И мне кажется, возвращение Лэрри подействовало на тебя. Ты становишься самим собой.

— Может быть.

— Наверно, я мелю вздор. Так иногда бывает в разговоре. Ты спрашиваешь о чем-то, отвечаешь и не знаешь, что скажешь в следующую минуту.

— Хорошо. — Он снова засмеялся. — В таком случае — мир?

— Мир.

— Пожмем друг другу руки?

— Давай.

Они торжественно обменялись рукопожатием, и Маргрет сказала:

— Я стараюсь полюбить этот город. И «Джулию» тоже.

Она провела ладонью по одеялу и в наступившем неловком молчании резко поднялась, чтобы поставить свою тарелку в крохотную металлическую раковину. Как раз в этот момент встал и Гай, и они оказались зажатыми в узком проходе, каждый с тарелкой в одной руке и оловянным стаканчиком в другой. Они стояли совсем близко, и в первый раз за все это время он заглянул ей в глаза. И увидел там страдание и безысходность, а в самой глубине — женщину. Она была южанкой и любила тепло. И могла легко замерзнуть в Новой Англии.

Она посторонилась. Руки их соприкоснулись — тарелка у нее выскользнула и разбилась. Цезарь спрыгнул с кушетки. Маргрет стала собирать осколки. Гай наклонился, чтобы помочь, и, когда они потянулись за одним и тем же осколком фарфора, пальцы их встретились. Выпрямившись, они снова оказались очень близко друг к другу, и он почувствовал, как пахнут солеными брызгами ее волосы и снова увидел в глубине ее глаз затаенную ласку. Он подумал, что жена Лэрри — очень красивая женщина. Лэрри любил красоту, поэтому и женился на ней.

— Извини, — сказала она спокойно, — за тарелку.

Он вздрогнул и засмеялся нервно:

— Ну, что ты…

— «Джулия», наверно, не простит мне этого, — произнесла Маргрет.

— Мне кажется, она уже полюбила тебя, а Цезарь так совершенно точно. Что касается меня, то можно я буду называть тебя Мар вместо Маргрет?

Он резко повернулся, поднялся по лестнице и закурил. Поставив одну ногу на поручень, он смотрел на топь и слушал доносившееся снизу журчание воды в металлической раковине.

Солнце уже садилось, когда яхта пыхтя вышла из залива, подняла паруса и снова обогнула скалы мыса Кивера. Потом неожиданно показалась больница, и они оба подумали о невидимых глазах, которые наблюдали за ними из окна комнаты 2«Б».

— В следующий раз, — .сказал Гай, — мы лучше будем понимать друг друга. Правда?

— Сначала не мешало бы понять самих себя.

— Мне кажется, я…

— Мне тоже так кажется. Может, поэтому я и не сержусь на тебя. Ты считаешь, что невозможно оставаться другом Лэрри, а ведь друг ему нужен не меньше, чем доктор.

— А жена еще больше.

— Ну вот, мы опять ссоримся.

Облокотившись на камин, она сильно закинула голову. Волосы ее развевались, освещенная солнцем шея казалась розовой, а груди упруго натягивали клетчатую рубашку. Она запела: «Плывем домой мы снова…»

Цезарь стал подвывать, а Маргрет засмеялась и продолжала петь до тех пор, пока они не достигли мола. Выпрямившись, она увидела его восхищенные глаза, которые скользили по изгибу ее шеи, ее стройному телу. Пробормотав: «Холодно, правда? Становится холодно», — она пошла вниз за своим жакетом. Вернулась уже одетой. Жакет был с высоким воротом и застегнут на все пуговицы.

— Вот так лучше, — сказала она.

Гай подогнал яхту к буйку и смотрел, как уверенно Мар взбиралась на нос и забрасывала швартовы. Он привязал яхту, спустился на палубу, позвал Цезаря, потом подал руку Мар. Рука у нее была тонкая, но крепкая, и он чувствовал силу ее напрягшихся мышц, когда она балансировала в качающейся яхте, пытаясь удержаться на ногах. Она собрала волосы в узел и села на корму, поставив обе ноги на шаткий настил, под которым совсем рядом плескалась вода.

— Прости меня, — сказала она, когда они в шлюпке гребли к пристани.

— За что?

— За разбитую тарелку.

— Я же сказал тебе — это пустяки.

— И за мои слова тоже. Наверно, все дело в том, что я очень беспомощна. Я знаю, и у тебя внутри все кипит, но ты способен держать себя в руках. Возможно, когда-нибудь мне придется опереться на тебя. Наверно поэтому я на тебя и злюсь — из-за своей собственной слабости.

— Я готов помогать тебе во всем.

— В следующий раз я постараюсь ничего не разбить. — Она засмеялась и, словно не замечая его руки, сама выбралась на пирс. — Теперь я знаю, что чувствует моряк, — сказала она. — Качается весь мир.

Ни к чему, решила Фрэн, надевать выходное белье. У нее будет возможность еще раз продемонстрировать свое полное пренебрежение, если она наденет старое хлопчатобумажное, для повседневной носки. И никаких духов, можно только самую малость подкраситься. Ей было абсолютно не стыдно, она не чувствовала бы даже особого отвращения, если бы это был кто-то другой, не Паркер — уродливый жалкий человечишка. Но все же она испытывала страх. Конечно, бояться было нечего, она была совершенно уверена, что Паркер — не садист и не сексуальный маньяк, в общем, ничего такого — просто свихнувшийся грязный старикашка, который, возможно, и не виноват, что стал таким. Стоит лишь вспомнить его жену, эту жирную неряху…

Нет, об этом лучше не думать. Есть другие, более приятные вещи. Она будет думать о них — сейчас, на темной улице, и даже потом, когда будет возвращаться домой.

Ида Приммер спросила:

— У тебя свидание, Фрэн?

— Да.

— С Бертом, наверное?

— Нет, не с Бертом.

— Берт очень приятный. Ведет себя непринужденно, всегда шутит. К тому же, я слышала, он прекрасный адвокат. Жаль только, что здесь негде показать себя. Вот если бы он выступил на суде против Колина Юстиса, чтобы окружной прокурор выглядел круглым дураком в каком-нибудь деле с ужасным убийством, если бы оно действительно произошло где-нибудь поблизости…

— Вот только оно не произойдет, — сказала Фрэн улыбаясь и вышла на темную улицу. Когда она шла по дорожке, покрытой гравием, к больнице подъехала машина. Сначала она увидела Гая, потом с другой стороны из машины вышла миссис Макфай. По одежде было видно, что они катались на лодке.

Гай кивнул:

— Добрый вечер, Фрэн.

— Здравствуйте, доктор… Добрый вечер, миссис Макфай.

— Как Лэрри? — спросил Гай.

— Прекрасно… Когда я сдавала дежурство.

— Ну, тогда… — Он заговорил с миссис Макфай, и они направились к зданию.

Фрэн медленно шла к центру города. Под ногами у нее шуршали сухие листья, и она вспоминала, как шла когда-то по сухой листве в другом городе, далеко на западе. Она спрашивала себя, почему так бывает: когда человек открыт, добр и готов помочь, когда он не лицемерит, а искренен в своих словах и поступках, он обязательно попадает в беду, и никто его не понимает. Хотя Гай Монфорд понял бы, если бы захотел ее выслушать. Но для Гая она — только медсестра Фрэн Уолкер, умелая, терпеливая, любимица стариков и детей, глупая девчонка, которая спит с Бертом Мосли, и ему нет никакого дела до того, как она проводит свое свободное время.

Однажды она каталась с Гаем на яхте. Это было прошлым летом. Она долго умоляла его об этом. И, наконец, он уступил — видит Бог, она делала все, чтобы он обратил на нее внимание. Старалась быть веселой и остроумной, ловко расстегнула блузку почти до пояса, чтобы продемонстрировать чудесную высокую грудь; Гай не остался равнодушным — еще бы! — но и внимания особого тоже не обратил, как и потом, в этом ужасном мотеле «Робинз нест», когда он осматривал ее бок. Он даже умудрился тогда каким-то непонятным образом отвергнуть ее, не задев ее самолюбия, так что она с большим смущением застегивала блузку, чем расстегивала ее.

Бедный!.. Бедный Гай… друг юности умирает здесь, в больнице, да еще надо утешать этого ненормального Сэма Макфая и без конца лгать жене Лэрри. Кстати, очень приятная женщина, может, только излишне худая. Но, как все южанки, сдержанна, не то, что она, Фрэн, — душа нараспашку. Ей было очень жаль Гая. Представься удобный случай, она бы доказала ему свою преданность, он бы узнал, что такое любовь настоящей женщины.

Но какой смысл думать об этом?! В досаде Фрэн пнула мертвую листву и вдруг заметила, что ей осталось идти всего два квартала. Она замедлила шаги, потом на мгновение замерла на тротуаре, почувствовав, как мурашки забегали у нее по спине. Стараясь взять себя в руки, повторяя, что ей нечего бояться Паркера Уэлка, она двинулась дальше, неожиданно пожалев, что не рассказала обо всем Берту. Конечно, он был бы в бешенстве, зато ей не пришлось бы идти сейчас к неумолимо приближающейся редакции «Кроникл».

Однако она ничего не рассказала Берту. Он устроил бы, без всяких на то оснований, сцену ревности: начал бы обличать Паркера, может быть, даже избил его, потом Паркер напечатал бы очерк о чете Брискин, разумеется, с настоящими именами, и они были бы бессильны что-либо изменить. Абсолютно бессильны. Поэтому пусть уж будет, как есть. В некотором смысле она чувствовала себя мученицей, принимающей страдания не только за себя, но и за Берта. Ее вновь охватило теплое материнское чувство — она испытывала его даже тогда, когда они занимались любовью. И опять подумала, что, возможно, когда-нибудь согласится выйти за него замуж, поможет сделать карьеру и научит быть в постели абсолютно свободным и раскованным, чтобы действительно наслаждаться сексом. Такие мысли утешали и скрашивали ее путь по безлюдной улице в этот воскресный вечер.

Шторы на стеклянном фасаде редакции «Кроникл» были опущены. Дверь заперта. Фрэн глубоко вздохнула и тихо постучала. Через некоторое время дверь открылась. На пороге в одной рубашке стоял Паркер. Пропустив ее вперед, он торопливо щелкнул замком.

— Фрэн… я рад, что ты пришла, Фрэн… — Он нервничал, чувствовал себя неловко и старательно делал вид, что она пришла сюда по своей воле.

Она бросила:

— Прекрати, Паркер.

Он осекся, а потом сказал сразу охрипшим голосом:

— Шлюха! Грязная шлюха!

Она засмеялась, а он шагнул к ней и занес руку как будто для удара. Ударить, однако, не посмел. Лысина у него вспотела, усы зашевелились, а глаза стали маленькими, как у поросенка. Он медленно опустил руку, отвернулся и посмотрел на тусклую лампу, которая горела в глубине помещения.

— Спишь с адвокатишкой, — пробормотал он. — Важная птица… большо-о-ой человек — не доплюнешь…

— Да уж лучше тебя.

Паркер промолчал. И теперь Фрэн была уверена, что он никогда ее не ударит. Она подумала, что Паркер в свои пятьдесят три года уже старый, больной человек и что с такими, как он, она ежедневно встречается в психиатрических и наркологических палатах.

И, поднимаясь по крутой деревянной лестнице в комнату над типографией, Фрэн почти жалела его. Странно, но она даже стала находить в этом мерзком деле что-то похожее на удовольствие.

Глава V

Листья шелестят по стеклу… Залив, освещенный октябрьским солнцем, нестерпимо синего цвета… Октябрь… Мар сказала, что сейчас октябрь… А боль еще сильнее, чем месяц назад… Пронзительная боль во всем теле, с ней уже не могут справиться облучения и мази и даже те дозы морфия, которые ему дают… Смерть медленно вползает в него, как змея… Часами он испытывает только боль, ничего, кроме боли… Иногда сквозь боль проступают пятнами чьи-то лица, склоняются к нему чьи-то смутно знакомые силуэты… Лица из прошлого… Лежать, пока они не приблизятся, потом быстро подняться и выстрелить… Утки над топью… Мужчины в шлемах, похожих на дамские шляпки моды двадцатых… У меня в заднице шрапнель, лейтенант… Какие могут быть шутки, лейтенант, это чертовски больно… Прекрати, говорю, этот дурацкий смех… Перестань смеяться, Мар… Я все делаю по схеме… три полки… 12, 10 и 8 дюймов… Когда же я закончу этот шкаф?… Когда?… А когда я подстригу кусты роз, и посажу тюльпаны, и покрашу ванную?… А когда мы снова будем спать вместе?… Твои прохладные ноги и прохладные груди, прохладные пальцы и губы, потом все становится теплым, как будто внутри пылает огонь… Затем медленно, медленно все опять остывает, становится прохладным… как раннее утро на топи… первое купание в заливе… нет, не прохладно, а холодно… ледяной холод в черной воде… Боже, холодно! Боже, Гай, ужасно холодно… Они не такие уж холодные, старик, эти двое… как они смотрели на нас весь день… Ты займись той, что пониже, а я буду соблазнять высокую. Клянусь, что побываю в раю раньше тебя… Да, теперь они уже не девственницы… Но ты думаешь, я кому-нибудь расскажу?… Хоть кому-нибудь?… А ты собираешься рассказать отцу Феррано?… Священнику?… Зайти прямо в кабину и все ему рассказать?… Как там внутри, Гай?… Жутковато?… Должно быть, жутковато… Нет, нет, я не боюсь… Давай попробуем… Болезнь Ходжкина… ужасная болезнь, хуже свинки или импетиго, хуже конъюнктивита или ангины… Иди домой и отдохни… Отец… Дорогой, старый, несчастный отец, которому всегда было наплевать на меня. Который хотел убить человека за то, что я остался жить… два года в лечебнице… Ему наплевать было на меня тогда… зато теперь он просто сходит с ума, теперь, когда я умираю и когда уже поздно проявлять отцовские чувства… слишком поздно для всего, кроме этой боли и неподвижности… медленно, медленно повернуть голову, совсем немного, широко открыть глаза и увидеть солнце и падающие листья, и белую яхту на глади залива… Он тебе понравится, Мар, старый друг… надеюсь, что он тебе понравится… будете кататься на яхте в открытом море… и может, однажды, после долгих морских прогулок, после того, как утихнет боль и все будет кончено… может быть, тебе не придется возвращаться в Атланту к своей ненавидящей янки благочестивой, старенькой маме… не придется возвращаться назад… потому что, может быть, ты и Гай… может быть… Почему бы нет?… И возможно, даже дети… у нас уже не будет детей… мой ребенок… твой ребенок… ребенок Гая… твой ребенок… Все мы — дети Божьи… Господи, помоги мне… Помоги Мар и отцу, и Гаю… Господи, спаси мою душу. «Когда я ложусь, я молюсь, чтобы Господь не оставил меня. Если мне суждено умереть во сне…»

— Он просыпается, — сказала Мар.

— Да. — Гай посмотрел на Лэрри. Лицо его было похоже на маску, но ресницы уже начали трепетать. Гай снова отвернулся к окну. Деревья стояли совершенно голые. Последние листья собрали и теперь сжигали в маленьких кострах по краям лужайки. Дым вился в холодном воздухе, почти скрывая далекие коттеджи на берегу, крошечные фигурки рыбаков во фланелевых рубашках и ветровках, мелькающие в неспокойном, в белых барашках, море.

— Больше не пойдете на яхте? — услышал он за спиной хриплый шепот Лэрри.

— Завтра Чет Белкнап ставит «Джулию» в свой ангар.

— Значит, сегодня не будете кататься?

— У меня еще несколько вызовов, да и холодновато сегодня, — ответил Гай. Хотя солнце еще хорошо грело через окно. Он снова повернулся к Мар, которая сидела, уставившись в пол. Надтреснутый голос Лэрри продолжал:

— Мар предстоит долгая зима, может, ты еще раз побалуешь ее, перед тем как поставишь «Джулию» на прикол?

— Я не против, если она хочет. — Он повернулся и быстро зашагал к лифту. Мар молча последовала за ним. Когда они ехали в машине, она вдруг усмехнулась:

— Тебе не хочется?

— Я просто немного занят.

— Но надеюсь, не слишком.

— Не слишком.

— Мы можем и не выходить в море.

— Лэрри будет смотреть в окно.

— Ему кажется, что он может заставить меня наслаждаться жизнью.

— А разве нет?

— Не таким образом.

А каким, хотелось ему спросить. Каким же? Но вместо этого он сказал:

— Уже нет времени переодеваться. Придется ехать так.

Он поставил машину у дока и молча зашагал рядом с ней по скрипучему настилу, и Цезарь тихонько затрусил сзади.

Солнце поднялось уже высоко, когда они миновали мол. На Мар было коричневое, под цвет ее загорелых ног, шерстяное платье, подол которого трепал ветер. Она замерзла, но не произносила ни слова, только щурилась от ветра, а Гай стоял сзади, курил трубку, смотрел на Мар и вспоминал свое детство. Однажды он с матерью был в гостях у своей двоюродной сестры в Гианнисе, и мать сказала: «А теперь иди поиграй с Кати», — и вытолкала его в сад, где играла маленькая девочка. Они сидели рядом и смотрели друг на друга, чувствуя взаимную неприязнь, хотя взрослые сказали им, что они отлично поладят, а может быть, именно поэтому. Он вспоминал прежние морские прогулки с Мар. Иногда она даже смеялась от души, ей было тепло в тонком свитере и брюках или шортах. Теперь на ней были теплое платье и куртка, и она не смеялась вовсе. Эта последняя прогулка на яхте казалась совершенно бессмысленной.

Они пробыли в море меньше двух часов. Ни разу не бросили якорь, все время находились на открытом мостике. Лишь один раз Мар спустилась погреться и один раз взяла штурвал, когда он спускался вниз, чтобы раскурить свою трубку, которую наверху без конца задувал ветер. В каюте было холодно и неуютно. Он посмотрел на кушетку, где когда-то сидела Мар и пила кофе, полуприкрыв свои черные глаза длинными ресницами, оттенявшими смуглые скулы.

Вернувшись на мостик, Гай взял штурвал и сказал:

— Странно, но мы так и не узнали друг друга.

— В этом нет ничего странного.

— Да, наверное. — Он провел яхту за мол и привязал ее к пирсу. Они вышли на пристань, подошли вместе к машине, и Гай, открыв дверцу, предложил: — Я отвезу тебя домой.

— Спасибо. Я пройдусь пешком. Хороший денек и вообще.

— И вообще тебе хочется пройтись.

— Да.

— Ну что же, — сказал Гай и закрыл дверцу. Он посмотрел на ее привычно печальное лицо. — Весной, может быть, будет лучше.

— Может быть.

— Спасибо тебе за компанию.

— Если бы не Лэрри, ты бы с удовольствием отказался от нее.

— Мар, послушай, Мар, — заговорил он вдруг с неожиданной горячностью. — Я знаю, как нужны были тебе эти прогулки на яхте, это бегство от самой себя. Но теперь надо придумать что-то еще. Ты можешь ходить в церковь, посещать женский клуб… что угодно… только не отчаивайся, иначе Лэрри будет совсем худо. Понимаешь? Понимаешь? Пока ты будешь держать себя в руках, будешь веселой, любящей, с ним тоже все будет в порядке. Поэтому ты не должна падать духом. Не должна, ведь…

— Ведь осталось совсем немного. Ты это хотел сказать. Именно это ты и хотел сказать. — Освещенное солнцем овальное лицо Мар выглядело несчастным. Под глазами залегли круги, еще резче обозначились тонкие морщинки у рта. Она гортанно рассмеялась.

— Я хотела опереться на тебя, Гай. И всегда злилась на тебя, потому что ты недостаточно тверд, слишком человечен, чтобы поддерживать всех нас и быть доктором, другом, нянькой… всем. Ты слишком человечен, чтобы не переживать за все и за всех нас…

— Мар… послушай, Мар…

— Весной, — сказала она. Потом добавила: — До свидания, Цезарь. Я люблю тебя, Цезарь.

Мгновение она помедлила, потом быстро помахала рукой и пошла по дороге, изрытой глубокими колеями. Она шла, наклонив голову от ветра.

Глава VI

Воскресные ужины индепендентской церкви Ист-Нортона штата Массачусетс женская половина города посещала с удовольствием, мужчины же принимали их с мрачной покорностью. Они устраивались в подвале церкви — большом голом помещении с низкими потолками, где деревянные столы были расставлены в виде буквы П, чтобы люди могли «поближе познакомиться». Все уже давно знали друг друга, да и друг о друге тоже. Так что под видом светского разговора они просто сплетничали, к тому же, кроме погоды и сбора пожертвований на новую колокольню, говорить было не о чем.

Миссис Фрэнсис Треливен, жена священника, была официальной устроительницей этих приемов. С годами, однако, эту честь присвоила себе Клара Коффин. Именно она завладела вниманием Мар в этот первый вечер, а Фрэнсис Треливен порхала возле них подбитой птичкой, выглядывая из-за мощной спины Клары и щебеча свои «здравствуйте, здравствуйте», перекрываемые громогласными сердечными приветствиями настоящей хозяйки.

— Я так мечтала поближе познакомиться с женой Лэрри. Я ведь знала Лэрри еще подростком. Никогда не забуду, как он и Гай Монфорд просили, да что там, буквально умоляли моего мужа покатать их на лодке.

— Мистер Коффин — рыбак, — любезно пояснила жена судьи Маннинга. Мар кивнула, а Клара бросила на миссис Маннинг свирепый взгляд.

Потом миссис Мейди Боллз сказала, что ее муж, доктор Боллз, просто в восторге от Гая и испытывает к нему огромное, огромное уважение, а жена доктора Келси одарила миссис Боллз сардонической улыбкой и добавила, что Гай, видимо, однажды возглавит больницу, после чего Мейди Боллз отвернулась и взяла еще один бутерброд с тунцом.

Наступило неловкое молчание. Полли Уэлк поправила пояс на необъятной талии и сказала, что Паркер не смог прийти сегодня, потому что ему снова пришлось задержаться на работе. Почти каждое воскресенье сидит в своей затхлой редакции и работает.

Нэнси Месснер удивилась:

— Он не заставляет меня работать по вечерам.

— Ты еще ребенок, дорогая, а Паркер детей не эксплуатирует.

— В позапрошлое воскресенье, — сказала Фрэнсис Треливен, — я видела свет на втором этаже.

— Это подсобное помещение, — объяснила Полли. — Он там хранит всякую всячину. Вы лучше меня не спрашивайте. Могу сказать только, что он дважды за последние три недели звонил в Филадельфию, а вчера получил письмо из какой-то тамошней газеты. Из него ведь слова не вытянешь. Возможно, серьезно болеет его старый друг, может быть, даже умирает. — Она замолчала, в замешательстве посмотрела на Мар и произнесла:

— Этот сыр очень хорош. Хоть и неудобно хвалить то, что сама принесла… — И пошла вперевалку в противоположный конец комнаты, опираясь на руку Нэнси.

Положение спасла Ида Приммер. Она сказала, что Фрэн Уолкер раньше всегда приходила. Но теперь она серьезно встречается с Бертом Мосли.

Иде исполнилось двадцать, у нее был длинный нос и выступающие вперед зубы, и она пока ни с кем серьезно не встречалась, но с удовольствием рассказывала о друге Фрэн. «В конце концов, я живу с ней в одной комнате, и если она вскоре не выскочит замуж за Берта Мосли, значит, я вообще ничего не понимаю». Ида сунула в рот маслину, показав свои выступающие зубы, и стала помогать Мейди Боллз разливать кофе.

— Ох уж, эти медсестры! — сказала Клара. — Терпеть их не могу. И как это медсестры и доктора могут принадлежать к одной профессии… А как доктор может жениться на медсестре?! Вы знаете, Мейди Боллз была медсестрой.

— Нет, — сказала Мар, — я не знала.

— Другое дело — судьи. Они ведь замешаны в политике, поэтому им приходится жениться по расчету: из-за денег или положения в обществе.

— Ну, что ты, Клара, — смеясь, защебетала Фрэнсис Треливен.

— Она действительно богата, — сказала Клара. — Уж поверьте мне. Ее дед владел здесь половиной недвижимости, и когда «иностранцы» начали скупать землю под коттеджи…

— Я не говорила, что она не богата, — не отступала Фрэнсис Треливен. — Я лишь хотела сказать, что судья Маннинг женился на ней совсем не поэтому.

— Ха! Он надеялся с ее помощью стать окружным судьей. Но этот номер у него не прошел. Все, на что он способен, — это оштрафовать мальчишку за превышение скорости или заставить Шеффера-пьяницу переночевать в каталажке, а вот Крофорд Страйк из Харпсуэлла занимается только солидными делами, он даже и живет-то не здесь.

Мар сказала:

— Мне кажется, судья Маннинг и его жена — очень приятные люди.

На это миссис Коффин заметила:

— Во всяком случае, Гай Монфорд не женился на медсестре и на деньгах тоже.

— Она была такая милая, — сказала Фрэнсис Треливен. — Джулия… ее звали Джулия, маленькая, жизнерадостная, с короткими рыжими волосами и веснушчатым носом. Гай тогда церковь не посещал, как впрочем и теперь, поэтому она приходила сюда одна и, поверите ли, от нее шел какой-то свет, и все становилось другим. Все.

— Пока это не случилось, — сказала Клара.

— Да.

— Это произошло на моих глазах.

— Клара…

— Да, да, да. И я никогда не забуду, как Ларсон Уитт вытаскивал ее тело из машины.

— Пожалуйста, Клара, не надо сейчас об этом.

— Он положил ее на траву, и все ее белое платье было запачкано кровью. Оно было разорвано, и на груди зияла огромная дыра, и…

Миссис Треливен ушла.

Клара засмеялась:

— Она не выносит, когда говорят о чем-нибудь печальном. Абсолютно не выносит.

Мар сказала, что она, пожалуй, тоже пойдет и попробует вытащить Сэма из этой кучки мужчин в углу.

— Не стоит, дорогая. — Миссис Коффин понимающе улыбнулась. — Ведь он не пьян?

— Нет, но…

— Все в городе знают, что Сэм Макфай пропускает иногда рюмочку-другую, хотя, конечно, ему нельзя ни капли, — потому что когда-то он пил ужасно, пока не свихнулся и его не отправили лечиться. Все это началось после смерти его жены… дело в том, что… — Впервые за этот вечер она заколебалась.

— Продолжайте, миссис Коффин, — сказала Мар.

Миссис Коффин, наконец, решилась и медленно, смакуя каждое слово, произнесла:

— Вы знаете, отец Гая, Пол Монфорд, был доктором.

— Да, миссис Коффин…

— И, кроме того, ближайшим другом Сэма. Они росли вместе в одном городе, как потом Гай с Лэрри.

— Да…

— Видите ли, отец Гая был католиком. И он принимал ребенка Сэма — Лэрри. Роды были тяжелые: жена Сэма истекала кровью, мальчик не дышал. Сорок лет прошло, а Сэм так и не забыл этого.

— Она умерла, — сказала Мар. — Лэрри мне говорил.

— А Сэм так и не простил Пола Монфорда.

— Но почему?

— Потому что Пол был католиком. И Сэм был убежден, что он позволил его жене умереть, чтобы спасти ребенка. Он называл его убийцей.

— Но это неразумно, миссис Коффин. Она бы, возможно, все равно умерла. Кроме того, в подобной ситуации у врача, как правило, нет выбора. Я хочу сказать, что любой доктор попытался бы спасти и мать и дитя. В общем ясно, что все это глупости, досужие сплетни.

— Да… — согласилась миссис Коффин. — Да, это глупо, конечно. Но Сэм был убежден, что это правда. Он начал пить и кричать об этом на каждом углу, пока однажды ночью не напился до чертиков. Схватил ружье, побежал к дому Пола Монфорда и стал стрелять по всем окнам. Сэм хотел убить доктора, но потом появился Джордж Поттс — он тогда был шерифом — и забрал Сэма. Затем его отправили в лечебницу, потому что доктор Монфорд не позволил завести на него уголовное дело. Вернувшись, он взял себе новую секретаршу, Руфь Кили, которая сделала для него больше, чем кто-либо, держала его в руках, ведь он мог снова сорваться, прийти в ярость… и знаете, даже сейчас… он так и не простил Пола Монфорда.

Мар молчала. Она представляла себе Сэма в гостиной, державшего свое неизменное виски или даже две наполненные до краев рюмки, думающего о чем-то. О чем?

— Наверное, я не должна была рассказывать вам об этом. Простите меня…

— Нет, нет, что вы… все в порядке.

В низкой комнате было слишком жарко. Потрескивали нагретые батареи, мужчины в углу смеялись, то громче, то тише звенели женские голоса, а миссис Коффин стала опять извиняться, поскольку это, действительно, был разговор, не очень подходящий для церковного ужина.

— Конечно, я не должна была об этом говорить. Может, вы попробуете мои бутерброды с тунцом?

Мар сказала:

— Пожалуй.

Миссис Коффин повернулась и направилась к длинным столам, а Мар подумала об этом тунце, и ее затошнило. Позади нее открытая дверь вела в раздевалку. Она попятилась, потом повернулась и выскользнула из комнаты, схватила свое пальто и бросилась вверх по лестнице на улицу.

Был октябрьский вечер. Ярко сияли звезды. С залива тянуло прохладой. Маргрет глубоко вздохнула и стремительно зашагала прочь. За спиной она услышала женский голос, окликнувший ее, но не оглянулась. Она шла очень быстро, не думая ни о чем, кроме того, как хорошо идти просто так, дышать свежим воздухом… и быть одной. И ей хотелось идти так вечно.

Рядом с ней остановилась машина. В открытое окно выглянул Гай.

— Привет, — произнес он.

— Привет. — Она остановилась, погладила Цезаря, высунувшегося в заднюю дверцу.

— Подвезти?

— Нет… Нет, спасибо.

— Я еду в больницу. Воскресный обход.

— Нет, я… не сегодня. Скажи Лэрри, я приду… я приду завтра.

— Что-нибудь случилось, Мар?

— Нет, все в порядке.

— Тогда… — Он хотел сказать что-то еще. Мар посмотрела ему в глаза, и впервые увидела в них страдание. — Тогда… — повторил он снова и поехал по темной улице. Задние огни исчезли за поворотом.

Она пришла в дом Сэма, где сказала миссис О’Хара, что почувствовала себя плохо, поэтому ушла из церкви пораньше. Ужинать не будет. «Нет, нет, не беспокойтесь, ничего не нужно. Спасибо, но действительно ничего не нужно».

Питер пронзительно закричал на своей жердочке: «Проклятие, проклятие!»

— Он невыносим, — сказала миссис О’Хара.

Мар поднялась в свою комнату, переодевшись в пижаму, пошла в ванную и принесла оттуда стакан холодной воды, который поставила на ночной столик. Подъехала машина Сэма. Она откинулась на подушки и, затаив дыхание, ждала. Наконец постучали, и голос Сэма спросил из коридора:

— Все в порядке, Мар?

— Да, прекрасно.

— Жаль, что ты не подождала меня.

— Хотелось пройтись пешком. Свежий воздух всегда поднимает настроение.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Послышались его удаляющиеся шаги по лестнице. Сейчас, наверное, он пойдет в гостиную и нальет себе виски. Выпьет одну или две рюмки, прежде чем позвонить в больницу и справиться насчет Лэрри. Потом поднимется наверх, ляжет в постель и будет думать, как тридцать шесть лет назад он обвинил Пола Монфорда в том, что тот пожертвовал жизнью его жены ради спасения ребенка, которого Сэм не хотел, как он помешался тогда и в беспамятстве чуть не убил доктора. Лэрри никогда не рассказывал ей об этом, но, наверное, ему было очень больно, ведь все детство, всю юность, всю жизнь он чувствовал себя виноватым. А теперь, когда он умирает, когда слишком поздно, Сэм хочет, чтобы Гай Монфорд спас Лэрри, хочет страстно, безрассудно, не желая ничего знать, хочет так, как когда-то хотел, чтобы Пол Монфорд не позволил умереть его жене.

Она встала, открыла окно. Подул ветерок, и ей стало прохладно в тонкой пижаме. Поежившись, скользнула под одеяло и пролежала какое-то время не шевелясь, думая, что больше никогда не пойдет на церковный ужин.

В ящике ночного столика была склянка с таблетками. Она взяла три штуки и запила стаканом воды. Может, сегодня ей не приснится этот повторяющийся сон… копыта, разбивающие лобовое стекло машины… плачущий в пыли маленький мальчик… лошадь, громко стонущая до тех пор, пока Гай не выстрелит из револьвера и не появится круглая дыра у нее на лбу… Может, она не будет снова бежать, крича и спотыкаясь, и Гай не будет ее догонять… Удивительное дело: она практически топчется на месте, а он всегда остается далеко позади.

Фрэн Уолкер сидела за столом дежурной сестры, когда Гай поднялся на второй этаж.

— Привет, Фрэн, — он кивнул и. улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — Как дела сегодня?

— Прекрасно, доктор.

— Ну, пойдем посмотрим. — И он двинулся по застеленному резиновым ковром коридору, стремительно заходя в открытые двери палат. Посмотрел суточную температуру маленькой девочки с коклюшем. Проверил швы на волосатом животе недавно прооперированного португальца — сборщика моллюсков. Кивал, улыбался, кого-то ощупывал, кого-то поглаживал по голове, не переставая разговаривать с больными ласковым, успокаивающим голосом, отчасти благодаря которому пользовался любовью и доверием всех без исключения пациентов.

Во время обхода его сопровождала Фрэн. Пока они шли по коридору, Фрэн хвалила его тихим голосом:

— Доктор Келси сказал, что миссис Тригви умерла бы, не распознай вы тризм челюсти. Подобного случая здесь так давно не было, что…

— Я встречался с этим во время войны.

Ему было жаль Фрэн, он понимал ее смущение, которое она старалась скрыть за словами, и вдруг почему-то пожалел, что туфли медсестер на резиновой подошве, и он совсем не слышит шагов у себя за спиной.

Зайдя в следующую комнату, Гай увидел, что кровать пуста. Он подошел к окну, выглянул в темноту:

— Я вижу, миссис Мактай ушла, — произнес он.

— Да, ребенок прекрасный, и она отлично с ним справляется.

— Она была трудной пациенткой, но ты замечательно с ней ладила. — Он повернулся и посмотрел на железную больничную кровать. Было холодно в этой комнате с безрадостными зелеными стенами и пришпиленными к ним отвратительными календарями. На тумбочке стояла ваза с увядшими розами. Он взял одну из застоявшейся воды, понюхал и осторожно поставил назад. — Все умирает.

— Гай…

— Знаешь, Фрэн, как бы я хотел, чтобы мы имели возможность все палаты сделать такими, как у Лэрри.

— Но он особенный больной.

— Нет, Фрэн, таковых не существует. Просто есть более или менее больные. — Он дотронулся до ее руки, улыбнулся открыто и доброжелательно. — Я думаю, на сегодня — все. Прости, что задержал тебя.

— Но сменная сестра еще не пришла.

— Все равно… — Он вышел в коридор. — До свидания, Фрэн.

— Вы не будете смотреть Лэрри Макфая?

— Буду, но… если ты не возражаешь, сегодня я зайду к нему один.

— Хорошо, доктор. — Ее голос гулко звучал среди оштукатуренных зеленых стен. — Я теперь делаю ему морфий через восемь часов, как вы сказали. Так и продолжать?

— Да.

— Он очень страдает.

— Я знаю.

Она не уходила. И он сказал:

— Пока оставь эту дозу. А потом я скажу.

— У него кровь шла из носа. И он плохо переносит назначенную мазь.

— Я знаю, Фрэн… Боже, я все знаю… — Он прислонился к зеленой стене. Фрэн коснулась его руки и пошла по коридору. Он проводил ее взглядом и подумал, что она душевнее и человечнее, чем другие медсестры, с которыми ему приходилось встречаться.

Глаза Лэрри были, как черные дыры на маске, которую надевают ряженые в канун Дня всех святых. Дышал он с присвистом, а его истощенное тело было похоже на обтянутый кожей скелет и напоминало Гаю его первый труп в медицинском училище. Это был старик, высохший настолько, что даже его половой член превратился в отвислую складку кожи. Кто-то назвал его «шимпанзе», и Гай рассердился. В первый день ему стала плохо, потребовалось огромное усилие воли, чтобы приступить к препарированию на следующее утро. Но не потому, что старик был мертв или уродлив, наоборот, он выглядел мудрым и умиротворенным, пожалуй, даже красивым, в своей смертной наготе. Но, касаясь его холодной сталью острого скальпеля, Гай как бы будил старика, чтобы заставить его умереть еще раз.

«Прекрати! Сейчас же прекрати!» Он повернулся к двери. Лэрри тяжело дышал у него за спиной. Он сказал: «Да хранит тебя Бог, Лэрри», — вышел в коридор и быстро зашагал к лифту, более чем когда-либо уверенный, что нет на свете никакого Бога.

Ночь была холодной. Тяжелые мысли стали отступать, и он заспешил к стоянке машин, которая находилась позади больницы. Ему надо взять себя в руки. Он врач или нет? Разве он не видел смерть? Его жена, его отец. А Германия? Мужчины, которых сотнями косил черный дождь. Дети, доверчиво смотрящие на мир широко раскрытыми глазами, верящие до самого конца в вечную и бесконечную жизнь, медленно умирали в боксах.

— Это потому, что ты его знаешь, — сказал он себе. — Просто потому, что он твой старый друг, часть тебя умирает вместе с ним… пусть так… пусть так…

Он открыл дверцу машины. В темноте мерцал огонек сигареты, и Фрэн сказала:

— Гай, я хочу поговорить с тобой… я должна поговорить с тобой.

— Фрэн… — Он был в замешательстве. — Не надо, Фрэн. Не тревожь себя. Я ведь не священник и даже не психиатр. Я — обыкновенный врач, Фрэн, и я уже говорил тебе… Ты добрая, Фрэн, и это главное, а личная жизнь человека никого не касается.

— Пожалуйста, — сказала она. — Пожалуйста, Гай…

— Хорошо. — Он сел на место водителя, закрыл дверь и, откинувшись на сиденье, почувствовал вдруг странную близость Фрэн, что-то вроде сочувствия, впрочем, совершенно бессмысленного в этой ситуации.

Фрэн сказала:

— Это не связано с той ночью в «Робинз нест». Я знаю, что ты все понимаешь. Я встречаюсь с Бертом уже почти два года. Поэтому, конечно, тебе не надо объяснять…

— Да, Фрэн… Да, конечно.

— Это касается… это касается нас.

— Нас?

— Я люблю тебя.

— Фрэн… Фрэн…

— Ничего не могу с собой поделать. Я думаю о тебе, не могу дождаться, когда ты придешь на работу… Понимаю, что ты просто старался развлечь миссис Макфай, и все же я ревновала тебя, когда ты брал ее в море, и… я не знаю… Я только хотела, чтобы ты знал… я хотела сказать тебе.

— Фрэн, прости меня, Фрэн.

— Ты ни в чем не виноват… Я просто хотела, чтобы ты знал. Я не такая уж хорошая. Гораздо хуже, чем ты думаешь… Но все равно… я хочу сказать, что я все понимаю насчет Лэрри, как это мучит тебя, и… я знаю, что пьешь ты немного, наркотики не употребляешь, и девушки у тебя нет… я имею в виду… близкого человека. Верно, Гай?

— Да, это так.

— Если бы это было не так, меня бы здесь не было, и ты бы никогда не узнал, что…

— Слушаю, Фрэн.

Он закрыл глаза и ждал. Он знал, что она скажет, и не хотел, чтобы она произнесла эти слова, но она их все-таки произнесла, и он был не в силах помешать ей.

— Если когда-нибудь тебе что-нибудь будет нужно — поддержка, понимание, если тебе будет плохо и покажется, что я как женщина смогу утешить тебя… понимаешь, я люблю тебя, поэтому мне не стыдно… если тебе это поможет… если ты захочешь меня…

Она замолчала, и наступившая тишина была почти осязаемой. Потом он услышал ее тихий плач, обнял ее и крепко прижал к себе. Она плакала, уткнувшись ему в грудь, а он тихо гладил ее по плечу и утешал, как ребенка, пока не почувствовал у себя под рубашкой ее ищущие руки. Неожиданно для него беспомощная девочка превратилась в женщину. Она лихорадочно шептала: — Прошу тебя, Гай, посмотри на меня, Гай. — Она высвободилась из его рук. Он повернул голову и увидел, как она расстегнула халат, спустила его с плеч, потом вниз соскользнул бюстгальтер и она, обнаженная по пояс, все еще всхлипывая, спросила: — Ты не хочешь меня, Гай? Неужели ты не хочешь меня, Гай?

— Конечно, конечно, — слова застревали у него в горле. — Но я не хочу ненавидеть себя и делать вид, что я не понимаю, как тебе больно.

— Мне не будет больно… Не будет…

— Фрэн, — повторял он. — Фрэн, — и не мог оторвать взгляда от ее тела, и его руки сами, казалось, помимо его воли, ласкали ее чудесные твердые груди, а когда она потянулась к нему, не смог оторваться от влажных раскрытых губ, чувствуя у себя во рту ее язык. Податливое тело Фрэн извивалось в его объятиях, и он понял, что хочет ее. Вдруг с заднего сиденья залаял на них Цезарь, и Гай, словно очнувшись, сказал: — О! Боже милостивый, Фрэн!.. Нет, Фрэн!.. Нет! — Он отодвинулся от нее, закурил и постарался взять себя в руки.

— Теперь ты знаешь, что неотразима… Ведь не станешь же ты этого отрицать, правда? — Он коснулся губами ее щеки и стал осторожно застегивать ей платье, все время смеясь и повторяя, что весной он возьмет ее кататься на яхте, а к тому времени она уже поймет, что нисколько не влюблена в него. Может, лишь немного беспокоится за него и сочувствует, ведь они, в конце концов, делают одно дело, но совсем не влюблена в него. И она обязательно это поймет. Она красивая, очаровательная, чудесная девушка, и он польщен, он благоговеет от одной мысли, что она обратила на него внимание, пусть даже ей только показалось, что она любит его.

Фрэн не отвечала. Она сидела неподвижно. Страстная женщина опять превратилась в ребенка и покорно ждала, когда он закончит застегивать ей платье. Потом она открыла дверцу и вышла.

— Извини, — сказала она.

— Фрэн…

— Извини. — Она бросилась бежать. Гай позвал ее, но она не остановилась.

— …Фрэн? — Паркер посмотрел на телефонную трубку так, как будто действительно мог увидеть ее. Письмо, лежало перед ним на столе. Он провел по нему толстым потным пальцем, оставив на бумаге чернильный след. — Фрэн… — он хмыкнул. — Давно не видел тебя, Фрэн.

— Ну и прекрасно.

— Послушай, Фрэн…

— Это была последняя встреча, мы же договорились.

— Да, Фрэн, конечно. — Что ж, он умеет держать слово. Будьте спокойны, свой кодекс чести есть и у него. — Но, понимаешь, тут кое-что выяснилось… я получил письмо из Филадельфии.

— Филадельфии? — переспросила Фрэн.

— Да, маленькое послание от одного моего приятеля из тамошней газеты.

— Не тяни, Паркер.

— Одна их тех заметок, которые крупным газетам не позволяет печатать какая-нибудь организация. Ты понимаешь, верно? Это может быть полиция, школа или, скажем, больница. — На другом конце провода молчали. Он представлял, как она стоит, приоткрыв рот, может быть, тяжело дышит, и грудь ее вздымается под накрахмаленным халатом. Он продолжал: — Так вот, там об одной медсестре, которую вышибли из больницы за то, что ее застала в постели с одним из пациентов его жена… да, представь себе. — Он засмеялся. — Кровать была изогнутая или плоская, Фрэн?

Молчание.

— Так что, начнем все сначала. Но в следующее воскресенье я сам занят. Через неделю. Договорились? — Так и не получив ответа, он повесил трубку и сидел не двигаясь, думая о том, что можно было назначить встречу и в следующее воскресенье, но он должен был, наконец, пойти к миссис Маннинг на цыпленка по-королевски, да и потом, все это время будет наполнено приятным ожиданием, и свидание станет еще желаннее. Паркер уже начал ждать его и представлял Фрэн в филадельфийской больнице полуобнаженную в постели с тем пациентом — кровать, это уж точно, была с поднятым изголовьем, потом вошла жена, и… Боже… Боже!

Паркер встал, выключил свет и пошел домой. Быстро шагая, он изо всех сил старался думать о чем-нибудь другом, например, о Полли, объедающейся на церковном ужине бутербродами с плавленым сыром. Он надеялся, что этот образ поможет заглушить мучительное чувство.

Глава VII

Доктор Сол Келси сидел за рабочим столом в своем кабинете, расположенном справа от приемной. Он откусил кончик сигары, встал, стремительно подошел к двери и распахнул ее настежь.

— Гай еще не освободился? — спросил он у. дежурной сестры.

— Он в родильном отделении, доктор.

— Ну, как только ребенок решит выйти на свет божий и закричит… — Он закрыл дверь и снова сел за стол. Закурил, глубоко затянулся и подумал, что этот Лэрри Макфай развалит ему всю больницу. Что творится с Гаем, черт побери? Такое может погубить даже самого лучшего врача. А ведь Гаю и впрямь нет равных. У него есть все, что необходимо врачу: мастерство, сострадание, преданность делу и странное благоговение перед смертью, он одновременно и ненавидит ее, и сражается с ней, и каждый раз умирает вместе с очередным несчастным.

Некоторые врачи настаивают на целесообразности хладнокровного отношения к работе. Боллз, например, черт его побери, настоящий садист, готов резать там, где, может быть, достаточно аспирина. Впрочем, к черту Боллза! Он прекрасно знает его, так же, как и Гая, как знал когда-то отца Гая. Хороший был человек. Начинал работать в «Тин Лиззи». Это еще и больницей-то нельзя было назвать. Большинство родов принимал в спальне на втором этаже, куда приходилось без конца таскать горячую воду. В этой спальне родился и Лэрри. Боже, что вытворял тогда Сэм — в точности так же он ведет себя и сейчас. Снова затянул старую песню… Вся эта чепуха о смерти его жены, вся эта религиозная чепуха, и потом эта дикая выходка — теперь все это повторяется с Лэрри. Если Сэм не возьмет себя в руки, и немедленно, он может опять напиться и, если ему ударит в голову, побить и даже убить кого-нибудь. Лэрри умирает, и чем скорее Сэм поймет это, тем лучше для него. Собственно говоря, чем скорее умрет Лэрри, тем лучше будет для всех. Благородной эту мысль не назовешь, тем более, если так думает врач. Но когда неизлечимая болезнь раскидывает свои щупальца, поражая метастазами всех вокруг, съедая и других людей…

Раздался негромкий стук.

— Войдите! — пророкотал он.

Дверь отворилась, и в комнату вошел Гай.

— Ты звал меня, Сол? — Келси посмотрел на него усталыми припухшими глазами, привстав, стряхнул пепел с сигары и сказал:

— Черт побери, Гай, я думал, ты держишь под контролем это дело, я имею в виду Лэрри Макфая.

— Я… я делаю все возможное. — Гай сел в кожаное кресло напротив Сола. Он положил ногу на ногу, вытащил трубку, но потом передумал и закурил сигарету. — А что случилось, Сол?

— Много чего. — Сол задымил сигарой, посмотрел искоса и повернулся на кресле-качалке к окну. Затылок его от света настольной лампы казался серебристым. Широкие плечи ссутулились, когда он принялся рассматривать что-то во дворе. — Миссис Макфай надо отдохнуть, может быть, съездить куда-нибудь…

— Миссис Макфай?

— Я уже две недели даю ей успокоительное.

— Мар?

— Говорит, что не может спать, и я прописал ей транквилизаторы. Но одни она не переносит, другие ей не помогают. Тогда я решил опробовать нембутал. У нее прямо на лице было написано, что она ест таблетки, как хлеб. Я сначала увеличил дозу до трех четвертей грана, а потом отказался вообще давать ей лекарство до тех пор, пока она не пройдет осмотр. Осмотр проходить она не желает, так как не хочет, чтобы у нее что-нибудь обнаружили. Говорит, вокруг и без того достаточно больных. Но она так и не спит.

— Я понимаю, — сказал Гай. — Я понимаю.

— Просыпается ночью вся в жару, и сна как не бывало. Говорит, что это нервы, и, возможно, она права. Я порекомендовал ей съездить куда-нибудь. Может быть, на недельку в Атланту. Навестить мать. У нее где-то есть и сестра. Дело в том, что Сэм плохо на нее влияет, впрочем, он в той же мере вредит и себе. Надо что-то предпринять, а то она может совсем свалиться.

— Я поговорю с ней, — сказал Гай.

— Да… дело — дрянь!

— Я что-нибудь придумаю. — Гай направился к двери.

— Гай… — Сол облокотился на стол. — Ты тоже…

— Что?

— Возьми отпуск.

— Ну что ты, Сол…

— Необязательно сейчас. Через пару недель. В следующем месяце. В Бостоне будет съезд медиков. Один из нас должен поехать. Передай Боллзу своих больных и…

— Послушай, Сол…

— Я сказал в следующем месяце, Гай. Пастен тоже будет там.

— Пастен?

— В этой области он — бог.

— Я знаю. Но все равно…

— В следующем месяце. К тому времени, я думаю, все будет кончено. Едва ли он дотянет до Рождества.

В телефонной кабинке было жарко. Гай оставил дверь открытой и закрыл ее только тогда, когда услышал гудки. Миссис О’Хара сказала: «Здравствуйте», — а потом, наконец, он услышал голос Мар. Он был дрожащим и казался более хриплым, чем обычно.

Гай попытался превратить все в шутку.

— Говорят, ты не спишь. Принимаешь успокоительное.

— Ты разрешил мне опереться на тебя. Видимо, я перестаралась и потеряла равновесие.

— И попыталась опереться на кого-то другого.

На другом конце провода долго молчали. Он открыл дверь кабины, потом снова закрыл ее и сказал:

— Мар…

— После того как яхту поставили на прикол, я… мне кажется, я больше не должна злоупотреблять твоим вниманием.

— Но ведь я все время в городе.

— Я была уверена, что ты не дашь мне успокоительное, да и вообще… не хотелось, чтобы ты знал.

— Почему?

— У тебя и так забот хватает.

— Ради бога, Мар! — Он рассердился. Она его избегает. Обратилась к Солу за его спиной. Видно, вышел из доверия. Только и всего.

Сигарета, которую он закурил еще в кабинете Сола, догорела и обожгла ему пальцы. Гай открыл дверь кабины, бросил окурок на деревянный пол и затоптал его каблуком. Он почти полностью перешел на сигареты. Постоянно нервничает, поэтому трубку вытаскивает редко. Стал завзятым курильщиком. Проклятие! Захлопнув дверь, сказал:

— Тебе необходимо отдохнуть, Мар. — Он говорил быстро, сердясь и на себя и на нее. — Зайди в больницу в семь. Я буду ждать тебя. Надо поговорить. Возможно, тебе придется съездить на несколько дней в Атланту.

— Я никуда не поеду, Гай.

— Жду в семь, и мы обсудим это. — Гай быстро повесил трубку. Б кабинке было невыносимо душно. Пот струйками сбегал у него по спине. Выбравшись из кабины и проходя мимо телефонистки, он пробормотал: «Как душно», — и вышел на улицу.

Мар сидела у кровати Лэрри и, держа его за руку, тихо рассказывала, что она делала в последнее время, кого встречала сегодня на улице, и что Сэм говорил за завтраком. Когда вошел Гай, она подняла глаза и сказала: — Это Гай, Лэрри… это Гай, — и встала..

— Привет, — с трудом произнес Лэрри. — Ты нужен Мар, — добавил он хриплым шепотом. — Я чувствую это. Ей нужны эти прогулки на яхте… или что-то другое… что-нибудь…

— Да, я… я думаю, ей не помешает съездить в Атланту на несколько дней. Ей будет полезно.

— Она не хочет… не заставляй… она не хочет.

— Ну можно придумать что-то еще… пусть это будет другое место. Пожалуйста, не беспокойся об этом. Я позабочусь о Мар.

— Я знаю. — Костлявое лицо Лэрри исказилось от внезапного приступа боли, потом он опять заговорил, на этот раз более решительно и настойчиво, уцепившись за руку Гая: — Я же не дурак, Гай, я заметил, что ты увеличил дозу, морфий дают уже через восемь часов — прекрасно знаю, что это значит, Гай…

— Послушай, Лэрри…

— Я хочу сказать тебе… когда все кончится… — Лицо его снова исказила боль, он завращал глазами, и на тыльной стороне ладони Гая осталась глубокая царапина от его ногтей. Гай посмотрел на красную полоску с маленькой капелькой крови и услышал, как Лэрри сказал: — Когда это кончится?… Больше не могу… Когда?… Скорее бы… — Потом голос его замер, глаза закрылись, и дыхание снова стало ровным.

Мар оторвалась от стены, где стояла все это время, прижав ладони к штукатурке. Она направилась к кровати, и Гай впервые заметил тревогу в ее черных глазах, судорожные движения рук и неуверенность походки. Он видел, как она опустилась на колени, уткнулась в высохшее тело Лэрри и затряслась от рыданий. Гай подумал, что сейчас не время для разговоров о поездке в Атланту… Мар хочет побыть одна, ему лучше уехать. Когда он вышел на улицу, падал легкий ноябрьский снежок и таял, едва коснувшись земли.

…Бесполезно пытаться разделить его страдание… уже не установить контакт, не пробиться через стену, которую воздвигла между ними болезнь. Когда им еще легко было вместе и когда они еще могли смеяться, она сама вела любовную игру, целуя все его тело, лаская его до тех пор, пока он, наконец, глубоко вздохнув, не говорил: «Какое проклятие — не чувствовать себя мужчиной. Все знают, что у меня не может быть детей — я несу этот крест всю жизнь, — а теперь вот даже не могу переспать с собственной женой. Она вынуждена заниматься со мной любовью, как какая-нибудь развратная женщина с маленьким мальчиком…»

Маргрет успокаивала и целовала его. Она чувствовала, что и такие минуты близости продлятся недолго. И, если они приносят им радость, значит это хорошие минуты. В Атланте, когда он еще мог сидеть, она катала его в кресле по большому больничному саду, где цвели азалии. А иногда они сидели на освещенной солнцем бетонной террасе, она читала ему и говорила о том, что будет завтра, в следующем месяце и даже в следующем году, говорила даже о детях и старости. Бывало, он возбуждался, тогда она подсаживалась к нему поближе и утоляла его любовь. Однажды он попытался овладеть ею. Но не смог и заплакал жалобно, как ребенок. В первый раз он тогда заплакал, правда, тут же смущенно засмеялся и сказал: «Это, наверное, последнее, чего хотел бы лишиться мужчина… кроме жизни, конечно». Она вспомнила об этом сейчас. «Кроме жизни…» И вспомнила еще стихи Хосмана: «В жизни, конечно, нечего терять… Но молодые думают иначе… А мы были молодыми».

Они еще молоды, идет лишь четвертый десяток, конечно, им есть что терять в этой жизни, но она должна все понять и со всем смириться и не плакать так больше… не стоять здесь на коленях, уткнувшись лицом в больничное одеяло… Она должна поспать… Поехать в Атланту… Она не должна больше прислушиваться, как рвется ее исстрадавшаяся душа, как в голове у нее все кружится и разваливается на части… какой-то хаос, смятение… когда-нибудь все это вмиг оборвется, и она рассыплется на кусочки, которые уже никогда не собрать.

Она встала и пробормотала: «Спокойной ночи, дорогой. Я люблю тебя, дорогой», — вышла и направилась к лифту, неслышно ступая по резиновому ковру. Дежурила мисс Ида Приммер. Увидев Маргрет, она кивнула:

— До свидания, миссис Макфай. — И Мар ответила:

— До свидания, мисс Приммер, — спустилась в лифте в вестибюль и медленно зашагала по аллее.

Теперь снег падал крупными мягкими хлопьями, покрывая ее волосы и плечи, а она шла, никого и ничего не замечая, шла куда глаза глядят, лишь бы идти… лишь бы убежать в тот уголок своей памяти, где ей было легко и радостно встречать рассвет.

На лодочной станции было темно и тихо. Вода едва слышно плескалась о берег. При порывах ветра дверь то открывалась, то закрывалась. Повернувшись, она увидела яхты в деревянном эллинге. В глубине его виднелся едва различимый в темноте белый силуэт яхты Гая. Она вошла в эллинг, пробралась к яхте, провела ладонью по гладкой обшивке и прошептала: «Здравствуй, здравствуй, «Джулия». И вспомнила морские прогулки, когда она еще чувствовала себя совершенно свободной, когда еще могла управлять своими чувствами… Если бы и теперь выйти в море, чтобы глаза слезились от встречного свежего ветра, чтобы можно было опустить руку в бурлящую воду, посмотреть на раздутые паруса и облака, гонимые ветром, и яркое солнце… Но это тоже осталось в прошлом.

Она прижалась лбом к холодной обшивке. Тихо заплакала, потом отстранилась и поднялась по лестнице в кубрик. Она села на корму и услышала, как плещется о скалы вода и поет за открытым слуховым окном ветер. Потом спустилась в каюту, задела плечом раскачивающийся фонарь, нашарила в темноте спички, зажгла керосиновую лампу, села на узкую кушетку и почувствовала, что она, наконец, одна… вдали от всего. Снег таял у нее на волосах и лице… тихо качался фонарь… желтый свет его колебался на знакомых предметах… но этого она уже не видела, мысли ее были далеко-далеко.

В доме было тихо. Даже телефон молчал. Старые сосновые доски скрипели под ногами Гая, когда он поднимался по узкой лестнице к себе в спальню. Он разделся, принял душ. Пустил сначала горячую воду, потом холодную, сильно растерся полотенцем. Обернув его вокруг бедер, вернулся в спальню, сел на постель, затем лег и закурил сигарету, сосредоточенно рассматривая маленькое круглое отверстие, которое так и осталось с тех пор на треснувшей штукатурке потолка. Сами собой скрипели ступени лестницы, ветер стучал в окно. Он вспомнил себя, восьмилетнего, лежащего на этой кровати, когда окно вдруг точно взорвали, и он услышал с улицы пьяный голос, полный дикой ненависти: «Убийца… Ты убил ее!» Снова прогремели выстрелы — вдребезги разлетелись еще пять окон. Он лежал, замерев от ужаса, пока к нему не вошла мать. Потом он выглянул в разбитое окно и увидел мистера Поттса, шерифа, ведущего к своей машине отца Лэрри. Мистер Макфай все еще что-то выкрикивал, пока машина спускалась с холма.

— Он сумасшедший, — сказала мать. — Теперь все будет хорошо. Иди спать, все будет хорошо.

В тот вечер он не мог заснуть. Все смотрел на круглое отверстие от пули в оштукатуренном потолке. Теперь он тоже не может заснуть. Не может даже расслабиться. Он встал и надел свой старый костюм для морских прогулок, потом спустился в крошечную гостиную, закурил трубку и полистал медицинский журнал. Скрипела лестница, дребезжали от порывов холодного ветра оконные стекла. Он открыл входную дверь. Уже наступила ночь, морозило. Земля была покрыта снегом, который, он знал, долго не продержится, полежит одну ночь, как рассыпанный сахар, потом начнет таять, пока от него не останется лишь круглое мокрое пятно в тени за гаражом.

Лэрри был везде — часть этой темноты, и этой тишины, и этого падающего снега. Заскулил Цезарь, и Гай, вздрогнув, перевел взгляд на лодочную станцию — черную и замерзшую, с неподвижными лодками в стылом ангаре. Давно, когда его шлюп еще назывался «Медный колокол», они работали на нем с Джулией долгими зимними ночами: разводили огонь в керосиновой печке и красили рундук, потом переходили на корму… Покраска тогда заняла целую зиму, так как они устраивали себе слишком много перекуров: слишком часто пили кофе, целовались и занимались любовью, зато потом было так приятно лежать в теплой постели, застыв в объятиях друг друга, и шептать: «Я тебя люблю» и «К черту, на сегодня хватит».

Яхта была их личным убежищем — они прятались там, как прячутся в пещере дети, как уединяются где-нибудь в укромном месте молодые любовники. Случалось, что у него был поздний вызов и, вернувшись ночью, он находил дом пустым. Джулия никогда не оставляла записки, в этом просто не было необходимости. Он знал, где она, поэтому надевал кожаный пиджак и шел сквозь снег к лодочной станции. И неизменно находил ее там. Она сидела на кушетке и ждала, и он, смеясь, говорил: «Все работаешь…» В ответ Джулия лишь чуть-чуть улыбалась своими детскими губами, сморщив усыпанный веснушками нос. В такую ночь они могли так и не взяться за работу.

Он вернулся в комнату. На улице падал снег, слышно было, как опять заскулил Цезарь, и ему показалось, что Джулия ждет его на лодочной станции — давно уже ему не приходили в голову такие мысли. После случившегося несчастья она мерещилась ему везде. Десятки раз он приходил домой и звал ее, но ее нигде не было, и на яхте она его, конечно, тоже не ждала. Однажды он отправило туда, смутно надеясь встретиться с нею: с ее призраком ее нетленным духом, оставшимся витать в маленькой каюте.

Сегодня все неожиданно повторилось — этот странный холодок, гуляющий по спине, несмотря на то, что ему не было холодно, и эта неотступная мысль, что Джулия ждет его там, в темноте. Он знал об этом все время и когда принимал душ, и когда переодевался, и когда листал журнал, и когда выходил на улицу и смотрел на падающий снег. Он знал об этом все время.

Чтобы хоть чем-нибудь заняться, он подошел к проигрывателю, включил его, поставил наугад какую-то пластинку. Сначала послышался тихий скрип, затем он узнал вступительные таинственные аккорды «Праздника Победы» Шеллинга — нестройные отзвуки опустевшего поля боя, постепенно сменившиеся полонезом, потом мелодией, напоминающей танго, веселой музыкой веселой толпы, ликующей после битвы, смеющейся и танцующей в огромном зале. Неожиданно наступила тишина, и вдруг запел горн, рассыпалась барабанная дробь, и издали, неотвратимо приближаясь, послышалась мерная, четкая поступь погибших.

Танцоры кружились в вальсе, стараясь оттеснить марширующие призраки. Они танцевали и пили, и занимались любовью. Но все было напрасно, шаги мертвецов все приближались, и барабанная дробь становилась все громче, потом постепенно она смолкла, а где-то вдали горн заиграл погребение.

Проигрыватель щелкнул. Опять наступила тишина, и опять ему показалось, что Джулия ждет его в темноте. Он пробормотал: «Джулия… Джулия…» Надел кожаный пиджак, прошел через кабинет и приемную, вышел на улицу и стал спускаться с холма. Дверь станции была открыта. Он окинул взглядом неясные силуэты лодок и вдруг увидел свет — две круглые точки иллюминаторов «Джулии». Замерев, он стоял на опилках, не в силах отвести взгляд от светящихся кружков, потом стал осторожно пробираться к лодке, обходя разбросанные кругом доски, бочонки с гвоздями и банки с засохшей краской. С яхты не доносилось ни звука. Но свет в иллюминаторах мягко мигал, как будто в кабине тихо раскачивалась керосиновая лампа.

Он встал на ступеньки самодельной приставной лестницы, бесшумно поднялся по ней, прошел в кубрик и через открытый люк увидел Мар. Она сидела на кушетке, сжавшись и обхватив колени руками.

Мар медленно и равнодушно подняла глаза. На ней была красная шерстяная кофта и черные брюки. Она поежилась, и он сказал:

— Я разожгу печку. Сейчас будет тепло.

Спустившись вниз, Гай разжег маленькую керосиновую печку и произнес:

— Она ест кислород. Возможно, и вредно для здоровья, но все-таки лучше, чем мерзнуть.

— Что Лэрри имел в виду, когда говорил про морфий?

— А что он мог иметь в виду?

— Ты велел уменьшить интервал между уколами с двенадцати до восьми часов.

— Боли усилились. Человек постепенно привыкает к морфию.

— Поэтому интервал уменьшают до восьми часов, потом до шести, четырех…

— До этого еще далеко, Мар.

— Да, но в конце концов это убьет его.

— Послушай… Послушай… — Он стоял над ней и смотрел, как блестят в желтом свете ее черные волосы. — Тебе лучше уехать на некоторое время. Можно в Атланту. В общем, все равно куда.

— Не хочешь больше слушать мою болтовню? Верно? Не желаешь иметь дело с психопаткой! Ведь ты сам с трудом держишь себя в руках! Боишься, что придется сказать мне то, что я и так знаю и в чем ты не хочешь признаться даже себе? Он умрет теперь уже очень скоро, и я могу тебе сказать почему, если ты хочешь. Потому что в его организме скоро наступит дисбаланс. Чего-то окажется слишком много, а чего-то слишком мало. Морфий ослабит сопротивляемость организма, и он умрет от пневмонии или другой болезни. Да, лекарства спасают его от боли, но ведь доза должна все время расти, иначе они перестают действовать и уже не приносят облегчения. В конце концов это его убьет. — Мар истерически засмеялась. — Говорит доктор Маргрет Макфай. — Она оборвала смех, но все еще дрожала какое-то время, потом, когда в каюте стало теплее, постепенно расслабилась.

— Прости, — сказала она наконец.

— Ничего.

— Сам Бог здесь бессилен.

— Уезжай, Мар. Тебе надо уехать.

— О чем это Лэрри говорил? Он хочет умереть?

— Пожалуйста, перестань! Прошу тебя, перестань! — Теперь уже кричал он. Но это только подхлестнуло ее. Она вскочила на ноги и стояла, сжав кулаки, швыряя ему слова прямо в лицо.

— Ты же врач! Ты обязан объективно смотреть на вещи. Вместо этого ты увеличиваешь дозы морфия, а мне говоришь, что все будет отлично. А почему? Потому что ты не доверяешь мне, да и себе тоже!

— Мар…

— О, я знаю, как тяжело тебе. А мне? Я его жена. Тебе же я только мешаю. Поэтому ты на меня и злишься. Ты с самого начала злился на меня.

— Это неправда, Мар! — Он неожиданно успокоился. И заговорил ледяным тоном, почти ненавидя ее: — Ты вся на нервах, Мар. Не думай, что таким образом ты помогаешь Лэрри…

— Я не уеду! Не уеду, не уеду! — кричала она, наступая на него. Лицо ее было теперь так близко, что он увидел дикий блеск в ее черных глазах и понял, что у нее истерика и что сейчас будет взрыв, а потом все кончится. Он поднял руку, намереваясь ударить ее. Но она схватила его руку, вцепившись в нее пальцами.

— Пожалуйста, Гай… Помоги мне, Гай…

— Уезжай, Мар. Куда-нибудь, Мар…

— Куда? — прошептала она хрипло и умоляюще. Гай посмотрел ей в глаза и на исступленном лице увидел дрожащие губы, и вдруг что-то взорвалось в нем самом. Он впился в них своими губами, почувствовал, как изогнулось, прильнув к нему, ее тело, и у него потемнело в глазах… Потом, когда его дыхание стало ровным, а керосиновая лампа все мигала, и воздух был сухой от нагретой печки, и пахло свежей краской, словно откуда-то издалека донесся ее голос: «Вот я и уехала… меня здесь нет…» И она снова заплакала, теперь уже как ребенок, сжавшись в комочек в его объятиях, а он, успокаивая, касался ее гладкого обнаженного плеча, и они были одни на целом свете.

— Прости, — сказал он наконец, разговаривая как бы с самим собой. — Понимаешь, у тебя была истерика, и я… только хотел ударить тебя по щеке.

Глава VIII

Снежное покрывало пролежало недолго. К утру от него остались лишь редкие мокрые пятна, разбросанные по всему городу. Однако не прошло и недели, как снова пошел снег, и на этот раз он прочно лег на мерзлую землю, обдуваемый холодными морскими ветрами.

— Сорок лет не было такого раннего снега, — говорил Чет Белкнап всем, кто проходил мимо лодочной станции. — И потом, у берега обычно теплее. Но только не в этом году. Нет, сэр! — Он сокрушенно взмахивал перепачканными краской руками и заходил в ангар, прикрывая за собой скрипучую дверь.

Однако Ист-Нортон видел в свое время и не такие снегопады, и, хотя жители говорили о любом изменении погоды, как о конце света, все же воспринимали они капризы зимы с философским спокойствием, не теряя достоинства. Рыбаки расчищали палубы засыпанных снегом лодок, а их жены сметали снег со ступенек и жаловались на замерзшее белье, которое смешно топорщилось на веревках, натянутых во дворе. На лужайке младшие ребятишки сооружали из больших снежных ядер целые пирамиды, а их старшие братья уже волновались о подарках ко Дню благодарения, который вот-вот должен был наступить, и говорили о предстоящем рождественском матче между местной хоккейной командой и командой Харпсуэлла, результаты которого, наверняка, окажутся неутешительными, так как некому будет поддерживать дух спортсменов Ист-Нортона.

Задняя дверь ресторана Пата была плотно закрыта на зиму, и все щели тщательно заделаны. Постоянно горела железная печка, и мужчины, заходя с улицы, постукивали башмаками, отряхивая снег, смеялись и грели руки, а потом принимались за пиво, причмокивая губами и говоря: «Ужасный холод! Самый ранний снег на моей памяти. А ведь раньше вдоль побережья всегда было теплее, чем во внутренних районах».

Пьяница Шеффер на зиму тоже перебрался в помещение. Каждый божий день сидел он в ресторане Пата в своем потертом пиджаке, облокотившись на стойку, и подносил дрожащими руками один стакан пива за другим к своему обрюзгшему лицу, которое когда-то было очень красивым. Шеффера принимали, потому что предки его были одними из первых поселенцев Ист-Нортона. Хотя он всегда поклонялся Бахусу[9], но много лет назад это был добродушный, приятный молодой человек, который никогда не позволял себе выпрашивать на выпивку или спать в канаве. Когда-то он выглядел изысканно и элегантно, а теперь совершенно опустился, захватив с собой из прошлого лишь одежду да манеру говорить. Говорил он невнятно, потому что был постоянно пьян. Однако слова, произносившиеся с запинкой, принадлежали образованному человеку, у которого было что сказать. Кроме того, Шеффер ни от кого не зависел. Он жил в собственной комнате над бакалейной лавкой, купленной на деньги отца, владевшего стекольным заводом. Но самое главное, он в свое время был участником городского скандала и разыгравшейся вслед за этим трагедии, о которой даже теперь, спустя двадцать восемь лет, вспоминали кто с трепетом, кто с отвращением. До сих пор оставалась в этом деле какая-то тайна.

Берт Мосли имел лишь смутное представление о прошлом Шеффера, да и то основанное на слухах. Но ему было наплевать, он и этого-то не хотел знать. Он сидел рядом с Шеффером, ссутулив над стойкой бара мощный торс, и уныло жаловался на дрянную погоду и неизбежную скуку, которая каждый год наступает в Ист-Нортоне после курортного сезона.

— Что тебе надо сделать, — сказал Пат, — так это отправиться прямо к окружному прокурору и выкинуть вон этого умника Колина Юстиса.

— А что, и пойду, — согласился Берт, но подумал, что это его беспокоит не в такой степени, как Фрэн Уолкер, которая теперь избегает его, как чумного, так ничего толком и не объяснив. Решительно заявила, что к «Робинз нест» это не имеет никакого отношения. И он ей поверил. Может, тут замешан Гай Монфорд. Вообще, в последнее время Гай выглядит, пожалуй, несколько мрачновато. И кстати, не он один это заметил.

Миссис Клара Коффин была сегодня согласна с Бертом, хотя она объясняла такое настроение Гая тревогой за Лэрри Макфая. Ей показалось, что Маргрет тоже очень подавлена, и она пригласила ее на чай, где и пыталась отвлечь ее от грустных мыслей, однако безуспешно. Тогда она опять подумала, что и Гай мрачен, и миссис Макфай невесела, и Сэм Макфай не в себе, пьет без меры, и этим расстраивает сноху еще более, вместо того чтобы утешить ее.

В действительности Сэм и Маргрет виделись очень редко, хотя жили под одной крышей. Маргрет была замкнутой и необщительной. Сэм же большую часть дня проводил в больнице, кружа около комнаты Лэрри, а вечером садился за бумаги в своем кабинете, поэтому они не могли встречаться часто. В глубине души он злился на Маргрет, как всегда злился на Гая, не доверяя ему. Если бы Гай не был лучшим другом Лэрри, он давно бы настоял на другом лечащем враче. Если бы он не выпивал время от времени, когда у — него сдавали нервы, он давно бы высказал им, что о них думает. Сэм не понимал и не любил их. Иногда ему казалось, что он не понимает и себя самого.

А Нэнси Месснер не понимала Паркера Уэлка. Нэнси исполнилось восемнадцать. Это была честолюбивая, энергичная девушка, довольно хорошенькая и по-детски восторженная. Она начала работать у Паркера с шестнадцати лет, надеясь со временем стать известным репортером крупной газеты. Паркер учил ее писать. Замечания его были конструктивными. Платил он ей исправно. Но иногда смотрел на нее своими маленькими глазками так, что у, нее мурашки пробегали по спине. Как будто раздевает взглядом, думала она, хотя за все время работы он никогда не позволил себе больше, чем дотронуться до ее руки.

Впрочем, теперь Паркер уже не смотрел так на нее. В его глазах появилось что-то новое, какое-то скрытое презрение. Она могла объяснить это только тем, что раньше он считал ее привлекательной, а теперь не считает. Примерно также смотрел на нее ее друг — рассеянно и отчужденно — после того, как нашел другую, и они расстались.

С приходом в Ист-Нортон зимы Мейди Боллз приглашала миссис Келси на обед дважды в неделю, в последней отчаянной попытке предуготовить своему мужу место доктора Келси, когда тот, наконец, уйдет в отставку.

После восьми лет терпеливого обучения Питера миссис О’Хара уговорила-таки его сказать: «Давайте помолимся».

Теперь он говорил всем: «Давайте помолимся, черт вас подери!» А Билл Уоттс, молочник, приобрел новый грузовичок, правда, без капота, и стал вместе с молоком развозить яйца и масло. Он надеялся в конце концов создать настоящую молочную компанию с целым стадом коров и еще двумя грузовиками, чтобы иметь возможность спать утром сколько душе угодно.

Руфь Кили обнаружила полупустую бутылку виски в нижнем ящике рабочего стола Сэма, а Ларсон Уитт поймал автомобильного вора на дороге в Гианнис. У Иды Приммер было свидание с молодым человеком из Харпсуэлла, который, похоже, не пылал к ней любовью.

Бетси из гостиницы «Линкольн» подцепила редкого ночного гостя — торговца бельем, который попытался оплатить ей услуги и получил пощечину за свою невинную щедрость.

Снег падал и таял. В следующий раз он, конечно, ляжет надолго.

Ноябрьская луна заглянула в комнату, где за ширмой лежал в забытье Лэрри. Войдя, Гай увидел женщину и узнал в ней Мар. Она тихо сидела в темноте, сдвинув колени и крепко сцепив перед собой руки. Мар подняла голову, посмотрела на него, потом встала и бесшумно подошла к кровати. Лунный свет коснулся ее лица. Оно было спокойным и почти таинственным в своей печали.

— Здравствуй, — сказала она тихо. — Здравствуй, доктор Монфорд.

— Здравствуй, Мар… — Он постоял в нерешительности, потом подошел к окну и провел пальцем по замерзшему стеклу.

— Сестра разрешила мне побыть здесь. Я просто сидела… просто сидела.

— Как ты, Мар? Прошло уже больше недели.

— Девять дней.

— Да… ровно девять дней…

— Я… — Она замолчала, потом осторожно провела рукой по спинке кровати и наконец прошептала: — Морфий… Теперь уже через каждые шесть часов.

— Да. — Глядя на нее в темноте, Гай пытался найти слова, чтобы рассказать ей о своих девяти днях — о странном покое, сошедшем на него. Он хотел сказать о «Джулии» и о том свидании в каюте. Но эта встреча была очень странной, они чувствовали неловкость, как будто вовсе не знали друг друга и не было той ночи, хотя, конечно, она была, но, казалось, не оставила никаких следов, кроме его собственных трепетных воспоминаний и чувства, очень похожего на благодарность.

— О чем ты думаешь? — Ее лицо слабо осветилось пламенем зажженной спички. Он увидел губы с зажатой в них сигаретой и тени на высоких скулах. — Ты думаешь, как странно все это, как печально и странно.

— Я думал о том, как странно, что такое может случиться и исчезнуть без следа.

— Без следа?

— Да, не осталось ничего, о чем я мог бы сказать. А ты хотела бы услышать. Ты же сказала мне: «Забудь об этом». Рта не дала раскрыть в тот раз.

Она глубоко затянулась сигаретой, тщательно затушила ее в пепельнице на ночном столике. Взяла стакан, отпила немного и поставила обратно.

— Я весь вечер пью через соломинку имбирный эль. Почему в больницах всегда дают имбирный эль?

— Улучшает пищеварение.

— Помнишь, в день моего приезда ты повел меня в гостиницу «Линкольн»?

— Помню. Мне хотелось бы пойти туда еще раз. Иногда я мечтаю лишь об одном мартини — взять бокал, почувствовать, как он холодит ладонь, — просто сидеть и смотреть на него.

— Мы можем снова туда пойти.

— Нет, это ведь Новая Англия, и здесь холодно, и нельзя лишний раз зайти в гостиницу «Линкольн». — Сказав это, она снова села на стул у кровати, сложила руки, опустила голову и стала молча смотреть на лицо Лэрри. Спустя некоторое время Гай вышел из комнаты в морозную ночь и поехал домой.

Он поставил машину в открытый гараж, вошел в дом, снял пальто, снова надел его, поднялся на второй этаж, а потом по крошечной приставной лестнице — на галерею. Слуховое окно примерзло и только после надавливания плечом поддалось, захрустел лед, посыпалась снежная пыль ему за воротник. Гай выбрался на крышу и стал смотреть на скалы внизу и лодочную станцию, покрытую тяжелой шапкой снега. Перевесившись через перила, он, казалось, увидел самого себя под этой драночной кровлей, на покрытой брезентом палубе шлюпа. Неделю, нет, девять дней назад. До сих пор у него в ушах звучит странный смех Мар. Они спускались с палубы «Джулии» в кромешной темноте, ведь иллюминаторы были теперь погашены. Пробираясь по опилкам к выходу, они без конца спотыкались. Он шел совсем рядом с ней и думал, будет ли она хранить их тайну, и тайна ли это вообще, в том смысле, что все было не так и теперь уже ничего не поправишь.

— Не понимаю, как это могло случиться, — проговорила она, когда они выходили из эллинга. Первый мокрый снег падал ей на лицо, и голос ее впервые за много дней звучал спокойно. Его же больно ранила такая откровенность. — Это, конечно, из-за Лэрри. Ты не поймешь… Я думала в тот момент о Лэрри…

— Считай, что виноват я, если хочешь. Я уже говорил, что только хотел ударить тебя по щеке.

— Ну что ж, было — и прошло.

— Видишь ли, это началось уже давно. Я просто сам не знал.

— Гай… — Она была рядом, и в то же время далеко отсюда, а ему не давала покоя мысль, что не будь этой ночи, все бы в конце концов образовалось, и она бы не протягивала вот так руку, говоря: — Мне бы не хотелось, чтобы ты оправдывался. Думай, что хочешь, и оставим это. — Снег таял у нее на губах, она не слизывала его по обыкновению кончиком розового языка. Выдернув руку, сказала: — До свидания, Гай, — и зашагала прочь. А снег все падал, постепенно превращаясь в дождь.

Он еще сильнее наклонился вперед, опершись на перила, и сказал самому себе: «Я должен был это предвидеть», — потом посмотрел на скалы внизу и вспомнил, что было двадцать восемь лет назад — другой человек стоял здесь, на этом месте, на этой галерее. Он видел его издали — из укромного местечка в дюнах. Человек был очень похож на Чарли Чаплина и…

Он отошел от перил. Он дрожал, вспоминая, что было двадцать восемь лет назад — девять дней назад, — а может, он просто замерз. Гай быстро спустился в теплую гостиную. Но дрожь не унималась. Зазвонил телефон.

Это была Маргрет. Она говорила, всхлипывая. Что-то насчет Сэма. Он сильно напился после обеда. Обвинил ее в том, что она недостаточно внимательна к Лэрри, что не любит его. И все из-за того, что она старается держать себя в руках. Она пыталась его успокоить. Но он продолжал оскорблять ее. Даже угрожал.

— Он, правда, угрожал мне.

— Где он сейчас? — спросил Гай.

— Ушел на завод, а у миссис О’Хара сегодня выходной. Слава богу, что она этого не слышала, и… я не знаю… я одна во всем доме… да еще Питер кричит, как сумасшедший… И Сэм тут наговорил… про твоего отца…

— Он ненавидел моего отца.

— Нет, не то. Какие-то жуткие выдумки о том, как умер твой отец и почему…

— Это не выдумки, Мар. Это правда.

— Гай… Гай…

— Это случилось давно, а сейчас мы говорим о тебе.

— Я боюсь, Гай… Сама не знаю почему. С тех пор, как я вернулась из больницы и увидела его пьяным, — я боюсь.

— Ложись спать. Постарайся уснуть.

— Может, ты приедешь и побудешь здесь, пока не вернется Сэм? К тому времени он протрезвеет. Будет страшно раскаиваться и…

— Мар… я не могу приехать.

— Я подумала, что мы могли бы сыграть, например, в шахматы. Ты ведь играешь в шахматы?

— Да, но приехать я не могу.

— Почему? Я боюсь, Гай, мне очень плохо…

— Я не могу приехать! — крикнул он, резко повесил трубку, сел и стал гладить Цезаря, думая о том, как грубо он разговаривал с Мар. Это жестоко с его стороны. Ей нужна помощь, а он не в состоянии помочь. Ни Сэма, ни миссис О’Хара нет дома, он чувствовал, что случится с ним, когда он увидит ее, услышит ее голос и заглянет в бездну ее черных глаз.

— Ну, хорошо, — сказал он себе. — Хорошо. Ты старик — врач. Человеку нужна твоя помощь! Ты не имеешь права отказать в ней. Вот и все. И потом неизвестно, что может натворить Сэм. Подумай об этом. Ты ей нужен, значит, ты едешь. И будь, что будет.

Он все еще дрожал, когда одевался и выходил в темноту, дрожал, когда ехал по улице Вязов и останавливал машину на покрытой гравием подъездной дорожке. Дом был погружен в темноту, светилось одно окошко в спальне на втором этаже. Он посмотрел на свет и яростно сжал кулаки.

— Отправляйся домой, — сказал он себе. — Убирайся отсюда. Она в конце концов уснет. С ней все будет в порядке, убирайся отсюда, черт побери! — Но это были пустые слова. Он знал об этом, когда выходил из машины и поднимался по ступенькам к высокой входной двери, — он знал, почему был спокоен эти девять дней. Знал также и то, что домой он не уйдет…

…Мар тихо полулежала на большой кровати под балдахином. На ней была ночная хлопчатобумажная сорочка. Длинные черные волосы ниспадали на плечи. В руках она держала книгу. Но не читала. В доме стояла мертвая тишина. Лишь Питер выкрикивал что-то нечленораздельное со своей жердочки в гостиной. У нее неизвестно почему вдруг сильно забилось сердце. А ведь Сэм говорил правду о смерти отца Гая, подумала она. Страшную правду. И она сказала себе, что, хотя Гай и отказался прийти, бояться нечего. Сэм, конечно, заявится не раньше, чем протрезвеет. В таком случае — что с ней? Отчего так колотится сердце, так трепещет все ее тело?

К дому подъехала машина. Она прислушалась, замерев от страха. Прошло довольно много времени, потом хлопнула дверца. Но это не Сэм, пронеслось у нее в голове. По звуку — не его машина.

Она стала ждать. Внизу позвонили. Она вздрогнула, села в постели, покачала головой, закрыла дрожащими руками лицо. «Ну, иди же, открывай»: Вскочив на ноги, Мар накинула на плечи набивной халатик, надела шлепанцы и вышла в коридор. Через стеклянную дверь виднелся темный мужской силуэт. Она включила свет в коридоре и стала медленно спускаться по лестнице, держась за перила. Закричал Питер, и она сказала: «Ну, тихо, Питер, тихо». И узнала Гая Монфорда. Она открыла дверь и засмеялась:

— Я думала, ты не приедешь. Тебе должно быть все равно. Ты думаешь о другой ночи — девять дней назад — и презираешь меня.

— Послушай, Мар…

— Я уже говорила тебе… я уже говорила тебе, что мы должны забыть об этом. И ты мне сейчас не нужен. Я отлично себя чувствую. — Она попыталась закрыть дверь. Но Гай оттеснил ее, вошел, закрыл за собой дверь и щелкнул замком. — Я уже говорила тебе, что мы должны забыть об этом.

— Ты забыла об этом?

— Да, я забыла, — прошептала она и пошла в гостиную, пытаясь найти укрытие среди морских раковин, плетеных ковриков и россыпи заморских безделушек.

— Я забыла, Гай. Забыла. — У нее стучало в висках. Он приблизился к ней и обнял за талию, потом сильно притянул к себе, набивной халатик распахнулся и упал с плеч, а его прохладные руки заскользили по спине под сорочкой. Тело ее напряглось, она не могла пошевелиться, только хрипло и яростно шептала: «Не надо, не надо». Пытаясь вырваться, она вцепилась в его руки, потом вдруг перестала сопротивляться и, не помня себя, прижалась к нему, а он поднял ее и понес по скрипучей лестнице наверх, не отрывая взгляда от ее обнаженной груди. Она закрыла глаза и прошептала: «Пожалуйста, Гай, прошу тебя, Гай». Он положил ее на пуховую постель, и она почувствовала, как его руки бережно раздевают ее. Глаза ее стали влажными от слез, а потом было ужасное, чудесное падение — она ждала и желала его и ненавидела себя за это, пока все не исчезло: и этот дом, и этот мир — и она вдруг снова стала маленькой девочкой.

— Нет… Нет… — тихо говорила она, вытянувшись на вышитом покрывале, и ее распущенные черные волосы закрывали маленькую грудь. — Я не поэтому просила тебя приехать… Это все из-за Сэма, я испугалась, а когда он рассказал мне о смерти твоего отца, мне стало жалко тебя, и я подумала, что мы можем сыграть в шахматы или… — Она засмеялась и сказала: — Доктор заботится обо мне. Взяла и позвала своего доктора… доктор мне понадобился.

— Замолчи, Мар.

— Больше это не повторится.

— Я знаю. Поэтому и не хотел приходить. — У него прервался голос. Потом он добавил: — Ты хотела сыграть в шахматы. Ну, что ж, давай. Я очень хорошо играю в шахматы.

— Не сомневаюсь. — Она захихикала. — Белые или черные?… Чей ход? — Гай стоял отвернувшись, пока она надевала платье.

Он спустился по лестнице, поставил на карточный столик шахматную доску, пододвинул два складных стула. За все это время он ни разу не взглянул в ее сторону.

Они сыграли две партии, и он обе выиграл.

Пришел Сэм, почти трезвый и сильно смущенный.

— Ну и как? — спросил он.

— Он выиграл, — сказала Мар. — А я получила мат.

Глава IX

Первый сексуальный опыт Берта Мосли пришелся на четырнадцать лет. В то время, в период Великой депрессии, он жил с матерью, отцом и тремя сестрами в Белмонте, пригороде Бостона, где у отца была маленькая закусочная на углу, с проволочными стульями, кафельным полом и большим вентилятором, который медленно и бесполезно вращался душными летними ночами.

Предметом его первых вожделений была двенадцатилетняя сестра Джоани. Она спала одна в комнате на втором этаже их старого серого дома, стоявшего в тенистом переулке. Берт спал прямо над ней в мансарде. Почти под самым его окном была прикреплена самодельная пожарная лестница — толстая длинная веревка с сиденьем, которой можно было воспользоваться в чрезвычайных обстоятельствах. Но таковых не возникало. Однажды вечером, скучая и томясь, мечтая о приключениях, Берт, несмотря на строгий запрет отца, решил опробовать пожарную лестницу. Он подтянул веревку, устроился на деревянном сиденье и стал спускаться, пока не оказался вровень с окном Джоани. Он увидел ее через штору. Она, обнаженная, стояла перед зеркалом и любовалась собой. Увидев в зеркале отражение Берта, она ахнула и моментально натянула пижаму.

Берт засмеялся. «Попалась», — пошутил он. Но в горле у него появился странный комок и во рту пересохло.

Джоани сказала, чтобы он не подглядывал за ней, а Берт ответил, что он вовсе не подглядывает, а испытывает пожарную лестницу. Отодвинув штору, он спустился в ее комнату. Они сидели на кровати и строили догадки о реакции отца, когда тот узнает, что Берт нарушил его запрет, а потом Джоани принялась хихикать над проделкой Берта, а он стал ее щекотать. Когда он влез к ней под пижаму, она велела ему прекратить, отталкивая его руку, но продолжала хихикать, и через минуту они уже боролись на кровати, смеясь и шепотом переговариваясь. У Джоани расстегнулась кофточка, и рука Берта нечаянно коснулась ее еще неразвитой груди. Его словно током ударило. Он вдруг вспомнил, как увидел ее, обнаженную, перед зеркалом, и с той минуты возня на кровати имела единственную цель — дотронуться до груди Джоани, увидеть и коснуться ее, но так, чтобы сестра не догадалась, что он делает это намеренно.

Берт спускался по пожарной лестнице и на следующий вечер, и еще не один раз потом. Джоани опять смеялась. Если она и раскусила его, то никогда не подавала виду. Вечер за вечером они болтали, щекотали друг друга, боролись. Он учил ее стоять на голове и каждый раз ждал, когда ее пижама сползет к плечам, чтобы в полумраке посмотреть на ее грудь. Потом он помогал ей удерживать равновесие, скользил руками по ее телу, повторяя ничего не значащие слова вроде: «Держи ноги вместе» или «Не качайся так», или «Не бойся, я тебя держу… я держу тебя…»

Со временем мать обо всем догадалась. Встречаться стало труднее, но тем сильнее его тянуло туда. Мать ни разу ничего не сказала ему, но он был уверен, что она все знает, иначе зачем тогда каждый вечер, через десять минут после того, как он ляжет, приходить и проверять, на месте ли он. Когда ее шаги удалялись и замирали в гостиной, он в очередной раз спускался по веревке и перелезал через подоконник в комнату Джоани.

Он отдавал себе отчет, что все это нехорошо — безнравственно, грешно. Он ненавидел в себе чувство вины, которое не покидало его, но постепенно нашел способ сдерживать себя: сочинял записки, в которых божился, что впредь до Джоани пальцем не дотронется. Он запечатывал письма своей школьной печаткой, предварительно опущенной в мягкий воск свечи, и прятал письменные клятвы за рамами картин, под ковром, в ящиках стола. Потом садился на кровать и, испытывая ломоту во всем теле, хотел сделать то, что делали его товарищи, и чего, как предупредил отец, делать было нельзя, чтобы не стать потом слабым или вообще ненормальным, и поэтому он не смел этого делать. Но и сестру он решительно намеревался оставить в покое.

Дважды он нарушал данный себе обет. В первый раз это случилось, когда ему было пятнадцать лет, случилось как-то само собой в слякотный зимний день, когда Джоани демонстрировала перед ним свое вечернее платье. Второй раз он уступил пороку в жаркую летнюю ночь, когда ему уже исполнилось шестнадцать. Он пригласил Джоани искупаться при луне. Он уговорил ее войти в воду голой. Они немного поплавали, держась друг от друга на расстоянии, он болтал без умолку, сыпал шуточками и смеялся, чтобы она ни о чем не догадалась. И только на берегу, в машине отца, когда они уже одевались, он дотронулся до нее, как будто невзначай, а потом стал целовать, сильно прижав к своему обнаженному телу. Джоани шел пятнадцатый год, она уже оформилась как женщина, и тело у нее было холодным от воды и покрыто гусиной кожей. Рот у нее был влажным, она игриво сопротивлялась, смеялась и называла его глупым, пока он, наконец, не оставил ее и не пошел одеваться за машину. По дороге домой она все время болтала. А он не произнес ни слова, потому что знал, что в следующий раз он на этом не остановится. И новый, тяжкий грех уже никогда не будет прощен — ни ею, ни им самим, но Богом.

Следующего раза не было. Берт закончил в Белмонте среднюю школу и уехал учиться в Бостонский университет, где стал президентом дискуссионного клуба и защитником университетской футбольной команды, потом жил на Гилбертсовых и Маршалловых островах, в Манильском заливе, после чего вернулся в Бостонский университет, чтобы получить там ученую степень. За все это время, несмотря на многочисленные свидания и различные любовные приключения, он ни разу не испытал истинного физического удовлетворения. Часто он вспоминал Джоани. Иногда она снилась ему. Интересно, думал он, кто нашел его спрятанные письма. Ему хотелось знать, вспоминает ли его Джоани, о чем она думает и что чувствует теперь, когда у нее двое детей и хороший муж, который спит с ней дважды в неделю. Он так никогда и не узнал этого.

Б 1950 году, сразу после окончания школы адвокатов, он получил в одной фирме незначительную должность по специальности. Первое дело было неудачным, как и роман с очередной любовницей. Однажды он поехал отдохнуть в Ист-Нортон. Ему здесь понравилось. Летом можно неплохо зарабатывать, размышлял Берт, а со временем он, возможно, станет окружным прокурором, а может, и судьей. Он решил остаться. Начал практиковать, но вскоре его стало раздражать замедленное течение жизни маленького городка. Его честолюбию здесь было тесно. Он решил вернуться в Бостон, но, познакомившись с Фрэн Уолкер, передумал.

В их вторую встречу Фрэн все взяла на себя. Она помогла ему раздеться и сказала, что у него красивое тело. Она успокоила его и, казалось, почти поняла его. Впервые Берт испытал с женщиной истинное наслаждение. Так он остался в Ист-Нортоне.

— Почему, черт возьми, надо по воскресеньям отключать отопление? — Руки у него онемели от холода, он отшвырнул ручку, засунул деловые бумаги в верхний ящик письменного стола. С трех часов дня он сидел в своем крошечном, заваленном бумагами кабинете, расположенном над магазином скобяных товаров, и старался заставить себя думать о работе. Но что, спрашивается, может сделать человек в таком холоде, когда он вынужден трудиться в пальто. Ничего путного. Он снова чертыхнулся и решил, что у миссис Пинкни нет никаких аргументов. Это было старое спорное дело, и, как всегда, судья Маннинг решил все за защитника. Какой смысл стараться? На участке мистера Томаса Джоунза вырыт колодец, который находится ниже, чем колодец его соседки миссис Пинкни. Этой осенью колодец у миссис Пинкни высох, а у Джоунза переполнился. «Подземные воды… и все остальное, находящееся под землей, являющееся собственностью одного лица… оказавшееся естественным путем на земле другого лица…» К черту все!

Берт взглянул на себя в кривое зеркало, висевшее рядом с вешалкой: красивое лицо, посиневшее от холода, большие серые глаза и волевой подбородок. Светлые волосы курчавились. Поскольку головной убор портил прическу, он ходил с непокрытой головой даже в сильный мороз. Берт поправил свой твердый черный галстук, вытащил из-под рукавов пиджака французские манжеты, которые носил исключительно для того, чтобы продемонстрировать запонки Бостонского университета, запер кабинет, прошел по крашенному масляной краской коридору и спустился по узкой лестнице на улицу.

Здесь, под ноябрьским солнышком, он немного согрелся. Ресторан Пата открывался в пять. Надо еще убить час-другой, просто так катаясь по городу, а потом пару часов посидеть в баре, потягивая пиво, — только тогда можно позвонить Фрэн, и, даст бог, на этот раз она не будет «занята». Сегодня в церкви она снова сделала вид, что не замечает его, как, впрочем, и на прошлой, и на позапрошлой неделе. Это его ужасно возмутило. Как она может так поступать? Ведь именно из-за нее он остался в этом городе. Уже два года назад он понял, что это гиблое место. Колин Юстис вцепился в кресло окружного прокурора, как клещ, а старый Страйк, похоже, вечно будет судьей окружного суда. Даже судья Маннинг бессилен перед этой парочкой. Оставаться здесь не было никакого смысла, и, если бы он захотел уехать завтра, он бы мог это сделать — уехать в Бостон, например, чтобы заняться там чем-нибудь более интересным, чем вода в колодцах, налоговые реестры, закрытие банковских счетов и завещания людей, которым, собственно говоря, и завещать-то нечего. Да, он мог бы. Только вот он пока не решил, куда ему ехать. Ну, и понятно, что они с Фрэн расстанутся. Не то, чтобы она была уж очень ему нужна. Нет, черт возьми! Он мог бы уже давно жениться на ней. Он еще и сейчас может на ней жениться, если она перестанет его избегать.

Он сел в машину и поехал. «Ты мне не нужна, — сказал он в ветровое стекло. — Ты не нужна мне, Фрэн Уолкер».

Три дня назад он отправился развлечься с Бетси из гостиницы «Линкольн». Они выпили немного в придорожной закусочной Харпсуэлла, а потом Бетси пригласила его к себе — в маленькую комнатушку рядом с гостиничной кухней. Бетси была несколько худосочной, но, впрочем, вполне привлекательной тридцатипятилетней женщиной. И он мог бы поклясться, что она желала его. Но ничего не получилось.

— В чем дело? — спросила она. — На тебя спиртное, что ли, так действует?

— Нет, не в этом дело.

— Может, ты гомик?

— Нет… Нет…

— Тогда в чем, черт побери, дело?

Он так и не смог ей ничего объяснить, как не смог ничего объяснить и тем проституткам на Гавайях во время войны. Бетси, как и они, просто лежала и ждала, а он не мог заставить себя овладеть женщиной, даже когда она хотела его. Раньше он думал, что на первых порах с этим типом женщин ему будет легче всего, а со временем он обязательно встретит хорошую верную девушку. Но он ошибался. Когда он должен был начинать первым, его немедленно охватывало чувство вины. То самое чувство, которое он испытывал в юности, когда писал записки, запечатывал их воском и прятал по всем углам. И только с Фрэн все было иначе, потому что она каким-то образом брала эту вину на себя…

«Иди к черту! Ты мне не нужна, Фрэн Уолкер. Ты мне не нужна!»

На улицах было тихо и почти безлюдно. Тающий снег прихватило морозцем, и на обочине образовалась наледь. Он ехал медленно, не выбирая дороги, словно искал что-то, а может, кого-то, пока не оказался на окраине города у католического кладбища. Берт притормозил и окинул взглядом ряды памятников. Одни из них были старые, потемневшие, двухсотлетней давности или даже более древние, другие же совсем новые, белые, выглядевшие вполне респектабельно. «Боже, как ужасно быть захороненным здесь. На этом паршивом кладбище, в этом дрянном городишке». Он поехал дальше, но вдруг заметил Шеффера-пьяницу, лежащего на глыбе перед надгробием.

Берт остановил машину, вышел из нее и направился к Шефферу, обходя закоченевшие черные деревья. Он крикнул: «Шеффер!.. Ты жив, Шеффер?…»

Шеффер-пьяница попытался встать на ноги, но не смог, споткнулся, выкрикнул что-то и снова упал на увядший венок.

— Шеффер! — Берт, наконец, подошел и увидел, что Шеффер пьян в стельку. Старик пытался проползти по могиле и дотронуться до надгробия. Он все время повторял: «Послушай… послушай… Не проклинай меня… не я один виноват… прошу тебя, послушай… послушай».

Шеффер сопротивлялся, когда Берт поднимал его. У него был воспаленный, блуждающий взгляд. Давно нестриженные волосы падали на лицо. Изношенная, когда-то щегольская одежда была мокрой и грязной. «Послушай… Послушай».

— Ну, давай, — сказал Берт. — Пойдем, Шеффер, пойдем. — Он положил его руку себе на плечо и повел к машине. Проходя мимо надгробия, прочитал: «Пол Монфорд… Дорогому доктору… 1881–1929». Рядом лежал точно такой же камень: «Эстер Монфорд… 1894–1943».

Комната Шеффера над бакалейной лавкой была грязной, заставленной пустыми бутылками и немытой посудой. Постель не убрана, простыни серые и изорванные. И только его скудный, вышедший из моды гардероб, был чистым и аккуратно висел на крючке.

Берт раньше никогда сюда не заглядывал, да и впредь не собирался. Он слышал, что когда-то Шеффер был остроумным, обаятельным и красивым мужчиной. В это и теперь еще можно было поверить, несмотря на его красные глаза, обрюзгшую кожу и спотыкающуюся речь. Берта затошнило, когда он укладывал его в постель и накрывал одеялом.

— Спи, — сказал он. — Проспись хорошенько, Шеффер. — А потом, охваченный неожиданной жалостью к старику, добавил: — Стюарт… Поспи, Стюарт.

— Выпей, — пробормотал Шеффер.

— Спасибо, не хочется.

— Послушай… Послушай… — Шеффер продолжал бормотать, но Берта уже не было в комнате, он спускался по лестнице, чтобы побыстрее выйти на свежий воздух. Он чувствовал себя подавленным. Что, черт побери, со стариком, что это он спьяну распускал нюни на могилах доктора Монфорда и его жены? Это родители Гая. Да ведь они сто лет, как умерли. Непонятно, в чем тут дело.

Было пять часов. Он подъехал к ресторану Пата, прошел в бар и взял себе пива. Пат предложил ему виски, но он, подумав о Шеффере, отказался. Пришел Ларсон. Он сказал, что один подросток в португальском районе пырнул ножом своего собственного брата.

— Из-за девчонки, — пояснил он. — Ревность. Эта старая, как мир, ревность. Пришлось запереть его. Что делать дальше — не знаю, обвинения-то не будет… — Он пожал плечами и принялся за пиво.

«Эта старая, как мир, ревность». Фраза застряла у него в мозгу. В шесть часов он уже только о ней и думал. В шесть тридцать он съел жареных моллюсков в винном соусе, с жирными потрошками по-французски, вялыми листиками салата и раскисшим ломтиком помидора, и посетовал на то, что здесь с каждым разом кормят все хуже. Он приходил сюда дважды в день, а теперь официально заявляет, что, начиная с завтрашнего дня, будет питаться в гостинице «Линкольн».

— Денег не хватит, — сказал Пат.

— Вздор! — ответил Берт. «Эта старая, как мир, ревность».

Рядом с ним сел Чет Белкнап и забормотал что-то насчет двери своей станции. Надо бы сменить петли, поставить новый замок. А то дети безобразничают. Сломали дверь, и в ангаре всю ночь гулял ветер.

— Поймай ты мне этих чертенят, — сказал он Ларсону Уитту.

— Это ведь твоя станция.

— Шериф ты или нет?

— Ладно, я займусь этим, — сказал Ларсон.

«Эта старая, как мир, ревность». Берт выпил еще одну кружку пива, потом подошел к настенному телефону и позвонил Фрэн. Ответила Ида Приммер. Она сказала, что Фрэн принимает душ.

— Скажи ей, что я хочу с ней поговорить.

— Она в душе.

— Да хоть в сортире!

Ида негодующе ахнула и попросила минутку подождать. Потом он услышал голос Фрэн, тихий и успокаивающий:

— Прости, Берт, прости меня, пожалуйста, но сегодня я не смогу, встретимся на следующей неделе, как обычно. Обещаю тебе. На следующей неделе.

— А почему не сегодня?

— Прошу тебя, Берт…

— Я хочу знать, почему не сегодня.

В голосе Фрэн послышались слезы.

— На следующей неделе, Берт… Обещаю… На следующей неделе… — В трубке щелкнуло.

Берт взял еще две кружки пива. Он не был пьян, но все в нем клокотало от бешенства, он, как сумасшедший, ревновал Фрэн. Гай Монфорд. Уж такой всегда приятный, ну прямо любимец публики. Все обожают старину Гая Монфорда. Отличный парень… хороший человек. Гай… может быть, спит с Фрэн, а то и вообще с каждой второй медсестрой в больнице. Он не обвинял его, просто тайно завидовал. Но Фрэн принадлежала ему, Берту…

Он выругался вслух. Ларсон уставился на него.

— Что случилось, Берт?

— Ничего.

— Поссорился с Фрэн?

— Нет, я не ссорился с Фрэн. — Компания рыбаков засмеялась, вошел Билл Уоттс и сказал:

— Вы говорите о Фрэн? Я только что видел ее. Буквально десять секунд назад.

— Да? — сказал Берт. — Где?

— Шла в темноте вниз по улице. Я увидел ее лицо в свете фонаря. Посмотрел в зеркало заднего обзора — приобрел себе двойное зеркало на новый грузовик. Знаете, повернешь его немного и уже фары задней машины не слепят.

— Где? — снова спросил Берт.

— Я, конечно, не слишком хорошо ее видел. Но то, что она нырнула в редакцию «Кроникл», могу сказать с уверенностью.

Ларсон ухмыльнулся:

— Пошла сообщить Паркеру какую-нибудь гадость про тебя. А, Берт?

Все засмеялись.

А Берт сказал:

— Да, верно. Видите ли, Паркер пишет статью о несчастных случаях и правилах безопасности, а у нее есть кое-какие факты. Например, она выезжала на пожар в «Робинз нест»… — Он замолчал и снова принялся за пиво. Медленно тянул его, размышляя, что это могло значить. Наконец, он расплатился и попрощался: — До свидания, Пат… Ларсон… Чет… Билл… — И вышел из ресторана.

На улице было темно. Желтые фонари отбрасывали огромные тени на фасады магазинов. С залива дул пронизывающий холодный ветер. Ветер трепал кудрявые волосы Берта, и он подумал, что неплохо бы следующим летом сделать короткую стрижку типа «ежик». Как у Гая Монфорда.

Окна редакции «Кроникл» были темны. Только через ставни чердака пробивался свет. Берт дернул дверь. Заперто. Он медленно обошел вокруг здания, проверяя каждое окно. Все они были закрыты изнутри. Одно, правда, оказалось разбитым и затянутым черной бумагой. Он разрезал бумагу кусочком битого стекла, аккуратно сделал дыру, достаточно большую, чтобы в нее можно было пролезть. Внутри он долго стоял не двигаясь, привыкая к темноте.

Лестница на чердак была почти рядом. Он осторожно двинулся к ней, наткнулся на груду засаленных тряпок, беззвучно чертыхнулся, остановился, прислушался. Сверху не доносилось ни звука. Ни слова, ни шороха. Ничего. Он медленно подошел к лестнице, ухватился за нее обеими руками и стал осторожно подниматься на коленях, чтобы меньше шуметь. Дверь на чердак была закрыта, но не заперта. Она была тяжелой и открывалась одним сильным толчком. Но он поднимал ее медленно. Рукам было больно. Мощные плечи дрожали от напряжения. Наконец, дверь стала поддаваться, и глазам его открылась такая сцена, что он перестал чувствовать тяжесть. Поднялся с колен и уставился на лампочку без абажура, свисающую с затянутого паутиной потолка, и сидящую в позе фотомодели голую Фрэн на старом армейском одеяле.

Фрэн, видимо, было холодно. Соски резко обозначились, гусиная кожа была натянутой, почти синюшной. Она откинулась назад, обхватив себя руками. Глаза ее были закрыты, но не в страхе и ужасе, а скорее в какой-то спокойной решимости. Казалось, что мысли ее далеко отсюда.

Берт облизнул губы, зажмурился и в ту же секунду увидел Джоани, стоящую перед зеркалом и любующуюся своим еще не сформировавшимся телом, и себя, висящего на веревке за ее окном и глазеющего на нее. Он снова открыл глаза. Перед ним была не Джоани, а Фрэн с развитыми формами, высоким, невероятно твердым бюстом и довольно массивными округлыми бедрами. Он увидел это, а потом услышал дыхание — медленное, тяжелое, с присвистом — свое собственное — из того времени, когда он сочинял письма и запечатывал их кольцом, опущенным в воск, когда его терзало чувство вины, а он смеялся и болтал без умолку, стараясь не выдать своей бушующей страсти. Тот юноша был здесь. Здесь, в темном углу. Он тяжело дышал, испытывая чувство вины и стыда, рискуя стать слабым и ни на что не способным. Отец предупреждал его, и он никогда этого не Делал, никогда…

— Сукин ты сын! — Он бросился на ошарашенного человека в углу и стал молотить его по лицу своими большими кулаками. Сбив с ног, с остервенением пнул его в пах. Человек закричал. Из кучи поломанной мебели Берт выхватил ножку от стула и ударил человека по лицу. Слышно было, как хрустнула переносица. Следующий удар пришелся по лысине — ответом был тихий, жалобный стон. «Сукин сын, сукин ты сын!» Потом чьи-то руки схватили его за плечи, и он услышал голос Фрэн: «Берт… Берт…»

Он выпрямился, дрожа всем телом. Фрэн взяла из его руки ножку от стула и бросила на пол. Она была все еще голой и тихо повторяла плачущим голосом: «Берт… Берт…» Наконец, он пришел в себя, все понял и сказал: «Боже… Оденься… Боже мой… Боже мой!»

Фрэн быстро оделась под тусклой лампочкой. Паркер не шевелился. Лицо у него было залито кровью. Крышка, подумал Берт, крышка, правда, еще дышит. «Пошли… Пошли». Он подтолкнул Фрэн к лестнице. Крепко держа ее за руку, вылез из окна, потом помог выбраться ей. Быстро осмотревшись, он потащил Фрэн к тротуару, увлекая ее за собой, почти побежал к своей машине, которая стояла в трех кварталах от «Кроникл», напротив ресторана Пата.

— Хочешь выпить? — спросил он наконец.

— Нет… Нет… Мы должны вернуться. Ты избил его, Берт…

— Черт с ним!

— Ты же не можешь просто так оставить человека.

— Я пошлю кого-нибудь. А сейчас тебе надо выпить.

— Хорошо. Но не у Пата. Ты должен сейчас же послать туда кого-нибудь.

— Мы поедем в «Линкольн».

Когда Берт открывал дверцу машины, из ресторана вышел Ларсон Уитт.

— А… нашел ее? — спросил Ларсон.

— А то как же! — Он вспомнил, как Билл Уоттс рассказывал про двойное зеркало в своем новом молочном фургончике. — Ты был прав, Ларсон. — Он рассмеялся. — Сидела у Паркера и поливала меня грязью.

Ларсон тоже засмеялся. Потом Берт сел в машину, включил мотор и поехал в «Линкольн». Он вспомнил, что там будет Бетси. Они не виделись с той самой ночи, когда он хотел переспать с ней, но спасовал, и она смеялась над ним. Но теперь это не имело никакого значения. Он стал думать о Паркере Уэлке.

— Сукин сын, — сказал он.

— Берт… — Фрэн плакала. — Он даже не дотронулся до меня. Ни разу. Пальцем меня не тронул. Понимаешь, он знал, что это мы были в «Робинз нест», и грозился написать об этом в газете, но… он не трогал меня.

— Ну конечно, — сказал Берт. — Конечно.

— Пойми, Берт. Прошу тебя, постарайся понять.

— Я все понимаю, чего тут не понять. — И добавил: — Извращенный ублюдок. — Но в голосе его не было уверенности.

Глава X

После того как постучали во второй раз, Сэм очнулся от своих мыслей, быстро спрятал бутылку виски в нижний ящик, выбрался из-за стола и открыл дверь. Перед ним стояла мисс Кили. Она была на несколько лет моложе Сэма, седая, в очках с металлической оправой, такая же застенчивая, как и много лет назад, когда он предложил ей работу.

— У тебя горел свет, — сказала мисс Кили, — и я подумала, что сегодня воскресенье… и если у тебя не слишком много работы…

— Нет, — ответил Сэм. — Я как раз заканчивал.

— В таком случае… — Она заколебалась и уже хотела уйти.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он.

— Не стоит из-за меня нарушать свои планы.

— А я и не нарушаю. — Сэм выключил свет и последовал за мисс Кили по пропахшему рыбой узкому коридору, вышел на улицу и направился к своей машине, стоявшей на пирсе у консервного завода. Он открыл перед ней дверцу, и она сказала: «Спасибо, мистер Макфай». Потом он сел за руль и медленно поехал к дому, где она снимала комнату.

Она неподвижно сидела, прислонившись к дверце, пока он вел машину по извилистым улицам. Теперь им, в общем-то, нечего сказать друг другу, хотя около тридцати лет назад у него с мисс Кили был бурный роман. Тогда его только что выпустили из лечебницы, и он решил забыть умершую жену и навсегда выбросить из головы прошлое, занявшись восстановлением завода. Он нанял мисс Кили в качестве личной секретарши, хотя в то время не мог позволить себе иметь личную секретаршу, да, собственно, она ему и не нужна была. Но мисс Кили (тогда он называл ее Руфь), казалось, угадывала, когда ему бывало особенно худо. В то время была она привлекательной и неутомимой. Не позволяла ему пить, не покидала во время кризиса и последующей Великой депрессии, поддерживала его, когда завод погибал и когда к нему пришло, наконец, второе дыхание.

Эти шесть или семь лет упорной работы, насколько мог припомнить Сэм, были самыми плодотворными и счастливыми, исключая, конечно, три года семейной жизни, стремительно промелькнувшие и неожиданно оборвавшиеся, когда этот проклятый католик доктор Монфорд пожертвовал жизнью его жены ради спасения ребенка, которого он не хотел.

Весь день он упорно работал, и всегда рядом с ним за рабочим столом сидела Руфь. А вечером они ехали в коттедж, окна которого выходили на залив, и занимались любовью. Он чувствовал, как к нему начинает возвращаться покой, как загорается слабая искорка надежды на то, что жить все-таки стоит.

Но, видно, всему на свете приходит конец. Он чувствовал, что должен жениться на Руфь. Однако каждый раз, начиная серьезно думать о женитьбе, вспоминал свою жену и знал наверняка, что Руфь ее не заменит, несмотря на все ее добродетели.

Руфь это понимала. И Сэм понимал, что она понимает, хотя они не говорили об этом. Поездки в коттедж становились все более редкими, потом прекратились совсем. С годами «Руфь» превратилась в «мисс Кили», а «Сэм» стал «мистером Макфаем». Преданная секретарша и благодарный патрон. Теперь они вели себя так, как будто между ними никогда ничего не было.

— Как Лэрри? — спросила мисс Кили, не поворачивая головы и глядя в окно.

— Так же. — Хотя Лэрри было хуже и все знали об этом.

— Хорошо, что не хуже.

Сэм остановился у дома, в котором мисс Кили снимала комнату почти всю жизнь. Когда-то он привозил ее сюда из коттеджа. Он сказал: «Ну, вот мы и приехали». — Она сказала: «Да», — и вышла.

Потом нерешительно начала:

— Мистер Макфай…

— Да?

— Я знаю, что не должна об этом говорить. Но на днях я убирала у вас в столе…

— Да, мисс Кили?

— Я нашла бутылку, Сэм. — Впервые за много лет она назвала его по имени. Поколебавшись, добавила: — Сэм… Не сердись… Вспомни, что с тобой было… Не доводи до этого.

— Ни за что, — сказал он.

— Ты не сердишься?

— Нет, нисколько.

— Если тебе нужна моя помощь…

— Нет, спасибо, Руфь, — он улыбнулся ей. — Руфь… спасибо. — Потом сказал: — Спокойной ночи. — И поехал домой. В зеркало заднего обзора он видел, как Руфь стояла на обочине, уже пожилая, потерявшая былую стройность, и смотрела ему вслед. Потом она повернулась и стала тяжело подниматься по деревянной лестнице.

Было девять часов. Сэм не знал, на что ему потратить остаток вечера. Проезжая мимо гостиницы «Линкольн», решил зайти выпить. Он пропустил пару рюмок у себя в кабинете, но хмель уже почти весь выветрился, и теперь его мучила жажда. Мисс Кили, между прочим, напрасно за него беспокоится. Конечно, с тех пор как вернулся Лэрри, он пьет несколько больше положенного. Однажды вечером здорово перебрал и сказал Маргрет то, чего не должен был говорить никогда. Но это был урок для него, и на следующий день он не выпил ни капли. Он уверен, что старое не повторится. Никаких запоев. С него хватит. Тогда он, идиот, чуть не убил Пола Монфорда. Боже! Эти бесконечные месяцы отупляющего сидения под замком в компании сумасшедших, — а ведь он был практически нормальным человеком, — и оцепенелого ожидания дней для свидания с родными, когда миссис О’Хара приводила к нему Лэрри. Он не испытывал к мальчику отцовских чувств, и иногда, глядя на него, думал, что, если бы Лэрри не родился, он, Сэм, никогда бы сюда не попал.

В этот воскресный вечер коктейль-бар «Линкольна» был почти пуст. В угловой кабинке сидели Берт Мосли и Фрэн Уолкер. Оба они казались расстроенными и озабоченными. Каждый раз, когда Бетси проходила мимо их кабины, Берт явно смущался. Сэм кивнул им и сел за столик в противоположном углу. Он заказал шотландское виски со льдом и стал медленно потягивать его, стараясь не думать ни о сегодняшнем дне, ни о том, что ждет его завтра.

Берт Мосли встал. Он наклонился к Фрэн, быстро и резко сказал ей что-то, подошел к музыкальному автомату и опустил монету. Потом направился к телефону. Песня называлась «Звездная пыль». Это была очень старая песня. «Иногда я сам удивляюсь, почему провожу эти ночи один…» Совершенно невозможно было расслышать, о чем говорил Берт по телефону. Однако, без сомнения, это был очень важный разговор, поскольку, когда Берт минуту спустя вернулся за столик, он выглядел гораздо спокойнее, как будто этот звонок был связан с принятием какого-то трудного решения, а теперь все было позади, и он чувствовал огромное облегчение.

«…Но это было так давно, а теперь я черпаю вдохновение в звездной россыпи песен…» Сэм заказал еще виски. Он вспомнил, как мисс Кили назвала его «Сэм», а он ее неожиданно — «Руфь», в первый раз за долгие годы. Он подумал об этих прошедших годах, но они слились в его сознании в один временный пласт, так что вспоминались лишь немногие события, да и то почему-то неприятные.

Однажды загорелся — завод, сгорел почти дотла. Потом Лэрри уехал учиться в колледж, оставив его одного с Питером и миссис О’Хара. Лэрри закончил учебу. Они пытались установить контакт друг с другом. Но, как и раньше, когда Лэрри был маленьким, они оставались почти чужими людьми. Он купил моторный катер и разбил его о скалы через два месяца. Лэрри ушел на войну и писал письма раз в три-четыре месяца. Тем самым он отдавал сыновний долг. Ответы Сэма были такими же безликими.

В одном из писем Лэрри упомянул о женитьбе на Маргрет Слоан из Атланты. По этому случаю он послал им открытку с поздравлением и превосходное шеффилдское серебро, принадлежавшее его покойной бабушке. В ответ Маргрет написала письмо, в котором благодарила его и приглашала погостить у них летом, когда Лэрри вернется из-за границы. Он поехал, жил у них в доме, ел их еду и чувствовал, что он им в тягость. В то лето стояла страшная жара, и ему нечего было делать у них. Даже разговора с молодоженами не получалось. Они были влюблены, и он им завидовал. Вскоре он уехал, затаив на них обиду. Один раз Лэрри приезжал домой — только на выходные — и без жены. Иногда приходили письма из Атланты. Однажды, два года назад, он получил письмо, в котором сообщалось, что Лэрри болен. Затем приходили другие письма, из которых было ясно, что Лэрри становится хуже, хотя об этом прямо и не говорилось. Он решил лететь. Но позвонила Маргрет и сказала: «Нет, сейчас он чувствует себя неплохо, если будет ухудшение, я сообщу».

Внезапно Лэрри стало гораздо хуже. Врачи были бессильны. Он возвращался в родной город, где хотел лечиться у своего старого друга.

Читая то последнее письмо от Маргрет, Сэм вдруг осознал, что Лэрри его сын. Впервые за тридцать шесть долгих лет.

— Нет… Нет, спасибо. — Он не стал больше пить. Положил счет на стол, попрощался с Бетси, кивнул Берту с Фрэн и вышел на темную улицу. В машине он подумал, что уже давно опоздал к обеду.

Сегодня у них индейка, которую миссис О’Хара готовит по собственному рецепту. Интересно, пообедала ли Маргрет. Он подумал о том, что в его жизни не было ничего хорошего. Он вспомнил Руфь Кили, и ему показалось, что хорошее могло однажды произойти, но он сам его проморгал, а теперь поздно сожалеть и сокрушаться.

Обед начался с охлажденного креветочного коктейля. Миссис О’Хара сказала, что свежие креветки были бы, конечно, лучше, но поскольку сейчас не сезон, да, собственно, и в сезон в этих местах нет креветок, то совсем неплохо начать добрый рыбный обед с креветочного коктейля, даже несмотря на то, что креветки в этих местах не водятся.

Все остальное, однако, водилось, и, сидя за столом напротив Сэма, глядя в тарелку с португальским супом, который подали за креветочным коктейлем и который представлял собой тяжелую смесь красных бобов, капусты, языковой колбасы и картофеля, Мар спрашивала себя, захочет ли она, когда уедет отсюда, еще хоть однажды съесть что-нибудь рыбное. Миссис О’Хара гордилась своей кухней. Сэму же, всю жизнь питавшемуся исключительно ее стряпней, казалось, что все должны есть рыбу, по крайней мере, три раза в неделю. За эти несколько недель, которые Мар провела в доме Сэма, им уже подавали моллюсков, сваренных на пару, похлебку из моллюсков, тушенку из моллюсков и пироги с моллюсками, жареных устриц в сметане, вареных омаров и жареных омаров; тресковые головы и тефтели из трески, разделанную и поджаренную молодую треску; икру и пикшу, а также жареных угрей, причем дважды, хотя она оба раза к ним не притронулась.

В это воскресенье миссис О’Хара затеяла свое фирменное блюдо — индейку под острым соусом. Весь день, пока Мар сидела в гостиной одна и читала, миссис О’Хара без конца заглядывала к ней из кухни, чтобы держать ее в курсе дела. «Берем четырехфунтовую треску, отрезаем голову и хвост, чистим, как для запекания. Тщательно вытираем сухой тряпкой и натираем приправами. После этого закладываем острую начинку, делаем несколько надрезов в спинке и кладем туда ломтики соленой свинины».

Мар вежливо кивала, тем самым невольно поощряя миссис О’Хара, заставляя ее рассказывать мельчайшие подробности, поэтому в свой следующий визит из кухни та сообщила, что острая начинка готовится из одной чашки хлебных крошек, половины чашки растопленного масла, половины чашки горячей воды, четверти чайной ложки шалфея, половинки измельченной луковицы и одной восьмой чайной ложки перца.

Убрав супные тарелки, миссис О’Хара гордо представила свое творение, украшенное петрушкой и ломтиками лимона, попутно пожаловавшись:

— Жаль, что вы задержались, мистер Макфай, — положено запекать один фунт в течение девяти минут при 400°. Но вас все не было, поэтому я решила снизить температуру до 300°. А вы ведь знаете, мистер Макфай, как важно не передержать рыбу.

— Знаю, — сказал Сэм. Глаза у него были мутные. Рука, державшая вилку, дрожала. Мар подумала, что его пристрастие к работе по ночам объясняется, видимо, не столько желанием освободить дни для посещения Лэрри, сколько возможностью иметь свободные вечера, чтобы запереться одному с бутылкой в своем кабинете.

— Нравится? — Миссис О’Хара стояла в дверях и наблюдала за ней своими темными глазами.

— Да, очень. — Маргрет откусила немного, почувствовала неожиданную тошноту, и ей пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы улыбнуться и проглотить кусочек. — Чудесно.

Миссис О’Хара удовлетворенно кивнула и опять ушла на кухню. Сэм сказал:

— Прости, что я опоздал. — И Мар ответила: — Вы же были заняты.

Ее опять затошнило. Рыбий глаз был открыт. Он смотрел на нее с белого блюда. Он был холодный и мертвый, как черные ветки мертвых деревьев и пожухлая трава вдоль дюн, как мертвое прошлое многих и многих людей, которых она знала, как мертвое будущее многих других. Она вспомнила ржаной хлеб и жареных цыплят, и молодую репу, яичницу с салатом и свежей клубникой, цветущие магнолии и азалии, вспомнила, как разбухал пучок кресс-салата под струей холодной воды в летний день. Конечно, многое исчезло и из быта южан. Но это было все же не настолько реально и безнадежно, и всегда казалось, что жизнь может возродиться — загарцуют лошади перед изящными экипажами, заиграют в огромных залах музыканты и закружатся девушки в платьях из кринолина. И музыка была тоже другой — музыка южной ночи — банджо и козодой, и древесные лягушки, и куропатки, и негры, поющие свои песни. Призраки еще жили в замшелых особняках, а здесь, в Новой Англии, слишком суровые зимы, и призраки давно умерли и окаменели, и нет надежды, что они оживут.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Сэм.

— Я… я просто не голодна.

— На десерт будет пирог с брусникой. Конечно, брусника мороженая. Но отличная.

— Спасибо, я не хочу.

Сэм продолжал есть.

— Что-то случилось, — сказал он наконец. — Я вижу. Ты хочешь поехать в Атланту.

— Нет…

— Куда-нибудь еще?

— Да, я… собственно говоря, я собиралась в Нью-Хавен. У меня там подруга. Мы жили в Суитбриаре в одной комнате, и она уже давно просит меня приехать.

— Решай сама.

— Я ведь всего на день или два и, конечно, буду звонить в больницу…

— Ты уже сказала Гаю?

— Нет, но я разговаривала с доктором Келси. Он считает, что мне нужно уехать на несколько дней.

Сэм кивнул, вытащил застрявшую в зубах рыбью кость и сказал:

— Мне казалось, что все хотели, чтобы ты поехала, а ты не соглашалась. Значит, ты передумала.

— Да… я передумала. — Она отодвинулась от стола. — Извини, я неважно себя чувствую… Если поеду в Нью-Хавен, я бы хотела выехать в пятницу, а сейчас мне кажется, что я простудилась… Пойду прилягу… — Она еще раз пробормотала извинения, потом вышла и стала подниматься по лестнице в свою комнату. Она разделась, выключила свет и забралась в постель. Маргрет Лежала тихо, лениво думая о том, что была несправедлива, считая эти места вечно холодными, вечно суровыми и мертвыми. Если бы она всегда могла плыть на лодке навстречу ветру или сидеть в каюте «Джулии», обхватив руками колени, или лежать в этой теплой постели… Она нежно погладила вышитую простыню и вспомнила тепло сильного тела Гая, потом закрыла глаза и подумала о том, как теперь она встретится с Лэрри — даже если он будет без сознания, — как сможет сидеть у его постели, зная, что она сделала, чувствуя себя предательницей, презренной сукой, которая, казалось, только и ждала момента, когда ее муж будет слишком болен, чтобы отомстить ей, слишком слаб, чтобы можно было сказать ему об измене… Он никогда не узнает правду — всю правду — ничего, кроме правды…

В следующую пятницу она поедет в Нью-Хавен. Ее старая подруга знает там доктора, который за умеренную плату сделает что-нибудь с новой жизнью, которая зародилась в ней. Сука, думала она. Шлюха. А потом — убийца. Она открыла глаза и уставилась в безмолвную темноту.

Глава XI

В пять минут десятого в кабинете Гая зазвонил телефон. Человек говорил торопливо, явно стараясь не быть узнанным.

— Доктор Монфорд… Поезжайте сейчас же в редакцию «Кроникл»… С Паркером Уэлком только что произошел несчастный случай. — В трубке щелкнуло.

Гай позвонил Ларсону Уитту. Миссис Уитт сказала, что Ларсона нет дома. Гай попросил ее послать мужа в «Кроникл», как только тот появится. Потом взял свой чемоданчик, надел пальто и поехал. Дверь редакции оказалась запертой. Он постучал и, не получив ответа, стал обходить здание кругом, увидел разорванную бумагу, влез в окно, отыскал в темноте выключатель, прошел в печатный цех, потом в кабинет Паркера. Ничего особенного он не заметил. Только вот дверь, ведущая на чердак, была открыта.

Паркер лежал неподвижно, его расплющенное лицо было покрыто подсыхающей кровью. Нос был сломан, голова сильно разбита. Сотрясение, определил Гай, а может, и трещина. Он увидел старое коричневое армейское одеяло, аккуратно расстеленное под единственной лампочкой без абажура. Около Паркера валялся фотоаппарат «Поляроид». Здесь же, в пыли, Гай заметил золотую запонку с эмблемой Бостонского университета.

Он положил запонку в карман. Паркер застонал, и в это время послышался шум подъезжающей машины. Паркер замычал снова, а Гай открыл фотоаппарат и вынул автоматически отпечатанную фотографию совершенно голой Фрэн Уолкер, позирующей на армейском одеяле. Он положил фотографию в карман, где уже лежала запонка. Это был последний из восьми снимков кассеты. Гай пошарил в карманах Паркера и нашел остальные семь — на всех была обнаженная Фрэн Уолкер в различных позах.

— Гай!.. Где ты? — крикнул Ларсон снизу.

— Здесь, Ларсон!

Голова Ларсона просунулась в дверь.

— Что за черт! — сказал он. — Что случилось?

— Кто-то его избил.

— Здорово беднягу отделали, — Ларсон наклонился над стонущим Паркером. — Не умрет?

— Вызови лучше «Скорую».

Ларсон спустился вниз. Из кабинета Паркера донесся его голос. Гай соображал, что можно сделать до приезда «Скорой». Глядя на разбитое лицо Паркера, он вспомнил, как несколько недель назад перед мотелем «Робинз нест» тот хитро посматривал на него из окна своей машины. Тогда он был с Фрэн. Паркер так до конца и не поверил, что она сопровождала его на пожар в качестве медсестры. И еще он вспомнил, что Берт Мосли учился в Бостонском университете.

Вернулся Ларсон и осмотрел чердак, как настоящий профессионал. Нашел окровавленную ножку от стула.

— Орудие, — изрек он. Потом посмотрел на пустой фотоаппарат: — Паркер, наверно, единственный в. городе, у кого есть «Поляроид». Работа такая… Снимки, кажется, печатаются автоматически.

— Верно.

— А здесь-то он зачем?

— Тебе лучше спросить об этом у самого Паркера.

— Да… Можно подозревать кого угодно. Ведь Паркера хлебом не корми — дай раскопать о человеке какую-нибудь гадость, а потом напечатать в газете этакую поучительную статью, а ведь должен тебе сказать, он сам, черт побери, не святой.

Приехала «Скорая». Паркера по крутой лестнице понесли вниз. Потом послышалась сирена отъезжающей машины.

Гай последовал за «Скорой помощью», потом отъехал и Ларсон. В больнице пострадавшему сделали рентген головы, перевязали нос. Паркер пришел в себя и забормотал, что он, дескать, застал на чердаке хулигана и тот ударил его ножкой от стула. Он понятия не имеет, что мог искать тот человек, которого он никогда раньше не видел.

Гай попросил Ларсона оставить их вдвоем. Он прошелся по комнате, взглянул в окно и услышал за спиной шепот:

— Кто меня нашел? Кто меня нашел?

— Я.

— Гай… Послушай, Гай.

— Все в порядке, Паркер. Фотоаппарат нашел тоже я. Фотографии я сожгу.

— Почему? — Даже оглушенный болью, в полубессознательном состоянии, он не мог поверить, что кто-то может быть не таким подлым, как он. — Почему?… Почему?…

— Не ради тебя, Паркер.

— Ты спишь с Фрэн Уолкер?

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что она — жертва, Паркер. А я всегда на стороне жертвы.

— Ты уже спас ее однажды — у «Робинз нест».

— Мне больше не придется этого делать. В истории с тобой этого не потребуется. — Он наклонился над кроватью и с ненавистью посмотрел на изуродованное лицо. — Знаешь что, Паркер… Фотографии я жечь не буду. Я их сохраню. Пока в городе живет такой сукин сын, как ты, Фрэн, Берту и мне есть, в случае необходимости, что сказать. Однажды они могут здорово пригодиться.

Когда он уходил из больницы, за столом дежурной сестры сидела Ида Приммер.

— Ужасно, — сказала она. — И у кого это рука поднялась на бедного мистера Уэлка?

— Да, — сказал Гай, — ужасно. — Он спустился на лифте. В это время в коридор, отдуваясь, вошла Полли Уэлк. Она сказала, что «бедный Паркер» и мухи не обидит. «Бедный Паркер» последнее время работает даже по воскресеньям и отказывается из-за этого от церковных ужинов. И опять: «Бедный Паркер… Бедный Паркер». У Полли закапали слезы. Гай помог ей дойти до стула, она села и безутешно разрыдалась.

Доктор Келси вышел из своего кабинета и кивком пригласил Гая войти.

— Ну, — сказал он. — Что случилось?

— Разве шериф тебе не рассказал?

— Я спрашиваю тебя.

— Тут дело такое, Сол… Паркер поправится. И расскажет, что с ним случилось, но, если кто-то вмешается, он может рассказать другую историю. Если же запахнет жареным, тогда я расскажу свою. Только до этого не дойдет.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Хорошо. — Сол закурил, устало откинулся на спинку кожаного кресла. — Врачебная этика! Господи! Боже мой, Гай, всему же есть предел! — Он замолчал, глубоко затянулся сигарой, кончик которой сразу же побелел. — А не исчезнуть ли тебе на несколько дней из города? Паркер немного придет в себя и даст свое объяснение, какое бы оно ни было. Может, кто-то еще что-нибудь добавит. По крайней мере, ты не будешь замешан в этом деле. А когда вернешься, все уже утихнет или, уж во всяком случае, история будет выглядеть вполне правдоподобной. Ты ведь знаешь, как все заинтересованы в том, чтобы история выглядела правдоподобной. У каждого есть, что скрывать. Копни поглубже — и столько тайного станет явным, что залихорадит весь этот чертов город.

— Знаю. Или ты забыл?

— Гай! Это было так давно.

— И все-таки… ты понимаешь, почему я все это ненавижу. Ты понимаешь, почему я покрываю людей, хотя иногда, может быть, и не следует этого делать.

— Ты плохо выглядишь, Гай.

— Я, правда, устал.

— Устал — это не то слово.

— Ну, хорошо, Сол, хорошо! — Он рассердился. Нервно зашагал из угла в угол, потом остановился и сказал: — Но я не могу уехать, и ты это знаешь, Сэм никогда не простил бы меня.

— К черту Сэма.

— И Маргрет…

— Она сама уезжает.

Гай повернулся и внимательно посмотрел на него:

— Ты не шутишь, Сол?

— Она сама мне сказала. Едет в Нью-Хавен навестить подругу по колледжу. Мы же оба советовали ей поехать куда-нибудь отдохнуть. Вот теперь она и едет.

— Ясно.

— Я сказал Сэму, что хочу послать тебя на медицинский съезд, который состоится на следующей неделе. Сначала он устроил скандал, напился. Тогда я сказал ему, что на съезде будет Пастен, а за Лэрри в твое отсутствие будет присматривать Боллз. Он опять поднял шум, и я сказал: «Хорошо, буду присматривать за ним сам». — Сол встал и вышел из-за стола. — Гай… не из-за съезда, не из-за этого дела с Паркером Уэлком, чем бы оно ни кончилось, даже не ради встречи с Пастеном — ради тебя самого, Гай. Оставь Лэрри, уезжай из города, хотя бы на несколько дней, иначе ты сам попадешь в больницу.

— Свободных мест нет.

— Я держу на всякий случай одно в психиатрическом отделении.

Гай сел, закурил сигарету и спросил:

— Неужели очень заметно, Сол?

— Да, заметно.

— Хорошо, я… я подумаю.

— Надо не думать, а делать, Гай. Цезаря можешь оставить мне.

— Я подумаю об этом. — Он направился к двери, обернулся и, улыбнувшись, сказал: — Спасибо, Сол.

— Я ведь тоже неплохой врач.

— Спасибо, что не задаешь лишних вопросов.

Когда Гай вышел из кабинета Сола, миссис Уэлк в приемной уже не было. Он направился к стоянке и рядом со своей машиной увидел машину Берта Мосли. Когда он подошел, Берт опустил стекло и окликнул его.

Он сказал:

— Привет, Берт.

— Я слышал, Паркера побили. Хулиганы, что ли?

— Да. — Рядом с Бертом, опустив голову, сидела Фрэн. Он сказал: «Привет, Фрэн». Но она не ответила.

— Как он? — спросил Берт.

— Досталось ему здорово, но жить будет.

— Слава богу. Он видел, кто на него напал?

— Ты, вроде, сам сказал — хулиган.

— Я только повторил, что сказал Ларсон. Видишь ли, Фрэн заходила в редакцию в тот вечер, только немного раньше. Она помогала Паркеру с одной из этих его нравоучительных статей. Ну, знаешь, точка зрения медсестры на несчастные случаи и технику безопасности… Билл Уоттс видел, как она входила. Я сам подвозил ее обратно. Как раз проезжал мимо. Где-то в четверть девятого… — Он говорил и говорил. Потом слова стали наскакивать друг на друга, наконец, их поток остановился, и Берт сказал: — Гай… Послушай… Гай.

Гай достал из кармана запонку, молча отдал ее Берту. Тот покрутил ее в пальцах, потом осторожно пристегнул к манжете.

— За дело, — выдавил он наконец.

— Я знаю.

— Фотоаппарат, — сказала вдруг Фрэн. — О боже, я совсем забыла!

— Я нашел его. Фотографии я сожгу. Но Паркер об этом не узнает.

Наступило молчание. Потом тихо заплакала Фрэн. Гай хотел сказать что-нибудь в утешение. Но у него не нашлось слов. Он кивнул на прощанье и поехал домой через погруженный в темноту город.

Гай неподвижно сидел в гостиной. Высокие стоячие часы в коридоре пробили одиннадцать. Он вытащил из кармана фотографии Фрэн Уолкер и стал их рассматривать одну за другой. Она была, конечно, девочка что надо, но вся эта история вызывала в нем чувство гадливости. Он швырнул фотографии в камин. Они быстро превратились в пепел, потрескивая и распространяя отвратительный запах.

Гай снова опустился на стул. Интересно, подумал он, что делает Мар — сейчас, в эту минуту, — и что она будет делать в следующие выходные в Нью-Хавене. Им полезно будет побыть несколько дней так далеко друг от друга. Цезарь потерся о его ноги, Гай потрепал его нежно и сказал: «Хороший, хороший». И вспомнил старую поговорку: «Если хочешь нажить себе врага — окажи кому-нибудь услугу».

Сегодня он даже перестарался.

Глава XII

Бостон был серым и мокрым, на улицах — каша из талого снега. Медицинский съезд, проходивший в танцевальном зале гостиницы «Статлер», длился три дня, с четверга по субботу. Доклады были длинные и очень подробные. Говорили о длительном экспериментировании с новыми лекарствами, новыми хирургическими методами и новыми подходами к лечению старых болезней. Помещение было большое, а усилитель работал плохо. Гай сидел сзади и слышал очень мало из того, что говорилось. Ему было жарко, от сигаретного дыма слезились глаза, время тянулось бесконечно. Даже из специальных бесед за круглым столом он не почерпнул для себя ничего нового, так как обо всем этом уже читал в различных медицинских журналах или слышал от Сола Келси, который знал о болезнях не меньше любого присутствующего здесь. Почти все они были узкими специалистами. А Сол практиковал и специализировался во всем сразу. Он был доктором в полном смысле этого слова.

Когда Гай еще учился в Гарвардской медицинской школе, которая находилась всего в двух милях отсюда, за рекой Чарлз, он испытывал благоговение перед всеми докторами. Они отличались от других людей — были ближе к смерти и к жизни. Еще раньше, совсем маленьким, он чувствовал то же самое, когда слышал, как поздней ночью в своем стареньком дребезжащем додже возвращался с вызова отец, как он обычно разговаривал в гостиной с матерью, пока пил перед сном кофе. «У миссис Поттер — девочка», или «Сын Скоупсов так и останется хромым», или «Старик Стюарт долго не протянет, ему уже ничем не поможешь». Рождался ребенок, мальчик оставался хромым, старик умирал — все это находилось в ведении доктора Пола Монфорда. Гай тогда испытывал трепет, а в медицинской школе это чувство только усилилось. Но потом, во время войны, он растерял это благоговение перед своей профессией. Раненые кричали, стонали, умирали. В те дни он много узнал о смерти, как и любой другой солдат. И чем чаще он с ней встречался, тем меньше чтил медицину как таковую, но, как ни странно, тем большее уважение испытывал к врачам. А дело было в том, что он, наконец, осознал и принадлежность к грешному человеческому роду. Они имели дело с жизнью и смертью. И все же они были только людьми — обыкновенными людьми, хорошими или плохими, забавными или скучными, простыми или напыщенными, нашедшими или не нашедшими себя — просто людьми. И в конечном счете, хотя они и видели, как рождаются дети и умирают старики, они так же мало знали о тайне жизни, как и самые неискушенные из их пациентов.

На съезде, не представляющем для него особого практического интереса, Гай вновь почувствовал духовное родство со своими коллегами, при этом у него появились, не только новые сомнения, но и новая, удивительная уверенность в себе. Он отыскал доктора Пастена, говорившего очень профессионально о методах лечения: эти, мол, эффективны, а те — нет. Он без конца употреблял слово «приостановить». Иногда развитие болезни Ходжкина может быть «приостановлено» на год, два года. В иных случаях на период до шести лет. Если у пациента сильные боли и длительные комы, облегчить его страдания нельзя, однако медицина в состоянии на какое-то время продлить ему жизнь, говорил он.

— Значит, мы должны поддерживать жизнь больного как можно дольше? — спросил Гай. — Продлевая, таким образом, его мучения?

— А вы можете предложить что-то другое? — Доктор Пастен пристально посмотрел на него через светлые стекла пенсне. — Это все-таки шаг к решению проблемы. Что еще можно сделать?

У Гая не было ответа. Доктор Пастен тоже был только человеком. Он знал много, но, конечно, не все.

В пятницу Гай позвонил Солу Келси. Тот сказал, что Лэрри чувствует себя также, что Цезарь не дает ему никакой жизни и что Маргрет уехала в Нью-Хавен сегодня рано утром. Он посоветовал Гаю не беспокоиться о работе. Тяжелобольными занимается Боллз, но он и сам при необходимости готов оказать любую помощь. Если Лэрри станет хуже, то он ему немедленно сообщит.

— Я говорил с Пастеном, — сказал Гай.

— Ну?

— Он сказал, что иногда ему удавалось приостановить развитие болезни.

— И все?

— Да. — Гай повесил трубку и нервно зашагал по комнате. После смерти Джулии он всегда наслаждался этими редкими отлучками из Ист-Нортона. Порой специально уезжал, чтобы предаться плотским удовольствиям, которых избегал дома, пил, встречался с женщинами. Гай сказал себе, что ничего не изменилось. Сегодня пятница. Завтра, в субботу, после нескольких заключительных речей, съезд закончится. «Поезжай, — напутствовал его Сол, — выпусти пар, расслабься».

Он честно старался. Коктейли и обед в «Лок Обер» с Майком Хеггеном, которого он знал еще по медицинской школе. Потом кордебалет в Латинском квартале, после чего они опять пили, теперь уже в баре «Топ Хэт» на площади Сколи. Майк здорово нагрузился и начал трепаться о своей жене. Он, мол, ее ненавидит. Готов развестись хоть завтра, если бы не трое детей и хорошее место в Манчестере. «Ты же знаешь, Гай, эти городки Новой Англии — не пачкай носа (чистый нос — хороший нос) и будешь кататься, как сыр в масле. Но попробуй сунуть нос в чужие дела или высморкаться в неположенном месте — и тебе немедленно перестанут доверять. Смотришь: больше уж не приходят за испытанным годами снотворным. А жена у меня, как мороженое на палочке: раз в месяц у нее не допросишься. Почему? Кто знает? Вот так и живу, и видит бог: врач — такой же простой смертный, как и все остальные.

— Я согласен с тобой.

— Я бы хоть сейчас с ней развелся. Слушай, старик, на этой площади Сколи есть девочки… Помнишь, в медицинской школе — снимали их в любом баре, и в этом тоже. Обрати внимание вон на ту в черном платье. Глаз с нас не спускает…

Гай отвез Майка обратно в «Статлер» на такси. Укладывая его в постель, подумал, что сам он почему-то совершенно трезвый, наверное, спиртное было разбавлено. Он отправился в гостиничный бар, чтобы пропустить еще стаканчик. В баре было шумно. Мысли у него путались. Он вернулся в комнату, захватив с собой бутылку виски. Он сидел в пижамных брюках на кровати, медленно потягивал виски и чувствовал, как ускользает сознание. Он редко напивался, но, когда это случалось, всегда испытывал жуткое наваждение, бывшее когда-то реальностью. Оно и теперь подбиралось к нему, пьяному, одиноко сидящему в гостиничном номере. Он опять был вынужден пережить все с самого начала.

Гай сопротивлялся, пытаясь отогнать видение, старался представить себе обнаженную Мар, лежащую рядом с ним на вышитой простыни. Но даже этот образ был неясным, а после очередного большого глотка совсем пропал, вытесненный незабываемым видением. Он лежал ничком, голова у него кружилась, кружилось и видение, а когда он зарылся лицом в подушку, кружение стало замедляться, картина становилась все более отчетливой… Гай знал, что она исчезнет не раньше, чем он забудется тяжелым сном.

Церковь Святого Иосифа имела всего одну исповедальню, и ждать ему в тот день пришлось долго, поэтому у него была масса времени, чтобы подумать о своих грехах, только вот он никак не мог определить их место среди прегрешений других людей.

Накануне он вернулся из школы рано, потому что в два часа у преподавателей было собрание. Он вошел в дом с заднего хода и через кухню прошел в гостиную. В доме было очень тихо. Он выглянул в окно, надеясь увидеть мать во дворе, куда она могла выйти развесить белье или вынести мусор. Но двор был пуст. Он решил, что она ушла к соседке, и поднялся на второй этаж, чтобы снять новые школьные брюки и надеть спортивные штаны. Спускаясь вниз, он услышал голос матери, доносившийся из спальни. Она тихонько смеялась сама с собой, в последнее время она часто так смеялась, и он постучал негромко, толкнул дверь и вошел.

Мать быстро села на постели, натягивая простыню на обнаженную грудь. Мужчина молчал. Челюсть у него отвисла, губы шевелились, руки машинально шарили по полу, подбирая сброшенную у кровати одежду.

Молчание казалось нескончаемым. «Ты должен был постучать… Почему ты не постучал?» — только и смогла сказать мать. Она произнесла это прерывающимся голосом, задыхаясь и всхлипывая, имея в виду совсем другое: «Боже, этого никогда бы не случилось… Ты бы никогда не увидел нас здесь… Если бы ты только постучал немного громче… Если бы только мы заперли дверь… Если бы ты вообще не пришел домой». Она снова тупо повторила: «Гай, почему ты не постучал?» И снова душераздирающе застонала. Но он уже бежал прочь, вниз по лестнице, вон из дома — бежал и бежал, сам не зная куда.

Вернулся он к ужину. Мать смеялась как ни в чем не бывало. Подали меч-рыбу, которую обычно готовили по пятницам. Отец сказал: «Почему ты не ешь, Гай?» А мать улыбнулась ему и разрезала рыбу на три равные части.

— Где ты был целый день, Гай?

— Так… гулял. — Он не поднимал глаз от тарелки. Мать для него всегда была красивой, с узлом черных волос, смеющимися темными глазами и голосом, в котором тоже, казалось, звенел смех. Но сегодня она казалась ему омерзительной, и он не хотел смотреть на нее.

Отец сказал:

— Гай, мать задала тебе вопрос.

— Ничего, — сказала мать. — Гай сегодня расстроен, а после обеда мы с ним обо всем поговорим. Правда, Гай? — Она потрепала его по затылку, а он передернулся от отвращения. Потом она повернулась к отцу, наклонилась и поцеловала его в щеку. Отец нежно коснулся ее руки. И тут внезапно на Гая что-то накатило: он пулей вылетел из-за стола.

Входя в темную исповедальню церкви Святого Иосифа, он не знал точно, в чем заключается его грех, хотя был абсолютно уверен, что согрешил, причем согрешил ужасно. Он думал об этом, произнося слова молитвы и каясь в мелких грехах… «Каюсь, что всуе употреблял имя Господне… лгал и думал не по-христиански о многих знакомых…» Он говорил невнятно, пока не вспомнил маленькое наставление христианского учения (урок двенадцатый, страница сорок вторая), которое гласило: «Говорить надо ясно и правдиво». И он стал говорить четко, но все равно не мог понять самого себя. Отец Серрано что-то внушал ему, но он не слышал ни слова. В наставлениях было сказано также, что следует покаяться в одном из своих прошлых грехов. И он сказал: «Каюсь также в моих прошлых грехах. Я украл авторучку». Это был старый грех, в котором и раскаяться-то было приятно. Он совершил его два года назад, еще в четвертом классе. О старых грехах вообще было легко говорить, потому что через какое-то время они казались просто жизненным опытом.

Отец Серрано отпустил ему грехи. И тут, вставая с Колен, он вспомнил «Покаяние апостолов», где говорилось: «Каяться надо сердцем». И неожиданно понял, в чем его вина, и сказал: «Я ненавижу свою мать… я ненавижу свою мать… я ненавижу свою мать». Он повторял это снова и снова, он знал теперь, что его грех почти так же велик, как и ее ужасный темный грех, хотя он не понимал его до конца…

В тот день они ели слоеный пирог со свининой, приготовленный домработницей — индианкой из Машпи. У него не было аппетита. Отец спросил: «Почему ты не ешь, Гай?» А мать улыбнулась ему и разрезала пирог на три равные части.

— Ты был на исповеди, Гай?

— Да. — Он снова не мог поднять глаз от тарелки. До вчерашнего дня его мать всегда была красивой, с черным узлом волос, смеющимися темными глазами и особым голосом, в котором, казалось, тоже звенел смех. Только теперь она была безобразной, и ему было противно смотреть на нее.

Отец сказал: «Гай, веди себя с матерью как следует».

— Ничего, — улыбнулась мать. — Гай сегодня расстроен. Мы собирались поговорить с ним вчера после обеда, но он плохо себя чувствовал, поэтому мы поговорим сегодня, правда, Гай?

Опять она дотронулась до его головы, и у него по спине пробежал мороз, и снова она повернулась к отцу и, наклонившись, поцеловала его в щеку, а отец очень нежно коснулся ее руки.

Гай опять внутренне содрогнулся и сказал:

— Да, я ходил на исповедь… Вы знаете, о чем я говорил?

— Гай… — В голосе матери послышались металлические нотки. Она вскочила из-за стола. — Гай… Гай…

— Я сказал, что ненавижу свою мать… Я ненавижу свою мать… Тебя… Я ненавижу тебя!

Отец резко и сильно ударил его по щеке. Но он не почувствовал боли. Он смеялся. Он смеялся, а из глаз у него текли слезы. «Я видел ее… вчера… я видел ее… прямо в спальне… Я видел!» Голос у него сорвался. Отец носил маленькие усы. Вдруг он стал похож на Чарли Чаплина. Вытаращил глаза — ну, копия маленький Чарли — и растерянно забормотал:

— Кто?… Что?… Кто?… Что?

— Стюарт Шеффер! Они были вместе в постели, голые… Она и Стюарт Шеффер! — И Гай выбежал из гостиной, хлопнув дверью. Он, тяжело дыша, стоял в коридоре и слушал приглушенный голос отца, усталый, почти плачущий. «Эстер… Эстер… Ты же обещала мне… Ты клялась мне… Десять лет назад… Ты молила меня о прощении, и я тебя простил и женился на тебе, потому что любил тебя, и все это время я относился к нему, как…»

Конец фразы Гай не расслышал, захлебнувшись судорожными рыданиями. Он побежал в свое тайное укрытие в дюнах. Высокие волны мерно накатывались на берег, и шум прибоя успокаивал его. Странно, но только уткнувшись в мокрый песок, он впервые спросил себя, что она делала со Стюартом Шеффером в постели и почему это был Стюарт Шеффер, а не его отец. Потому что Стюарт моложе? Или потому что у отца Стюарта стекольный завод? Может быть, потому что Стюарт красив, много пьет и постоянно весел, ходит щеголем и быстрее всех носится по городу на своем «бьюике»? Почему Стюарт Шеффер?… Почему?… Почему вообще кто бы то ни был?

Рыдания прекратились. Он покинул свое укрытие и выглянул из-за дюны, поросшей высокой травой. Он увидел крест на церкви Святого Иосифа и крышу собственного дома. На галерею через слуховое окно медленно выбрался человек. Он постоял немного, глядя в сторону моря. Потом повернулся и посмотрел на сияющий крест колокольни церкви Святого Иосифа. Снял пиджак и аккуратно повесил его на деревянные перила. Как Чарли Чаплин, подумал Гай. Потом человек поднял над головой руки — издали он казался игрушечным и все так же напоминал Чарли Чаплина, когда бросился через перила вниз, за линию колыхавшейся травы, на скалы.

Глава XIII

Стучали все громче. Гай с трудом стряхнул с себя сон. «Иду… иду», — пошатываясь и спотыкаясь, он пересек комнату, отпер дверь и распахнул ее.

— Ты ужасно выглядишь, доктор Монфорд. — Мар улыбалась, глядя на его голую грудь и спадающие пижамные штаны. Потом она прошла мимо него в комнату и стала осматриваться. Нахмурилась, увидев полупустую бутылку виски и груду окурков в стеклянной пепельнице. Ее черный шерстяной костюм был измят. Она двигалась машинально и выглядела совершенно измученной, как будто у нее уже не осталось ни сил, ни чувств, и все ей было безразлично.

Гай закрыл дверь. Он тряхнул головой и, прогоняя дремоту, заморгал мутными глазами.

— Мар, — запинаясь, сказал он, — какого черта, Мар!

Потом он пошел в ванную, умылся холодной водой и сказал себе, что Мар здесь, в его комнате, — именно здесь, в гостинице «Статлер» на Парковой площади, в Бостоне, штат Массачусетс. Он вернулся в спальню. Мар стояла у окна и барабанила пальцем по оконному стеклу. Вдруг засмеялась и сказала:

— Прием еще не начался? Слишком рано? Мне подождать?

— Мар…

— Ужасно, если женщина не может положиться на своего собственного доктора. Особенно, когда она находится в затруднительном положении.

— Как ты меня нашла?

— Это было совсем несложно. Ведь сейчас в этом городе проходит всего один съезд медиков. Видишь ли, я должна была найти своего доктора. Необыкновенно щекотливое положение. Сначала была у другого доктора в Нью-Хавене. Вчера. У меня в Нью-Хавене живет подруга по колледжу. Заехала к ней, а потом отыскала замечательного доктора. Но он оказался очень занятым человеком, и мне пришлось долго ждать в приемной. Это было вчера, там я прочла четыре географических журнала и почерпнула из них необыкновенно ценные сведения.

— Да? Какие? — Гай, как пришибленный, сидел на кровати. Голова у него раскалывалась, во рту пересохло. Он тупо смотрел, как Мар, устало облокотившись на подоконник, говорила, барабаня пальцами по стеклу.

— Например, я узнала, что мужчины некоторых африканских племен уродуют своих жен так, что другие мужчины их просто не хотят. Но хотят ли они их после этого сами, вот в чем вопрос. — Она усмехнулась, отошла от окна и стала расхаживать по комнате, дотрагиваясь до всего по очереди — до кровати, светильников, носовых платков на туалетном столике.

— Ну, что доктор? — напомнил ей Гай.

— Очень дорогой мужчина. Запросил пятьсот долларов. «Сложное дело, — сказал он. — И у вас прекрасный таз, миссис Макфай».

— Мар!.. Ради бога, Мар! — Он вскочил с кровати, потом сел, а она не обращала на него внимания, и все ходила туда и сюда, и все говорила, и говорила.

— Итак, мой чудесный таз должен быть, видимо, способствовать успеху дела, потому что у доктора было четверо собственных детей, а у его жены, наверно, был ужасный таз. В общем, появилась медсестра, которая привела меня в операционную и сказала, что это не займет много времени. Операционная была белая и чистая, и пахло в ней по-особому. Я сидела и думала о странном запахе и о том, что у доктора жиденькие усы и четверо детей, а у медсестры толстые ноги, а может быть, и ужасный таз. А потом я вспомнила, как мы с Лэрри все эти годы хотели ребенка и как врачи говорили нам, что у нас, видимо, никогда не будет детей; как маленький доктор с кучей детей и жидкими усами сказал, что после этой пустячной операции я уже, наверное, не смогу забеременеть, — я встала и вышла из операционной. Когда я вошла в кабинет, доктор как раз разговаривал с медсестрой насчет наркоза, а я сказала: «До свидания, доктор, до свидания, сестра, спасибо вам большое». Потом мне захотелось увидеть моего собственного доктора, я села на ночной поезд, и вот я здесь.

— Ребенок, — произнес Гай рассеянно. — Ребенок.

Он провел ладонью по простыни и представил себе, что это не кровать, а операционный стол в стерильной комнате со странным запахом. Он отдернул руку. Рассмеялся беспричинно, встал и принялся ходить из угла в угол, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, постичь суть случившегося.

Мар устало опустилась на стул у окна.

— Я правильно сделала, Гай? Ты бы мне посоветовал то же самое?

Он покачал головой, взял с туалетного столика свой платок и вытер им пот со лба. Посмотрел на измятую постель.

— Голова трещит, — сказал он, засмеялся и положил платок обратно на столик. Потом пошел в ванную, сполоснул стакан и налил туда немного виски.

— Я устала, Гай, — донесся ее голос через открытую дверь. — Я ведь ехала на товарняке, там негде было прилечь, мне необходимо было увидеть тебя, но я ужасно устала.

— Не надо волноваться. — После глотка виски ему сразу стало легче. Он откашлялся и вернулся в комнату. И вдруг очень ясно увидел Мар и понял, наконец, что произошло. Голова Мар в изнеможении клонилась на грудь, но она продолжала бормотать: «У меня будет ребенок… Как я посмотрю Лэрри в глаза?… Устала, Гай… помоги мне, Гай…» — Потом уронила голову и мгновенно уснула, подобно бегуну, который держится до последней секунды, до самого конца дистанции, а потом вдруг силы сразу покидают его.

Гай поднял ее со стула, бережно уложил в постель, осторожно снял с нее костюм, комбинацию, чулки и туфли. Потом сел на стул у окна и стал смотреть, как она погружается в сон. Он смотрел на полоску тела между ее бюстгальтером и трусиками. Под ней что-то шевелилось и росло. Это принадлежало ему и Мар. И не имело никакого отношения к Лэрри Макфаю.

Мар проснулась, когда время уже приближалось к полудню. Она лежала и смотрела в потолок. Потом глаза ее отыскали Гая. Все еще в пижамных штанах, он сидел на стуле у окна и смотрел на нее. Он выглядел очень серьезным и озабоченным — очень милым, подумала она, и очень привлекательным. У него было худое мускулистое тело, короткие жесткие волосы и прямая линия губ, всегда готовых на улыбку.

— Привет, — сказал он.

— Приветик.

— Как ты себя чувствуешь?

— Теперь хорошо. Прекрасно.

— Я знал, что так будет.

— Наверно, ты думал об этом.

— Да.

— О том, как это станет заметно. И для Лэрри тоже, в конце концов.

— Нет, — сказал он. — Я думал не об этом.

— А о чем же?

— Я думал о том, как я люблю тебя.

— Гай… Гай… — Она встала, медленно, избегая смотреть на него, оделась, подкрасила губы, завязала узлом на затылке свои черные волосы. Все это время его слова крутились у нее в голове, но смысл их как будто не доходил до нее, во всяком случае, она не знала, что ответить. Она повернулась и посмотрела ему в глаза.

— К Лэрри я не вернусь, об этом не может быть и речи. Разве что на неделю или на месяц. Не больше. Чтобы и мысли ни у кого не возникло. Ты видишь, я все оцениваю вполне трезво. Просто точно знаю, сколько еще смогу продержаться и когда свидания с ним станут невыносимыми для меня.

— Не думай об этом сейчас.

— Понимаешь, я люблю его. Я любила его безумно с самого начала, а потом он заболел, и его болезнь встала между нами, пытаясь уничтожить нашу любовь. Но она выжила и будет жить всегда.

— Я верю тебе.

— Я знаю, после всего, что мы сделали, глупо об этом говорить.

— Я сказал, что верю тебе.

— Уж слишком ты спокоен.

— Просто я думаю.

— О чем?

— Какое счастье быть любимым тобой.

— Гай… Какой ты хороший, Гай. — Она подошла к нему, опустилась на колени и обвила руками его голую талию. — Ты такой красивый и сильный, что, мне кажется, когда-нибудь я очень полюблю тебя, — сказала она, уткнувшись лицом в его колени.

Он провел рукой по ее волосам, и ей было приятно это прикосновение, и она знала, о чем он думает, потому что сама думала о том же.

— Когда-нибудь, — сказала она.

— Послушай, Мар… тебя ведь ждут только завтра.

— Да…

— Я звонил в больницу, когда ты спала. Там все без изменений, а Бостон — чудесный город.

— У меня вещи уже в камере хранения на Южном вокзале.

— Я заберу их.

— Я не хочу здесь спать. Именно здесь.

— Ну разумеется. Ты будешь спать в другой комнате.

— Хорошо. — Она встала и рассмеялась. — Когда-нибудь, Гай.

— Когда-нибудь. — Он тоже рассмеялся и пошел в ванную побриться и переодеться. Она слушала, как он чистит зубы. Это был странный, приятный и какой-то интимный звук, и ей было жаль, когда он оборвался.

Они ходили по топкому снегу к зданию Бостонского муниципалитета, кормили на площади озябших голубей и, завернув за угол Тремонта и Бойлстона — самый холодный угол Новой Англии, на улицы Стюарта и Джейка Уирта, ели ливерную колбасу с ржаным хлебом и пили черное немецкое пиво в больших стеклянных кружках, которые разносили лысые официанты в белых рубашках и черных брюках, перекинув полотенца через волосатые руки.

После обеда Гай вывел свою машину по извилистому скату гаража «Мотор март», и они поехали вдоль кривых улочек, где когда-то были пастбища, к Сигнальному холму, мимо златоглавого капителя, по набережной реки Чарлз к Кембриджу. Он показал ей студенческое общежитие, где провел годы учебы, лодочную станцию, где они хранили весла, которыми гребли каждое воскресенье. Он показал ей также угол, где когда-то стоял бар Макбрайда и Ильм Вашингтона, потом выехал к Лексингтону и таверне Фитча, где солдаты народной милиции собрались в ту апрельскую ночь семьдесят пятого… «Если они хотят войны, то пусть она начнется здесь». Свернул к «Конкорду» и показал ей мост, где прогремел на весь мир роковой выстрел.

Они пили чай в придорожной гостинице «Конкорд», потом вернулись в Чарлзтаун и подъехали к Угольному холму. «…Стреляйте не раньше, чем станут видны белки их глаз…» Оттуда к Старой Северной Церкви, где были вывешены фонари для Поля Ривера[10]. «Один — если придет по суше, и два — если морем».

— А тебе известно, — спросил Гай, — что Поль Ривер забыл дома свои шпоры?

Она засмеялась.

— Нет, правда. Его верный пес доставил домой записку, и жена прислала ему шпоры, привязав их к ошейнику. Потом он сел в лодку с двумя другими мужчинами, но тут ему показалось, что весла производят слишком много шума, и он решил обернуть их чем-нибудь. У одного из его спутников неподалеку жила подружка. Они добрались до ее дома и стали бросать камешки в окно ее спальни, и она открыла окно и выбросила им ночную сорочку, которая была еще теплой.

— Не верю ни одному слову.

— Все так и было. А потом, когда они, наконец, переправились на другой берег, ему пришлось украсть лошадь, чтобы предупредить всех о приближении «Красных рубашек». Но лошадь — это была, между прочим, кобыла — принадлежала дьякону, и мне кажется, она в конце концов вернулась к хозяину.

— Сочиняешь на ходу.

— Ничего подобного. А вот в школе я действительно однажды сочинил стихотворение «Бостонское чаепитие». Сейчас я уже ничего не помню, кроме последней строки Она была великолепна. В общем, мятежники переоделись индейцами и выбросили весь чай за борт, а дальше я процитирую свои бессмертные стихи:

«И бросились прочь, врассыпную, как блохи, —

Дела в Бостоне с чаем плохи».

— Какая рифма! — засмеялась она. И смеялась всю дорогу до гостиницы. Он взял комнату для нее на том же этаже, недалеко от своей. Она пошла к себе и переоделась, думая лишь о том, какой это был чудесный день. А Гай принял душ, еще раз побрился и подумал о ней. О том, что она совсем рядом с ним, надо только немного пройти по коридору, и о том, как он любит ее. И ни о чем больше.

Они ели фазана с диким рисом в ресторане гостиницы «Рид Карлетон», потом сходили на какую-то дрянную пьесу и наслаждались ею до последней минуты. Затем Гай выпил два бокала виски в баре «Статлера», и, наконец, они поднялись на свой этаж, и он проводил ее до дверей, сказав: «Я не буду заходить».

— Ну, разумеется…

— Видишь ли, я истинный северянин. Для нас характерна высокая нравственность.

— Надеюсь.

— И я очень люблю тебя. — Он осторожно поцеловал ее и пошел назад в свою комнату, и крепко уснул с уверенностью, что она будет спать также спокойно.

Перед отъездом на Кейп-Код они позавтракали в гостиничном кафе.

— Пока все в порядке? — спросил он ее, принимаясь за яичницу.

— Пока да. Наслаждаюсь жизнью. И рада, что ты со мной.

— Я довезу тебя до Фалмаута. А там ты сядешь на поезд. Так будет лучше.

— Хорошо, только не говори об этом сейчас, а то я начинаю чувствовать себя лгуньей. В конце концов, от этого все равно не уйти. Но не сейчас. Еще есть время.

Они ехали на юг по маршруту 128 под низким небом, затянутым серыми облаками. Гай включил радио, и они слушали музыку и, в основном, молчали. Но молчание это было тягостным. Один день они прожили вне времени и пространства, а теперь каждая минута приближала их к реальности, ведь их драгоценное вчера было сделано из стекла и к исходу дня обещало превратиться в острые, больно ранящие осколки.

Пообедать они остановились в большом придорожном ресторане: «Логовище Дракона» — настоящая китайская кухня». Мар сказала, что она никогда не ела ничего китайского, кроме китайского рагу «чопсуи», и Гай заметил, что считает себя очень интересным человеком, поскольку хранит в голове массу абсолютно ненужной информации.

— Взять хотя бы это рагу. Ты знаешь, почему оно так называется? Однажды один китайский наместник ел в Вашингтоне какое-то китайское кушанье, а толпа репортеров не сводила с него глаз и засыпала вопросами. А когда один из них додумался спросить наместника о том, что это он такое ест, тот раздраженно ответил: «Чопсуи».

— А какие еще интересные истории ты знаешь?

— Нет, ты послушай дальше. Дело в том, что дословно «чопсуи» переводится как «смесь всякой дряни». Однако репортеры этого не знали, и слово, попав в газеты, прижилось. А владельцы китайских ресторанов не сочли нужным выводить американцев из заблуждения и включили это название в свои меню.

— Очаровательно, — сказала Мар.

— Это я очаровательный. — Он поставил машину позади ресторана. — Очаровательный мужчина и к тому же влюбленный в тебя.

— И к тому же высоконравственный.

— И когда-нибудь ты меня полюбишь.

Она улыбнулась ему, и они вошли в огромный полупустой ресторан. Выпили по два мартини и сделали заказ из графы «Семейный обед на двоих» — суп «Вон Тон» и яичный рулет; из графы А — «Дон Джун Арп», тушеную утку, фаршированную орехами лотоса, белыми орехами и побегами бамбука, травами и грибами; а также из графы Б — «Чоу Йонг Йук Си», куски жареной баранины с китайскими овощами. Гай настоял, чтобы они заказали еще свинину в кисло-сладком соусе, и не позволил Мар положить в чай сахар, и заставил ее есть палочками, которые, когда их принесли завернутыми в китайскую бумагу, походили на соломинки.

— Ты знаешь, — сказал он, — в Бостоне есть настоящий Чайна-таун, я часто бывал там, когда учился в медицинской школе.

— А мне понравилось заказывать семейный обед. Что-то в этом есть очень интимное. — И, помолчав, спросила: — Ты когда-нибудь спал с китаянкой?

— Какой нескромный вопрос.

— А вообще женщины у тебя были? Кроме Джулии, конечно.

— Кроме Джулии? — Он долго думал, потом сказал: — Всех я, конечно, не помню, но во время войны, когда я служил в Африке, познакомился с одной убангийкой. Шея у нее была длинная, не меньше трех футов, ей-богу, и вся покрыта медными обручами, а чтобы меня поцеловать, ей приходилось каждый раз вытаскивать изо рта деревянные диски. Впечатление было такое, что целуешься с сенбернаром.

— А ребенок у тебя с кем-нибудь, кроме меня, получался?

— Нет… — Он посмотрел на нее, сразу вдруг посерьезнев. — Ни с кем, кроме тебя. — Потом рассмеялся и заговорил быстро: — Жаль, что сегодня в меню нет собачатины. Ты знаешь, необыкновенно вкусно. В Кантоне специально откармливают собак и… — И осекся.

Стекло разбилось. Превратилось в груду осколков. Им уже не хотелось есть. Они говорили: «Все было очень вкусно» и «Да», и «Слишком уж много всего подают здесь», и «А между прочим, через час уже снова хочется есть».

Они отправились в Фалмаут, намереваясь успеть к поезду, прибывающему в Ист-Нортон в 3.18. Они приехали на пятнадцать минут раньше, а поезд на пятнадцать минут опоздал. Они выпили кофе в закусочной напротив, а когда прибыл поезд, Гай помог ей подняться по ступенькам, как будто у нее уже была восьмимесячная беременность.

— Когда-нибудь, — сказал он и поцеловал ее.

Потом она заплакала. А он вышел и долго смотрел вслед уходящему составу.

«Пусть твоя дорога будет легче, чем моя»[11]. И он медленно поехал по направлению к Ист-Нортону.

Глава XIV

— Давайте помолимся, черт побери, давайте помолимся, черт побери!

— Замолчи! Ради бога, замолчи!

— Давайте помолимся, черт побери!

Когда-нибудь он свернет шею этому попугаю, задушит его собственными руками. И терпит-то он его только потому, что эту чертову птицу подарила ему на день рождения Руфь Кили в то время, когда их многое связывало. «Чудесно впишется в твою гостиную, — сказала она. — Раньше капитаны привозили их домой из дальних странствий. К тому же он может составить тебе компанию».

Питер так никогда и не составил ему компании.

Сэм взял из своего импровизированного бара бутылку виски и налил себе снова. Из кухни появилась миссис О’Хара. Она посмотрела на бокал в его руке.

— Мистер Макфай…

— Ты что, шпионишь за мной?

— Пора обедать. Сейчас четыре часа…

— К черту обед!

— Но вы же должны что-нибудь поесть, — сказала миссис О’Хара.

— Ничего я не должен.

— Но миссис Макфай…

— Если она захочет есть, когда вернется из больницы, она может приготовить себе что-нибудь сама. — Он допил виски и добавил: — Почему ты не навестишь свою двоюродную сестру в Харпсуэлле?

Миссис О’Хара обиженно поджала коричневые губы и ретировалась на кухню.

Не надо было с ней говорить в таком тоне. И виски второй раз не стоило пить. Но эти два дня после возвращения Маргрет из Нью-Хавена были какие-то странные. Что-то витало в воздухе. Что-то подозрительное. Какая-то тайна. Что-то такое, чего он не знал, но знала она. Точно, как тридцать пять лет назад, когда доктор Пол Монфорд пытался говорить с ним о состоянии здоровья его жены. Тогда он тоже чувствовал, что-то не так, задолго до того, как Поль положил ему на плечо руку и сказал: «Мальчик, Сэм, а… Мне очень жаль, Сэм».

Как же, жаль ему было. Может быть, сам же все и подстроил. Не мог спасти мать и ребенка и сделал выбор, даже не посоветовавшись с ним. Лишил жизни мать, потому что Пол был католиком, а у этих католиков свои правила, и никто его не убедит в том, что выбора не было и что католическая вера здесь совершенно ни при чем.

Тогда у него было предчувствие. Что-то похожее он испытывал и теперь. Гай только что вернулся из Бостона, Маргрет ведет себя странно, кажется расстроенной, но как-то иначе, чем раньше. Похоже на тихую истерику, за которой может последовать взрыв. В общем, затишье перед бурей.

— Давайте помолимся, черт побери!

— Сказал тебе — заткнись! — он стремительно вышел в коридор и позвонил Гаю домой. Линия была занята. Он налил себе еще и стал думать. Он думал о том, что в Гае продолжает жить религия его детства. Возможно, сейчас это не имеет какого-то значения и даже напротив, в случае с Лэрри, наверное, чем набожнее врач, тем лучше для дела. Он позвонил Гаю еще раз. Линия опять была занята. Он чертыхнулся, Питер, как эхо, повторил ругательство. Сэм вышел на улицу, сел в машину и в сумерках поехал к маленькому дому Гая на холме. Проезжая мимо ресторана Пата, он хотел было заскочить туда на минутку. Но в баре он мог встретиться с Шеффером-пьяницей и, вспомнив, что довело Шеффера до такой жизни и куда он сам попал, когда сорвался в очередной раз, решил, что не стоит. Решил он также с завтрашнего дня выпивать пореже и, в конце концов, завязать с этим делом совсем.

Проходя по тропинке, вдоль которой с обеих сторон тянулась самшитовая изгородь, он остановился и посмотрел вниз на зазубрины, у основания которых весной зацветали маргаритки — на костях Пола Монфорда, умершего много лет назад. Череп у него раскололся надвое об эти камни. С его женой, Эстер, была настоящая истерика, а отец Серрано причастил его прежде, чем понял, что это самоубийство и что человек уж минут двадцать как мертв.

— Так ему и надо, — пробормотал Сэм, но тут же пожалел о своих словах. Ведь ему тоже смотрели в глаза утрата и смерть, и если бы он оказался на этой галерее — в эту самую минуту…

Дверь кабинета Гая была закрыта. Изнутри доносились приглушенные голоса. Сэм сел в плетеное кресло и раскрыл «Лайф». Журнал был старый. Он швырнул его на столик и стал пристально разглядывать свои руки и ноги. Он подумал, что ботинки не мешало бы хорошенько почистить. Кстати, пора бы приобрести новые. На этот раз хотелось бы черные, с маленькими кисточками.

Миссис Колумбо, уборщица-португалка, вышла из гостиной. Она навела порядок на журнальном столике, сняла с вешалки в прихожей свое старое пальто и ушла. Интересно, подумал Сэм, почему Гай не возьмет постоянную домработницу? И почему он до сих пор не женат? Черт, да ведь уже шесть лет прошло с тех пор, как умерла Джулия. Что и говорить, огонь была женщина… А он-то сам сколько лет живет бобылем…

Гай вышел из кабинета. Рядом с ним, прихрамывая, шел подросток.

— Может быть, месяц, — говорил на ходу Гай. — Может, и больше. Ты там связку порвал, Фрэнки, и, конечно, потребуется время, чтобы она срослась.

— Я уже не смогу играть в баскетбол? — спросил Фрэнки.

— Боюсь, что нет, Фрэнки.

— А в бейсбол?

— Посмотрим. Во всяком случае, я делаю все, что в моих силах.

— Вечно мне не везет, — пожаловался Фрэнки и вышел.

Сэм вскочил на ноги.

— Я звонил тебе, Гай… Было занято… Позвонил еще раз. Все время занято.

— Что случилось, Сэм?

— Что-то происходит с Маргрет. Что-то странное. Но я, кажется, догадался.

— Да?

— Да… На этом съезде. Ты, наверное, спрашивал там… слушал доклады.

— Да, конечно.

— Узнал что-нибудь о болезни Лэрри?

— Да, я говорил с доктором Пастеном.

— И он сказал тебе, а ты — Маргрет, только мне вы ничего не говорите.

— Пастен сказал… он сказал, что во многих случаях болезнь можно приостановить.

— Приостановить?

— Именно так он и сказал.

— Ты приостанавливаешь?

— Я делаю все возможное, Сэм. И ты знаешь это. Большего никто бы не смог сделать.

— Остается только молиться, — сказал Сэм.

— Да, Сэм… Молиться.

— Да… Молиться — это мысль. Кстати, ты уже лет двадцать не ходишь в церковь.

Гай не ответил. Он отвернулся, потом снова взглянул на Сэма.

— Ты неважно выглядишь, Сэм. Если хочешь, я дам тебе успокоительное на несколько дней.

— Мне не нужны никакие таблетки. Если кто в них и нуждается, так это Маргрет. С тех пор, как она вернулась из Нью-Хавена… Что-то происходит… Что-то странное… — Он нетвердой походкой направился к двери, потом остановился и добавил:

— Ну, что ж, давайте помолимся. И весь этот проклятый город пусть помолится с нами. Я поговорю с Джоном Треливеном, всю церковь подниму на ноги. В следующее воскресенье — пусть отслужат большой молебен. — Он иронично засмеялся. — Ты, конечно, тоже придешь?

— Сэм…

— А почему бы тебе не прийти, в самом деле? Мне прекрасно известно, что католикам не положено посещать другие церкви. Но ведь ты не настоящий католик, да и вообще, насколько я понимаю, неверующий, так что вполне можешь там присутствовать.

— Я приду, — сказал Гай и отошел от Сэма, взял свой черный чемоданчик, надел шляпу и плащ.

— Ты в больницу?

— Да.

— Увидишь там Маргрет, скажи ей насчет следующего воскресенья.

— Хорошо.

— Ну… — Сэм наблюдал, как Гай застегивает плащ. Опять у него было это странное, жутковатое предчувствие. Но чего? Он вышел, сел в свою машину и поехал вниз по дороге, мимо ресторана Пата. Шеффер-пьяница все еще торчал там. Сэм вспомнил, что выпроводил миссис О’Хара из дома на несколько дней, значит, обед его дома не ждет. И он решил поесть чего-нибудь рыбного у Пата. А может, и выпить рюмку-другую, поскольку новую жизнь он собирался начать только с завтрашнего дня.

Между кроватью и дверью стояла белая ширма. В комнате было темно. Не включая свет, она опустилась у кровати на колени и прижалась лицом к белой простыне. Взяла его когтеобразную руку и стала целовать костлявые пальцы. Потом зашептала быстро, смятенно, хотя он был без сознания и не мог ее слышать. Но все же это было лучше, чем молчание. Впрочем, если бы он слышал, у нее не хватило бы смелости… это было бы даже неразумно… более того, она не имела бы права говорить эти слова.

— …Это было совсем непохоже на нашу с тобой любовь, дорогой. Я боролась с собой, но все было напрасно. Это случилось всего два раза, и оба раза я ничего не могла поделать, понимаешь? Если бы я только была в состоянии справиться с собой!

Но это все-таки произошло — прошу тебя, дорогой, умоляю! Я не брошу тебя. И в мыслях никогда не было этого. И то, что я сделала, — это грех, но ведь мы уже не можем любить друг друга, как раньше, а я так хотела тебя тогда, — но все было совсем не так, как с тобой, дорогой мой… совсем не так… Давно-давно, помнишь, дорогой, мы забывали обо всем на свете и лежали часами, слушая музыку и касаясь друг друга, и это была любовь, понимаешь, настоящая любовь, а то, что произошло, длилось минуту, и все было не так, как с тобой. Пожалуйста, прости меня, дорогой, прости, умоляю… умоляю.

Она плакала, уткнувшись в белые простыни. Рука его была мокрой от слез. Она бережно провела по ней своим носовым платком, потом насухо вытерла глаза, поднялась с колен и посмотрела на его освещенное луной лицо. И вспомнила прошлое, когда луна так же освещала его лицо, а она лежала с открытыми глазами и осторожно касалась пальцем его щеки, носа, губ, и он улыбался сонно и, еще не проснувшись, обнимал ее. Мар смотрела на Лэрри и вспоминала неразделимое единство душ, которым были отмечены те невозвратные дни.

— Спокойной ночи… спокойной ночи, дорогой, спокойной ночи. — Она поцеловала обтянутое кожей лицо и направилась к выходу.

В дверях молча стояла Фрэн Уолкер.

Она откашлялась:

— Время укола.

— Да, да…

— Пришел доктор Монфорд и сказал, что надо немедленно сделать укол. — Фрэн, казалось, была в замешательстве. Помолчав, она спросила: — Как вы себя чувствуете, миссис Макфай?

— Все в порядке. — Мар вышла в коридор, устало прислонилась к дверному косяку. Из комнаты в глубине коридора донесся недовольный голос: «Ах, замолчи, пожалуйста!»

— Паркер Уэлк, — сказала Фрэн. — Сегодня он выписывается, но состояние у него очень тяжелое.

— Да, я слышала — на него, кажется, напали.

— Какой-то хулиган, которого так и не нашли.

— О… — Она вздохнула и подумала, что надо взять себя в руки. Б жизни случается всякое, но мир от этого не рушится, и надо жить, хочется тебе этого или нет, жить, не думая, куда ведет твоя дорога и что будет завтра.

Послышался голос Полли Уэлк:

— Ты не сможешь вставать несколько дней, поэтому мне придется перенести телевизор в другое место, чтобы тебе удобно было смотреть. Я могу тебе и читать, если хочешь.

— О боже, — сказал Паркер, — ну, почему бы тебе не пойти домой и не съесть бутерброд, например? Почему ты, скажи на милость, не уберешься отсюда к чертовой матери?

— Я бы рассердилась на тебя, Паркер, но после того, что тебе пришлось перенести… В общем, ругайся на меня, сколько твоей душе угодно. Однако немного христианского милосердия…

— Немного христианского дерьма, — перебил Паркер. Полли ахнула и, переваливаясь, вышла в коридор. Она принялась было плакать, но сумела подавить рыдания и, обращаясь к Фрэн, сказала:

— Он очень расстроен. Не переносит бездействия. Ужасно нервничает из-за этого. Но, право же, он ягненок… настоящий ягненок.

Фрэн сказала:

— Я знаю.

Полли, с усилием переставляя ноги, потащилась по коридору, и Мар медленно пошла за ней.

Из комнаты в конце коридора вышел Гай. Он улыбнулся Полли.

— Ну что, Паркер, наконец, становится самим собой?

— Да, — сказала Полли таким тоном, словно это было величайшей трагедией, потом вошла в лифт и нажала кнопку. Она поехала вниз одна, впрочем, для второго человека места уже на оставалось.

Гай сказал, что закончил обход. Он дал Фрэн какие-то указания насчет женщины с воспалением легких из комнаты 6«Б», а потом повернулся к Мар.

— Я подвезу тебя, — сказал он.

— Спасибо. — Она посмотрела на него и подумала, что он, видимо, тоже, как и она, на грани нервного срыва. Она вспомнила, что было всего два дня назад. Они тогда смеялись. Интересно, подумала она, смогут ли они смеяться еще когда-нибудь.

Они поехали по темной улице, и Гай, не глядя на нее, произнес:

— Хочется посмотреть, как теперь выглядит каюта «Джулии»?

— Гай…

— Мы должны поговорить.

— Хорошо. — Она замолчала и молчала всю дорогу до лодочной станции, молчала, когда он открывал скрипучую дверь и, взяв ее за руку, вел через темный ангар, а затем вверх по лестнице на палубу «Джулии» и вниз — в каюту. Она помнила их последний визит сюда, но теперь все было по-другому. Она сидела на узкой кушетке, курила и смотрела, как Гай зажигает печку и керосиновую лампу, как тени ходят по его лицу. Она была уверена, что этой ночью с ними ничего не случится. Они оба вполне владеют собой. Из-за того, что она носит под сердцем его ребенка, нежность в ней преобладает над страстью, и он, похоже, чувствует то же самое.

— Так о чем будем говорить? — спросила она наконец.

— Не знаю, Мар. Но ты не должна больше затягиваться. Это вредно. Я что-нибудь придумаю.

— Если бы я его не любила.

— Я знаю.

— Если бы я не хотела этого ребенка… Если бы была хоть какая-то надежда на выздоровление Лэрри… если бы, если бы, если бы… И ты ничего не придумаешь, потому что выхода нет. Никакого. Я уже не могу там бывать. По крайней мере, когда он в сознании. Я разговаривала с ним. Я говорю ему все. Но только когда он не слышит меня, понимаешь? Скоро и это станет выше моих сил, ведь мы никогда не обманывали друг друга и… ему становится хуже, правда?

— Мар…

— Ты опять увеличил дозу морфия.

— Мар, Сэм заходил ко мне сегодня. Он говорил с доктором Треливеном. В следующее воскресенье в церкви будут служить молебен за Лэрри.

— Медицина бессильна, и мы уповаем на Бога. Я не знаю, чем Он может помочь. Какое Ему дело до нас?

— Он думает о нас.

— Ты и сам в это не веришь. Тебе, мне, Сэму — не все равно. А вот Богу — не знаю.

— Если достаточно усердно молиться…

— А ты помнишь, когда ты сам в последний раз просил о чем-нибудь Бога? — Мар чувствовала, что подступает истерика. Она начала смеяться, повторяя: «Именно ты, именно ты!» Когда она, наконец, успокоилась, он повез ее домой под черным, усыпанным мириадами звезд небом.

— Дай ему шанс, — сказал Гай, провожая ее до двери.

— Ему?

— Богу.

— Сколько можно…

— Мы оба помолимся — в воскресенье Оба Вместе со всем городом.

— Гай, — сказала она. — Гай, а ты не думал, что… если Бог поможет Лэрри, то мы с тобой можем оказаться в аду? — Она снова засмеялась и вошла в пустой дом. Когда она включила свет, зашевелился на своей жердочке Питер. Она сказала: «Давай помолимся, Питер, давай помолимся».

Но Питер спал, и она не дождалась ответа.

Молебен за здоровье Лэрри Макфая был в самом начале службы. Преподобный Джон Треливен сделал перерыв, протер стекла очков и обвел прихожан усталыми глазами человека, который постоянно просит у Бога свершения чуда, хотя в глубине души и не верит в силу молитвы Он подождал, пока стих последний шорох, замер последний шепот на деревянных скамейках. Затем, взмахнув рукавами ризы, воздел руки к небу и опустил голову на грудь, так что очки у него блеснули, и в них отразились голубые и красные витражи окон. «Давайте помолимся», — сказал он.

Гай сидел, подперев рукой подбородок, облокотившись на спинку передней скамьи. Потом он сильно, до боли, до красного тумана, надавил костяшками пальцев на глазные яблоки. Облизнув пересохшие губы, стал прислушиваться к тому, что говорит Джон Треливен: «Святой Отец… мы собрались здесь, чтобы просить Тебя не обделить своей бесконечной милостью человека, которого мы все любим и который ждет своего Спасителя в час тяжких испытаний… Лэрри Макфай… который ужасно болен… сражен болезнью, и одолеть… вылечить ее можешь только Ты, святой Отец, мы умоляем Тебя, о святой Отец, верни его нам… его жене, его отцу, его друзьям… мы умоляем Тебя, о святой Отец…» Молитва продолжалась, а Гай все крепче прижимал к глазам костяшки пальцев и так старался молиться, что у него взмок лоб и вспотели ладони, и ему казалось, что он и впрямь молится, впервые за все годы его взрослой жизни, завороженный этой тишиной и этим певучим голосом, и искренностью повторяющихся слов, — молится, действительно молится Наконец, его губы сами собой зашевелились и он, не веря собственным ушам, услышал свой тихий голос: «Позволь ему умереть, о Боже, Пошли ему смерть, умоляю Тебя».

Когда молитва закончилась, Гай продолжал сидеть, опустив голову на бледную руку, сжатую в кулак на спинке передней скамьи. Слово «Аминь» прокатилось по опущенным головам, и они поднялись. Люди зашаркали ногами, снова зазвучал орган. Доктор Треливен громко вздохнул и объявил, что сейчас они споют псалом 237. Прихожане встали, только Гай продолжал неподвижно сидеть, и холодный пот струился у него между сжатыми в кулак пальцами, каплями застывая на лбу. Сидевший рядом с ним человек, служащий из магазина скобяных изделий, наклонился к нему и прошептал: «Вам плохо, доктор?» До Гая не сразу дошел смысл слов. Он поднялся, словно в забытье, взял положенный перед ним псалтырь. Пропел монотонно, потом снова опустился на скамью, и его блуждающие глаза остановились на оконных витражах, и он подумал, что отец Серрано заменил окна в церкви Святого Иосифа и что служба идет в индепендентской церкви. Он стал рассматривать нарисованных на стекле рождественских ангелов с золотыми трубами, а в это время доктор Треливен говорил о значении веры, потом прозвучало последнее песнопение, и хористы, наконец, ушли.

Служба закончилась. Прихожане начали группами вставать со своих мест. Они выходили в проход и проталкивались к дверям мимо Гая, который сидел неподвижно с застывшей улыбкой, машинально кивая в ответ на приветствия.

У Клары Коффин была новая шляпка, украшенная желтыми цветами. Она наклонилась, сияя улыбкой. «Все было замечательно, правда?»

Прошел Берт Мосли с Фрэн, бережно поддерживая ее за локоть; Мейди и доктор Боллз; судья Маннинг со своей богатой женой; Фрэнсис Треливен; Нэнси Месснер; Руфь Кили; Полли Уэлк; Ида Приммер с четырьмя другими медсестрами больницы; Чет Белкнап с несколькими рыбаками из португальского квартала. Проходя, все они смотрели на него внимательно, как бы пригвождая его взглядом к скамье. Ведь этот человек никогда не ходил в церковь, этот славный парень, которого все знали и любили, сидит здесь с каплями пота на лбу, сжимая в руках псалтырь.

Доктор Келси, проходя, вопросительно взглянул на Гая, хотел что-то сказать, но передумал. За ним шел Сэм Макфай. А за Сэмом — Мар.

Гай поднялся, когда она поравнялась с ним. Она была очень бледна, и губы у нее дрожали, а в бездонных глазах застыл ужас человека, заглянувшего в собственную истерзанную душу, посмотревшего в лицо затаившемуся в ней смятенному демону. Он услышал свой голос: «Мар… Маргрет…» Но тут к нему повернулся Сэм, и Гай замолчал. Потом он вновь произнес «Мар», глядя ей прямо в черные, наполненные ужасом глаза. Она смотрела не мигая и не говоря ни слова. Но вдруг ее всю словно передернуло, она резко повернулась и пошла за Сэмом к выходу.

Гай поднялся. Церковь была пуста. Джон Треливен, проводив прихожан, подошел к Гаю и испытующе посмотрел на него через очки.

— Ну, как тебе служба, Гай?

— Прекрасно. Все было прекрасно.

— Понравилась молитва?

— Да, замечательная.

— Не веришь в молитвы, а, Гай?

— Смотря по обстоятельствам.

— Что ты имеешь в виду?

— Зависит от того, за что молишься.

Треливен сначала прищурил, а потом широко открыл глаза и внимательно посмотрел на Гая в полумраке церкви. Он было заговорил, но Гай молча прошел мимо него и оказался на церковном дворе, который был уже пуст. Он стал спускаться с холма, а священник провожал его взглядом, обиженно поджав губы.

Глава XV

— Она уезжает! Сейчас подойдет поезд. Она только что позвонила мне со станции, чтобы попрощаться. Я на заводе… машина дома… я пришел пешком…

— Я сейчас, Сэм! — Гай быстро повесил трубку, схватил пальто и бросился к машине. За милю до железнодорожной станции он услышал, как паровоз на повороте дал свисток, и понял, что поезд уже ушел. Он чертыхнулся, свернул на шоссе и проехал тринадцать миль до Фалмаута на предельной скорости.

Когда он подъехал к станции в Фалмауте, разгружали почтовый вагон. Старый паровоз шипел, выпуская в сумерки пар и угольную пыль, и свет в вагонах уже горел, хотя еще не стемнело. Он побежал по платформе, крикнул кондуктору, чтобы тот немного задержал отправление и поднялся в последний вагон. Он двинулся вперед, поворачивая голову из стороны в сторону, пока, наконец, в четвертом вагоне от хвоста не увидел знакомый узел волос, смоляно-черный в тусклом свете желтых светильников.

Мар медленно подняла глаза. Лицо ее было безжизненно. Казалось, она совершенно не удивилась и вообще была уже не способна испытывать какие-либо эмоции. Она сказала:

— Почему ты не оставишь меня в покое?

— Куда ты едешь?

— Никуда. Просто катаюсь.

— Чтобы убить себя — и не только себя. — Он снял с вешалки у нее над головой сумку. — Пойдем, — сказал он и зашагал по проходу. Он знал, что она идет следом, — сзади слышался стук ее каблучков. Но он не оглянулся, пока не подошел к машине и не поставил на заднее сиденье ее саквояж рядом со своим черным чемоданчиком. Потом он открыл дверцу и помог ей сесть. На Мар был коричневый шерстяной жакет. Тяжело опустившись на сиденье, она с обреченным видом смотрела на тяжело набирающий ход поезд, пока он, наконец, не покатился плавно и не исчез за поворотом.

Гай развернул машину и поехал в сторону Ист-Нортона. Мар смотрела через лобовое стекло на дорогу. Он наблюдал за ней в зеркало. Когда они проезжали клюквенное болото, он сказал:

— Их делают искусственно, наполняя топь или пруд песком. Потом роют траншеи, возводят плотины и поворачивают ручей, чтобы затопить болото.

— Вот как…

— Да, а вот эти домики по краю — для пернатых. Знаешь, для чего они? Заманивать птиц, чтобы они ловили бы насекомых.

Мар кивала, рассеянно глядя на густые заросли желтых клюквенников вдоль болота. Было холодно, и хотя сезон сбора уже закончился, несколько португальцев в ярких одеждах ползали по грязным бороздам, собирая последние ягоды специальными совками, и руки их были в грязи, как в перчатках.

— Хлопок, — пробормотала она немного погодя. — На жарком юге — негры и хлопок, на севере — португальцы и клюква.

— Когда-то на сбор клюквы выходили всем миром. Пока португальцы не открыли для себя эти места.

— Именно в этом и заключается разница между нами. Видишь ли, у нас на юге не было общественной работы, так таковой. Помощников всегда хватало. — Она замолчала. Через некоторое время они въехали в город, и Гай остановил машину перед старой гостиницей с названием «Линкольн», выведенным черными буквами на прикрепленной над крыльцом поблекшей вывеске.

— Я возьму тебе что-нибудь выпить, — сказал он. — И закажу обед. — Он придерживал ее за локоть, пока они шли по дорожке, потом пропустил вперед, и они поднялись по деревянным ступенькам в безвкусно оформленный бар. Они сидели за столиком друг против друга в той же кабинке, что и в прошлый раз, тогда лето уже было на исходе, но о зиме еще ничего не напоминало. Он заказал два мартини, подождал, пока уйдет Бетси, и чокнулся с Мар. «За твоего ребенка», — сказал он, думая о том, с какой неохотой он пил тогда с ней пиво, и о том, что это первое мартини с тех пор, как они заезжали в китайский ресторан по дороге из Бостона, и о том, что он не сказал: «За нашего ребенка», потому что, несмотря на свой истерзанный дух, она, тем не менее, взяла на себя всю ответственность за случившееся. От него она ничего не ждала, кроме понимания.

— Я думаю, — сказала она спокойно, — я думаю, нам следует быть откровенными друг с другом.

— Ты ехала в Нью-Хавен. К доктору.

— Да, я… вчера я была в церкви и молилась, как положено. Я молилась за Лэрри. Но не за его здоровье… я хочу сказать…

— Я тебя понял.

— Неужели?

— Да. Сначала ты молилась за его здоровье. Потом вдруг ты подумала, насколько проще и легче было бы для него, тебя, ребенка — насколько лучше было бы для всех, если бы он умер.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты тоже об этом думал?

— Я думаю об этом уже несколько недель, с тех пор как понял, что он все равно умрет, независимо от того, какая ему будет оказана помощь. Я не хотел думать об этом, я очень старался не думать… Но в церкви я неожиданно поймал себя на мысли, что молюсь о его смерти, и понял, что все это время бежал от правды, лгал тебе, лгал себе самому. Лэрри умрет, Мар, и если Господь был бы милостив, Он позволил бы ему умереть несколько месяцев назад, не заставляя его мучиться, а тебя — жить в страшном ожидании, когда нет никакой надежды, никакого выхода.

— Я нашла выход, — сказала она. — Я ехала в Нью-Хавен.

— Потом бы ты всю жизнь ненавидела себя. Может, другая женщина и не переживала бы, но только не ты.

— Но мне придется обо всем рассказать Лэрри. Когда он будет в сознании. Понимаешь, я… я не могу больше так жить, не могу снова желать ему смерти, как бы сильно я ни хотела ребенка. — Она отпила глоток, осторожно, дрожащей рукой поставила рюмку на стол. — Понимаешь, мне все-таки придется сказать ему.

— Не надо, Мар.

— В противном случае — поездка к доктору. — Мар подняла глаза, губы у нее дергались. Она проглотила маслину и теперь вертела между пальцами рюмку. — Да, он мог бы умереть два месяца назад или вчера… или завтра… Даже завтра. Я не знаю. Разве он не имеет права умереть быстро и достойно? И какова цена греха? Погубить любимого человека?… Погубить себя?… Не рожденного еще ребенка?

Гай смотрел, как она вертит в руках рюмку, видел ее губы, склоненную голову и понимал, что она на пределе. Висит на волоске.

— Лэрри, — сказал он. — Он ждет тебя сегодня?

— Да.

— И ты, конечно, пойдешь?

— Да, сегодня я пойду.

— И если он будет в сознании, ты ему скажешь.

— Да, я скажу ему, потому что я люблю его, и я слабая женщина. Если я ему не скажу, то уже никогда не смогу смотреть ему в глаза. А после того, как родится ребенок, — и ему тоже. — Она долго и испытующе смотрела на него. Потом пришла Бетси, Гай заказал омаров и кофе и еще по одному коктейлю. Когда принесли омаров, они принялись за еду, перекидываясь ничего не значащими фразами.

— До того как я приехала сюда, — говорила она, ковыряя вилкой белое мясо, — я почти не ела омаров. Крабы с мягким панцирем и эти флоридские омары очень похожи на раков, но совсем без клешней… А моллюски…

— В штате Мэн они лучше.

— Омары — конечно.

— И моллюски тоже. В Мэне они мельче.

— Я никогда не была там. Дальше Бостона я вообще не ездила. Да и там-то — всего один день и одну ночь с очаровательным молодым доктором… Ну, и в Нью-Хавене, конечно, где я встретилась с другим доктором, который был старше, с жидкими усами и четырьмя детьми. Он сказал, что у меня чудесный таз и что потом я, вероятно, уже никогда не смогу иметь детей…

— Мар!

— А у медсестры были толстые ноги, и я подумала…

— Я люблю тебя, Мар.

— И я вернулась. Если бы не ты, я бы сделала это. — Она положила вилку. — Но ты сказал мне. Ты меня действительно любишь? По-настоящему?

— Да.

— А я тебя не люблю.

— Я знаю.

— Я говорила тебе — когда-нибудь, если смогу себе это позволить…

— Не думай об этом. Просто позволь мне любить тебя и заботиться о тебе. — Он положил свою руку на ее ладонь, безвольно лежащую на столе. Пальцы ее были холодны, и он вдруг подумал, что этот жест — всего лишь жест, и не более того. Он любит ее, и она беременна от него. Однако помочь ей он не может ничем.

Гай продолжал сидеть так, и рука его все еще лежала на руке Мар, когда он почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он убрал руку, медленно повернулся и встретился с настороженными глазами Фрэн Уолкер. Она была бледна, а ее полные губы превратились в тонкую белую линию. Она ничего не сказала. Вдруг краска стремительно залила ее щеки, она повернулась и пошла с Идой Приммер к угловому столику.

Мар посмотрела ей вслед.

— Это мисс Уолкер?

— Да.

— Держу пари, что она влюблена в тебя.

— Ей только кажется, что это любовь.

— А теперь она возненавидит тебя.

— Ну почему…

— Ты хорошо ее знаешь?

— Она немного запуталась в жизни. И все же хорошая девушка.

— Ты спал с ней?

— Нет.

— Тогда ты не можешь знать ее достаточно хорошо. — Она обхватила бокал с мартини обеими руками и, бережно держа его, смотрела на светлую жидкость, как в магический кристалл.

— Знаешь, мне снился один сон… уже давно. Без сомнения, это вещий сон, но раньше я не знала, что он значит. А теперь, кажется, знаю.

— Какой сон?

— Ребенок на спине лошади. Лошадь пятится и разбивает лобовое стекло твоей машины. Она тяжело ранена, но с ребенком все в порядке. И ты пристрелил лошадь.

— Я?

— Да. И я думаю, что лошадь — это, видимо, Лэрри.

Он не ответил. Во рту у него вдруг пересохло, а она продолжала говорить, не отрывая глаз от своего бокала.

— А мальчик — это мой ребенок — наш ребенок. В конце ты всегда бежишь за мной. Но не можешь догнать. И только в последнее время тебе это стало удаваться. — Она замолчала, крепко сжимая бокал. Потом взяла себя в руки, засмеялась и добавила: — Глупо верить в сны. — Поднялась и пошла впереди него на улицу.

Вечерело. Теплый ветерок дул с юга-запада. Кружился в желтом свете фонарей мокрый снег. По канавам бежали ручейки. Окна ресторана Пата и витрина магазина скобяных изделий Кастнера запотели. Затвердевшие комья снега летели из-под колес. Гай вырулил на улицу, покрытую промасленной грязью, потом подъехал к больнице, остановил машину, но в последний момент передумал и поехал к стоянке, расположенной за зданием. Он заглушил мотор, выключил фары и нервно забарабанил пальцами по рулю, глядя на освещенные окна.

— Ты нормально себя чувствуешь, Мар?

— Да.

— Обещай мне одну вещь. Ничего не говори Лэрри сегодня.

— А когда?

— Только не сегодня.

— Я не могу этого обещать. Если он будет в сознании, и я опять отложу этот разговор, то я снова стану молиться, как вчера в церкви, и поеду в Нью-Хавен или сойду с ума. Я должна сказать, даже если всем от этого будет хуже. Мне необходимо быть честной перед самой собой. Я должна, должна, должна. — Она почти кричала, потом голос ее замер, и, ухватившись за ручку дверцы, она стремительно повернулась к нему всем корпусом и как-то странно посмотрела на него в полумраке. — Ты думаешь, наверное, что я уже свихнулась?

— Я люблю тебя, Мар. — Гай протянул руку, и она, дрожа всем телом, прижалась к нему. Он подождал, пока она успокоится, и, крепко взяв ее за подбородок, повернул к себе лицом и поцеловал ее, ощущая на своих губах ее горьковатую помаду и влагу ее раскрытых губ. Он сказал: — Я люблю тебя, Мар, и хочу, чтобы ты побыла с Лэрри наедине. Но не говори ему сегодня ничего. Ничего.

— Я постараюсь. Обещаю тебе, что постараюсь. — Она дотронулась до его руки, потом открыла дверцу, вышла из машины и медленно двинулась по гравиевой дорожке, покрытой талым снегом.

Гай подождал, пока она исчезнет в дверях. Потом он запустил мотор и поехал по дороге в Гианнис. Милях в трех от города он остановился, зашел в придорожный буфет и выпил стакан виски со льдом, сосредоточенно глядя на свое напряженное лицо в зеркале над рядами бутылок. Не такое уж и красивое лицо. Мужественное, почти грубое, под глазами еще резче обозначились круги. Биски хорошее, подумал Гай, однако пить не стоило — пустая затея. Он мог выпить двадцать таких стаканов и быть трезвым, как стеклышко, даже не расслабиться.

Следующие три часа Гай Монфорд гнал машину со скоростью около семидесяти пяти миль в час, трижды останавливаясь, чтобы выпить очередную порцию виски. Он сопротивлялся тому, чего не мог точно определить словами. Может быть, воле Господа. Или себе, своему смутному чувству долга, собственному смятенному духу. Он попытался все четко сформулировать, призывая на помощь логику, как это было в студенческие годы на занятиях по семантике, логике, этике и метафизике. С одной стороны: Лэрри — его старый друг, и он умирает. С другой: Мар — беременна, и этот ребенок — его, и он любит Мар, но это уже не имеет никакого отношения к логике, это эмоциональный ряд, и в расчет не берется. Кто-то теряет, кто-то находит…

Было двенадцать часов. Он находился в двух милях от Ист-Нортона, но по-прежнему не знал, что делать, ничего не решил для себя. Он ехал медленно, стараясь ни о чем не думать, поскольку препятствия были настолько непреодолимыми, что ими, в конце концов, можно было вообще пренебречь. Потом на него нахлынули воспоминания: он видел себя и Лэрри в те, канувшие в Лету, годы. Поиски серой амбры и сокровищ пиратов, спрятанных якобы в дюнах; поездки к цепи озер около Гарвича, где они брали напрокат весельные лодки и целыми днями ловили окуней и спрятавшихся в водорослях хитрых щурят. И охоту на уток, конечно. Вдвоем они пренебрегли традиционным кейпкодским способом охоты на уток — кровожадным спектаклем, в котором приманные птицы и селезень привязывались перед укрытием, а других, дрессированных, уток посылали за приближающейся стаей, чтобы пригнать ее к укрытиям, из которых вдруг выходили мужчины с оружием и делали одновременно пятнадцать или двадцать выстрелов.

Нет, они с Лэрри охотились по-своему. На диких уток, чирков-свистунов, лысух, гусей и уток-песчанок. Причем использовали только несколько деревянных чучел да сделанные на скорую руку укрытия из водорослей. И стреляли уток «влет», часто не получая от охоты никакого удовольствия. Был лишь спортивный интерес.

— Стреляй «влет», — сказал он вслух. — Я ведь учил тебя. Всегда «влет», Лэрри. — Гай резко тряхнул головой, сворачивая на подъездную дорожку, припарковался на свободном месте, вышел из машины, как делал тысячу раз до этого, и решительно зашагал по аллее. Света нигде не было. И все же там, вверху, он видел черную дыру окна Лэрри, слышал его стесненное дыхание и его молитвы об избавлении от мук. Он вернулся к машине, подумал, что надо утром отдать Мар саквояж, потом достал с заднего сиденья свой черный чемоданчик и направился к больнице.

Крошечная приемная была пуста. Гай поднялся на второй этаж. Двери лифта открылись, и он увидел Фрэн Уолкер, сидевшую за маленьким столом. Тускло горела настольная лампа, и когда Фрэн подняла голову, ее лицо оказалось в тени.

— Да, доктор? — Голос был холодный, почти враждебный.

— Как Лэрри?

— Все еще без сознания.

— Он приходил сегодня в себя? Когда у него была миссис Макфай, он был в сознании?

— Я заступила на дежурство только в одиннадцать.

— Были другие посетители?

— Мистер Макфай.

— Лэрри был без сознания?

— Да.

— Спасибо. — Он избегал смотреть ей в глаза, полные укора. Послушав шорохи старого дома, он повернулся и зашагал по коридору к палате Лэрри. Ботинки его скрипели по резиновому покрытию. Во рту было сухо от выпитого спиртного.

Лэрри лежал не шевелясь — настоящий труп, если не считать слабо бьющегося сердца да хриплого дыхания. Гай включил тусклый ночник, сел на жесткий металлический стул, поставил у кровати свой черный чемоданчик и посмотрел на мертвенно-бледное лицо Лэрри. Так он сидел долго и думал о летящих утках, о долгих морских прогулках под парусами, о щуке, которую они однажды поймали, — в этих краях раньше только трижды видели подобную громадину. Потом перевел взгляд на мигающий свет на мысе Кивера и вспомнил тот безумный заплыв, когда он спас Лэрри жизнь. Он увидел небо, покрытое облаками, и подумал, что собирается шторм. Снова задумчиво посмотрел на застывшее, бледное лицо и заговорил тихим хриплым голосом.

— Лэрри… Послушай, Лэрри, у нее будет ребенок, Лэрри. Пожалуйста, постарайся понять. Это не твой ребенок. Но это не значит, что она перестала тебя любить. Она — женщина, Лэрри. Ты понимаешь это. Прекрасная женщина, очень храбрая и очень добрая, которая тебя очень любит и скорее убила бы себя, чем сделала бы тебе больно. Я знаю, что она согрешила… Мы оба грешны перед тобой. В определенном смысле ей это было даже необходимо. Может, это звучит дико, но это правда. Я знаю, что тебе больно все это слышать. Но она погибает, Лэрри. И она хочет этого ребенка, которого она сможет любить так же сильно, как всегда любила тебя. Она не любит никого, кроме тебя… Меня она тоже не любит… Ей просто нужен ребенок… ее ребенок… Пожалуйста, не переживай, Лэрри. Пойми и позволь жить Мар и ее ребенку. Я знаю, что ты так бы и поступил, если бы только мог. Если бы ты мог… если бы ты мог… если бы ты мог… — Он повторял эти слова снова и снова, потом, наконец, встал, спотыкающейся походкой вышел в коридор и направился к столу дежурной медсестры. Так никого не было. Но голос Фрэн доносился из открытой двери одной из комнат в глубине коридора. Через минуту она появилась и быстро подошла к телефону. Подняла трубку и попросила доктора Боллза из Харпсуэлла.

— Миссис Роскоу, — сказала она в трубку. — Схватки начались пятнадцать минут назад, она в совершенной панике. Хорошо, доктор. Поняла. — Она повесила трубку, повернулась и открыто взглянула в лицо Гаю, стоявшему у лифта. — Я должна позвать акушерку. Скоро начнутся роды.

— Я помогу. — Голос его был такой хриплый, что он сам удивился.

— Это же пациентка доктора Боллза. Он сейчас в Харпсуэлле, но уже выехал сюда.

— Я хотел сказать, что позову акушерку. — Он замолчал, прислушиваясь к первым стонам роженицы в глубине коридора. — Тебе лучше пойти туда и оставаться с ней до прихода доктора Боллза.

— Почему? — Она посмотрела на него с удивлением. — Почему ты должен беспокоиться насчет акушерки?

— Не знаю. Я… — Он и впрямь не знал. Не понимал, с какой стати предложил свою помощь.

— Так, — сказал он и тяжело опустился на деревянный стул, поставив на пол рядом с собой свой черный чемоданчик. Фрэн пристально посмотрела на него, пожала плечами и, взяв из ящика стола ключ, быстро пошла в подсобное помещение. Через минуту вернулась с марлевой маской и маленькой бутылочкой эфира. Она положила ключ на стол, потом передумала и бросила его в передний ящичек стола. Она была совсем близко от него, и когда наклонилась, то в разрезе белого накрахмаленного халата он увидел нежную ложбинку между ее грудями. Она, замерев, некоторое время смотрела на него. Потом резко выпрямилась. Лицо ее было каменным, со сверкающими углями глаз.

— Это была шутка, понятно?… Та ночь в машине.

— Фрэн…

— А эти фотографии, которые ты сжег. Бьюсь об заклад, ты вволю натешился, рассматривая их. — Она засмеялась, резко повернулась и направилась в комнату, где стонала женщина.

Гай облизнул пересохшие губы, посмотрел на лежащий на столе зеленый регистрационный журнал и подумал, что хочет пить. Казалось, он мог бы выпить галлон ледяной воды. Он прислушался к громким стонам беременной женщины — это были уже не ее стоны, а крики диких уток из далекого прошлого, стоны Лэрри и стоны Мар, страдающей оттого, что не родился ее ребенок, оплакивающей своего ребенка и свою загубленную жизнь и громко взывающей к Господу, умоляя Его сделать что-нибудь, что-нибудь, хоть что-нибудь! Он закрыл уши руками. Но громкие стоны продолжались — теперь стонала его душа. Он стал смотреть на зеленый журнал, потом его внимание привлек неплотно задвинутый ящичек стола с золотистым в свете настольной лампы ключом от подсобки.

— Если бы ты мог, — пробормотал он. — Если бы ты мог, Лэрри, если бы ты мог…

Он коснулся ключа негнущимися пальцами, схватил его, вскочил на ноги, споткнулся о свой черный чемоданчик, помедлил, потом открыл его, вынул шприц и, осторожно держа его перед собой, медленно пошел по коридору. Он миновал комнату, где у постели стонущей женщины сидела Фрэн, дошел до подсобки, сунул ключ в замочную скважину и открыл дверь. Он двигался неслышно, не отдавая себе отчета, думая лишь о том, что морфий где-то здесь, на второй полке: в таблетках и в растворе. Он дотронулся до склянки, отдернул руку и продолжал искать дальше, пока не нащупал бутылочку с жидким морфием. Он взял ее с полки И какое-то время смотрел на резиновую пробку, потом стал проталкивать через нее иглу шприца. Вспомнил вдруг, что не простерилизовал инструмент. Поставив склянку на стол, тщательно протер иглу смоченной в спирте ватой. Использование нестерилизованной иглы чревато последствиями, подумал он.

Стерильная игла легко прошла сквозь резину. Когда шприц наполнился морфием, Гай вынул иглу, положил склянку в карман и вышел из подсобки. Он запер за собой дверь, снова миновал комнату, где кричала женщина, теперь уже периодически замолкая, вернулся к столу и положил ключ на прежнее место.

Потом он позвонил в общежитие медсестер.

— Это доктор Монфорд. Мисс Уолкер занимается роженицей, поэтому срочно требуется дежурная медсестра.

Повесив трубку, направился в комнату Лэрри. Шприц он осторожно держал перед собой, выставив его вперед, как оружие. Он не смотрел на него. Он вообще ничего не видел, кроме белой ширмы, белой постели и мертвенно бледной руки Лэрри. «Это не больно, — сказал он. — Это не больно, Лэрри. Вспомни, как я учил тебя спортивной стрельбе. Только «влет». Ты тонешь, Лэрри, а я… я снова спасаю тебя. Я спасаю тебя…» К горлу у него подкатил комок. Он взглянул на иглу, светящуюся в темноте, провел языком по сухим губам, постарался расслабить непослушную руку, потом воткнул иглу в тело, впрыснул морфий, выпрямился и, выйдя в коридор, направился к столу дежурной медсестры, машинально сжимая в руке пустой шприц. Он сунул его в карман, когда увидел доктора Боллза и Иду Приммер, выходивших из лифта.

Доктор Боллз кивнул: «Добрый вечер, Гай» и, сонно моргая, заспешил к своей пациентке.

Гай проводил его взглядом. У стола ждала Ида Приммер, глаза у нее были тоже сонные. Он улыбнулся ей:

— Извини, что пришлось тебя побеспокоить.

— Все в порядке, доктор.

— Теперь, пожалуй, я могу идти.

— Конечно. Спокойной ночи, доктор.

— Мисс Уолкер введет тебя в курс дела.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Он кивнул и зашагал в открытый лифт, потом вспомнил, что забыл свой черный чемоданчик, и вернулся к столу. Он взял чемоданчик, вошел в лифт и, когда закрылись двери, заметил, что больше не слышит крика беременной женщины. Он прислушался к себе: внутри у него тоже была тишина.

Шагая к машине, он нащупал в кармане шприц и пустую склянку, вынул их и в свете луны посмотрел на иглу. Открыл чемоданчик, бросил туда сначала склянку, потом шприц. Щелкнув замком, спросил себя, зачем он, вводя сто миллилитров морфия, простерилизовал иглу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава XVI

Когда бы Фрэн Уолкер ни говорила или ни думала о своем детстве, она всегда вспоминала розовые платья и больших собак, коллекции камней и купание в гранитном бассейне, редкие пикники и частые игры в «короля горы», «маяк» и «утку на скале». Ночью же, наедине с собой, сидя за столом дежурной медсестры на втором этаже больницы «Миллз мемориал», она смятенно вспоминала детство, каким оно было на самом деле — одиноким и несчастным.

Мистер Уолкер имел собственную небольшую лесопилку в Сагаморе, одном из многочисленных городков Индианы, где и жила Фрэн в большом каркасном доме на шести акрах неиспользовавшихся пастбищ. Миссис Уолкер умерла, когда Фрэн была еще совсем крошечной, поэтому она даже не помнила свою настоящую мать. Мачеху свою, однако, она помнила — маленькую женщину с поджатыми губами и худым лицом, буквально дрожавшую над своим мужем и домом, которым неожиданно завладела. Фрэн обожала отца и отчаянно старалась угодить ему. А поскольку он ничего не желал так сильно, как дружбы между дочерью и своей второй женой, она делала бесконечные попытки завоевать расположение новой матери. Однако ее проявления любви оставались без ответа.

Мачеха постоянно ревновала к ней отца и злилась, совершенно не понимая душевных порывов и поступков девочки.

Фрэн чувствовала, что из-за этого у нее развивается комплекс неполноценности. Пытаясь возвыситься в глазах собственного отца и завоевать хотя бы минутное восхищение мачехи, она стала выдумывать всякие небылицы о своих друзьях, о своих чувствах, о школе. Выдумки, однако, постоянно разоблачались, и в конце концов раздраженная миссис Уолкер настояла, чтобы Фрэн отправили в ближайший летний лагерь. «Там дают специальный почетный знак, — сказала она, — и если ты его получишь — все лето без вранья, — тогда мы будем уверены, что ты перестала быть лгуньей, и подарим тебе что-нибудь особенное».

— Мы подарим тебе пони, — пообещал отец.

Фрэн хотела пони. Но еще сильнее она хотела выдержать испытание. С огромным трудом через два месяца честности она, наконец, получила почетный значок и принесла его домой, крепко зажав в кулаке. Она не вынимала его из кармана, а ждала, ждала всю дорогу от станции, ждала, пока они пили в гостиной остывший чай, ждала самого подходящего момента, чтобы заявить о своей блистательной победе.

— Ну? — спросила, наконец, миссис Уолкер, когда чаепитие было закончено. — Ну, Фрэн?

— Я… — волнуясь все сильнее, она перевела дыхание, подыскивая нужные слова.

— Не скрывай ничего, Фрэн. — Мачеха обреченно вздохнула. — Мы знаем, что ты не получила значок, поэтому не имеет смысла лгать.

Фрэн открыла и закрыла рот. Некоторое время она сидела неподвижно, потом встала, вышла во двор и стала смотреть на зеленую траву, где должна была пастись ее лошадка. Она вытащила из кармана зеленый фетровый значок, нежно потрогала его пальцем и спрятала в саду под большим камнем. Она вернулась в дом и заявила: «Да, я не получила его». И мачеха сказала: «Ну что ж, по крайней мере, на этот раз ты не наврала».

Отец успокаивал ее, пока она плакала о том, что все ее старания были напрасны.

В утешение отец купил ей ирландского сеттера. Она любила Альфреда, ей нравилось смотреть, как он бегает и прыгает по полянке, взвиваясь иногда над высокой травой. Ей было тогда двенадцать лет. Через два года Альфред попал под почтовый фургон, а она полюбила мальчика, который ходил с ней в одну школу. Они познавали друг друга в сене маленького стойла, приготовленного для ее пони, а через несколько недель она сама помогла мальчику овладеть ею, хотя и заплакала в последний момент от нестерпимой боли.

В восемнадцать лет Фрэн поступила в школу медсестер в Дес-Мойнесе. Там она близко познакомилась с одним врачом — впечатлительным смуглым молодым человеком, который любил ее и ценил ее безрассудную преданность. Потом она уехала работать в Филадельфию, где и попала в историю из-за больного и его разгневанной жены, которая стояла тогда в дверях и вопила, и глаза у нее вылезали из орбит. Несколько месяцев она уединенно жила в Нью-Йорке, снимая меблированную комнату, затем были Ист-Нортон и Берт Мосли, и Паркер Уэлк, и Гай Монфорд, и постепенное осознание самой себя длинными зимними ночами во время бдения за столиком дежурной медсестры, когда она пыталась разобраться в собственных чувствах: желании любить и быть любимой, ненависти к подлецам, сострадании к униженным. Наверно поэтому она и выбрала профессию медсестры. Любой больной был по-своему близок ей. Чтобы облегчить страдания людей, она каждый раз отдавала им частицу своей души. Ее очень ценили здесь. Для Фрэн было просто и естественно любить хныкающего малыша и старую умирающую, немного не в своем уме женщину, и молодую мать, рожающую своего первого ребенка и трогательно беспокоющуюся о ждущем в коридоре муже.

— Наверно поэтому, — сказала она вслух. — Наверно поэтому. — Она закурила сигарету и посмотрела на крошечные часики, лежавшие на зеленом регистрационном журнале. Было без десяти шесть. Доктор Боллз уже ушел, ушла и Ида Приммер. Миссис Роскоу умиротворенно спала, как, прочем, и ее сын в боксе на первом этаже. За окнами светало, и Фрэн подумала, что скоро проснутся больные и начнется новый день.

Раздался звонок, и на световом табло зажегся номер комнаты Паркера Уэлка. Фрэн поднялась и медленно пошла на вызов. Паркер должен был уйти из больницы четыре дня назад. Интересно, почему он до сих пор здесь, подумала она. Сколько еще ей придется разговаривать с ним, ухаживать за ним, выполнять его поручения и, вообще, быть внимательной к нему, отгоняя мысль о том, что привело его сюда.

Паркер попросил подкладное судно.

— Вы можете вставать, — сказала она ему. — Вы же знаете, где находится ванная комната.

— Я плохо себя чувствую, — заупрямился Паркер.

— Вы можете вставать, Паркер.

— Я плачу за то, чтобы мне подавали судно в постель, и я имею право это требовать.

— Хорошо, — вздохнула Фрэн и достала судно. Она положила его под простыню, стараясь не дотрагиваться до тела Паркера. — Я сейчас вернусь, — сказала она. Но он не позволил ей уйти, и Фрэн слушала звенящий звук, уставившись в окно, за которым занимался рассвет, и думала о том, почему она вообще старается понять Паркера Уэлка. Теперь она даже не злилась на него, скорее сочувствовала этому уродливому, избитому, в общем-то несчастному человеку, которому трудно было добраться до ванной. Фрэн взяла судно, осторожно накрыла отверстие белой салфеткой и сказала: «Завтрак будет готов через несколько минут…»

— Томатный сок, — оборвал ее Паркер. — Апельсиновый мне до смерти надоел. Кстати, сегодня я сваливаю отсюда.

— Хорошо, я буду иметь это в виду.

— Фрэн…

— Томатный сок.

— Мы так и не поговорили о той ночи, Фрэн. Ты знаешь, Гай…

— Он сжег фотографии, — сказала Фрэн.

Паркер искоса взглянул на нее. Его поросячьи глазки, которые были почти не видны из-за наложенной на нос повязки, остановились на теплом металлическом судне, которое она осторожно держала обеими руками. Он съежился от внезапного отвращения:

— Убери это отсюда к чертовой матери! — И когда она уже шла к двери, спросил: — Ты уверена?

— Да. Забудь об этом, Паркер. Умоляю — забудь и оставь меня в покое! — Она пошла по коридору к ванной комнате, где, отвернувшись, освободила судно.

Когда Фрэн вернулась к своему столу, было шесть часов. За окном стало немного светлее, и она вспомнила, что сейчас, перед уходом с дежурства, как раз время делать Лэрри укол. Она зашла в подсобку, сняла с полки склянку, осторожно набрала в шприц четверть грана морфия и, держа шприц перед собой, пошла по зеленому линолеуму коридора в комнату 2«Б».

Лэрри крепко спал. Она бережно взяла его исхудавшую руку и воткнула в нее иглу. Потом очень осторожно отпустила руку и мимоходом подумала, что она холодная. Пальцы Фрэн скользнули к запястью: пульса не было. С минуту она стояла неподвижно, глядя на его лицо, потом сунула руку ему под пижаму и положила ее на впалую грудь, после чего резко вскочила и пошла к телефону.

Доктор Келси сказал, что сейчас придет. Фрэн ждала, сидя за столом, рассеянно глядя на зеленый журнал. Она подумала, что все, в общем-то, к лучшему. И вспомнила осунувшееся от бессонницы лицо Гая с какими-то безумными, покрасневшими глазами, когда он несколько часов назад заходил к Лэрри. Она была несправедлива к нему тогда, в гостинице «Линкольн». Она ужасно себя вела и теперь жалела об этом. Ну, конечно, он имел право дотрагиваться до руки миссис Макфай. Одному Богу ведомо, как он намучился с этой женщиной — носился с ней, утешал ее, будучи уверенным в том, что Лэрри обречен. Да, она была глубоко неправа. Она должна была понять, что он истощен эмоционально, что у него просто нет ни времени, ни сил для любви — к ней или к кому бы то ни было. Она предложила ему себя — это была ее собственная идея, Гай тут совершенно ни при чем, и теперь она уже жалела, что сделала это, но в то же время была и рада, хотя и стыдилась своего поступка.

«Не знаю, — подумала Фрэн. — Ничего не знаю». Она обхватила голову руками, облокотившись на зеленый журнал. Все смешалось у нее в голове, было даже ощущение какой-то нереальности — начиная с мотеля «Робинз нест», да, именно с того момента, когда Гай увидел ее с Бертом. Потом Берт застал ее с Паркером и узнал обо всем — все смешалось у нее в голове, и она заметалась, стараясь быть справедливой, честной, хорошей к тем, кто заслуживает такого отношения, и жестокой — к дурным людям. Но последнее давалось ей с трудом. «Не знаю. Просто не знаю». Ей хотелось плакать. Лэрри умер, и это почему-то повергло ее в глубокую печаль, ничего общего не имеющую с тем облегчением, которое она испытала как медсестра, трезво оценивающая ситуацию. Уткнувшись в ладони, она зарыдала — в таком виде и застал ее доктор Келси, вышедший из лифта.

— Ради бога, — грубовато сказал он. — Ведь ты — медсестра.

— Да, сэр. — Она вытерла глаза и пошла за ним по коридору в комнату Лэрри, он откинул простыню и открыл худое полуобнаженное тело в больничной пижаме.

— Кожный покров остыл… сердцебиение не прослушивается… пульса нет… роговичного рефлекса нет. — Доктор Келси работал методично и отрывисто бросал слова, словно обращаясь к зеленым стенам. — Так, — сказал он. — Ты уже вызвала доктора Монфорда?

— Нет, я… я подумала, что сначала надо сообщить вам.

— С какой стати… — Он замолчал, внимательно посмотрел на нее, потом кивнул своей лохматой головой. — Ты умная девушка, Фрэн. Умница. Позвони ему сейчас, и я сам ему все скажу.

Фрэн подошла к телефону, набрала номер Гая и попыталась представить себе его лицо, глаза, руки, устало ссутулившуюся фигуру, идущую через весь дом к себе в кабинет. К телефону долго не подходили, и она уже собиралась повесить трубку, когда в ней, наконец, щелкнуло, и неясный голос сказал:

— Алло… Доктор Монфорд слушает.

— Гай, это Фрэн.

— А, привет, Фрэн. — Слышно было, как он тяжело дышит. — Что-нибудь случилось?

— Мистер Макфай, — сказала она. — Лэрри. — Почему-то только теперь, когда он умер, она смогла впервые назвать Лэрри по имени. — Здесь доктор Келси, и он просит тебя приехать прямо сейчас.

— Спасибо, — сказал Гай. И после паузы: — Фрэн?…

— Да?

— Нет, ничего. Спасибо.

Она повесила трубку, села за столик и вспомнила последние слова, которые сказала Гаю: «Это была просто шутка… тогда в машине… просто шутка». Боже, за язык ее, что ли, тянули!

Пришла сменная сестра и сказала, что Фрэн может идти. Было около семи. Фрэн ответила, что она еще немного подождет. Она дала сменной сестре указания, а та взяла со стола шприц и спросила: «А это для кого?» Она была толстая и старая, и шприц утонул в складках ее ладони.

— Для Лэрри Макфая… Ему уже не нужно.

— Да… C’est la vie… или, скорее, c’est la mort[12]. Кстати, «смерть» во французском — женского рода?

— Не знаю, — сказала Фрэн.

— Лекарства проверяла?

— Сейчас проверю.

— Что-то не так?

— Нет. Все в порядке.

— Что-нибудь уже сделали?

— Доктор Келси уже здесь… Доктор Монфорд сейчас подъедет.

— Кошмар, — сказала старая медсестра. Затрещал звонок, и одновременно замигала сигнальная лампочка. Она проворчала: «Этот ужасный ребенок! Этот несносный ребенок Паркер Уэлк!»

Через десять минут из лифта вышел Гай. Вид его поразил Фрэн: небрит, под воспаленными глазами глубокие тени. И походка, как у старика. Он сказал: «Фрэн…», потом отвернулся и зашаркал по коридору. Из комнаты 2«Б», куда пришла милосердная смерть, то тише, то громче доносились голоса. Потом она услышала, как миссис Роскоу спросила: «Вы хотите сказать, что можно взять либо бекон, либо колбасу?» Потом послышался голос Паркера: «Ты что, глухая? Я же говорил мисс Уолкер — томатный сок, или тут у вас, черт побери, все глухие?» Фрэн резко встряхнула головой, встала и понесла шприц с неиспользованным морфием в подсобку. Она отперла дверь, убрала морфий и начала проверять наличие лекарств, автоматически проставляя галочки. Думала она в это время совершенно о другом — о шоколадном сеттере на летней поляне, о мальчике с бархатной кожей, спящем в стойле для пони. Поэтому и заподозрила что-то неладное только тогда, когда стала закрывать дверь. Она усилием воли стряхнула с себя сон и проверила все с самого начала. Так и есть — недоставало ста граммов морфия.

В коридоре показался Гай и доктор Келси. Старый врач обнимал Гая за плечи. Он разговаривал с ним доброжелательно, тихим голосом. Фрэн держала в одной руке список лекарств, а в другой наготове шариковую ручку. Она колебалась, глядя на двух мужчин, остановившихся у лифта. Гай медленно повернул голову в ее сторону. Лицо у него было какое-то опустошенное. Она испытующе посмотрела в его настороженные глаза, затем очень медленно отвела взгляд, сделала запись в книге, положила ее обратно на полку, вышла и заперла дверь.

Подошел лифт. Она попрощалась со старой сиделкой, зашла в лифт и молча встала между Гаем и доктором Келси. Выходя, Гай пробормотал: «Нет, я скажу им сам». А доктор Келси сказал:

— Держи себя в руках, Гай. Свидетельство о смерти я сейчас выпишу.

Фрэн вышла на улицу через боковую дверь и пошла к стоянке машин. Она слышала, как сзади под ногами у Гая хрустел гравий. Когда шаги затихли, она вернулась, подошла к его машине, окно которой было открыто, и сказала тихо: «Прости меня».

— За что, Фрэн?

— За мое вчерашнее поведение.

— Забудем об этом.

— И Лэрри жаль.

— Спасибо тебе, Фрэн.

— Гай… — Ей хотелось закричать. — Гай… Гай… Гай! — Все слова вылетели у нее из головы. Она нервно засмеялась и сказала: — Между прочим, Паркер сегодня выписывается, а это уже кое-что… кое-что.

Она вдруг замолчала, повернулась и быстро зашагала к общежитию медсестер. Она чувствовала, что он смотрит ей вслед, и мотор затарахтел только тогда, когда она уже вошла в дом и села на кушетку, рассеянно думая о своем почетном знаке из зеленого фетра и о самой большой своей лжи.

Раненая лошадь, малыш в пыли и выстрел из револьвера, сделанный Гаем, — все это ей перестало сниться. Зато теперь в коротких лихорадочных снах ей грезились медсестра с толстыми ногами, забытые шпоры Поля Ривера, обед в китайском ресторане, тихий смех, нежные прикосновения рук и какая-то большая черная дыра, в которую она иногда проваливалась и летела в бездонную, все сгущающуюся темноту.

Она схватилась за края кровати — в черной дыре что-то зашевелилось. Зашуршали по гравию шины, хлопнула дверца автомобиля, послышался звук шагов, замерший на газоне, потом она услышала, как кто-то осторожно поднимается по ступенькам крыльца. В дверь трижды очень тихо постучали. Проснулся и жалобно закричал Питер.

Она села на постели. Близился рассвет. Было только двадцать минут восьмого. Еще не привозил молоко Белкнап и не разносили газеты. Накинув халат, она вышла в коридор и увидела через стеклянные боковые панели двери силуэт Гая. Он стоял точно так же, как в ту далекую ночь, и она, как тогда, спустилась по лестнице, скользя одной рукой по перилам, а другой придерживая полу того же самого халата из набивной ткани, и черные ее волосы были рассыпаны по плечам.

Она открыла дверь и увидела лицо, похожее на маску. Какой он неприкаянный и усталый, подумала она. В руках Гай держал саквояж.

— Ты забыла его в машине, — сказал он.

— В машине?

— Вчера, когда я привез тебя из Фалмаута.

— Ты мог бы отдать его позже. — Она распахнула дверь, и он вошел, поставил чемодан у лестницы и направился в гостиную. Она шла за ним, плотнее запахивая халат, хотя сейчас в это не было необходимости: руки, которые ласкали ее, исчезли, а на их месте образовалась черная, бездонная дыра.

— Что-то с Лэрри, — сказала она, наконец.

— Да.

— Кофе будешь?

— Если тебе не трудно.

Она пошла на кухню и приготовила быстрорастворимый кофе. Миссис О’Хара в ночном чепце выглянула из своей комнаты, расположенной рядом с кухней. «Все в порядке», — сказала ей Мар, и голова мгновенно исчезла. Мар услышала, как прокричал какой-то вздор Питер, как беспокойно заходил Гай по широким доскам пола в гостиной. Потом, когда она подала ему кофе, Гай вдруг посмотрел на нее и сказал: «Он умер сегодня ночью, прости меня, но я рад этому, я люблю тебя, Мар». Он произнес это на одном дыхании.

В морозном сумраке раннего утра застыли силуэты деревьев. Она посмотрела на деревья, потом перевела взгляд на дрожащие руки Гая, которые держали розовую фарфоровую чашку. «Он так ничего и не узнал, — сказала она, наконец. — Вчера вечером он был без сознания, поэтому я и не рассказала ему».

— Мар… Мар… Мар…

Она видела безумную боль в его глазах и чувствовала, как обливается слезами его душа, и ей тоже хотелось плакать, но она не могла, потому что не могла еще поверить в то, что бесконечному умиранию этих долгих месяцев пришел конец. «Господи! — хриплым шепотом сказала она. — Ты услышал наши молитвы».

— Перестань, Мар.

Она закурила сигарету и услышала шаги в коридоре на втором этаже. Гай тоже услышал их и крепко зажмурился, потом снова открыл глаза и изо всех сил постарался взять себя в руки. Заскрипела лестница, и минуту спустя в дверях показался Сэм. Его редкие волосы были всклокочены, на щеках темнела щетина, руки беспокойно теребили пояс черного халата. Он, мигая, смотрел на них в тусклом утреннем свете. «Гай, — сказал он. — Какого черта!» Мар увидела, что у него дрожали губы, и услышала, как он сказал: «Да, да… я понимаю… Да, да».

— Мне очень жаль, — сказал Гай.

— Когда?

— Несколько часов назад. Мне очень жаль.

— Ну да, еще бы.

— Я могу дать тебе успокоительное, Сэм.

— От тебя мне ничего не нужно.

Гай облизнул пересохшие губы. Он встал, дотронулся до плеча Сэма и пошел к выходу. Мар последовала за ним. В дверях Гай обернулся и посмотрел ей в лицо. Он хотел что-то сказать, потянулся к ней, но сразу же, словно обжегшись, отдернул руку. Ей хотелось прижаться к нему и заплакать. Хотелось услышать от него слова утешения и самой сказать что-нибудь утешительное, но это было невозможно и не только из-за Сэма, но и потому, что здесь незримо присутствовала смерть, встретившись с которой каждый человек чувствует трепет и бесконечное одиночество.

— Я все сделаю, что смогу, — сказал Гай. — Но кто-то… но ты должна распорядиться.

— Я понимаю.

— Позвони в похоронное бюро. Мистер Худ все устроит. Кроме того, надо связаться с доктором Треливеном.

— Да.

— Ну, я пойду?

— Да. — Она заглянула в красные больные глаза Гая и осторожно дотронулась до рукава его твидового пиджака. Он повернулся и исчез за дверью.

В гостиной Сэм готовил себе выпивку. Впрочем, она была уверена, что сегодня он не напьется. Просто ему надо чем-то заняться, а это самое привычное для него дело. Виски только снимет напряжение да напомнит ему, что когда-нибудь, вот в такое же раннее утро, и он сможет избавиться от кошмара собственной жизни.

Питер прокричал свое: «Черт побери!»

Сэм набросился на него: «Замолчи сейчас же!»

— Сэм, — умоляюще начала она, и тогда Сэм, крепко сжимая в руке бокал, повернулся и жестко сказал:

— Я знал, что так будет. Мне надо было найти другого врача, специалиста.

— Ты не прав, Сэм.

— А ты даже не плачешь. Тебе даже не хочется поплакать? Совсем не хочется? Неужели тебе все равно?

— Не все равно, Сэм.

— Тогда почему ты не плачешь?

— Я плачу, Сэм. Ты просто не видишь моих слез.

— Он умер. Ты понимаешь? Умер, умер, умер! — голос у него сорвался, он выплеснул на пол виски, снова повторил: — Умер, умер, — и швырнул пустой бокал в камин. Потом сел на диван, обхватил голову дрожащими руками и зарыдал в голос.

Она приблизилась к нему. Сэм отмахнулся.

— Уйди, оставь меня в покое. — Она помедлила немного потом повернулась и стала подниматься по лестнице. В спальне она опустилась на кровать и посмотрела на портрет жены Сэма в позолоченной раме и подумала, что жена Сэма мертва. Потом перевела взгляд на черные ветки деревьев за окном. И они тоже были мертвы. Мар разгладила на коленях набивной халат и вдруг почувствовала резкую боль в животе. Она скорчилась, потом снова выпрямилась и постаралась не думать ни об этой боли, ни о том, куда пойдет и что сделает, и что с ней будет потом. Она думала только о том, что происходит сейчас, слушала доносившиеся снизу рыдания Сэма и ждала, когда и она, наконец, сможет заплакать. Просто сидела и ждала.

Цезарь приветливо залаял, когда Гай открыл боковую дверь и вошел в приемную. Он сказал: «Привет, старина, привет», — потрепал пса по коричневой голове, поставил свой чемоданчик у письменного стола и пошел в гостиную. Его качало, и, присев на потрескавшееся кожаное кресло, Гай сказал себе, что это с похмелья. Обычное дело. Перебрал накануне, не спал, ну, и нервы немного пошаливают. Через несколько часов он будет в норме.

Он встал, прошел в кабинет, достал из ящика стола склянку, проглотил две таблетки нембутала и запил их водой из термоса. Вода была застоявшаяся. Его затошнило. Он положил голову на стол, медленно скосил взгляд и остановил его на черном чемоданчике. «Все кончено, — сказал он. — Кончено, кончено, кончено! И забыть об этом!» Он открыл чемоданчик, вынул оттуда пустую бутылочку из-под морфия и бросил ее в мусорную корзину. Все!

Заскулил Цезарь. Гай, спотыкаясь, побрел на кухню и накормил его. «Если зазвонит телефон, — ласково обратился он к собаке, — поднимись наверх и разбуди меня. Договорились?»

Он поднялся по узкой лестнице к себе в спальню, где через многостворчатое окно пробивался слабый утренний свет, снова спустился по лестнице и открыл двери, чтобы услышать телефон, если Цезарь вдруг не залает.

Поднявшись наверх, он умылся холодной водой, увидел в зеркале свой дикий, воспаленный взгляд, прошел в комнату, лег и стал смотреть в потолок на дырку от пули. Сейчас он уснет, и ему приснится сон, но не тот, который мучил его так долго, став настоящим проклятием. Нет, у него теперь будут другие сны. Даже пьяному, бесчувственно пьяному, и измотанному, ему уже никогда не пригрезится Чарли Чаплин. Он убедился в этом. Сегодня. Пьян, а Чарли не появляется. Исчез, вытесненный воспоминаниями о недавних событиях. Хотя Гай был и рад тому, что Чарли распрощался с ним, в то же время в предчувствии более жутких кошмаров он молил Бога, чтобы видение вернулось.

Он закрыл глаза и постарался вспомнить, что он делал и где был с того момента, как сел в машину и помчался в холодную ночь. Два бара… нет, не в ресторане Пата… за городом… Темная дорога… чуть не врезался в дерево… слепящий свет фар встречной машины… нога на тормозе… «Ну и накачались же вы, мистер!»… Настоящая ловушка… Два ряда, а раньше был один… Что-то случилось с управлением… свернул влево… выбился из ряда… слишком узкая дорога… слишком малы двери гаража… содрал краску с правого переднего крыла… надо бы купить гараж побольше… Цезарь лает… Выпустить его… хватит пить… шел, бесконечно долго шел к лодочной станции… вверх по лестнице, затем вниз — в каюту «Джулии»… сел на кушетку… холодно… Здесь была Мар… такая теплая… дважды… такая теплая… даже когда он не касался ее, от нее все равно шло тепло… Больше не могу… холодно… поднялся на палубу, спустился по лестнице… Цезарь ждет его… споткнулся, упал… Цезарь заскулил… пошатываясь, долго шел вдоль берега мимо завода Сэма, мимо яхт-клуба… мимо летних коттеджей… коттеджа, где жила Джулия с родителями… занятого теперь другими людьми… родители умерли… Джулия умерла… все умерли… Одни дюны кругом, холод, леденящий душу, холод… вот здесь его тайник, пещера под дюнами, укрытая от ветра… сесть, привести мысли в порядок… послушать шум прибоя, посмотреть маяк на мысе Кивера… песок весь замерзший, колючий, слипшийся в большие комья… как холодно… Цезарь здесь… скулит. «В чем дело, старина?»… Навалилась дремота… Потерялась шляпа, отлетела с пиджака пуговица, песок набился в туфли… Тяжкое пробуждение… серое небо… все так же холодно… и Цезарь скулит не переставая… встал на колени, посмотрел на дюны, увидел свой дом с галереей на крыше… Чарли Чаплина не было… прыгнул уже на скалы, оросив своей кровью спящие тюльпаны… Крест на церкви Святого Иосифа… не золотой… черный… жутко черный, зловещий… Дрожь от холода и страха… Встал и побежал к дому. Цезарь не отставал от него… вошел в прихожую… в кабинете зазвонил телефон… снял трубку… Фрэн… надо взять себя в руки… «Алло… Доктор Монфорд слушает».

— Гай, это Фрэн.

— Здравствуй, Фрэн. Что-нибудь случилось?

— Мистер Макфай, Лэрри.

Мистер Макфай. Лэрри. Гай открыл глаза и напряженно прислушался. Слава богу, что он услышал звонок. Ведь он, Гай Монфорд, должен приходить на помощь по первому зову. В любое время. Он не сомневался, что так будет и впредь.

Глава XVII

Известие о смерти Лэрри Макфая быстро облетело город. Фрэн сказала Иде Приммер, которая только вздохнула в ответ: «Он был такой милый». А толстая старая сиделка поделилась печальной новостью с Паркером Уэлком, и он воскликнул: «Ради Христа, принесите мою одежду!» Паркер подумал, что Нэнси Месснер недостаточно опытна, чтобы справиться с таким деликатным делом, поэтому ему, черт возьми, лучше сейчас же поехать в редакцию.

Полли Уэлк зашла за мужем в 8.15. Паркер сказал: «Что ты так тащишься? Нельзя ли побыстрее?» И добавил: «Если бы ты могла втиснуться на место водителя, нам не пришлось бы идти пешком».

Он шел на четыре шага впереди нее и обдумывал рассказ, который собирался написать дома и продиктовать по телефону Нэнси.

Полли изо всех сил старалась не отставать от мужа. Она дважды чуть не упала на скользком тротуаре, с трудом, тяжело дыша, поднялась по ступенькам, ввалилась в коридор, буквально рухнула в кресло, с облегчением вытянув ноги, и тут же схватилась за телефон.

Миссис Маннинг спросила:

— Ты уверена, Полли? — И потом: — Ах, бедная девочка. Что же она теперь будет делать? Я была уверена, что это случится на этой неделе.

— Почему ты была так уверена?

— Просто знала. — Миссис Маннинг знала, потому что прочла гороскоп Лэрри. Она, однако, ни за что бы не призналась в этом, как не говорила ни одному человеку о том, что живет исключительно по звездам и что даже замуж за судью вышла потому, что по гороскопу это сулило удачу. «У меня было предчувствие», — сказала она заговорщически, повесила трубку и сразу же набрала телефон миссис Треливен, иначе бы Полли ее опередила. «Бедная девочка, — сказала она миссис Треливен. — Как ей теперь быть? Я была уверена, что это случится на этой неделе».

Однако Фрэнсис была женой священника и знала обо всем уже добрых полчаса.

Фрэнсис повесила трубку и подумала, что она ведь и сама может позвонить кое-кому. В конце концов, она узнала об этом одной из первых, хотя муж и предупреждал ее, что она, будучи женой священника, не должна сплетничать и рассказывать то, о чем не имеет права говорить людям. Людям — может быть, но одному человеку — это совсем другое. Она позвала мужа, однако он принимал душ, и шум воды заглушал ее голос. Не хочет слушать — ну и не надо, подумала она и торопливо подошла к телефону. Он зазвонил под ее рукой.

— Фрэнсис, — сказали в трубке, — я очень тороплюсь, но… умер Лэрри.

— Я знаю, — сказала Фрэнсис устало и поверженно, а миссис Коффин продолжала трещать, как будто сообщала самые свежие новости.

— Умер во сне этой ночью, и я подумала, что тебе, как жене священника, следует быть в курсе.

— Я в курсе, — беспомощно сказала Фрэнсис.

— Мне сообщил об этом Чет Белкнап, а он услышал это в больнице, когда привозил туда молоко. Он сразу зашел ко мне, понимаешь? И, разумеется, я подумала, что прежде всего надо сказать об этом тебе и… Алло? Алло?

Фрэнсис повесила трубку. Душ перестал шуметь. «В следующий раз, — подумала она. — В следующий раз…»

Миссис Коффин смеялась, сидя у телефона на кухне.

— Фрэнсис в ярости, — сказала она своему мужу, — потому что я узнала раньше ее.

— Ну и что? — удивился он.

— Помнишь, Сай, как ты катал Лэрри на лодке?

— Да. — У Сая было грубое, обветренное лицо. Он сидел за покрытым засаленной скатертью столом в пропахшей рыбой рабочей одежде и пил кофе.

— Как давно это было. — Миссис Коффин замолчала, рассматривая дубленое лицо мужа и думая о том, как она могла выйти замуж за этого человека. Она была очень молода тогда, а у него были восхитительные жилистые руки и плоский твердый живот, и мужской силы хоть отбавляй. Постель стала для них ритуалом — в десять вечера и в пять утра (рыбакам приходится вставать очень рано), но она так ни разу и не забеременела. Все это давно кануло в прошлое, да и Сай уже не тот молодой сластолюбец, а всего лишь работяга, пропахший рыбой, у которого только и есть, что старая, разбитая лодка. Хотя она и продолжала его любить, все же ей было ужасно досадно. Если бы к ней вернулась молодость, если бы она знала тогда то, что знала теперь, — можно спать с кем угодно, но нельзя выходить замуж за кого попало. И несмотря на то, что миссис Маннинг, наверное, за всю жизнь ни разу не испытала оргазма, все равно в конечном итоге она со своими деньгами и плюгавым мировым судьей — выиграла. У нее были богатство и положение в обществе. Она выиграла.

— Ты сделала бутерброды? — спросил Сай.

— В чем дело, Сай? Что случилось?

— Сардины больше не клади. Или ты думаешь, что я истосковался по рыбе?

— Я спросила, что случилось с нами.

— Просто постарели, — сказал Сай.

Миссис Коффин вздохнула. Когда-нибудь она откроет чайную, и люди будут приходить туда издалека и говорить: «Не правда ли, как все изысканно у миссис Коффин?» Когда-нибудь… Когда-нибудь…

Руфь Кили узнала новости от мистера Кастнера, отпиравшего дверь своей бакалеи. Он говорил не торопясь, по своему обыкновению суховато и скучно, а Руфь только молча покачала головой и пошла дальше. Она подумала: «Сэм… бедный Сэм… О Боже, Боже…» И вспомнила бутылку в ящике его стола и то, что случилось тридцать шесть лет назад, и как после возвращения из лечебницы они проводили сладострастные ночи в коттедже на берегу. Конечно, теперь она несколько старовата для секса и не может дать ему такое утешение. «Но все же я ему нужна, — подумала она. — Мы оба постарели, и я снова ему нужна… Пришел мой час». И она ускорила шаг и глубоко вздохнула, почти с облегчением, потому что наконец, слава богу, она снова была кому-то нужна. Больше всего ее радовало то, что этим человеком оказался Сэм.

Глава XVIII

Во второй половине дня начал моросить пронизывающе холодный дождь, поэтому мужчины были в водонепроницаемых куртках, а многие женщины надели поверх шуб пластиковые плащи.

На отпевании Гай сидел один. Он вернулся с вызова на побережье, сел сзади, даже не расстегнув пальто, иначе бы увидели, что он не успел сменить свой серый костюм на что-то более подходящее.

В церкви было полно народа, все ждали доктора Треливена. Гай обвел взглядом присутствующих с чувством неожиданной горечи. Скольким из этих людей и впрямь не безразличен уход Лэрри? Кто из них пришел бы сюда в этот несчастный день, если бы Лэрри не привезли домой издалека или если бы он умер от какой-нибудь обычной болезни, да еще в пожилом возрасте? В больнице это первый случай болезни Ходжкина. Это заболевание более редкое и более драматичное, чем рак или инфаркт. Весь город сопереживал Лэрри, и теперь, когда он умер, все оказались как бы причастными к этой смерти. Точно так же толпы людей присутствовали на похоронах маленькой девочки, изнасилованной и задушенной сумасшедшим. Кроме нескольких человек, действительно знавших ребенка, остальные были профессиональными плакальщиками — людьми, которые жаждали трагедии (чем ужаснее — тем лучше) и потом скорбели, может, даже и искренне, не столько по усопшей, сколько по ее жуткой кончине.

Нет, пожалуй, он не прав. Несмотря на то, что Лэрри долго жил в родном городе, все же многие помнили его, и, возможно, большинство из присутствующих искренне оплакивало уход любого прихожанина — независимо от того, насколько хорошо они знали его при жизни, как часто он посещал богослужения и активно ли участвовал в церковных делах.

Эта мысль несколько успокоила Гая. Он спросил себя, сможет ли он когда-нибудь стать прихожанином этой церкви, потом подумал, что содеянное им, невзирая на причины, считается таким же тяжким грехом в этой вере, как и в той, которую он когда-то считал своей. Свои грехи никому не передашь, не станешь ведь торговать ими вразнос. Может быть, если бы он исповедался, то был бы прощен, но он не понимал, как можно каяться в поступке, который в глубине души вовсе не считаешь греховным. В глазах церкви это был грех, в глазах правосудия — преступление. А сердце Гая Монфорда даже теперь, когда он был трезв и ясно мыслил, говорило ему, что это был милосердный акт, хотя преступил он и церковный, и гражданский законы.

Доктор Треливен появился среди настоящей выставки цветов, опустошившей магазин Хилла, которому пришлось спешно заключить ряд убыточных сделок с цветочными магазинами Харпсуэлла и Гианниса. Священник возвышался торжественно и глубокомысленно над толпой прихожан. Дождавшись полной тишины, он начал короткую службу.

Гай смотрел, как поблескивают очки доктора Треливена. Он прислушался к словам: «…Известный молодой человек… спортсмен… благородный… храбрый… солдат… безвременно… горькая утрата для всех, кто его знал…» Гай подумал, что Джон Треливен не такой наивный, каким иногда кажется. Этот человек знал свое дело. Знал своих прихожан. Он понимал, что такое смерть и как относятся к ней люди в маленьких городках, знал, что они хотят услышать и во что они предпочитают верить. Он говорил старые, затертые, банальные слова, словно у него была картотека проповедей на случай смерти людей любого пола и возраста — стариков и старух, мужчин в расцвете сил и женщин среднего возраста, молодых мужчин и молодых женщин, детей и младенцев.

Да, доктора Треливена глупцом не назовешь.

— …его жена и отец, — говорил священник, и несколько голов слегка повернулось туда, где в первом ряду рядом с Сэмом сидела Мар, склонив голову. Ее черные волосы сливались с черной шляпой, только над воротником пальто белела полоска шеи. Гай посмотрел на эту белую полоску и опустил голову, потому что началась молитва. И как недавно он просил у Бога смерти для Лэрри, так теперь он страстно молился за жизнь Мар, но знал, как знал и тогда, что все зависит от него самого и Бог тут совершенно ни при чем.

А дождь все не прекращался. Лобовые стекла многих автомобилей покрылись изморозью, и прежде чем похоронная процессия смогла тронуться в путь, водителям пришлось счищать ледяную пленку руками в перчатках или пластиковыми скребками. Было в этом что-то будничное, даже, пожалуй, несколько неприличное, портившее торжественную церемонию.

Протестантское кладбище находилось всего в нескольких кварталах от церкви. Гай следовал на своей машине за машиной Мар и Сэма. Щелками «дворники», смывая ледяной дождь. Впереди неясно виднелась белая шея Мар, а через покрытое изморозью заднее стекло его собственной машины — включенные фары следовавших за ним автомобилей. Процессия представляла собой такое мрачное зрелище, что Гай искренне подумал: «Лэрри сейчас спокойнее и лучше, чем провожающим его в последний путь».

Хотя служитель кладбища в день похорон перекапывал землю вокруг могилы несколько раз, все-таки она снова успела замерзнуть, и доктору Треливену пришлось скрести ее ногтями, чтобы набрать более или менее приличную горсть.

«Плоть, прах, тлен;

в надежде воскреснуть для вечной жизни».

Ком мерзлой земли стукнулся о крышку гроба, и люди молча заплакали под своими черными зонтиками.

Зонтик Иды был достаточно большой, чтобы укрыть от дождя их обеих. Но Фрэн нравилось чувствовать на лице дождевые капли. Влага была холодной, она напоминала ей и фруктовое мороженое на палочке, и купания в гранитовом бассейне, и другие приятные вещи ее придуманного детства. Это отвлекало ее внимание от гроба и монотонного голоса священника, зловещих черных силуэтов деревьев и замерзших венков, и трогательных маленьких флажков на солдатских могилах, которые тоже застыли и даже не трепетали на ветру.

Потом неожиданно все кончилось.

— Ты промокнешь, — прошептала Ида.

Фрэн не ответила.

— Давай под мой зонтик.

Фрэн покачала головой. Растаявшая льдинка соскользнула с ее лба. Она увидела, как Сэм Макфай наклонился и дотронулся до камня рядом с могилой Лэрри. На нем была надпись: «Кора Макфай… Любимая жена… 1895–1921». Сэм провел рукой по надписи. Рука без перчатки дрожала на холодном камне. Сэм медленно распрямился и посмотрел на Гая Монфорда. Вся левая сторона его лица начала дергаться, и в плачущих глазах был страшный укор. Миссис Макфай коснулась его руки. Сэм отшатнулся и быстро пошел прочь мимо блестящих от дождя надгробий и маленьких неподвижных флажков. Лицо его продолжало жутко дергаться.

— Пойдем, — позвала Ида.

Фрэн изо всех сил старалась не смотреть на миссис Макфай. Но не могла отвести от нее взгляда. Глаза ее словно застыли под холодным дождем. Люди расходились. И только миссис Макфай не двигалась с места. Она была очень печальной и очень красивой. Медленно подняв глаза от свежей могилы, она взглянула в лицо Гаю Монфорду. Он подошел ближе, кивнул и коснулся ее руки, очень мягко, как врач, — впрочем, подумала Фрэн, в такой момент врач вел бы себя несколько иначе.

— Ну что, — сказала Ида. — Ты весь день собираешься здесь стоять?

Фрэн крепко зажмурила глаза, потом снова открыла их.

— Нет. Я уже иду.

Гай услышал ее голос. Он посмотрел на нее и слабо улыбнулся. И его глаза сказали ей все. Все — все до капельки — все было в этих глазах. О боже, каким глупым, наивным, сентиментальным ребенком она была!

Она повернулась и пошла вместе с Идой к больнице. Ида старалась прикрыть и ее своим зонтиком, но Фрэн по-прежнему предпочитала идти под дождем. Ида спросила:

— Ты видела миссис Макфай? Какое у нее милое грустное лицо.

Фрэн ответила:

— Да.

— Боже, представляю себе, что она должна чувствовать. Если бы мне пришлось вот так потерять мужа!

Фрэн промолчала.

— Поэтому, может быть, и хорошо, что я решила стать сестрой милосердия. Я хочу сказать, что одно время Гарри и слышать об этом не хотел. Но я без обиняков заявила, что моя профессия значит для меня гораздо больше, чем любой мужчина — кто бы он ни был. Я и теперь так думаю, поэтому как только у мужчин появляются серьезные намерения, я умываю руки, просто не хочу связываться. Конечно, с Гарри у нас дело зашло слишком далеко, а представь, если бы мы поженились и если бы он вдруг вот так же умер — такой же ужасной смертью…

— Да, — сказала Фрэн.

Они шли по мокрым тротуарам. Ида говорила о том, что ее поведение разбило сердце Гарри. Она говорила, что такое горе, должно быть, разбило сердце миссис Макфай. Только о своем сердце, разбитом Гарри в Рочстере, штат Нью-Йорк, Ида не сказала ничего, о сердце, разбившемся еще много раз во многих других местах незнакомыми мужчинами, никогда не приходящими на второе свидание.

Они добрались до больницы и прошли по обледенелому гравию к общежитию, куда когда-то заводили на ночь лошадей миссис Сайрис Миллз. Фрэн, не раздеваясь, села на кровать. Одна из сестер спросила:

— Доктор Келси был на похоронах? — Ида ответила: «Да», а старая толстая сиделка сказала: «Он вернется не раньше половины девятого».

Фрэн сняла платок со своих светлых волос и стряхнула с него растаявшие льдинки.

— Что с тобой? — спросила Ида.

— Ничего.

Зазвонил телефон. Из коридора позвали: «Фрэн Уолкер!» Фрэн встала и быстро пошла к телефону.

— Фрэн? — У Берта был обеспокоенный голос. — Я знаю, что ты была на похоронах, иначе я позвонил бы тебе раньше.

— Да, Берт.

— Знаешь… я подумал… погода такая паршивая. И мне одному ужасно тоскливо. Ты ведь никогда не была у меня дома, всегда отказывалась, что кто-то может тебя увидеть. Но сегодня, уж точно, на улице никого не будет…

— Да, Берт.

— И мы не были вместе — ты понимаешь, что я хочу сказать, — с той самой ночи.

— Я знаю. — Ей так хотелось, чтобы он перестал унижаться и умолять.

— И я подумал…

— Да, Берт.

— Так ты придешь?

— Да… Да… Да… Да! — Она почти кричала.

На другом конце провода некоторое время молчали. Потом Берт спросил с опаской: «В половине девятого сможешь?» Спросил, не смея поверить, что она согласилась.

— В девять, — сказала она.

— Фрэн…

— Я должна поговорить с доктором Келси. Я должна… поговорить с доктором… Келси! — Фрэн повесила трубку. Прижавшись лбом к телефону, тихо простонала: «О боже».

Потом пошла в ванную и умылась холодной водой.

Глава XIX

— Не спеши, Фрэн… Не спеши, не спеши. — Доктор Келси до боли в суставах сжал большие пальцы рук, потом постарался успокоиться и внимательно посмотрел на нарядно одетую девушку, сидящую в кресле напротив его стола. Она была хорошенькая, держалась спокойно, только странно блестели ее светлые глаза, и едва заметно дрожала полная нижняя губа. Он встал и выглянул в окно, опершись на подоконник своими крупными руками, потом обернулся и повторил: «Не спеши, Фрэн… не спеши».

— Я просто рассказала, как все было, доктор.

— Как было, да?

— Именно.

— Как все было. — Он снова сел, откинул со лба седую прядь. — А почему только теперь, Фрэн? Почему не вчера или не позавчера? Почему не той же ночью?

— Я сомневалась.

— Сомневалась в том, что было так, или в том, следует ли говорить об этом.

— И в том, и в другом.

— И в том, и в другом?

— Сначала я подумала, что ошиблась сама. Потом поняла — ошибки не было. Дело в том, что я уже отчиталась. Поэтому и решила промолчать, даже когда поняла, что ошибка не моя. Потом, на похоронах, я увидела мистера Макфая и жену Лэрри, и она была такая печальная, что я… я поняла, как дурно я поступила, подделав отчет и не признавшись в этом, когда уже все было ясно. Понимаете, мне было очень жаль доктора Монфорда, — что с ним творилось в последнее время…

— А теперь вдруг ты перестала его жалеть?

— Нет, сэр. Я просто не имею права молчать. В конце концов, я ведь признаю, что подделала отчет.

— Итак, — усмехнулся доктор Келси, — ты решила вступить на праведный путь.

Большие пальцы опять сошлись вместе, образовав пирамиду, которая сразу же была разрушена, и поросшие седыми волосками пальцы мощных рук доктора крепко сцепились. «Вот, значит, где собака зарыта», — подумал он.

— Я просто решила, что вам следует знать.

Ну что ж, он готов выслушать.

— Я хочу сказать, что, если бы я не пришла к вам, никто бы никогда не узнал об этом. За документацию отвечаю я, и поэтому другие сестры просто не интересуются отчетностью предыдущей смены. Да это и понятно. Почему они, собственно, должны беспокоиться о другой смене? И если бы я просто не упомянула в отчете эти сто граммов морфия, они бы не обратили на это никакого внимания. В конце концов, я за это отвечаю.

— А в самом конечном счете, — сказал доктор Келси, — за это отвечаю я.

— Да, сэр.

Она замолчала. Он изучающе смотрел на яркие глаза Фрэн и ее дрожащую губу. Нет, дело тут вовсе не в том, что она добросовестная медсестра. Если бы она доложила обо всем в тот же день, вот тогда можно было бы сказать, что она выполняет свой долг.

Если бы она старалась скрыть свою оплошность, он понял бы ее. Но что касается этого вздора насчет долга и справедливости… Просто чертовщина какая-то. Похоже, она имеет какое-то отношение к Гаю Монфорду и смерти Лэрри Макфая. И руководствуется исключительно чувствами, пытаясь замаскировать их справедливым негодованием.

— Фрэн, — сказал он, наконец. — Давай разберемся. Ты не видела, как доктор Монфорд входил в подсобку?

— Нет, сэр.

— А сменная сестра, мисс Приммер, а доктор Боллз — никто из них не видел доктора Монфорда с морфием?

— Нет, сэр.

— И тем не менее, ты уверена, что доктор Монфорд вытащил ключ из стола, пошел в подсобку, взял морфий, ввел его Лэрри и положил ключ на место — все сделал за то время, пока ты занималась миссис Роскоу в ожидании доктора Боллза и мисс Приммер.

— Да, сэр.

— И доктор Монфорд сам позвонил мисс Приммер?

— Да, сэр. Он велел мне идти к миссис Роскоу и сказал, что сам вызовет сменную сестру. Я давала пациентке эфир — доктор Боллз против общего наркоза. Он предпочитает, чтобы женщины рожали в сознании…

— Значит, доктора Монфорда, собственно, никто и не видел.

— Нет, сэр. Но я слышала, как он разговаривал в комнате мистера Макфая до того, как он в первый раз подошел к столу. Он сказал: «Если бы ты мог, Лэрри, если бы ты мог». Потом говорил еще что-то, чего я тогда не поняла, и только когда обнаружилась пропажа морфия, до меня кое-что дошло.

— Понятно.

— Ну — вот и все.

— Да, — сказал он, — вот и все.

«Вот и все,» — подумал он и устало поднялся. Закурил сигару и выпустил в окно большое кольцо дыма. Дым отрекошетировал от стекла, по которому снаружи барабанил холодный дождь. «Вот и все,» — подумал он снова. Он, черт побери, готов сделать вид, что ничего не понял. И если бы Фрэн остановилась на этом — ну, призналась бы, что подделала отчет и все, — тогда бы не было никаких проблем. Ни для кого.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Фрэн у него за спиной.

— Что ты сказала?

— Что вы собираетесь делать?

Он повернулся и снова пристально посмотрел на нее.

— А что бы ты сделала, Фрэн?

— Ну… это же преступление.

— Ну, а вдруг вообще не было никакой ошибки, Фрэн? И сейчас ты просто-напросто оговариваешь себя или даже лжешь?

— Вы же знаете, что это не так.

— Фрэн… Фрэн… — Он сел, обхватил руками седую голову, провел ладонями по густой шевелюре, по кустистым бровям и грубым чертам.

— Фрэн, тебе ведь, наверное, приходилось видеть, как доктор шлепал новорожденного слишком слабо или с запозданием? Родился урод, и врач видит это и шлепает его для видимости, и этот ребенок так и не делает первого вдоха, а мать остается в неведении. Как, впрочем, и все остальные.

— Да, сэр.

— А помнишь, Фрэн, как всего несколько лет назад недоношенные дети слепли у нас в боксах из-за неправильной подачи кислорода? Помнишь ли ты, как смотрела на некоторых из них, зная, что они будут слепыми и что вообще они не жильцы, то есть ни одного шанса — ну, скажем, фунта полтора весом, — а родители, конечно, переживали, ведь им-то никто не говорил, что ожидает их ребенка, поэтому они пребывали в полной уверенности, что все идет как надо, все превосходно — милое дитя сражается за жизнь. А потом ребенок умирал. Родители узнавали, Наконец, всю правду, поэтому горевали недолго. И заводили себе другого ребенка.

— Да, сэр, я помню это.

— Фрэн, ты когда-нибудь допускала небрежность в уходе за такими детьми? Случалось ли, что ты, например, отключала кислород или делала какую-то ошибку, приготавливая смесь для кормления? — Он наблюдал за ее лицом. Фрэн покраснела. Отвела глаза, потом прямо посмотрела на него.

— Это совсем другое дело, — сказала она.

— Ты уверена?

— Это же не явное действие.

— Выходит, что убийство из милосердия допускается, но только как результат преднамеренной небрежности, а не открытого действия? Я правильно тебя понял, Фрэн?

— Не знаю.

— Фрэн…

— Доктор Монфорд сделал это, я в этом уверена, иначе я не могу объяснить исчезновение морфия! И я не собираюсь разводить дебаты на эту тему! Я пришла сказать вам, что случилось, и я это сделала, хотя, может быть, и в ущерб себе. А вы пытаетесь доказать мне, что все, оказывается, было не так! — Она вскочила. Глаза у нее сверкали от возмущения, однако доктору Келси показалось, что в них была и вина тоже. Она вся напряглась и резко бросала слова прямо ему в лицо. «Да, без сомнения, тут замешаны чувства. Что-то личное. У нее это на лбу написано», — подумал доктор, когда она, резко повернувшись, пошла к выходу.

— Фрэн! — Она остановилась, рука ее застыла на ручке двери. — Спасибо, что ты мне все рассказала, Фрэн, и позволь, я займусь этим сам, Фрэн.

— Что вы сделаете?

— Что я сочту нужным. Как главный врач больницы.

— Вы ничего не предпримите. Оставите все, как есть.

— Пожалуйста, Фрэн. Прошу тебя. Умоляю. Позволь мне заняться этим.

Она колебалась. Потом сказала: «Не знаю… Не знаю». И вышла.

Мокрый снег стучал по стеклу. Пепел из трубки упал на стол, и он сказал: «Черт возьми! Черт возьми!» — и уставился на так и не рассыпавшийся серый комочек, словно пытаясь что-то рассмотреть в нем, как в кофейной гуще или магическом кристалле.

Квартира Берта Мосли над антикварным магазином «Йе Оулд» в восточной половине города состояла из гостиной, спальни, большой кухни и ванной. Квартиру вместе с мебелью он снял у миссис Маннинг, которая сдала в аренду и антикварный магазин. Новая хозяйка магазина, мисс Эдна Уэллис, взбалмошная старая дева среднего возраста, понятия не имела, как отличить настоящий антиквариат от обыкновенного хлама. Ее магазин был завален сломанными стульями, привезенными в Ист-Нортон из Гранд Рэпидса, штат Мичиган, банками для солений и бутылками «восхитительного» красновато-лилового стекла, обычными морскими раковинами, ужасными викторианскими портретами неизвестных предков в потрескавшихся золоченых рамах и другой «стариной», которую мисс Уэллис удавалось приобрести по дешевке.

Эдна была добродушной оптимисткой, которая постоянно носилась по городу в своем видавшем виды «форде», возвращалась домой с побитым молью плетеным ковриком или старым табуретом, обошедшимся ей в какой-нибудь доллар. Она продавала эти вещи в курортный сезон всего на несколько центов дороже, и ее клиенты понятия не имели о том, что они покупают и сколько это на самом деле стоит. Бывало, мисс Уэллис притащит домой очередное зеркало, к тому же, как правило, отколотое, и скажет Берту: «Когда-нибудь я раздобуду истинное сокровище, тогда и на мою улицу придет праздник».

Берт сильно сомневался в том, что она сможет распознать истинное сокровище, даже если вдруг откопает его в бухте Пиратов. Однако он привык к ней и иногда, одинокими ночами, с некоторым даже удовольствием прислушивался к доносившейся снизу ее бестолковой беготне.

Сегодня мисс Уэллис из-за похорон закрыла магазин раньше обычного, впрочем, Берту в любом случае не хотелось бы с ней встречаться именно сегодня. Холодный дождь превратился в снег, обещая к утру слякоть на улицах. Но утро его тоже мало беспокоило. Он уже успел сбегать в винный магазин и купить бутылочку отличного шотландского виски. Убрался в квартире, которую миссис Маннинг называла «меблированной», хотя все здесь было сломано, изношено и абсолютно ни на что не годно. И поскольку интерьером Берт не занимался, его пристанище выглядело почти в точности так, как и два года назад, когда он въехал сюда.

Может быть, Фрэн займется устройством его быта. Он представил себе ее гибкое тело — как она ходит здесь и предлагает сделать так или этак, — и ему стало хорошо и спокойно от этих мыслей. Какое-то время он сидел неподвижно, смакуя их, потом вдруг вспомнил это ее «Да… Да… Да!» и понял, что на этот раз не предвидится никакой сентиментальной чепухи. Фрэн никогда не уступала так легко и охотно. Всегда ее приходилось уговаривать. И потом, она никогда, никогда не соглашалась прийти к нему домой, боясь, что мисс Уэллис узнает и останется в магазине на ночь, и будет слушать и хихикать.

«Вот так, — подумал Берт. — Вот так. Ну что. ж, тем лучше». Ведь с той ночи в «Робинз нест» — а прошло уже несколько недель, — у него ничего не было с Фрэн, да, собственно говоря, вообще ни с кем, если не считать ту унизительную попытку переспать с Бетси. Бетси, подумал он. Черт тебя побери, Бетси! Спросила, не гомосексуалист ли он. Боже! Я тебе покажу — гомосексуалист! Да, сэр, вот так-то, сэр. Он торжествующе засмеялся про себя, пошел в ванную и тщательно причесал свои светлые вьющиеся волосы, сбрызнулся под мышками дезодорантом, умылся, выдавил крошечный угорь и переоделся в теплый спортивный костюм. Несколько небрежно — что верно, то верно. Но в то же время и достаточно опрятно. Пусть она будет здесь королевой. И она, без сомнения, будет, он был уверен в этом теперь, как никогда, — фактически впервые с тех пор, как они познакомились.

Он застегнул рубашку, отдернул пыльные ситцевые шторы и посмотрел в окно на падающий снег. Улица была безлюдна. Было уже десять минут десятого. Но он знал, что Фрэн придет, по тому, каким тоном она говорила по телефону. Он даже испугался тогда — так она была возбуждена.

Берт начал нервничать. Ожидание становилось невыносимым. Он решил выпить, налил себе немного виски и стал размышлять о том, стоит ли предложить Фрэн перейти в спальню или, может быть, просто выключить верхний свет здесь, в гостиной. Странное дело, но, встречаясь с Фрэн в течение вот уже нескольких месяцев, он совсем ее не знал. Она возбуждала его. Заставляла жутко ревновать. Он не раз серьезно намеревался сделать ей предложение и в то же время чувствовал себя неловко в ее присутствии. Он до сих пор не мог, например, предложить ей перейти в спальню, да и вообще что бы то ни было в этом смысле, пока она сама не делала первый шаг.

«Сегодня она уже сделала этот шаг», — подумал Берт.

Он допил виски и уже хотел было налить себе еще, когда, наконец, позвонили в дверь. Он вздрогнул и почувствовал, как у него гора свалилась с плеч. Он открыл входную дверь и позвал:

— Привет, заходи, — и Фрэн ответила: «Привет, Берт», — и поднялась в полутьме по ступенькам. Под желтым плащом на ней была надета твидовая юбка и розовый свитер. Она разделась, встряхнула мокрыми волосами и сказала:

— Вот, значит, где ты живешь, — и замолчала, оценивающе обводя глазами комнату.

— Будешь виски? — спросил Берт.

— Да.

Он пошел на кухню и приготовил виски для нее и себя. Когда он вернулся, держа бокалы в руках, Фрэн стояла у окна спиной к нему, слегка навалившись на подоконник, при этом ее бедра плавно округлились, а светлые волосы, отражаясь в темном стекле, отливали золотом.

— Пожалуйста, — сказал он, и она ответила:

— Спасибо.

Потом выпрямилась, взяла из его рук бокал и осторожно села на продавленный диван.

Он сел напротив нее на винтовой стул. Провел языком по пересохшим губам и увидел ее блестящие глаза, влажные губы и высокую твердую грудь под розовым свитером.

— Ну, Фрэн, — сказал он.

— Вот, значит, где ты живешь.

— Ты уже говорила это.

— Неужели?

— Что-нибудь случилось, Фрэн?

— Нет.

— Если ты хочешь поговорить со мной…

— С каких это пор, Берт, у тебя появилось желание разговаривать?

«Ей плохо, — подумал он. — Кто-то ее обидел». Он сказал:

— Ну, что ты, Фрэн…

— Так с каких пор?

— Если ты хочешь поговорить…

— Нет, давай лучше сразу займемся делом. — Она поставила на стол свой бокал и сняла свитер. Пробормотала что-то насчет розового платья с большим розовым бантом, затем сняла юбку, бюстгальтер и трусики, сбросила туфли и осталась в одних чулках. Быстро подошла к нему, опустилась перед ним на колени и все сделала сама так естественно и чудесно, что ему оставалось только слушаться ее, как слушается юный любовник свою первую женщину…

«На полу… прямо на полу» и «Какое у тебя прекрасное тело, Берт», и «Нет еще, Берт», и «Давай, Берт», и «Я помогу тебе, милый», и «Вот так, милый», — шептала Фрэн. Вдруг яростно царапнула ногтями его спину и неистово впилась зубами в его рот. Потом отпустила его и заплакала. Лежала лицом вниз на старом набивном коврике и плакала, и в тусклом свете тряслись ее обнаженные плечи, извивалось тело, дрожали ноги в чулках.

Берт попытался ее успокоить: «Фрэн… Фрэн…» «Ну что она так лежит», — подумал он, пошел в спальню, закрыл за собой дверь и оделся. Он был сейчас как выжатый лимон. Сидел на кровати и курил до тех пор, пока не услышал ее шаги по комнате. Подождал еще немного, чтобы она успела одеться, потом вернулся в гостиную и подлил ей виски, не поднимая на нее глаз.

— Прости меня, — пробормотала она, также отвернувшись от него.

— За что?

— Я использовала тебя. И чувствую себя виноватой.

— Ну что ты, мне было приятно. — Берт засмеялся, хотя он вовсе не шутил. Он налил себе еще виски, снова сел и подумал, что, наверное, он действительно ее любит, и когда-нибудь, когда они поженятся, когда-нибудь он, наконец, узнает ее как следует.

Казалось, она прочитала его мысли.

— Берт… я не смогу больше приходить сюда. Сегодня я использовала тебя, а иногда я позволяю тебе использовать меня. Но больше я так не могу.

— Я понимаю.

— Конечно, если бы мы были обручены, Берт, тогда было бы совсем другое дело. Я бы могла приходить сюда в любое время, и мы бы вместе немного привели в порядок эту квартиру. После свадьбы можно было бы даже поменять обстановку. А может быть, уехали бы в Бостон.

— Это было бы здорово, — сказал Берт, — я, конечно, говорю об этом, но, к сожалению, не могу этого сделать.

— Неужели ты совсем меня не любишь?

— Ты же знаешь, как я отношусь к тебе. Просто я не хочу застрять здесь на всю жизнь, заставив и тебя сделать то же самое.

Наступило молчание. Берт подумал о том, что он всегда хотел сделать Фрэн предложение. А теперь, когда он был уверен, что она его примет, вдруг заколебался. Он не хочет ее терять, и, возможно, когда-нибудь он и женится на ней. Но он не желает, чтобы его торопили, или подталкивали, или как-то компрометировали. В конце концов, размышлял он, отношения с Фрэн его удовлетворяют, и кто знает, не испортит ли все женитьба.

Фрэн закурила сигарету. Руки у нее дрожали.

— Я хотела кое-что рассказать тебе, Берт. Мне необходимо кому-то это рассказать.

— Что именно?

— Я бы хотела сначала выпить и услышать, что ты меня любишь.

— Как будто я не говорил тебе об этом тысячу раз! — Он снова наполнил бокалы. — Итак, мы обручены, — сказал он нетерпеливо. — Выкладывай.

— Ты серьезно, Берт?

— Тебе требуется письменное подтверждение?

— Нет, прости меня, Берт. — Она посмотрела в коричневую жидкость, потом подняла глаза и слабо улыбнулась. — Ну теперь, когда мы… обручены, я думаю, что могу говорить тебе все. То есть я просто должна тебе это сказать.

— Если к тебе пристает Паркер Уэлк…

— Нет… Я действительно должна тебе рассказать, Берт. Я ведь могу доверить тебе все что угодно, правда? Все-все?

— Ради бога, Фрэн, я тебя слушаю.

— Я имею в виду… ведь ты юрист, Берт. Кое-что случилось, и… я не могу молчать, Берт.

— Говори, — сказал он. — Мы обручены, поэтому никаких секретов. — Он сел и, потягивая виски, глядя в ее напряженное лицо, стал слушать ее сбивчивый рассказ и, когда она закончила, он изумленно воскликнул:

— Гай Монфорд! Кто бы мог подумать! Боже! Благородный, всеми любимый доктор Монфорд!

— Берт…

— Итак, Келси решил сам заняться этим? Уж он займется.

— Это не все, Берт.

— Ну, разумеется, он этим займется.

— Берт! — Она повысила голос, и он замолчал, покачал головой и посмотрел на нее. Теперь она почти зашептала: — Это не было убийство из милосердия, Берт. По крайней мере, дело не только в этом.

— О чем ты?

— Миссис Макфай…

— Что ты хочешь сказать?

— Я видела их вместе, Берт. Я видела, как он дотронулся до ее руки и что-то сказал ей на ухо…

— Ты с ума сошла!

— Нет, Берт, нет, — страстно заговорила она, подавшись к нему веем телом. Теперь он понял, откуда этот странный блеск в ее глазах, влажные губы и дрожащие пальцы. Фрэн отвергнута и охвачена ревностью, обидой и гневом. Да… без сомнения, это месть. Слепая месть. — Однажды Гай ездил в Бостон на съезд медиков. И, представь себе, именно в это время она отправляется навестить кого-то в Нью-Хавене.

— Фрэн… Ну и что из этого следует, Фрэн?

— Неужели ты не понимаешь, Берт? Неужели ты не понимаешь?

Он поднялся и зашагал по комнате.

— У тебя нет никаких доказательств, Фрэн, — сказал он и добавил: — Конечно, если бы я знал, когда именно он был в Бостоне… и название гостиницы, в которой он останавливался…

— «Статлер», а числа я могу узнать.

— Зачем ты мне все это говоришь, Фрэн? Зачем? — Хотя, конечно, он знал зачем, и знал, почему она была так неистова сегодня в любви и почему вдруг так захотела выйти за него замуж. Ему было больно и обидно, он чувствовал себя страшно уязвленным, но потом неожиданно ясно осознал, какие невероятные возможности ему открылись. Он был до такой степени потрясен этой мыслью, что сначала не мог ничего сказать, только сидел и качал головой.

— Фрэн… Тебе нужен мой совет — что тебе делать. Хорошо, я скажу. — Он повертел в руке бокал. Стекло было холодное, а его ладони горели. Берт услышал свой голос, л ему показалось, что это говорит кто-то другой. С трудом верилось, что он, Берт Мосли, мог задумать такое. — Я скажу тебе, Фрэн. Иди к Ларсону Уитту. Прямо к шерифу. И расскажи ему все — все о твоем разговоре с Келси, о том, как он пообещал заняться этим делом, и о своей уверенности в его стремлении замять скандал во что бы то ни стало.

— К шерифу, Берт… а надо ли?

— Только не говори о своих подозрениях насчет миссис Макфай. Поняла? Ничего!

— Но почему?

— Есть на то причины, Фрэн. Зачем ее сюда вмешивать? Мне, например, она кажется очень порядочной женщиной. Не стоит ее трогать.

— Ну, не знаю, Берт. Даже не знаю.

— Фрэн… Фрэн… — Он сел рядом и обнял ее за плечи, и это было первым внешним проявлением его чувств к ней за все время их знакомства. Он погладил ее розовый свитер и сказал: — Поверь мне, все будет хорошо. По справедливости. И тебе не надо никого покрывать.

— Но ведь в свое время он помог нам, Берт. Дважды.

— Это совсем другое дело. Мы были невинными жертвами, и он защищал нас от скандала. А здесь убийство, Фрэн… Убийство… И в конце концов, мы тоже стараемся не допустить скандала. Даже не упоминаем о миссис Макфай. Итак, мы квиты. Начнем с самого начала. С убийства.

И все-таки Фрэн сомневалась. Берт уговаривал ее, утешал. Он говорил о скорой женитьбе и переезде в Бостон. Через год, а может, и раньше. Через полгода. Он только что вспомнил об одном своем старом приятеле, который может уже сейчас устроить его в солидную фирму. Все будет чудесно, и они уедут из Ист-Нортона с чистой совестью.

— Но его арестуют, — сказала Фрэн.

— Ну и что? Непредумышленное убийство. С отсрочкой исполнения приговора. Получит свое. Не больше, чем заслужил.

— Именно так, — сказала Фрэн. — Что заслужил, — хотя она имела в виду совсем другое, и Берт знал что. И это устраивало его как нельзя лучше. Он взял плащ Фрэн и накинул его ей на плечи. Она повернулась к нему и поцеловала его с облегчением и нежностью, даже с благодарностью. И этот поцелуй совсем не походил на все прежние. Потом она спустилась по ступенькам и вышла на улицу, где, не переставая, шел дождь.

Берт смотрел на нее через окно. Она шла медленно, с опущенной головой и выглядела какой-то несчастной в своем желтом плаще, пока, наконец, миновав освещенное уличным фонарем пространство, не растворилась в темноте.

Берт вылил в стакан остатки виски. Пожалуй, многовато, но, видит бог, теперь есть за что выпить. Утром он позвонит в «Статлер» — наведет кое-какие справки. Потом будет просто ждать. Впрочем, долго ждать не придется. Четвертая сессия Большого жюри уже собирается в здании суда.

— За Бостон, — сказал он, поднимая бокал. — Будь здоров, Гай… За здоровье Гая… Славный малый, Гай, за твое здоровье… И за твое, Колин Юстис… Окружной прокурор… Шишка на ровном месте… Важная персона… Мерзавец… На этот раз, Колин, ты вылетишь из своего кресла, как пробка.

Глава XX

Ларсон Уитт скрестил ноги, снова вытянул их, потом тяжело поднялся с плетеного кресла и посмотрел из окна на залив, в ту сторону, где находился мыс Кивера. Маяка не было видно, потому что всю ночь шел мокрый снег, и залив был словно затянут серой пеленой. Он взглянул на журнал, который только что просматривал — старый номер «Американского легиона», — и вспомнил, что Гай воевал во Франции. Наверное, ему часто приходится выслушивать рассказы своих пациентов о войне, сам же он никогда не говорил о своем военном опыте.

Из кабинета доносился приглушенный голос Гая, разговаривающего с пациентом. «Проклятие», — пробормотал Ларсон, швырнув на стол журнал, снова сел в плетеное кресло и предался размышлениям. Это был высокий, седой, неуклюжий человек, его вытянутые ноги доходили почти до середины коридора. Сейчас он очень нервничал. Он подобрал ноги и опять вытянул их, снова поднялся и стоял, вертя в крупных руках потрепанную серую шляпу, когда дверь кабинета открылась и из нее выпорхнула Эдна Уэллис.

Гай без пиджака вышел за ней.

— Успокойтесь, — говорил он. — Антиквариата у вас хватит года на два. Дайте хороший отдых себе и своей машине.

— Вы, между прочим, никогда ничего не покупаете, — обиженным голосом сказала Эдна.

— Обязательно куплю. Я видел в витрине прелестное зеркало.

— Оно немного отколото.

— Ну тогда банку для солений.

— Прекрасная вещь, — захихикала Эдна. Она кивнула Ларсону, вышла на улицу и стала на цыпочках пробираться по слякоти вдоль самшитовой изгороди.

Гай смотрел ей вслед и закатывал рукава рубашки на загорелых руках, одновременно разминая пальцы. «Уж слишком усердна», — подумал он и, повернувшись, спросил:

— Как дела, Ларсон?

— Прекрасно, — Ларсон смущенно кашлянул. — Прекрасно.

— Ты что-то покашливаешь.

— Гай… дело в том, что сегодня я пришел не как пациент.

— Ты имеешь в виду, что сегодня я — твой пациент.

— Нет, я… послушай, Гай… желательно заехать ко мне на пару минут. Есть разговор.

— А здесь нельзя?

— Пожалуй, там будет удобнее. — Ларсону было явно не по себе. Он мял в руках свою шляпу и неуклюже топтался на месте. — Может, ты уже знаешь… Если нет, тогда… тогда я должен сказать, что ничего подобного мне до сих пор не приходилось слышать.

— Я знаю о чем речь, — сказал Гай.

— Извини, Гай, но ты не знаешь. Боже, ты и представить себе не можешь.

— Я сейчас, Ларсон. — Гай зашел в кабинет и быстро вернулся, на ходу надевая пиджак и пальто.

— Фрэн Уолкер, — сказал Ларсон, глядя в окно.

— Я так и думал.

— По-моему, она истеричка.

— Нет, она не истеричка, — Гай тронул Ларсона за рукав. — Все дело здесь в чувстве долга — так это, кажется, называется, Ларсон.

Ларсон последовал за ним к выходу. Он был бы рад услышать от Гая какие-то вопросы, объяснения или аргументы. Но тот молчал и казался спокойным и уверенным в себе.

Они спустились с холма. «Дворники» медленно стирали с ветрового стекла серую кашицу. Мокрые комья снега летели из-под колес. Ларсон наблюдал за Гаем в зеркало и пытался обнаружить на его лице хоть какие-то эмоции.

— Все готовятся к Рождеству, — прервал он молчание.

— Да. — Гай посмотрел в окна на Санта Клауса, едущего в оленьей упряжке по Главной улице, на гирлянды из синих и красных лампочек вдоль фасадов магазинов, днем они выглядели уродливо — черные шнуры были заметнее самих лампочек. Все витрины были украшены к Рождеству, а на тротуаре перед супермаркетом стоял длинный ряд туго спеленатых елок, зеленеющих на фоне импровизированных ларьков.

— Наверно, в этот раз Рождество будет со снегом, — вновь заговорил Ларсон.

— Может быть.

— Ради бога, Гай! Ради бога!

— Спокойнее, — сказал Гай. — Я могу повторить то же, что сказала мисс Уэллис. Главное — не волноваться.

Ларсон сильнее сжал руль. Он-то, собственно, почему переживает? Это бессмысленно. В свое время он многих допрашивал — некоторые пытались спорить, другие впадали в панику, и лишь немногие держались спокойно. Однако Ларсон впервые видел человека, внешне равнодушного к тому, что могло в такой ситуации последовать. Он решил было, что произошла какая-то ошибка, что стоит задать несколько вопросов — и все прояснится. Однако, когда он упомянул Фрэн Уолкер, Гай сказал: «Она не истеричка», — это обеспокоило Ларсона, и он уже боялся смотреть доктору в глаза.

У бордюра, рядом со зданием суда, стояло много машин. Заседало Большое жюри, и, как всегда, город оживал на некоторое время, пока не наступал день, когда двадцать три члена жюри садились в свои машины и разъезжались кто куда. На лужайке, взобравшись на пушку времен гражданской войны и тщетно пытаясь сдвинуть с места пирамиду из ядер, играли дети в промокшей одежде.

— Наконец-то прикрепили их, — заметил Ларсон. — А раньше постоянно исчезали, потом в Торговой палате с ног сбивались, отыскивая новые. Интересно, кому нужны пушечные ядра?

— Из них получаются отличные якоря, — сказал Гай. — У меня самого был однажды такой якорь. Потерялся где-то в заливе.

— Ну надо же! — Ларсон припарковался и, войдя в здание, прошел в свой кабинет.

Там сидел судья Маннинг, лысый, морщинистый, сутулый, с добрыми, но какими-то безучастными глазами, который, казалось, что-то пристально рассматривал на полу, выкрашенном масляной краской. Он поднял глаза на вошедших, потом снова опустил Их.

— Кофе будешь, Гай?

— Спасибо.

Ларсон налил через старое ситечко горячий кофе. Взглянув на фотографию жены с двумя малышами на своем письменном столе, подумал, что все они живы только благодаря Гаю. И вообще, в чем, черт побери, дело? Что происходит?

— Я пригласил Колина Юстиса, — скрипучим голосом сказал судья Маннинг. — Надо бы подождать и Крофорда — присутствие окружного судьи в таких случаях желательно, — но он сейчас на заседании Большого жюри. Начнем без него, пожалуй.

— Новая фотография, — сказал Гай, рассматривая детей Ларсона.

— Снялись этой осенью. Растут как на дрожжах.

— Младшему надо бы удалить миндалины.

— Да я и собирался… — «Замолчи, — сказал он себе, — замолчи, замолчи!»

Ларсон сидел за столом и пил кофе без сахара. Судья постукивал своей тростью. Сверху то тише, то громче доносились голоса. Наконец, дверь распахнулась, и в комнату вошел Колин Юстис.

Колин был подтянутый молодой человек с редкими черными волосами, напряженным выражением лица, орлиным носом и острым взглядом немигающих глаз. Ходил он широко, размашисто, а говорил высоким резким голосом и даже самое незначительное замечание произносил так, словно это было нечто чрезвычайно важное. Ларсон не любил Колина. Слишком тщеславен, чтобы быть хорошим окружным прокурором. Слишком самоуверен. А на скандальные дела у него просто нюх. Если же ничего не найдет, то, как говорится, сам устроит.

— Вообще-то, я должен быть в суде, — недовольно заговорил Колин. — Авария в Сисайде — слышали, наверное? Парень был пьян, перебегал дорогу — убийство, и никаких сомнений, а эти наверху все что-то выясняют. — Он посмотрел на Гая.

— Доктор Монфорд, — сказал судья. — Вы знакомы?

— Наслышан, — сказал Колин. — Видел его в городе. — Он сел, потом встал, снова сел. Он был явно возбужден, но изо всех сил старался не показать этого, обдумывая, как бы лучше начать. — Итак, — сказал он, наконец, — давайте перейдем к делу. — Затем круто повернувшись к Гаю, продолжил: — Мисс Уолкер, медсестра из больницы «Миллз», пришла к Ларсону с довольно-таки серьезным заявлением. Ларсон связался с доктором Келси, который настаивает на том, что сам во всем разберется. Не знаю, правда, каким образом он собирается это сделать. Доктор Питерфорд произведет судмедэкспертизу трупа, и, если что-то обнаружится, — а мы считаем, обнаружится непременно, — у кого-то будут большие неприятности. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да.

— Понимаете, что вы и есть этот «кто-то»?

— Да.

— Убийство, — сказал Колин.

— Это говорите вы, я же так не считаю.

— Это говорит закон. А как вы назовете?

— Это не убийство. Он умер.

Колин не отрывал немигающих глаз от лица Гая.

Пытается его пересмотреть, подумал Ларсон, только с доктором этот номер не пройдет. Гай не отвел взгляда, наоборот, смотрел на Колина спокойно, почти доброжелательно, так что, в конце концов, тот встал и нервно зашагал по комнате, пахнущей масляной краской.

Повисло долгое молчание. Колин потянул себя за кончик носа и посмотрел через дверь на небольшой дворик с кирпичной пристройкой, где помещалась крошечная тюрьма.

— Хотите сделать заявление, доктор? Только, пожалуйста, без этой игры словами. Ясное, четкое заявление.

— Если это нужно.

— Я позову стенографистку.

— Записывать, собственно, нечего. Дело в том, что я просто не в состоянии честно обо всем рассказать. Но при вскрытии вы найдете морфий, и вводил его я.

— Это все?

— Все.

Колин снова уставился на него. Сбит с толку, подумал Ларсон, не знает, как к этому отнестись. С ним это впервые. Да, Гай здорово задел его самолюбие, и они все прекрасно это видели, но хуже всего то, что и Колин понимал, насколько невыгодно он смотрится рядом с Гаем.

— Вы знали, что он умрет, — сказал Колин. — Вы делали это сознательно. Предумышленно.

— Это был укол милосердия.

— Укол милосердия? Что за вздор?

— Ты разве не знаешь? — Ларсон почувствовал, что начинает терять терпение. — Может, это и противозаконно, Колин… Но Лэрри был старым другом Гая, и ты, по крайней мере, мог бы это понять.

— Если действие предумышленное и сознательное, то это расценивается как убийство. Что еще я должен понять? — Колин повернулся к Гаю. — А я считал вас порядочным человеком. — Вдруг он замолчал. — Гай очень медленно поднялся и стал наступать на Колина. Тот попятился и пронзительно вскричал: «Ларсон… Ларсон!»

Ларсон даже не шевельнулся. Всей душой он желал, чтобы Гай двинул этому подонку в морду. К сожалению, Колин не дал ему такой возможности. Взвизгнув: «В тюрьму его! Подозрение в убийстве!» — выскочил в коридор и уже оттуда, немного оправившись, крикнул им, что будет на месте, если только не понадобится Большому жюри по предыдущему делу, и стремительно пошел по коридору, щелкая по деревянному полу твердыми подошвами.

Судья Маннинг глубоко вздохнул. Гай сел.

— Простите, — пробормотал он.

— Ничтожество… Боже, какое ничтожество, — сказал судья Маннинг и добавил: — Извини, Гай, но Ларсону придется арестовать тебя. — Судья поднялся, опираясь на трость. Был он очень сутулый, почти горбатый. — Колин предъявил обвинение, поэтому тебе придется ждать решения Большого жюри.

— Я понимаю.

— Возьми себе хорошего адвоката, Гай. Есть один в Бостоне, по имени Кумсток. Мой старинный друг. Тебе понадобится адвокат, а лучшего ты не найдешь.

— Спасибо, судья.

— Это распоясавшееся ничтожество… Что я могу сделать… Я жалкий судьишка. Могу лишь посоветовать нанять хорошего адвоката. Впрочем, я сам позвоню Кумстоку. — Он снова сел, с трудом переводя дыхание. Плохо выглядит, подумал Ларсон, и слишком уж близко принял все к сердцу. Хороший старик, хоть злые языки и болтают, что он женился на деньгах. Добрый, очень мягкий человек, Ларсон мечтал когда-нибудь увидеть старого судью Маннинга в кресле Крофорда Страйка.

— Ну, — сказал Ларсон, — пойдем Гай. — Глухо стуча ботинками, они прошли по короткому коридору, свернули направо в кирпичную пристройку, где за письменным столом сидел Вилли Ной, а наверху помещались две камеры. Вилли спал. Он проснулся от собственного храпа, вскочил на единственную здоровую ногу и уставился на доктора Монфорда.

— Док, — сказал он, растерянно моргая глазами. — Какого черта, док?

— Как нога, Вилли?

— В ненастье ноет. Жена говорит: «Если бы ты был настоящим рыбаком, ты бы никогда не прищемил ее на пирсе. И тебе не пришлось бы работать тюремщиком». А я ей отвечаю, что это не та часть тела, о которой ей следует беспокоиться. С той все в порядке. — Он оглушенно захохотал над собственной шуткой, потом вдруг резко оборвал смех и опять заморгал, растерянно переводя глаза с Гая на Ларсона, открыв тонкогубый рот, поворачиваясь на здоровой ноге всем своим худым сутулым телом. — Что за черт? — повторил он. — Что за черт? — Он продолжал бормотать это, отпирая дверь камеры и пропуская в нее Гая, который устало опустился на койку.

— Если ему что-нибудь понадобится, Вилли…

— Конечно, Ларсон, конечно, — Вилли опять заморгал. — Может, в картишки сыграем, док?

— Отлично, — сказал Гай. — Решетчатая дверь захлопнулась. Он откинулся на кушетку и стал смотреть вверх, на маленькое окошечко.

Ларсон прошел с Вилли по коридору, растолковывая ошарашенному рыбаку что к чему.

— Относись к нему помягче, Вилли. Уж лучше пусть он сидит здесь, чем в Траусделле, тем более, что смежная камера тоже, как правило, пустует, если не считать коротких визитов пьяных водителей и других нарушителей спокойствия.

— И Шеффера-пьяницы. Он практически живет там. Ларсон нахмурился.

— Да, — сказал он и добавил: — Боже, боже. — И направился в свой кабинет, вспомнив все подробности скандала, связанного с Шеффером. Нет, этих двоих вместе помещать нельзя. А впрочем, подумал он, какая разница — дело-то давнее.

Дверь в конце коридора хлопнула. Слышно было, как прихрамывая, вернулся к своему столу Вилли.

— Если захочешь сыграть в карты, то скажи, док. — Он говорил запинаясь, словно выдавливая из себя слова. — Соседняя камера пустая, так что беспокоить тебя никто не будет. Разве что я. Я иногда ночую там, если поругаюсь с женой. — Он сел, и стул заскрипел под ним. — Единственное место, где можно как следует выспаться.

— Я был бы тебе очень благодарен, — ответил Гай, — если бы ты попросил Ларсона связаться с доктором Келси. Пусть он присмотрит за Цезарем. И передаст кому-нибудь моих пациентов.

— Конечно, доктор, конечно. — Вилли склонился было над телефоном, висевшим у него прямо над столом, потом сердито бросил трубку и пошел вниз по коридору.

Койка была жесткой, однако достаточно удобной. В двух зарешеченных окнах виднелись ветки дуба, с них стекала талая вода, и они были черными и блестящими.

Гай закрыл глаза. Сейчас, в темноте, спокойствие покинуло его, казалось, напряглась каждая клеточка его тела. Он почувствовал, как взмокла от пота рубашка. Собственно, спокойным он никогда не был и прекрасно отдавал себе в этом отчет. Невольную попытку доказать себе, что ничего его не волнует, можно было, пожалуй, назвать обыкновенным притворством. Он поступил правильно, поэтому у него не было причин чувствовать себя виноватым, бояться божьей кары, возмездия закона или угрызений совести. И Мар не имеет к этому никакого отношения. Мар и их неродившийся ребенок просто ускорили ход событий. Рано или поздно это все равно бы случилось. Другого выхода у него не было. Он совершил это из милосердия — намеренно и сознательно — и должен постоянно напоминать себе об этом.

Он подумал о Маар, о том, что любит ее, и, если бы кончился этот кошмар, он бы уехал из города и встретился бы с ней где-нибудь. Скажем, в штате Мэн или в Новом Гемпшире. Или на юге, и даже на крайнем западе, если бы она захотела. У него не было никаких определенных планов. Не только теперь, но и до сегодняшнего дня все было неопределенно. Он не знал даже, любит ли его Мар, куда собирается уезжать, когда он снова увидит ее и увидит ли еще — ничего он не знал наверняка. Во всей этой неопределенности было всего три момента истины: он любит ее, она собирается рожать, а Лэрри, наконец, избавлен от страданий. И когда это все кончится, думал он, если это вообще когда-нибудь кончится — если Господь и люди поймут его, — тогда он непременно начнет жизнь сначала, будет жить праведно, по законам высокой морали, никогда не изменяя себе.

«Найми хорошего адвоката», — посоветовал судья Маннинг и предложил связаться с Кумстоком. Риск, конечно, есть. Однако, если повезет, Кумстоку, возможно, и удастся ускорить ход следствия, чтобы Мар не пришлось появляться в суде после того, как беременность станет уже заметна. А возможно, она и вообще будет избавлена от присутствия на процессе.

Он встал и окликнул Вилли:

— Попроси судью Маннинга сейчас же позвонить в Бостон. Немедленно!

Голос Вилли донесся из глубины коридора:

— Иду, док, иду! — Потом он появился снова, ведя за собой Берта Мосли.

Гай сел. Вилли сказал:

— К тебе мистер Мосли.

Он отпер дверь, и Берт вошел, показав жестом удалиться Вилли в конец коридора и не слушать их разговора. Он опустился на железный стул, встряхнул кудрями и смахнул капельки влаги со своего пальто спортивного покроя.

— То дождь, то снег, — сказал он. — Что-нибудь бы уж одно.

Гай внимательно посмотрел на Берта. Выражение его лица ему не понравилось — оно было самоуверенным, даже нагловатым.

— В чем дело, Берт?

— Тебе нужен адвокат, верно?

— У меня уже есть адвокат.

— Тебе не надо было ни в чем сознаваться, Гай… Колин бы, конечно, в любом случае представил дело на рассмотрение Большого жюри. Даже если бы ты не сделал того заявления. Разумеется, они могут провести вскрытие. Собственно, судебное разбирательство уже начато. Они могут затребовать результаты осмотра трупа коронером и показания свидетелей. И все же требуется бремя доказывания, а его быть не может. Есть только косвенные улики. А раз ты не виновен, значит преступление совершил кто-то другой. После твоего оправдания им пришлось бы сделать вид, что они ищут преступника. Но они бы никогда не смогли доказать ничьей вины. Ты, конечно, об этом не подумал. Ты думал лишь о том, чтобы не причинять неприятности другим. И упорно стоишь на своем.

— Это не твои проблемы, — оборвал его Гай, глядя ему прямо в глаза. — Тебя это не касается.

— Если учесть тот факт, что я никогда не выступал адвокатом в уголовном деле…

— Это дело тоже не для тебя.

— И все же попытаемся сделать все, что в наших вилах.

— Убирайся отсюда к черту.

Берт не сдвинулся с места. Он сказал:

— Одно удачное дело. Все, что мне требуется, — это одно удачное дело. Этот случай — находка, Гай, а ты гонишь меня в первый же день.

Он подошел к окну и посмотрел на черные ветки дуба:

— Ну что ж, по крайней мере, ты ничего не подписал.

Гай посмотрел на спину Берта, почувствовал страшную слабость и сказал:

— Хорошо, Берт, пусть будет по-твоему. Я согласен.

— С чем?

— С тем, о чем ты говоришь.

— Ты имеешь в виду то, о чем я никогда не скажу. Никому. — Берт медленно повернулся и едва заметно улыбнулся красивыми губами. — Я позвонил в Бостон, в гостиницу «Статлер», Гай. Они были рады помочь. Портье, который успел забыть эти два имени из тысячи останавливающихся и выезжающих, из сотен справляющихся. Доктор Гай Монфорд, 8«Б»… Миссис Лоренс Макфай, 8«В». Ночь с субботы на воскресенье, седьмое декабря…

Гай закрыл глаза.

— Отвергнутая женщина… ты понимаешь. Но не волнуйся, старик. Я женюсь на этой несчастной, а ваша тайна будет нашим семейным секретом.

Гай изо всех сил прижал кулаки к закрытым глазам.

Глава XXI

В округе Пелем за последние восемнадцать лет всего одного человека осудили за убийство. Это был Якоб Слинг — фермер, разводивший цыплят, которому банк отказал в займе. В знак протеста Слинг застрелил президента Первого муниципального банка, когда тот выходил из вертящихся стеклянных дверей своего учреждения, направляясь в гостиницу «Линкольн» на собрание клуба «Ротари». Убийцу арестовал шериф Поттс, в качестве обвинителя выступал Крофорд Страйк, который был тогда окружным прокурором. Суд длился шесть дней, а через семь месяцев после вынесения приговора Якоб Слинг был казнен на электрическом стуле в Чарлтаунской тюрьме Бостона. Его жена продолжала жить на птицеферме. Теперь это была старуха, которая продавала «свежие яйца», стирала чужое белье и постоянно разговаривала сама с собой и с умершим мужем. Дети объявили ее ведьмой и оставили одну.

Тогда об аресте Якоба много говорили. Арест же Гая стал самым потрясающим событием на памяти городка.

— Если его осудят, — сказала мужу Мейди Боллз, — то ты понимаешь, что это будет значить?

— Нет, а что?

— Да так, ничего особенного — просто ты сможешь со временем занять место доктора Келси.

— Я никогда об этом не думал.

— И напрасно.

— Кстати, я был в больнице в ту ночь. Принимал роды у миссис Роскоу. Я даже видел Гая.

— С морфием? — быстро спросила Мейди.

— Нет, но ведь он во всем сознался. Нет никакой нужды в свидетелях.

— У тебя будет вдвое больше пациентов, — настаивала Мейди. — Мне придется опять стать медсестрой — помогать тебе на приеме, а в следующем году, году дети подрастут, мы сможем съездить в Европу.

— В Рим, — сказал муж.

— В Афины. Я всегда мечтала об Афинах и учти, билеты для детей будут за половину стоимости, им еще не исполнится двенадцати лет.

Миссис Маннинг уговорила судью посмотреть в городском архиве дату рождения Гая. Затем она обратилась к книгам по астрологии и нашла, что Гай никогда не мог бы этого сделать.

— Но он же признался, — устало сказал судья.

— Это совершил кто-то другой, а Гай, возможно, его покрывает.

— О боже! — воскликнул судья. Он пошел в библиотеку и сел там в кресло с подголовником. С женой спорить было бесполезно. Свою жизнь она сверяла по звездам — она и замуж-то за него вышла потому, что по гороскопу они идеально подходили друг другу. Но все эти долгие годы гороскоп лгал. Говорили, что он женился на ней из-за денег. Люди и не подозревали, что это было не его, а ее решение. Неверное решение, и когда-нибудь звезды ей скажут об этом. И она, возможно, бросит его без гроша — хромого старика, которого созвездие Скорпиона сделало сначала богачом, а потом нищим.

— Я всегда считала его милым человеком, — с отчаянием в голосе говорила медсестра Ида Приммер. — Я хочу сказать, мы все считали…

— А мы и сейчас того же мнения, — проворчала старая толстая сиделка, — кроме твоей драгоценной Фрэн Уолкер.

— Фрэн сделала только то, что считала своим долгом.

— И погубила самого лучшего доктора, которого я когда-либо встречала.

Ида не спорила. Если говорить честно, она и сама так думала. Но она была преданна Фрэн, которая неожиданно оказалась в полной изоляции. Другие сестры избегали ее. Даже некоторые больные отказывались от ее услуг. Фрэн часами одиноко сидела на кушетке и молча глотала слезы.

Чет Белкнап допил свое пиво и заметил, что этой весной яхта Гая в море, наверное, не выйдет.

— Он же еще не осужден, — заспорил Билл Уоттс.

— Но он сознался.

— Нужны доказательства, — заметил Пат, перегнувшись через стойку бара. — В суде он может спокойно отказаться от своих слов.

— Я его не обвиняю, — сказал Чет. — Он и Лэрри, когда были детьми, целыми днями околачивались возле лодочной станции. Гай сделал это из милосердия. Конечно, нельзя сказать, чтобы я это одобрял, но я и не обвиняю его.

— И я, — сказал Пат.

— И я тоже, — сказал Билл Уоттс.

Вошел Шеффер-пьяница и сказал:

— И я, — и тут же подумал, что ему не следует пить до конца следствия. Если он напьется и его поместят в камеру, смежную с той, где сидит Гай, то, постоянно чувствуя за собой вину, он сможет сболтнуть то, что сказал лишь однажды на исповеди отцу Серрано и о чем не знала больше ни одна живая душа.

В своем обшарпанном кабинете в редакции «Кроникл» далеко за полночь засиделся Паркер Уэлк. Настроить город против одного из самых популярных здесь людей — это было необыкновенно тонкое дело. Жители Новой Англии — полуострова Кейп-Код — хоть и придерживались строгой морали, были одновременно очень лояльны друг к другу. А по отношению к Гаю Монфорду следовало ожидать особой симпатии.

«…Закон есть закон. Церковь есть церковь. Если кто-то пренебрегает устоями этих священных институтов, то ставит себя не только над людьми, но и над Богом».

Паркер перечитал статью. Она ему страшно понравилась. Конечно, пока он писал в общих словах. Позже, когда начнется процесс, он будет более конкретен. Например, использует слово «подсудимый», напишет о добровольном признании «подсудимым» своей вины. Дело, безусловно, щекотливое. Но все же он разобрался в нем уже достаточно хорошо, не то, что наезжающие сюда репортеры из крупных городов. За интересным материалом им неизбежно приходится обращаться к нему. Он же сообщал им факты по собственному выбору, лучшее приберегая для себя.

Взять хотя бы Берта Мосли. Он-то, какого черта, сюда влез? А Фрэн Уолкер? Ну, ее отношение к Гаю известно. Он, наверное, отказался от ее услуг. Возможно, это каким-то образом стало известно Берту, который и сочинил ей донос. С этим, однако, не вяжется тот факт, что в качестве своего адвоката Гай взял именно Берта. Нет, в этой истории явно что-то не так, и когда-нибудь он докопается до истины.

Паркер запер редакцию, вышел на холодный ночной воздух и стремительно зашагал по направлению к дому, специально выбрав длинную дорогу, чтобы пройти мимо тюрьмы. В зарешеченном окне горел свет. Паркер смотрел на него, дрожа от холода. Этот глупец сжег фотографии, думал он. «И что ты теперь сможешь доказать, Гай Монфорд? Ты мне ничего не сделаешь, а вот я тебе еще покажу, где раки зимуют! Ты у меня еще попляшешь!» Хотя он весьма смутно представлял себе, чем конкретно ему не угодил Гай и как, в конце концов, он сможет осуществить свои угрозы.

Быстрая ходьба прояснила его мысли. Он стал думать о фотографиях, теперь утраченных навсегда. У него дома есть другие, но они, конечно, не такие волнующие, как снимки Фрэн Уолкер. Когда он узнал о судьбе последних, то сначала почувствовал облегчение, а потом жуткую досаду. Это была непоправимая трагедия для него, и теперь, идя к дому, вдыхая холодный воздух, Паркер, наконец, понял одну из причин своей ненависти к Гаю Монфорду: Гай уничтожил фотографии, навсегда лишив его возможности любоваться красивой женщиной.

— Ну, что ж… — Паркер попытался успокоиться. Он остановился на углу улицы, за четыре квартала до своего дома, услышал, как хлопнуло окно, и взглянул на маленький аккуратный домик, где жила молоденькая Нэнси Месснер с матерью и отцом, по имени Ральф, который купил магазин скобяных товаров, где стал также продавать электрокосилки, кухонную утварь, краску, различные слесарные инструменты. В спальне горел свет. Паркер зашел за угол дома, постоял некоторое время неподвижно на холодном порывистом ветру и шагнул на газон. Мерзлая земля заскрипела у него под ногами. Он опять остановился, торопливо оглянулся кругом, встал на цыпочки, изо всех сил вытянул шею и увидел между пластинками подъемных жалюзи Нэнси. Она сидела за туалетным столиком, накручивая на бигуди свои золотистые волосы. На ней были белые трусики и лифчик, и, хотя он оценил ее еще раньше, когда она, ничего не подозревая, расхаживала по его кабинету, он никогда ее не видел раздетой и такой женственной, с головой ушедшей в свои женские дела.

Нэнси встала и пошла в ванную. Вернулась она уже одетая в белую ночную сорочку.

Паркер прошел последние четыре квартала.

Полли спросила:

— Ты, видимо, уже слышал о Гае Монфорде?

— Да.

— Как обидно!

— Человек без морали, — сказал он, — а тебе обидно.

— Ты ведь тоже не ангел, Паркер.

— А ты откуда это можешь знать?

Как обычно, она не нашла, что ответить.

Паркер поднялся в свою комнату и вытащил из запирающейся металлической коробки небольшую стопку фотографий, хранящихся в ящике комода. Ни одна из них не могла сравниться со снимками Фрэн Уолкер. Он вдруг вспомнил, как стоял на цыпочках на замерзшей траве всего несколько минут назад, и подумал, что, возможно, он найдет замену.

Руфь Кили узнала новости от одного из местных рыбаков во второй половине того же дня. Она сидела за письменным столом в небольшой комнатке, примыкающей к кабинету Сэма. Консервирующие машины лязгали и ревели, и рыбаку пришлось кричать ей в самое ухо. Он покачал головой, повращал глазами и пошел в цех, где стоял оглушительный рев.

Мисс Кили сидела не двигаясь, поглядывая на матовое стекло закрытой двери кабинета Сэма. Прошло много времени, прежде чем она, наконец, решилась и тихонько постучала.

— Войдите, — громко сказал Сэм.

Она вошла и закрыла за собой дверь.

Сэм взглянул на нее, оторвавшись от лежащей перед ним кипы бумаг. Щека у него дергалась. Он спросил:

— В чем дело, мисс Кили?

— Сэм… Сэм, Сэм, Сэм, Сэм. — Она посмотрела в окно на черный силуэт вышедшей в залив рыбацкой плоскодонки, потом тихо передала ему услышанное от рыбака и, не отрывая взгляда от лодки, затаив дыхание и прислушиваясь к мерному лязгу машин за стеной, ждала.

— Сэм? — прервала она, наконец, молчание. — Сэм?

— Руфь… — прошептал он дергающимися губами одно лишь слово — Руфь.

Она открыла ящик его стола и собственными руками налила ему виски. К своему удивлению, он отказался.

Миссис О’Хара выглянула из кухни:

— Тебе постирать синий свитер? — спросила она. — Лучше это сделать сейчас, иначе он не успеет высохнуть.

— Спасибо, времени еще достаточно.

— Но ты ведь уезжаешь утром?

— Нет, после обеда.

— Тогда все в порядке. — Миссис О’Хара исчезла, и дверь захлопнулась.

Маргрет встала и медленно прошла в гостиную. Затем поднялась по лестнице в спальню, села на кровать и посмотрела на портрет коротко подстриженной жены Сэма в золоченой раме. Было без двадцати пять. За последний час она звонила Гаю дважды, но телефон не отвечал, хотя она знала, что прием продолжается с двух до пяти. Как, интересно, он отнесется к ее решению уехать? В любом случае ей необходимо поговорить с ним до завтрашнего дня. Она хотела бы поехать в Нью-Йорк, погостить немного у подруги по колледжу «Суит Бриар», посетить врача, на этот раз известного акушера. Дело в том, что ночью она все чаще стала просыпаться в поту. Возможно, это просто нервы. Потом она, может быть, и захочет, чтобы Гай жил вместе с ней и ребенком. И если его отношение к ней не изменится, они еще смогут быть счастливы. Но только не сейчас, на следующий день после похорон Лэрри. И даже, наверное, не через несколько месяцев. Не раньше, чем к ней придет внутреннее спокойствие, не раньше, чем она поймет, как сильно она любит Гая Монфорда, а он проверит свои чувства к ней — ведь ему придется от столького отказаться, стольким пожертвовать во имя греха, который был скорее ее, чем его.

Она спустилась вниз и снова подняла трубку телефона. На этот раз ответила женщина, и она вспомнила, что к Гаю два или три раза в неделю приходит убираться португалка.

Женщина повторила, что Гая нет. Поколебавшись, спросила: «Простите, а кто это?» Потом Мар услышала ее шепот и тихий наставительный мужской голос. Наконец, в трубку отчетливо сказали:

— Я не знаю, когда вернется доктор Монфорд. Передать ему, чтобы он позвонил?

— Да, пожалуйста. Я буду дома весь день. — Мар повесила трубку. Что за странный мужской голос, подумала она. Она села в гостиной и стала смотреть на портрет прадедушки Сэма, огромного бородатого и краснощекого человека. Подал голос Питер, и она сильно вздрогнула. Душа у нее была не на месте, казалось, происходит что-то, чего она не понимает. Снова закричал Питер, потом миссис О’Хара позвала ее есть: «Тресковые котлеты!»

«Отлично», — пробормотала Мар и вскользь подумала, что, если она уедет куда-нибудь на средний Запад, ей никогда уже не придется есть рыбу.

Подъехала машина. Сэм, подумала она. Как всегда, начнет пить и ругаться. Сэма она тоже больше не увидит. Ни трески, ни Сэма. Ни Лэрри. Ни Гая… хотя, может, когда-нибудь… Но почему его весь день не было дома? Что случилось?

В дверь позвонили.

— Я сама открою. — Она открыла дверь и увидела странного человека, нервного, худого, с напряженным выражением глаз и орлиным носом.

Он снял шляпу:

— Миссис Макфай… Я Колин Юстис. Прокурор округа.

— Вот как… Входите, пожалуйста.

Он поблагодарил, вошел, посмотрел на попугая и сказал:

— Хорошая птица.

И Питер немедленно закричал: «Хорошая птица, черт побери!» Посетитель засмеялся. Он вертел в руках шляпу, видимо, не зная, с чего начать. Взглянув на портрет розовощекого прадеда Сэма, он резко повернулся к Мар и сказал:

— Вы не в курсе? Я был у доктора Монфорда дома, когда вы звонили, поэтому мне кажется, вы еще ничего не слышали.

— А что такое? — спросила она. — Я завтра уезжаю и просто хотела попрощаться. О чем вы говорите?

— Боюсь, вам придется остаться, миссис Макфай.

— Что… что вы сказали?

— Доктор Монфорд арестован.

Ноги у нее подкосились, и она опустилась на диван. Голос мужчины был высокий, хриплый, несмотря на то, что он явно старался говорить мягко. «Он добровольно признался… Будет находиться в тюрьме до решения Большого жюри… Я подумал, что будет лучше, если я скажу вам сам… Вас могут вызвать как свидетеля… мне очень жаль. Очень жаль… Проводится судебная экспертиза… Осмотр трупа коронером… Ваше согласие… не принимайте это близко к сердцу… Имеют право произвести эксгумацию и без вашего согласия… Вы ведь хотите, чтобы виновный понес наказание?… Убийство… из милосердия… Понимаю… Однако это противозаконно… Предать суду…» — Казалось, он никогда не замолчит, но наконец пронзительный хриплый голос произнес:

— Спасибо… Мое почтение… Спокойной ночи, миссис Макфай.

Она попрощалась и закрыла дверь.

— Ты думаешь, мне стоит сделать томатный соус?

— Это будет великолепно, миссис О’Хара. — Медленно, со скрипом закрылась дверь… Питер зашевелился на своей жердочке… Открыли и закрыли холодильник… Открылась дверца автомобиля… со стуком захлопнулась… Она встала, посмотрела в окно и увидела, что из машины выходит Сэм, отмахиваясь от пытающейся помочь ему Руфь Кили… Руфь повернулась и пошла по улице… медленно… медленно… Сэм направился к дому, слышно было, как он поднимается по лестнице… вот он уже в коридоре… А теперь стоит и смотрит ей в спину… Его голос взорвал тишину:

— Слышала? Ты уже слышала?

— Да.

По газону пробежала белка. Она остановилась, подобрала желудь, очистила его ото льда и стала грызть, косясь на окошко коричневым глазом.

— Жена… А теперь сын… Убийцы… Убийцы… Отец и сын, оба убийцы… Почему? За что?

— Я должна встретиться с ним.

— Зачем?

— Немедленно.

— Ты с ума сошла!.. Ненормальная!

— Я пойду к нему.

— Ты не веришь! Ты просто не веришь этому!

— Я понимаю его.

— И понимать нечего. Все очень просто.

— Я понимала Лэрри… Любила его… Гай понимал Лэрри… Души в нем не чаял… Ты никогда не любил ни того, ни другого. Вдруг тебе стал дорог твой сын… Поздно же спохватился, Сэм… Да, я понимаю доктора Монфорда. И я пойду к нему, потому что он страдал не меньше нас. — И она отвернулась. Сэм, пошатываясь, стоял над портретом предка. Губы его шевелились. Он попытался что-то сказать, но не мог. Она сказала, теперь уже мягко: — Сэм, сядь, Сэм… Выпей.

Он не двинулся с места. Она прошла мимо него, вышла в коридор, взяла из гардероба пальто и накинула его на плечи. Направилась к двери, оглянулась и добавила:

— Сэм… Как бы там ни было, он — хороший человек, Сэм… Как бы там ни было, он любил Лэрри не меньше нас.

Сэм в сердцах плюнул.

Пронзительно закричал Питер.

— Да заткнись ты! — заорал на него Сэм.

Послышался голос миссис О’Хара:

— Вам пюре, мистер Макфай?

— Замолчите, замолчите!

Мар вышла и закрыла за собой дверь.

Глава XXII

В шести милях к западу от Атланты, на одном из холмов города Чиддестера, стоит большой кирпичный дом в колониальном стиле, построенный исключительно трудом рабов в 1836 году и названный Диким Поместьем. Широкую веранду подпирают четыре белые колонны, а по обеим сторонам прямоугольного строения торчат громадные трубы. В этом доме в необъятной комнате с высокими потолками в 1923 году у мистера и миссис Уинстон Слоан родился второй ребенок. Девочка появилась на свет неожиданно, когда доктор только поднимался по винтовой лестнице, и считалась «красавицей» с момента своего первого крика до того времени, восемнадцать лет спустя, когда ее фотография вместе с фотографиями пяти других местных девушек появилась в газетах Атланты, которые писали о выступлении дебютанток сезона в отеле «Генри Грейди».

Все в Чиддестере в один голос говорили, что Маргрет Слоан непременно «сделает хорошую партию». Ее мать тоже была уверена в этом и тратила все свое время и энергию на то, чтобы сделать хоть немного привлекательной свою старшую дочь, Элизабет Сью, с выступающими вперед верхними зубами и сутулой спиной, хотя она всегда и заявляла, что Элизабет была бы даже красивее Маргрет, если бы она только попробовала ходить прямо и если бы им удалось найти приличного зубного врача. Ей посоветовали послать старшую дочь в школу пластической гимнастики, но она отказалась, а вместо этого заставляла ее часами ходить вокруг дома, положив на голову стопку книг. Отказалась мать и от знаменитого стоматолога из Нью-Йорка, утверждая что в Нью-Йорке едва ли есть что-нибудь, чего нельзя найти на месте, в Чиддестере, или, во всяком случае, в Атланте.

Маргрет росла в тени своей сестры. Сначала она воспринимала это как естественное следствие того, что Элизабет Сью была старшей. Со временем, однако, она осознала, что все дело в разном отношении к ним матери. Тогда как Элизабет нуждалась в особом внимании, у Маргрет было все — красота, грация, хорошие зубы и стройное тело. В детстве Маргрет иногда жалела о том, что она не уродина. Она даже придумывала себе различные болезни, чтобы привлечь к себе хоть частичку того внимания, которым оделяли ее сестру. Одно время — ей шел тогда тринадцатый год — она ходила, вытянув вперед голову и оттопырив верхнюю губу, пока, наконец, мать не спросила ее: «Ты что, шею вывихнула, дорогая?»

— Нет, мне просто нравится так ходить.

Мать посоветовала ей не валять дурака и опять занялась Элизабет, которая уже добилась определенных успехов и могла удерживать на голове три книги.

Пока была жива старая хозяйка Дикого Поместья, приемы здесь устраивались чрезвычайно редко. Старая миссис Слоан терпеть не могла, когда в ее доме сорили деньгами, и даже в последние десять лет жизни, будучи уже дряхлой, наполовину выжившей из ума старухой, она, тем не менее, строго контролировала доходы от плантации. Она умерла в 96 лет и в своих последних словах настоятельно рекомендовала Маргрет всегда носить чистое нижнее белье на случай, если та попадет в аварию и ее будут раздевать в больнице чужие люди.

После смерти скаредной старухи, однако, Дикое Поместье перешло в собственность отца Маргрет, который не собирался больше экономить и считал, что пришло время пожить в свое удовольствие. И с тех пор в доме всегда было полно гостей, устраивались многочисленные вечеринки и приемы, толпами ходили «красавицы» — в общем, всего было в избытке, даже после того как сам мистер Слоан умер от сердечного приступа, когда пытался помочь слуге-негру поднять опорный столб изгороди, которой были обнесены все тридцать шесть акров родовой земли. У Слоанов была лошадь — теннессийский иноходец, и Маргрет часто каталась верхом. А по воскресеньям все посещали пресвитерианскую церковь. В доме всегда было много молодых людей, но миссис Слоан как-то мало заботило, кого из них, в конце концов, предпочтет Маргрет. Это мог быть любой «приятный молодой человек» из Атланты или Ноксвилла, Монтгомери или Ричмонда, окончивший университет в Вирджинии, Алабаме или Северной Каролине, по возможности, с деньгами и общественным положением, поскольку у ее мужа всегда был свой небольшой бизнес, достаточный, чтобы чувствовать себя, как говорится, при деле. Вообще миссис Слоан весьма смутно представляла себе, каким должен быть истинный южанин — теперь, когда отменили рабство и перестали цвести хлопковые поля, — разве что ему полагалось иногда выпивать и выезжать на рыбалку, посвящая все остальное время заботам о своей жене.

Поэтому она и уповала в основном на судьбу.

Один замечательно подходящий молодой человек начал ухаживать за Маргрет как раз в то время, когда Элизабет Сью решила, что надо срочно выходить замуж, пока не пошли «разговоры». И поскольку было очевидно, что Мар не питает никакого интереса к своему поклоннику, миссис Слоан, без всякой задней мысли, устраивала все дело таким образом, чтобы Элизабет каждый раз оказывалась где-нибудь неподалеку, когда этот молодой человек приходил к Маргрет, пока он, в конце концов, не предпочел ей старшую сестру. Он увез молодую жену в Чаттанугу, где они и зажили вполне счастливо. Элизабет родила трех прелестных ребятишек, и все оказались «настоящими Слоанами» — темноглазыми, с ровными зубами и прямыми спинами.

После окончания колледжа «Суит Бриар» Маргрет влюбилась в солдата, который приехал откуда-то с Севера. Миссис Слоан была против этой женитьбы, но в конце концов, когда она поняла, что не имеет на младшую дочь абсолютно никакого влияния, нехотя уступила. Маргрет спокойно, но достаточно твердо дала понять, что она уже приняла решение, и миссис Слоан только и оставалось, что сказать: «Ну, что ж, я только хочу твоего счастья». И потом она всегда представляла Лэрри Макфая не иначе, как «майора» Макфая, хотя он был лишь младшим лейтенантом, и даже предложила молодоженам занять на время комнату для гостей, пока Лэрри не «определится».

Наконец, он «определился», устроившись работать в фирму «Деккер и Лоуб», которая находилась в Атланте и занималась продажей недвижимого имущества, причем исключительно крупных поместий. Похоже, что работа ему нравилась, а со временем они купили в Атланте дом и приезжали только на выходные, все же остальное время миссис Слоан жила одна в огромном особняке, с нетерпением ожидая воскресений и редких визитов Элизабет Сью с симпатичным мужем-южанином и очаровательными детьми, задаваясь иногда «непристойным» вопросом, почему, собственно, нет детей у Лэрри и Маргрет.

— Почему? — спросила она как-то у Маргрет за чаем с овсяным печеньем. — В чем дело, дорогая?

— Ни в чем. Просто я не беременею и все.

— А… — Миссис Слоан отвела глаза. — Он пользуется… ну, ты знаешь, о чем я говорю?

— Мы оба очень хотим ребенка, мама.

— Я уверена, что у тебя, по крайней мере, все в порядке.

— Мама, я тебя умоляю…

— Твой отец всю жизнь пользовался этими штуками. И тем не менее, у нас были дети. «Держу пари, — говорил он часто, — у нас будет двое детей, как ты хочешь, если мы будем предохраняться. Если же пустить дело на самотек, то, пожалуй, может получиться целый десяток».

— Да, мама.

— Твой отец был сильный мужчина.

— Когда-нибудь у меня будет ребенок, мама. Когда-нибудь…

Теперь у нее будет ребенок.

На город опустились ранние зимние сумерки. Она шла по замерзшим улицам и вспоминала этот разговор с матерью. Интересно, думала она с усмешкой, как повела бы себя мать, если бы она заявилась сейчас домой с таким известием. «Он ведь Слоан, правда, мама? Монфорд и Слоан. Ты спрашиваешь, кто такие Монфорды? Ну, это долгая история, мама… очень долгая история».

Проходя мимо скобяной лавки, она наткнулась на взгляд мистера Ральфа Месснера, убирающего с тротуара лопаты для чистки снега и санки, и хотя они не были лично знакомы, он смотрел на нее с нескрываемым интересом. Потом она обогнала Фрэн Уолкер, которая шла, глубоко задумавшись, глядя себе под ноги. Она окликнула ее: «Здравствуйте, мисс Уолкер». Но та только удивленно вскинула глаза, ускорила шаг и растаяла в темноте.

«Они знают, — ужаснулась Мар. — Они все знают и теперь будут наблюдать за мной и думать, какая я дрянь».

Она постаралась не думать о «них» — о Сэме и Колине Юстисе, мистере Месснере и Фрэн Уолкер — обо всех, кого она встречала раньше и кого могла встретить теперь. Она должна думать о Гае и о ребенке — ни о ком больше. Нет, она не была потрясена, не испытывала ненависти к Гаю, как, например, Сэм, не презирала его и не жаждала отмщения за содеянное им. И она знала почему. Знала, что в случившемся больше ее вины, чем его.

Когда она проходила мимо пушечных ядер и черной статуи солдата, из-за здания суда вышел на асфальтированную дорожку Берт Мосли. Он шагал, высоко подняв голову, полы его спортивного пальто были распахнуты. Он коротко скользнул по ней взглядом, хотел было пройти мимо, но потом раздумал.

— Миссис Макфай? — Шляпы на нем не было, и надо лбом развевались спутанные светлые кудри. — Я Берт Мосли… Помните? Мы встречались в церкви.

— О… Конечно, я помню.

— Я — адвокат Гая.

— Адвокат? — Она подумала о том, что у него очень самодовольный вид. — Не понимаю…

— Вы хотите сказать, что это не мой профиль? Да, я действительно никогда не выступал в качестве адвоката в уголовном деле. Мы с Гаем уже обговорили это, и все-таки он решил воспользоваться моими услугами.

— Вот как. — Ей вдруг показалось, что он смеется над ней… Что-то недоговаривает. Она чувствовала себя совершенно беспомощной под его пристальным, нагловатым взглядом.

— Вы идете к нему? — спросил Берт.

— Да.

— Вы возмущены? Потрясены?

— Мне кажется, — сказала она осторожно. — Мне кажется, что я его понимаю.

— Вы хотите, чтобы его оправдали?

— Это должен решить суд. А что касается меня, то я уже сказала вам, мистер Мосли, я его понимаю.

— Прекрасно. — Берт дружелюбно улыбнулся. — Прекрасно. — Тогда вы действительно должны с ним повидаться, и наплевать на то, что могут сказать люди.

Она закрыла глаза, потом снова посмотрела на его улыбающееся лицо:

— Что вы имеете в виду, мистер Мосли?

— Ничего. Кроме того, что ваше понимание благоприятно повлияет на общественное мнение. Оно будет способствовать если не оправданию, то, по крайней мере, смягчению приговора. — Он помолчал. — Я просто подумал, что мне следует поставить вас в известность — в конце концов, я вовсе не хочу, чтобы Гай давал какие-то показания. Я имею в виду — при сложившихся обстоятельствах?

— Каких обстоятельствах?

— Его устное признание. Неизвестно, что он может наговорить, если Колин захочет подвергнуть его перекрестному допросу.

— Что он может наговорить, мистер Мосли?

— Он ведь убежден, что поступил правильно. И не раскаивается. Такое впечатление, что, если повернуть время вспять, он сделал бы то же самое.

— Да, наверное.

— При определенных обстоятельствах?

— Да. При определенных обстоятельствах.

Берт глубоко вздохнул.

— Я захватил с собой несколько книг по защите — посижу ночью, подумаю.

Он кивнул на прощанье и пошел, глубоко засунув руки в карманы пальто. Она окликнула его и спросила:

— Когда суд?

Берт ответил:

— Гай задал тот же вопрос. Не люблю спешки, но все же постараюсь ускорить дело насколько смогу. Если повезет, то в начале января.

Он перестал улыбаться и выглядел теперь несколько озадаченным. Пожав плечами, размашисто зашагал прочь.

Ларсон Уитт сказал, что она храбрая женщина, если решилась вот так, прямо, прийти к нему в кабинет. Многие в городе понимают Гая, зная его дружеские отношения с Лэрри. Но чтобы вы…

— Гай был доктором Лэрри, — спокойно ответила она. — И его другом. Он был и моим другом в незнакомом городе, когда умирал муж и мне нужна была поддержка. А совершил он преступление или нет — это решит суд.

— Вы — храбрая женщина, — повторил Ларсон. — И вы — добрая женщина. — Он отвернулся. Ему было неудобно, что он так расчувствовался. — Вы можете повидаться с ним. Только мне придется запереть входную дверь, а самому побыть в коридоре. Конечно, я не думаю, что он может сбежать. Ему это и в голову не придет. Но вы же понимаете — таков порядок… А он сегодня какой-то особенно понурый. Совсем сник парень. Я думаю, никто не смог бы так подбодрить его, как вы… А может быть, даже простить. — Он направился к двери, потом остановился и добавил: — Не подумайте, что я его оправдываю.

— Я понимаю.

— В этом-то и вся беда. Ему многие сочувствуют. Но попробуйте найти в этом городе хоть одного человека, который бы считал, что Гай невиновен. — Ларсон, тряхнув головой, пробормотал: — Я сейчас… — и пошел по крашенному масляной краской полу в сторону кирпичной пристройки.

Мар села на вращающийся стул рядом с рабочим столом Ларсона. Она посмотрела на фотографии двух его улыбающихся детей, потом перевела взгляд на стену, где под стеклом висели ружья, и вспомнила детективный фильм, в котором преступник разбивает стекло, хватает пистолет, связывает шерифа, выбегает из тюрьмы, садится в поджидающий его автомобиль и мчится прочь вместе со своей любовницей. А она была любовницей Гая. Гангстер и любовница. Не хватает только автомобиля, усмехнулась про себя Мар. Ненависти, правда, к ним никто не испытывает, но какая невыразимая скорбь охватывает душу при мысли о том, как может иногда повернуться жизнь.

Дверь открылась, и в комнату вошел Гай, небритый, без пиджака, с ввалившимися, настороженными глазами. Казалось, он с трудом переставлял ноги. Ларсон закрыл за ним дверь, и после долгого молчания Гай произнес:

— Мар… Мар…

Он шагнул к ней, и она встала и обняла его. Он выглядел ребенком, ждущим утешения.

— Все хорошо, — сказала она. — Все хорошо. Успокойся.

— Ты прощаешь меня? Ты понимаешь почему? Почему?

— Да…

— Но я бы все равно это сделал. — Гай повторил это несколько раз, как заклинание, потом устало сел, и она протянула ему сигарету. Он глубоко затянулся, выпустил большое облако дыма.

Она села напротив на вращающийся стул:

— Не казни себя, Гай. Не ты виноват.

— Я бы все равно это сделал.

— И ты не должен думать ни обо мне, ни о ребенке — думай только о том, как тебе выбраться отсюда и вернуться к работе.

— Я устал, Мар. Ужасно, смертельно устал. Но у меня нет чувства вины, ты понимаешь? То, что я испытываю, — это не угрызения совести, ты понимаешь?

— Гай…

— Может, ребенок ускорил события, может, их ускорила ты. Но я бы все равно это сделал, даже если бы никогда не встретил тебя — никогда в жизни! Понимаешь ли ты это? Понимаешь ли ты? — Он говорил тихим, страстным шепотом и смотрел ей прямо в глаза. Он схватил ее за руку. — Мар!

— Я верю тебе.

— Если хочешь, можешь меня ненавидеть. Почему ты не ненавидишь меня? — Он отпустил ее руку и сказал: — Прости… Просто я устал. — А после долгого молчания произнес: — Что нам теперь делать?

— Я уже сказала — тебе надо как-то выбраться отсюда.

— Что делать нам, Мар? Нам.

— Потом, Гай. Я всегда это говорила. Потом.

— Ну что ж, пусть будет так. — Он помолчал немного затем спросил, пристально глядя ей в глаза: — Ты была у доктора, Мар?

— Нет.

— А зря.

— Я собиралась. Завтра я должна была ехать в Нью-Хавен. Но теперь мне придется подождать. Я не могу сейчас уехать, не могу обратиться ни к одному местному доктору. Теперь — после всего этого — даже в Нью-Хавене. Наверное, мне, в конце концов, придется воспользоваться чужим именем.

— У тебя слишком блестящие глаза. Подозрительно цветущий вид. Слишком яркий румянец.

— Это от мороза.

— Нет, тебе необходимо пройти осмотр.

— Хорошо. Я обязательно сделаю это. Обещаю. — Она смотрела, как нервно он курит, как иногда непроизвольно сжимаются у него кулаки, и думала, что Гай все-таки чувствует себя виноватым, но изо всех сил, призывая на помощь рассудок, старается противостоять этому чувству. — Берт Мосли, — сказала она, наконец. — Он что-то знает.

— Нет…

— Не все, может быть, но кое-что знает.

— Нет, Мар.

— Я только что видела его, Гай. Меня не проведешь — он, наверняка, что-то разнюхал.

— Не стоит так нервничать, Мар.

— Теперь я понимаю, почему он сумел пролезть в адвокаты. Взял тебя на испуг.

— Да, это так. Но больше никто ничего не знает. Кроме Фрэн. Ведь Берту необходимо во что бы то ни стало выиграть процесс. Не станет же он рубить сук, на котором сидит.

— О ребенке ему известно?

— Нет.

Они опять надолго замолчали. Она поднялась и стала медленно ходить из угла в угол. Потом остановилась у него за спиной, дотронулась до его «ежика» и сказала:

— Я готова убить себя за те страдания, которые тебе принесла.

— Я уже сказал тебе…

— Сначала попыталась сбежать. А потом потеряла всякий контроль над собой и заявила, что должна обо всем рассказать Лэрри. Не выдержала. Честность иногда оборачивается бедой.

— Я уже сказал, Мар, я бы все равно…

— Перестань, перестань, перестань!

Она обошла вокруг стула, на котором он сидел, опустилась перед ним на колени и, прижавшись к нему лицом, прошептала:

— О Гай… дорогой Гай… дорогой мой. — Она словно замерла на несколько минут. Потом поднялась на ноги и стала бесцельно ходить по комнате, трогая руками все подряд: стул и рабочий стол Ларсона, фотографию его детей, «Курьер», и настольный календарь, и стеклянную коробку с ружьями. — «Мы разгоним этот притон, Мак… Мы зададим жару этому городу, Джо… Живыми нас не возьмут…» — Она засмеялась, потом сказала:

— Мне хотелось бы уехать от Сэма, но я не могу этого сделать… Не так поймут… Останусь пока…

— Я люблю тебя, Мар.

В дверь постучали. Она крикнула:

— Подождите минуту! — потом повернулась к Гаю: — Я не смогу больше приходить сюда…

— Я знаю…

— И даже когда все будет позади — все равно мне придется уехать.

— Я уеду с тобой. Или приеду позже, как только меня освободят.

— Гай…

— Куда угодно. Все равно куда.

Стук повторился, и она сказала:

— До свидания, Гай… До свидания, милый Гай, — потом быстро поцеловала его в губы, подошла к двери и открыла ее.

Ларсон выглядел смущенным:

— Простите, миссис Макфай.

— Все в порядке. Спасибо… До свидания, доктор.

— До свидания, — ответил Гай.

На улице сгущались сумерки. Она шла по дорожке, и под каблуками у нее тихонько поскрипывал песок.

Глава XXIII

Двадцать третье декабря 1957 года, понедельник, 10 часов утра, председатель судебного присутствия — достопочтенный Крофорд Страйк.

В тот же день окружной прокурор эсквайр Колин С. Юстис просит у суда разрешения представить Большому жюри обвинительный акт номер тридцать для рассмотрения на декабрьском заседании.

В тот же день окружному прокурору разрешается представить на рассмотрение Большого жюри вышеупомянутый акт по обвинению Гая Монфорда в совершении убийства.

В тот же день в 17.30 объявляется перерыв в заседании суда.

Согласно представленному акту Большое жюри округа Пелем обвиняет подсудимого в убийстве, совершенном следующим образом: 16 декабря 1957 года в округе Пелем, штат Массачусетс, обвиняемый намеренно и предумышленно ввел Лоренсу Макфаю смертельную дозу морфия.

Гай смотрел на медленно падающие огромные хлопья снега. Если встать немного наискосок от зарешеченного окна, то за кирпичным углом тюрьмы можно увидеть фронтоны магазинов, украшенные красными и зелеными лампочками, и первых трех оленей из упряжки Санта Клауса, несущихся над Главной улицей. Комета и Купидон, Ленивец и Стремительный. Он уже не помнил их всех по именам, впрочем, первого оленя в упряжке точно звали Рудольф, его добавили всего два года назад по настоянию школьников.

Был канун Рождества. У супермаркета осталось лишь несколько чахлых елочек, отвергнутых покупателями. Но и их скоро разберут опоздавшие. Город жил обычной жизнью, не обращая внимания на снегопад. Большинство магазинов работали допоздна. Прохожие в галошах с удовольствием пинали мокрый снег, торопясь домой с нарядными свертками в обеих руках.

В камеру, прихрамывая, вошел Вилли.

— Скоро класть будет некуда, — сказал он и опустил на пол небольшой мешок с почтой. — Никто в городе, наверное, не получил столько поздравлений.

Гай сел на койку и стал читать открытки. Ему было несколько неудобно за отправителей. «Счастливого Рождества… С Новым годом». Наилучшие пожелания. И все же чувствовалась в поздравлениях какая-то ирония. В большинстве открыток были короткие приписки: «Мы с тобой» или «Не падай духом», или «Твои друзья не забывают тебя». Миссис Коффин прислала небольшое стихотворение. Миссис Маннинг уверяла, что звезды прочат ему удачу и благоденствие в Новом году. Его пациенты сообщали ему о состоянии своего здоровья и непременно добавляли, что, хотя их сейчас лечит доктор Боллз, они ждут не дождутся, когда все, наконец, выяснится, и он вернется в больницу.

Было несколько открыток без подписи: «Желаю встретить Рождество за решеткой» или «Надеюсь, что тебя повесят», или «Ты, что же, решил, что ты — Бог?» Было поздравление и от Фрэн Уолкер с короткой, какой-то жалкой припиской: «Дорогой Гай… Если сможешь, прости меня. Сама не понимаю, как я могла это сделать. Надеюсь, что все кончится хорошо. Я выхожу замуж за Берта, и мы уезжаем в Бостон. Больше я тебя беспокоить не буду».

Было также две посылки. Бутылка шотландского виски семнадцатилетней выдержки от «завсегдатаев ресторана Пата» и сувенир — превосходно вырезанный из слоновой кости парусник в форме бутылки. Во второй посылке никакой открытки не было, но он знал, что она — от Мар. Он поставил подарки на подоконник и смотрел, как падают позади кораблика снежные хлопья.

В девять зазвонили церковные колокола. Через час он услышал, как на улицах начали распевать рождественские гимны. Впереди хора, наверно, как всегда, идет миссис Коффин, вдохновенно играя на свирели и спотыкаясь порой в своих тяжелых сапогах. Ничего не изменилось за этими стенами, подумал Гай. И ему вспомнилось давнее-давнее Рождество, когда он ребенком ходил с отцом на всенощную в церковь Святого Иосифа. Вспомнил канун Рождества с Джулией, когда они сидели вдвоем у огромного камина и потягивали яичный коктейль, который, кстати, оба не любили, но тем не менее каждый раз пили, отдавая дань традиции. Когда он заканчивался, они беззаботно смеялись, открывали бутылку шампанского, обменивались подарками, а потом нежно любили друг друга прямо на плетеном коврике перед камином.

Он вспомнил, как встречал Рождество в одном деревенском доме во Франции. Все были пьяны, а он вдохновенно занимался любовью с молоденькой француженкой, которая все время лепетала: «Рождество, Рождество», а в конце закрыла глаза и произнесла с расстановкой на ломаном английском: «Слава мужчинам!»

Три года назад он встречал Рождество на вечеринке у Маннингов: два года назад — у доктора Келси, и в прошлом году — в больнице. В доме у дороги, ведущей к бухте Пиратов, загорелась елка, и девочка получила сильные ожоги, и всю ночь он не отходил от нее, пока не убедился, что опасность миновала. Устало войдя в приемную, он сказал родителям, что ребенок будет жить, и пожелал им счастливого Рождества, и они зарыдали, обнявшись и не стесняясь слез.

Тридцать восемь раз он встречал Рождество. Почти каждая встреча оставалась в памяти навсегда. Были, правда, периоды в его жизни, которые он не хотел вспоминать, они просто-напросто стирались из памяти, как если бы их вообще не было. Например, горькие годы после смерти отца, когда он жил вдвоем с матерью, которую ненавидел. Впрочем, со временем он простил ее, и ненависть уступила место безразличию к женщине, которая, обманув его отца, буквально свела того в могилу.

Лязгнула дверь, и в камеру вошел Вилли, держа в руках два дешевых стакана.

— Надо отметить, — сказал он. — Хотя мне и не положено находиться здесь, тем более распивать с тобой спиртное. Но завтра Рождество, и я посылаю к черту все правила и инструкции. — Он открыл бутылку виски и доверху налил стаканы. — С Рождеством, — сказал он.

— Счастливого Рождества, Вилли.

— А завтра приготовься есть рождественский обед. Пат уж сделает все так, что пальчики оближешь. Будет жареная индейка, клюквенный морс, сладкий картофель, картофельное пюре, тыквенный пирог, мясной пирог — дома, кстати, мне вместо всего этого приходится есть ветчину. Я терпеть не могу ветчину, особенно с ананасами. На день Благодарения у нас индейка, а на Рождество — ветчина с ананасами, несмотря на то, что моя жена прекрасно знает, как я отношусь к этому блюду.

Они выпили всю бутылку. Вилли здорово опьянел и продолжал, запинаясь, рассказывать о своей жене:

— Наверное, это связано с климаксом. Без конца плачет и все время хочет заниматься любовью. Ну, с этим у меня в порядке, пока не выпью. А уж тогда — извините, доктор, — лучше не пытаться. Самое интересное, что стоит мне немного заложить за воротник, я готов лезть под любую юбку, а к жене никакого чувства. И тогда она плачет еще сильнее… Говорит, что я считаю ее старухой… старой каргой… Боже, боже, я не знаю… Отчего это?… Выпей еще… С Рождеством… Это, конечно, климакс… С Новым годом… Индейка с луком и пудинг с индейкой… Господи, как я ненавижу ветчину с ананасами! Хороший праздник… Поздравляю… Счастливого Р-р-рождества!

Вилли отключился. Он сидел на койке, прислонившись головой к стене. Через минуту послышался его храп.

Гай взял из кармана Вилли ключ, отпер зарешеченную дверь, вышел в коридор и отпер дверь в смежную камеру. Он притащил туда Вилли и уложил его на койку. Вернув ключ на место, Гай направился было в свою камеру, но потом остановился и, осененный счастливой мыслью, посмотрел на телефон над столом Вилли. Снаружи в снежной ночи звонили колокола, в запряженных лошадью санях катались по улицам ребятишки, и их веселый смех сливался со звоном бубенцов.

Он неуверенно подошел к телефону, снял трубку, бесцветным голосом назвал телефонистке номер. Пока он ждал, сердце у него колотилось, готовое выскочить из груди. Наконец, он услышал тихий голос Мар.

— Алло?

— Мар… Я знаю, что ты не можешь говорить.

— Да…

— Я только хотел пожелать тебе счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества, — сказала она.

— Я получил твой маленький кораблик. Поставил его на подоконник, и на фоне снегопада кажется, что он плывет сквозь шторм.

— Он все одолеет, — откликнулась она.

— Да… И мы тоже, — Гай облизнул пересохшие губы. Трубка в его руке дрожала, и он подумал, что их разделяет всего несколько кварталов и что, сложись все по-иному, они были бы сейчас вместе, может быть, катались на санках с детьми или занимались бы любовью на плетеном коврике, или просто гуляли бы под снегопадом в теплых сапогах, взявшись за руки, смеясь и болтая о чем придется, а может быть, просто молчали.

— Я люблю тебя, — сказал он. — С Рождеством, и я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю' тебя, я люблю тебя.

Глухо донесся голос Сэма:

— Кто это, Маргрет?

И Маргрет ответила:

— Это моя мама, звонит из Атланты. — Потом прошептала в самую трубку: — Как я хочу, чтобы ты был здесь… Боже, как я хочу тебя увидеть. Как хочу, как хочу…

— Я люблю тебя, — повторил он и, медленно повесив трубку, стоял некоторое время неподвижно.

Вилли храпел. Звонили колокола. Гай вернулся в свою камеру и закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. Он лег на койку и стал смотреть, как медленно падает снег позади крошечного парусника в бутылке из прозрачного стекла. Звонили в ночи колокола, и где-то вдали детские голоса выводили рождественский гимн: «О, собирайтесь же, правоверные, радуйтесь и ликуйте…»

В понедельник, шестого января, заседание суда началось в час дня, поскольку окружной судья Крофорд Страйк, Колин Юстис, Берт Мосли, да и все остальные, имеющие отношение к делу, были заинтересованы в том, чтобы как можно скорее составить список присяжных заседателей. За три предыдущих дня были рассмотрены только шестьдесят девять из более ста кандидатур, и те, до кого еще не дошла очередь, толпились в тесном помещении суда. Судья Страйк отклонил двадцать восемь кандидатур, Берт семнадцать, а Колин Юстис — одиннадцать.

С самого начала было ясно, что Берт обеспокоен тем, как бы среди присяжных заседателей не оказалось слишком много католиков, Колин же явно не хотел, чтобы в список были включены люди, хотя и не знающие Гая Монфорда лично, но симпатизирующие ему, иногда подсознательно находясь под влиянием его репутации или репутации его покойного отца.

Колину, в конце концов, пришлось смириться с мыслью, что в округе Пелем нет человека, который не слыхал бы о Монфордах, но, по крайней мере, ему удалось протащить максимальное количество кандидатов-католиков — семерых, не считая дублера.

Заседание в этот день тянулось бесконечно, все устали. Присутствовали и приезжие репортеры — всего девять человек: двое прибыли из Бостона, двое — из Нью-Йорка, по одному из Провиденса, Нью-Хавена и Хартворда, был также один представитель от АП и один от ЮП[13]. Они сидели слева, за длинным столом (обычно занимаемым подсудимыми до того, как их подводили к барьеру), и смертельно скучали. Видно было, что им до чертиков надоели и этот город, и этот суд. Явно томясь, они возили под столом ногами, скребли в затылке, рассматривали будущих судей, сидящих на десяти дубовых стульях, обращенных к громадному судейскому креслу орехового дерева, скользили взглядом по высоким готическим окнам, по кремовым стенам, украшенным несколькими помпезными портретами бывших судей.

Среди репортеров была одна женщина, и во время коротких перерывов, когда Колин внимательно изучал список свидетелей, глаза Берта невольно снова и снова возвращались к этой единственной представительнице слабого пола. На вид ей было лет тридцать. Одета она была в отлично сшитый бежевый костюм, на коротко стриженных каштановых волосах кокетливо сидела маленькая шляпка, жестковатое с правильными чертами лицо украшали очки в темной оправе. У нее были длинные ногти, покрытые красным лаком, который поблескивал на солнце, когда она снимала очки, брала в рот дужку, потом вытаскивала ее. Иногда она смеялась хриплым, почти мужским смехом, когда сидевший по соседству репортер шептал ей что-то на ухо.

Женщина, делающая карьеру, подумал Берт. Одна из этих псевдоизысканных, обожающих скабрезные анекдоты и мартини, невозмутимых особ, предпочитающих общество мужчин. Она ему не понравилась. Никакой мягкости, уступчивости, женственности, решил Берт, и все же глаза его снова и снова возвращались к быстрым пальцам, делающим пометки, к миниатюрной шляпке на идеально причесанных каштановых волосах. Он подумал, что она, наверное, дважды в день принимает ванну, на ночь накладывает на лицо кольдкрем, а для поддержания формы делает специальные упражнения. На мир смотрит цинично и бесполо и может испепелить мужчину одним взглядом, уничтожить одним словом — или же переспать с ним с холодной решимостью, не унижая себя до малейшего наслаждения от секса.

Было уже пять часов. Трижды прозвучал молоток секретаря, и судья Страйк объявил, что заседание откладывается до 10 часов утра. Когда измученные присяжные толпой повалили через боковые двери позади двух рядов кресел с поднятыми сиденьями, Колин Юстис подошел к Берту и мрачно улыбнулся.

— Ты доволен, Берт?

— Ничего, сойдет.

— До встречи в суде, — Колин быстро зашагал прочь, размахивая портфелем.

Берт торопливо сложил все бумаги в папку и тоже пошел к выходу. В коридоре его окружили репортеры.

— Пока ничего не могу сказать, — говорил он. — Нет, нет, никаких заявлений. — Он вспомнил, что видел подобные сцены в кино и все больше наполнялся сознанием собственной значимости.

Паркер Уэлк молча стоял среди репортеров крупных газет. Он избегал смотреть Берту в глаза. Скотина, подумал Берт. Уж он постарается прикончить нас — меня и Гая. В покое, конечно, не оставит. Он надел свое спортивное пальто, спустился по ступенькам и вышел на холодную январскую улицу. За углом здания суда, явно ожидая кого-то, стояла женщина-репортер. Она подошла к нему.

— Мистер Мосли?

— Пока ничего не могу сказать.

— Может быть, несколько слов о себе?

— О себе?

— Меня зовут Сильвия Стейн… «Бостонский вестник».

— Слушаю вас.

— Хотелось бы написать о вас очерк. Вчера я сделала заметку о мистере Юстисе. Если написать еще и о вас, то читатели получат возможность взглянуть на защитника и обвинителя как бы изнутри.

— Понимаю.

— Видите ли, это очень важно. Случай чрезвычайно интересный, и всякая уважающая себя газета просто обязана отреагировать на него.

— Я прекрасно отдаю себе в этом отчет.

— Итак? — спросила она. — Итак? — Она смотрела на него своими немигающими глазами и не нравилась Берту еще больше, чем раньше, когда он еще не разговаривал с ней, а только наблюдал со стороны. — Ну? — повторила она. — Ну же, мистер Мосли?

— Не сейчас.

— Сегодня вечером. Процесс начинается завтра, поэтому хотелось бы, чтобы к утру заметка была готова.

— Ну, хорошо. Сегодня вечером. Моя контора — над магазином скобяных изделий. В центре города. Собственно, отсюда видно. Напротив третьего фонаря, сразу за перекрестком. — Он указал направление, и она внимательно проследила глазами за его пальцем. Она стояла очень близко к нему и до Берта вдруг дошло, что эта женщина вообще не источает никакого тепла.

— В восемь часов, — сказал он быстро и зашагал к ресторану Пата.

Мужчины за стойкой бара умирали от любопытства.

— Ты-то ему зачем понадобился, черт возьми? — воскликнул Чет Белкнап.

— Гай, наверное, спятил, — заметил Пат.

— Ты что-то знаешь? — спросил Билл Уоттс.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Да ты не обижайся, — успокоил его Билл.

— Я не обижаюсь, я просто спрашиваю.

— Тогда тебе действительно что-то известно. — Все засмеялись, а он пошел и сел один за угловой столик. Заказав бифштекс с картофельным пюре, ждал, потягивал пиво и вспоминал лицо Гая, каким оно было в день ареста, когда он упомянул номера двух комнат в гостинице «Статлер». Сначала Гай сидел неподвижно, прижав к глазам кулаки. Потом он очень медленно поднялся. Резко схватил Берта за шиворот и сказал: «Сукин ты сын, Берт! Мерзкий, подлый, ничтожный сукин сын!» Он был худощавее Берта, но выше ростом, и Берт вдруг испугался и невольно попятился. Этот человек казался миролюбивым и сговорчивым. Но, когда он был в гневе, от него исходила какая-то ужасная, свирепая сила, и он вполне мог внушить страх.

Наконец, он отпустил Берта и сказал: «О’кей, Берт. О’кей, я согласен. Но помни, ты должен выиграть дело».

«Боже мой, — думал теперь Берт. — Боже мой! Выиграть дело, когда подзащитный уже во всем сознался и, похоже, готов при малейшей возможности повторить свой бред. Боже мой!» Он допил пиво и занялся мясом. Оно было жестким. Он хотел было возмутиться, но решил промолчать. «Все ужасно, ужасно, — думал он. — Гай стоит на своем, Колина тоже голыми руками не возьмешь, Крофорд Страйк, хотя и честен, но упрям, как бык, да и эта Сильвия Стейн — крепкий орешек. Впрочем, ну ее к черту!»

Берт расплатился, вышел на темную улицу и, не спеша, направился в контору. Чувствовалось какое-то напряжение в лицах знакомых, которые здоровались с ним, в мимолетных взглядах людей, которых он не знал. Он поднялся по узкой лестнице в свой кабинет над скобяной лавкой. Это была крошечная, заваленная бумагами комната. По выходным, когда отключали отопление, здесь стоял собачий холод. Сейчас же, наоборот, было жарко и даже душно. Берт снял пальто и раскрыл книгу «Принципы сбора косвенных улик» Уиллза. Он уже просмотрел «Уголовное судопроизводство» Бишопа и «Сбор улик» Уартона, до утра надо было заглянуть еще в несколько книг. Он уже начал сомневаться в возможности осуществления собственного дерзкого плана по быстрому достижению известности и славы. А что, если он опростоволосится? Что, если его ждут сплошные провалы? Способ защиты у него, разумеется, продуман, но он понимает, что достаточно уязвим, и в конце концов ему, видимо, придется уповать исключительно на симпатии судей.

Он не может прибегнуть в ходе защиты к показаниям Гая. В итоге он понятия не имеет, как ему расхлебать эту кашу.

Берт пробежал глазами несколько строк и захлопнул книгу. Он просил мисс Стейн прийти в восемь, а сейчас уже пять минут девятого. Берт подумал, что она совсем не похожа на еврейку. Но Стейн — явно еврейская фамилия. Когда он учился на юридическом факультете, он был знаком с одной еврейкой, пухленькой, черноволосой, черноглазой, с прекрасным цветом лица. У мисс Стейн тоже прекрасный цвет лица, но волосы каштановые, глаза карие, а тело под элегантно сшитым костюмом ему показалось тогда сухим и даже жестким. Ну почему евреи должны быть непременно брюнетами? В конце концов, это совсем не обязательно.

В дверь постучали решительно и громко. Он поднялся и взглянул на себя в треснувшее маленькое зеркало. Зачесал волосы назад. Послюнив палец, стер с подбородка крошечное чернильное пятнышко и только потом пошел открывать дверь.

Мисс Стейн сказала:

— Боже, какой бардак… А духота!

— Перед тем, как Ральф Месснер купил этот дом, — принялся объяснять Берт, — он принадлежал одному старику, который подрабатывал водопроводчиком. Как только у него выдавалась свободная минутка, он немедленно принимался наращивать батареи. Термостаты же не признавал.

— Боже, — повторила она и сняла пиджак. Закурила и села, закинув ногу на ногу, держа сигарету в длинных пальцах с красными ногтями. И это совсем не выглядело сексуально. Все ее движения были прекрасно отработаны. Берт подумал, что это вообще ее стиль — быть профессиональной во всем. Наверно, также умело она будет управляться с домашним хозяйством, заниматься любовью, рожать детей, воспитывать их и, в конце концов, умирать.

— Итак, — сказала она, раскрыв записную книжку и послюнив карандаш кончиком языка. — Вы — Бертран Мосли. Местный житель.

— Нет, я из Бостона. Вернее, из Белмонта.

— А я из Бруклина, — обронила она, даже не взглянув на него. — Еврейский альков.

— Закончил Бостонский университет.

— Я тоже. — Закончив писать, она подняла на него глаза в роговых очках: — А что тогда вы делаете в этой дыре?

— Сам не знаю. Приехал сюда однажды в отпуск и — остался.

— Ясно. — Она, не мигая, смотрела на него. — А теперь расплачиваетесь за это.

— Видите ли, мисс Стейн…

— Да, бросьте вы, в самом деле! Здесь только и говорят о том, что вы никогда не занимались уголовными делами. Но теперь каждое слово, сказанное вами в суде, будет напечатано во всех газетах. И, если не будете хлопать ушами, вполне можете сделать себе на этом деле имя.

— Знаете… — Он начинал злиться и вообще чувствовал себя не в своей тарелке. — Вы, видно из тех, кто сразу берет быка за рога?

— Но это совсем не значит, что я печатаю все, что удается раскопать.

— О’кей, — сказал он. — Видите ли, доктор Монфорд — мой друг.

— Ну что ж, тогда имеет смысл попытаться.

— Собственно, он уже во всем сознался, но можно подойти к делу с другой стороны…

— Я же сказала, что стоит попытаться.

— Если удастся выиграть дело, я сразу уеду отсюда. Вернусь в Бостон.

— Не забудьте заглянуть ко мне.

— Ну разумеется. — У Берта было такое ощущение, что они разговаривают через стеклянную перегородку. Он нервничал и говорил явно не то, что следовало. «Уж эти мне деловые женщины, — думал Берт. — Надменные и лживые, вечно старающиеся поставить мужчину в жалкое положение обороняющегося!» Он встал и прошелся по комнате. — Мне кажется, вы должны быть удовлетворены беседой.

— Да бог с вами, мы же еще и не начали говорить по существу.

— Лично я уже закончил.

— О’кей. — Ее карие глаза прищурились за стеклами очков. — В любом случае желаю вам удачи. Этот Монфорд, кстати, производит приятное впечатление.

— И недаром.

— Ну ладно. — Она встала и надела пиджак.

Берт обратил внимание на ее упругую грудь. Он мельком подумал, а не накладной ли бюст, но потом решил, что нет.

— Представьте себе, — сказала она, доставая сигарету, — этот ваш Паркер Уэлк — редактор местной газеты — надеется, что беднягу повесят.

— Да…

— Он что — религиозный фанатик? Или воинствующий пуританин?

Берта разобрал смех. Он никак не мог остановиться. Мисс Стейн терпеливо ждала, когда он зажжет ее сигарету. Не переставая смеяться, он, наконец, отыскал спички и дал ей прикурить. В это время в дверь тихо постучали, и вошла Фрэн. Берт потушил спичку и оборвал смех.

Фрэн и мисс Стейн окинули друг друга оценивающими взглядами.

Берт представил их:

— Мисс Стейн… Мисс Уолкер.

Мисс Стейн протянула руку, и Фрэн неуверенно пожала ее.

— Я как раз собиралась уходить, — сказала мисс Стейн. Она направилась к двери, но Вдруг в раздумье остановилась. — Мисс Уолкер, — она удивленно подняла брови. — Фрэн Уолкер?

— Да.

— Не та ли…

— Та самая, — торопливо произнес Берт. — Свидетельница обвинения и мой хороший друг.

Последовало молчание. Он был уверен, что мисс Стейн пытается сейчас связать концы с концами, но на этот раз у нее, конечно, ничего не получится, ничего она не выудит, как бы ни старалась. Впрочем, его мысли занимало совсем другое. Он думал о том, какой молодой, неловкой и беспомощной кажется Фрэн рядом с этой женщиной, которая даст фору многим мужчинам.

Мисс Стейн попрощалась:

— Ну, до свидания, — и вышла. Из коридора донесся стук ее каблуков.

Берт сел и прислушался к удаляющимся шагам. Фрэн спросила:

— Почему ты не сказал, что мы обручены?

Он ответил:

— Не знаю. Сам не знаю.

Он был раздражен. Фрэн выглядела огорченной, и это раздражало его еще больше. Боже, вечно она недовольна. Не одним, так другим. Печальная, ревнивая, страстная, обиженная. Вечно у нее какие-то эмоции. На этот раз мучается раскаянием. «Не знаю, Берт… Что теперь будет… Мне так жалко Гая… Зачем только я это сделала, Берт… Зачем ты посоветовал мне это сделать… Это ужасное Большое жюри, все эти мужчины, которых я даже не знаю, кроме мистера Поука из банка, глазели на меня, и мне приходилось отвечать на их бесконечные вопросы, и доктор Келси был там и все время смотрел на меня, как на какое-то ничтожество, и даже коронер, доктор Питерфорд, — он иногда заходит к нам в больницу, но я его почти совсем не знаю, живет он далеко, где-то в бухте Пиратов, — и он тоже смотрел на меня, как на мразь… Берт, Берт… Берт… Я ничего не понимаю. Сначала ты советуешь мне идти к Ларсону, а потом сам становишься адвокатом Гая, и я просто не понимаю… Я совсем запуталась».

Она заплакала. Стояла и лила слезы, уткнувшись в носовой платок. Берт встал и обнял ее за плечи.

— Ну, успокойся… успокойся… Гай сам попросил меня. Независимо от того, что я думаю обо всем этом, мой долг — во что бы то ни стало помочь ему выкарабкаться.

— О Берт! Я надеюсь, что у тебя это получится! Так надеюсь! Но тогда мне придется рассказать все с самого начала!

— Только то, что случилось той ночью. Ни слова о том, что известно лишь нам с тобой.

— И мы уедем в Бостон, правда, Берт? Уедем отсюда?

— Конечно, — сказал он. — Конечно… обязательно. — Он гладил ее по плечу, все время думая о том, что невозмутимая Сильвия Стейн никогда бы не позволила себе заплакать перед кем бы то ни было.

Глава XXIV

— Надеюсь, здесь все ясно, — говорил судья Крофорд Страйк, — ясно не только суду, но и прессе. Вообще всем присутствующим в зале. Эйтаназия — умерщвление из гуманных соображений — не является предметом обсуждения на данном процессе. Подсудимому инкриминируется убийство, как указано в обвинительном акте. Он был предан суду на основании данного акта, и судить его должны на основании его же. И я еще раз предупреждаю защитника, что суд будет пресекать любые попытки представить это преступление как акт милосердия. Закон в любом случае не признает правомерности эйтаназии.

Совершенно очевидно, что в случае, подобном этому, всегда найдутся сочувствующие обвиняемому. Некоторые будут склонны даже простить его. При формировании суда присяжных некоторые претенденты открыто заявили, что они вообще не видят здесь состава преступления. Чувства и эмоции суд не интересуют — их к делу не пришьешь. Закон отрицает так называемую эйтаназию. Существуют три вида убийств и обвиняемого судят за совершение одного из них. Одно из двух — либо он виновен, либо нет. И я снова повторяю вопрос, который нам предстоит обсудить: «Существует ли вообще некий вечный закон, который можно поставить над моралью и даже над правом?»

Он еще что-то говорил. Гай сидел на стуле справа от Берта, расположившегося за маленьким дубовым столом, и едва слышал речь судьи, голос его доносился, словно из другой комнаты. Гай знал, что он должен ловить каждое слово, должен внимательно следить за процессом и все обдумывать. Но его мозг отказывался воспринимать картину в целом, выхватывая лишь отдельные детали. Он заметил, например, что у одной из судей шляпка украшена цветами — шляпка, без сомнения, пасхальная, но ее хозяйка все же решила принарядиться ради такого случая, хотя на дворе стоял январь. У судьи Страйка на редкость жиденькие усы. Интересно, подумал Гай, он отрастил их, чтобы отвлекать внимание от лысины или чтобы не была видна его слишком длинная верхняя губа. Кстати, вытаскивает ли он иногда из-за левого уха слуховой аппарат, ну, скажем, когда процесс становится невыносимо нудным?

Теперь уже говорил Колин Юстис. «…И я докажу это», — кричал он, раскачиваясь на своих журавлиных ногах.

От Берта пахло лосьоном после бритья. Волосы тоже чем-то пахли — чем-то, «не содержащим спирта и гарантирующим чистоту и блеск». За длинным столом слева сидели репортеры, среди которых была одна женщина в роговых очках, с коротко постриженными каштановыми волосами. Писала она размашисто, как будто играла на рояле. Стенографистка, казалось, дремала. Такое же впечатление производил и судебный пристав, который сидел позади присяжных, всем корпусом привалившись к стене.

Теперь уже стоял и говорил Берт. Когда он вернулся на место, снова сильно запахло лосьоном после бритья.

Судья Страйк объявил: «Вызываем первого свидетеля обвинения». Им оказался доктор Питерфорд из бухты Пиратов. Он положил руку на Библию, и секретарь суда Гарольд Симз произнес: «Клянетесь ли вы торжественно говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, и да поможет вам Бог!»

— Клянусь.

— Ваше имя?

— Стивен Питерфорд… Доктор Стивен Питерфорд.

— Вы — медицинский эксперт округа Пелем?

— Да.

— 19 декабря 1957 года, в четверг, вами было произведено вскрытие трупа…

Народу в суде было много, однако стояла тишина и Гаю не верилось, что за спиною у него переполненный зал. Когда он поворачивал голову налево, то видел в окне лица двух мужчин и одной женщины, которые, вероятно, приставив снаружи лестницу, заглядывали в высокие окна. Они явно замерзли, даже носы у них покраснели от холода. Справа боковым зрением он видел длинный ряд свидетелей. Фрэн Уолкер выглядела несчастной; Ида Приммер была смущена; доктор Боллз сидел как на иголках. Сэм опустил голову на грудь и, казалось, ничего не замечал вокруг. Рот у него дергался, волосы в электрическом свете отливали красным. Когда он поднимал голову, лицо его тоже казалось красным, а глаза смотрели непонимающе, и складывалось такое впечатление, что он не вполне соображает, где находится.

За Сэмом сидела Мар. Лоб у нее был белый, но на щеках играл румянец, а черные глаза блестели… пожалуй, слишком сильно блестели… слишком сильно… Взгляды их встретились. И, хотя выражение ее лица не изменилось и Гай ничем не выдал себя, он все же сумел сказать ей о своей любви.

— Да, у меня есть несколько вопросов. — Берт поднялся и обратился к доктору Питерфорду: — Не могли бы вы нам назвать, доктор, точное время смерти Лоренса Макфая?

— Нет, разумеется, нет. Я сделал запрос на осмотр трупа уже после захоронения покойного. Как было констатировано, смерть, вызванная избыточной дозой морфия, наступила примерно через 20 минут после инъекции.

— Какова была эта избыточная доза?

— Вы имеете в виду — сколько морфия я обнаружил?

— Я спрашиваю, какая доза вызвала смерть мистера Макфая.

— Видите ли, — доктор Питерфорд нахмурился, — в случае с морфием вскрытие не всегда позволяет определить точное количество наркотика в теле.

— Даже в том случае, если это количество действительно было введено пострадавшему?

— Ну… со временем наркотик, конечно, выводится через ткани. Я хочу сказать, что морфий не обладает способностью накапливаться в теле в такой степени, как, например, мышьяк.

— Но все-таки в какой-то степени он способен накапливаться, если я правильно вас понял?

— Да, видимо, так…

— Скажите, доктор, если пациент получает морфий ежедневно, притом во все возрастающих дозах, если пациент серьезно болен, если его организм почти полностью расбалансирован и любая система, любой орган может выйти из строя, — и вы эксгумируете тело и находите морфий, — откуда вам знать, отчего наступила смерть — от четверти грана морфия, ста миллиграммов морфия, а может, морфий тут вообще ни при чем?

— Анализ совершенно четко показал наличие смертельной дозы.

— Согласен. Но морфий ли убил мистера Макфая или он был уже мертв, когда подзащитный пришел к нему в ту ночь?

Гай стал внимательно слушать. Доктор Питерфорд разъяснил, что мертвой тканью морфий выводится гораздо медленнее и он мог бы вообще не обнаружить его. Тем не менее, он его обнаружил и…

— Нет, — возразил Берт, — это ведь не говорит о том, что больной был еще жив во время инъекции, и теперь это доказать невозможно. — Он с улыбкой отвернулся от коронера, дав понять, что у него все.

Колин вызвал следующего свидетеля. «А может, он уже был мертв?» — крутился в голове Гая вопрос, заданный адвокатом. А может, он действительно был мертв? Ведь это возможно… возможно. Лэрри вполне мог умереть и до укола. Гай никак не мог вспомнить, была ли холодной его рука. Пульс он тоже не проверял. Значит, вполне возможно, что Лэрри был уже мертв тогда. А если это так, то в чем его обвиняют и что он вообще делает в этом зале? Он пристально посмотрел на лицо Берта и лица присяжных. В душе его зажглась искорка надежды. А что, если так оно и было… что, если…

— Имя? — спросил Колин.

— Миссис Жанет Колумбо.

— Вы — домработница обвиняемого?

— Я прихожу убираться. Два, иногда три раза в неделю.

— Вы работали шестнадцатого декабря прошлого года, в понедельник?

— Да.

— В тот день вы выбрасывали мусор из корзины в кабинете обвиняемого?

— Да, сэр.

— Когда вы убирались в следующий раз?

— Это было в четверг.

— Девятнадцатого?

— Да, кажется. На следующий день после похорон Лэрри.

— В тот день вы тоже выбрасывали мусор?

— А как же.

— Расскажите суду, что случилось в тот четверг.

— В тот день я убиралась, как всегда. Вы пришли, сэр, и спросили, не попадалась ли мне маленькая бутылочка из-под лекарств. И я ответила, что она может быть в мусорной корзине в кабинете доктора, а мусор я еще не выбрасывала. Я сказала, что сейчас пойду и посмотрю.

— И что же вы нашли?

— Маленькую бутылочку.

— Эту? — Колин вытащил из кармана бутылочку и поднес ее к самому лицу миссис Колумбо. Та кивнула. Колин передал бутылочку судье Страйку, который, внимательно ее осмотрев, вернул Колину. — Обвиняемый когда-нибудь выбрасывал мусор сам? — снова обратился Колин к миссис Колумбо.

— Нет, сэр.

— Итак, эта бутылочка могла попасть в корзину в любое время между шестнадцатым декабря, днем смерти мистера Макфая, и девятнадцатым декабря, когда я пришел, чтобы встретиться с вами?

— Да, сэр.

— У меня все. — Он посмотрел на Берта. Берт покачал головой: — У меня вопросов нет. — И миссис Колумбо вперевалку пошла на свое место. Проходя мимо Гая, она мельком взглянула на него своими поблекшими темными глазами, безмолвно прося у него прощение. Он улыбнулся, успокаивая ее. Дескать, он все понимает. Не могла же она солгать.

Следующей давала показания Фрэн. На ней было строгое темно-синее платье. Светлые волосы блестели в неоновом свете. Она смотрела в пол и скорее походила на провинившегося ребенка, чем на зрелую цветущую женщину. Да, она дежурила в тот день… Да, она слышала, как доктор Монфорд разговаривал с Лэрри… Да, она вынуждена была заняться миссис Роскоу, и обвиняемый вполне мог за время ее отсутствия достать из ящика стола ключ, открыть дверь подсобки, взять морфий и вернуть ключ на место… Да, она заметила пропажу… Сначала она сомневалась… Потом, все проанализировав, пришла к выводу, что его не мог взять никто, кроме обвиняемого. Отчетность была в порядке, когда в одиннадцать она заступила на дежурство. В семь утра перед уходом домой она обнаружила неточность в отчете. Да, она подделала цифры, поскольку она отвечает за бумаги… Она боялась, что ошиблась сама… Необходимо было время, чтобы все проверить… Да, она сообщила о своих подозрениях доктору Келси, и он сказал, что займется этим делом сам… Но потом она испугалась, что могут обвинить ее, а она уже знала наверняка, что не виновата, поэтому и пошла к шерифу Уитту…

Фрэн говорила монотонным, бесцветным голосом. Слова словно застревали у нее в горле, она запиналась и, наконец, нехотя все-таки произносила их. Потом она расплакалась.

— Только один вопрос, мисс Уолкер… Это — та самая исчезнувшая бутылочка?

— Да, — ответила она сиплым шепотом.

— А откуда вы знаете?

— По номеру. Все лекарства пронумерованы.

— У меня больше нет вопросов, мисс Уолкер.

К свидетельнице медленно приблизился Берт.

Берт: Вы говорите, что заступили на дежурство в одиннадцать?

Фрэн: Да.

Берт: Когда вы в первый раз зашли к Лоренсу Макфаю?

Фрэн: Сразу же.

Берт: В начале двенадцатого?

Фрэн: Минут пять.

Берт: Он был в сознании?

Фрэн: Без сознания.

Берт: Он часто впадал в бессознательное состояние?

Фрэн: В последнее время очень часто.

Берт: Вы сделали ему укол морфия?

Фрэн: Нет.

Берт: Почему?

Фрэн: Потому что он был без сознания. Ведь морфий предназначен для обезболивания, и, конечно, укол лучше не делать, если в этом нет необходимости.

Берт: Избыток лекарства опасен?

Фрэн: Конечно.

Берт: Вы всегда следовали предписаниям доктора Монфорда?

Фрэн: Да, и следующий укол нужно было сделать в семь часов, в конце дежурства.

Берт: Дотрагивались ли вы до больного в тот день?

Фрэн: Нет. Света в комнате не было. Я просто заглянула в дверь.

Берт: Ясно. А заходил ли кто-либо, кроме вас и доктора Монфорда, в тот день в комнату мистера Макфая?

Фрэн: Да, кажется, у него была миссис Макфай…

Берт: Вы должны говорить не то, что вам кажется, а то, что вы знаете.

Фрэн: Вы имеете в виду — во время моего дежурства?

Берт: Да, после одиннадцати.

Фрэн: Да, был один посетитель. Отец больного, мистер Макфай-старший.

Берт: В какое время?

Фрэн: Примерно без четверти двенадцать.

Берт: Мистер Макфай заходил в комнату?

Фрэн: Да.

Берт: Вы слышали, как он говорил с сыном?

Фрэн: Да.

Берт: А вы слышали, что именно он сказал?

Фрэн: Он окликнул его: «Лэрри, ты спишь, Лэрри?»

Берт: Больной ответил?

Фрэн: Нет.

Берт: Долго ли пробыл у больного мистер Макфай?

Фрэн: Несколько минут.

Берт: То есть вышел из комнаты примерно без десяти двенадцать.

Фрэн: Да, примерно.

Берт: Потом приехал доктор Монфорд?

Фрэн: Да, приблизительно в четверть первого.

Берт: Уважаемый окружной прокурор уже спрашивал вас о действиях подсудимого и ваших собственных действиях во время вашего дежурства. Мне хотелось бы уточнить два момента. Вы показали, что, когда обвиняемый в первый раз вошел в комнату, где находился больной, он сказал: «Если бы ты мог, Лэрри… если бы ты мог…» Вы что-нибудь еще слышали?

Фрэн: Нет.

Берт: Был ли какой-то смысл в этих словах?

Фрэн: Да, я думаю, да.

Берт: Могли ли эти слова подсудимого быть ответом больному? Отреагировал ли на них каким-нибудь образом мистер Макфай?

Фрэн: Нет, я не слышала, чтобы мистер Макфай что-либо говорил.

Берт: Итак, вы утверждаете, что с одиннадцати часов, когда вы заступили на дежурство, и до того времени, когда доктор Монфорд вышел из комнаты, больной был без сознания.

Фрэн: Да.

Берт: Или мертв?

Фрэн: Я не знаю.

Берт: Ну разумеется, вы не знаете. Вы не знаете, когда именно наступила смерть. Этого не знает никто.

По залу прокатился ропот. Колин подошел к Сэму, и они о чем-то тихо посовещались. Фрэн вернулась на свое место. Прозвучал молоток секретаря, судья Страйк подкрутил усы и объявил перерыв до 1.30, потом снял слуховой аппарат.

Обед, как всегда, был доставлен из ресторана Пата и состоял из тушеной говядины, ржаного хлеба и черного кофе. Берт заказал жареных устриц, ел их руками, обмакивая в винный соус, и без умолку говорил: «Вопрос не в том, сделал ты это или нет. Разумеется, ты это сделал, и Колин располагает массой доказательств, включая и твое собственное признание».

— Но я не говорил об убийстве, — устало возразил Гай.

— Верно… Но, к сожалению, законы пишем не мы. Если Лэрри был без сознания всю ночь, если он был мертв, когда ты заходил к нему…

— Но ведь могло быть и так.

— Да, но ты не можешь сказать об этом суду. Потому что, если бы ты действительно знал, что он мертв, тебе незачем было бы вводить морфий.

Гай не ответил. Он тыкал вилкой в квадратик мяса, маленькими глотками пил кофе.

— Если бы только нам удалось заставить суд усомниться — не в том, что ты ввел морфий, а в том, что больной был еще жив во время укола… Насколько я понял, немного раньше тебя у него была миссис Макфай. Я мог бы, конечно, привести ее к присяге, как, впрочем, и медсестру, которая сменила Фрэн, и доказать, что смерть наступила за семь-восемь часов до укола. Но дело в том, что эти восемь часов нам ничего не дадут. Келси за тебя горой, но врать он не станет, а сегодня как раз будут заслушивать его показания. Он сам осматривал Лэрри и прекрасно знает, что он не был мертв в течение времени, какое мне необходимо для твоей защиты. — Берт доел устриц, рыгнул и посмотрел на Гая, полуприкрыв глаза. — Ну зачем тебе понадобилось делать это устное признание? Зачем?

— Я сказал правду.

— Ну, хорошо, хорошо. — Берт поднялся. Он чувствовал себя усталым. Как он вообще додумался до того, чтобы взяться за это дело? Как прикажете защищать человека, который, совершив преступление, заявляет, что это и не преступление вовсе? «Я был уверен, что поступаю правильно. Я и сейчас так считаю. Нет, не раскаиваюсь». Ну и зануда! Если даже он спит с женой Лэрри, мог бы, по крайней мере, подождать, ясно же, что бедняге недолго оставалось, а вместо этого он вводит больному смертельную дозу морфия, а затем встает в позу и говорит о высокой морали. — Не понимаю, — сказал он. — Ничего не понимаю.

— Где тебе… — Гай доел мясо, закурил сигарету, допил остатки кофе. Мар понимала, и он тоже. Берту же не объяснить, для него такие вещи — тайна за семью печатями. И суд не поймет. И люди осудят.

1.35. Гарольд Симз, секретарь суда, постучал своим молотком и провозгласил: «Внимание… внимание…» Судья Страйк повернулся к стенографистке: «Запишите, что обвиняемый и его защитник находятся в зале суда». Потом он обратился к сонному Эдгару Бичаму: «Судебный исполнитель может пригласить присяжных».

1.42. Присяжные заняли свои места. Двери зала заседаний закрылись. В одном из окон опять появились три румяных лица, а судья Страйк надел слуховой аппарат. Он включил его на большую громкость, и шепот в переполненном зале превратился в настоящий рев. Судья призвал присутствующих к порядку, но рев не стихал. Он осознал свой промах и уменьшил звук.

1.52. Доктор Келси был приведен к присяге. Говорил он неохотно, казался раздраженным. Заявил, что он действительно подписал свидетельство о смерти. Обычно это делал доктор Монфорд. Но тогда он сам как раз находился в больнице и, не желая лишний раз беспокоить и без того расстроенного доктора Монфорда, решил выполнить его обязанности. Да, это им сделана пометка: «Смерть по естественным причинам». Когда доктора Келси спросили о времени смерти покойного, он замялся и сказал, ненавидя себя за ложь, что смерть наступила примерно за шесть часов до времени констатации.

2.40. Защитник Берт Мосли подверг свидетеля перекрестному допросу.

Берт: Итак, насколько я понял, вы утверждаете, что покойный ко времени осмотра был мертв около шести часов.

Келси: Да.

Берт: Или больше?

Келси: Возможно.

Берт: Мне казалось, что время смерти можно установить достаточно точно.

Келси: Разумеется, когда в этом есть необходимость.

Берт: Вы считали, что это не тот случай, когда необходима точность?

Келси: Я полагал, что это естественный конец. Ведь больной был при смерти…

(Колин заявил протест.)

Колин: Был больной при смерти или нет — к делу не относится.

(Судья Страйк принял возражение.)

Страйк: Мы все понимаем, что больной был серьезно болен. Если бы суд интересовали его шансы на выздоровление, были бы приглашены специалисты, и обсуждение этого вопроса заняло бы не один день.

Берт: Ну хорошо. Итак, тело остыло: роговичный рефлекс отсутствовал, сердцебиение не прослушивалось, пульса не было — смерть наступила несколько часов назад. Вы сказали, что около шести. Могло ли это случиться восемь часов назад?

Келси: Да.

Берт: Другими словами, он мог умереть в десять часов вечера и даже в девять.

Келси: Нет, пожалуй, не раньше одиннадцати.

Берт: Доктор Келси… Прошу вас не истолковывать превратно мой следующий вопрос. Я ни в коей мере не хочу обвинить ни вас, ни ваших коллег в порочной практике или бросить тень на вашу профессию.

Келси: Понимаю.

Берт: Прекрасно. Итак, вопрос. Если бы вы захотели положить конец страданиям безнадежно больного безболезненно и не оставляя улик — даже если тело будет в дальнейшем эксгумировано, — как бы вы поступили?

Келси: Ну… я думаю, ввел бы воздух. Три-четыре инъекции по 10 кубиков в вену. Пузырьки воздуха достигли бы сердца, и несчастный, не испытывая боли, умер бы быстро. Потом я бы выписал свидетельство о смерти: «Смерть по естественной причине», и никто бы никогда не узнал правды.

Берт: Делалось ли это когда-нибудь?

Келси: Вы имеете в виду, известно ли мне о каком-нибудь конкретном случае?

Берт: Я имею в виду, слышали ли вы за свою долгую практику о враче, который делал это?

Келси: Да.

Берт: Случай был единственный?

Келси: Нет.

Берт: Вы хотите сказать, что это широко практикуется? Келси: Я только хочу сказать, что иногда это делают.

Берт: Значит, если бы подзащитный хотел совершить акт милосердия таким образом, он легко мог бы это сделать. Верно?

Келси: Да.

Берт: Доктору Монфорду, конечно, известно, о существовании этого метода?

Келси: Конечно. Доктор Монфорд — высококвалифицированный и опытный врач.

Берт: И все же он намеренно использовал вместо воздуха морфий, зная, что его можно обнаружить и что он наверняка будет обнаружен. Он даже не спрятал бутылочку из-под лекарства, просто бросил ее в мусорную корзину. Как бы вы это объяснили?

Келси: Я полагаю, он был слишком расстроен, чтобы обдумывать свои действия. В последнее время доктор Монфорд находился с состоянии сильного душевного напряжения. Я настоял на его поездке в Бостон, на медицинский съезд, чтобы он хоть немного развеялся. Однако вернулся он в прежнем состоянии.

Берт: Значит, находясь в подавленном состоянии, подзащитный и не думал о том, чтобы скрыть свои действия. Возможно, он совершил данный акт с единственной целью: прекратить страдания больного. Ваше мнение?

Келси: Не могу объяснить это по-другому.

Берт: Спасибо, доктор. У меня все.

3.21. Окружной прокурор вызвал шерифа Ларсона Уитта. Шериф повторил устное признание обвиняемого, сделанное ему в присутствии окружного прокурора, судьи Маннинга и его самого: «Если вас интересуют результаты вскрытия, то да, вы обнаружите морфий, и инъекцию сделал я».

3.46. Место для свидетелей заняла Ида Приммер. Она выглядела очень смущенной. Все время хихикала. Это вызвало смех в зале, и судья Страйк потребовал тишины. Ида показала, что она была вызвана в качестве сменной медсестры, когда начались роды у миссис Роскоу. Она видела доктора Монфорда. Он кивнул ей. Выглядел он «как-то не так». Ей всегда нравился доктор Монфорд, как, впрочем, и всем остальным…

Судье еще не один раз пришлось призывать зал к порядку, прежде чем Ида прекратила, наконец, свой истерический лепет и пошла на свое место.

4.52. Берт Мосли, не сводя с Колина Юстиса прищуренных глаз, размышлял.

4.58. Берт перевел взгляд на Сильвию Стейн, сидевшую за столом для прессы. На ее лице появилась циничная улыбка. Там же сидел и Паркер Уэлк. Он тоже улыбался, но не Берту, а скорее своим тайным мыслям. Улыбка была самоуверенной.

5.04. Суд отложили до седьмого января.

Глава XXV

Пасмурным утром Колин Юстис въехал в город и припарковался позади здания суда. Он вошел через боковую дверь и поднялся в кабинет адвоката.

Берт Мосли сидел на деревянном стуле, обложившись книгами по правоведению. Он сидел сгорбившись, с головой уйдя в чтение каких-то бумаг. Когда он поднял глаза, Колин поздоровался и сказал: «По крайней мере, дело подходит к концу».

— Неужели?

— Послушай, Берт, у меня есть два свидетеля, которые в пух и прах разобьют чушь насчет того, что укол был сделан уже покойнику. И тебе нечем будет крыть. Конечно, ему известно и тебе, что первая категория — это убийство без злого умысла. Так что практически все убийства можно квалифицировать по второй категории. А ты хочешь заставить меня доказывать, что мы имеем дело с первой. Чего не могу — того не могу, не обессудь, старик. Я буду настаивать на второй. Я предпочел бы первую и ходатайствовал бы о помиловании, но я слишком хорошо знаю этот город, гораздо лучше тебя. Суд квалифицирует убийство по второй категории, так что в любом случае — победа за мной.

Дверь открылась и в комнату, сонно моргая, заглянул Эдгар Бичам. «Без одной минуты десять, — растягивая слова, сказал он. — Судья уже в зале».

— О’кей, Эдгар. — Колин направился к двери. Он оглянулся на Берта и обронил: «Сдавайся, старик. Признай себя побежденным и возвращайся к налоговым реестрам». Он вышел и закрыл за собой дверь.

Зал, как и накануне, был переполнен. Кроме того, теперь уже во все окна заглядывали любопытные лица. Судья величественно восседал на месте председательствующего, ожидая, пока присяжные займут свои места. Потом Ларсон Уитт ввел Гая, который сел рядом с Бертом и стал смотреть на кремовые стены, американский флаг и портрет покойного судьи Адама Тернера. Прозвучал молоток, и судья включил слуховой аппарат. Берт бросил взгляд в сторону стола для прессы. На Сильвии Стейн была белая блузка, серая юбка и расстегнутый жакет того же тона. Посмотрел он и на миссис Макфай, сидевшую рядом с Сэмом. Видно было, что мысли ее далеко. Сэм нервничал сильнее обычного. Лицо у него дергалось. Глаза лихорадочно бегали, кулаки то сжимались, то разжимались. Одет он был во фланелевые брюки и сидел, положив ногу на ногу, и каждый раз, когда он менял ногу, его начищенные мокасины тускло поблескивали.

— Суд продолжается.

Берт обхватил голову руками, провел по пахнущим тоником волосам растопыренной ладонью. Он слышал, как Колин вызвал мистера Самюэла Макфая, как Сэм прошаркал к месту для свидетелей и как Гарольд Симз привел его к присяге. Ни в вопросах, ни в ответах для Берта не было ничего неожиданного.

Той ночью, примерно без десяти двенадцать, Сэм разговаривал с сыном. Сын отвечал. Он был в сознании — по крайней мере, тогда, без десяти двенадцать.

Что сказал сын?

Он сказал, что боится… и хотел бы поменять лечащего врача.

Что ответил Сэм?

Сэм пообещал выполнить его просьбу утром.

— У защиты есть вопросы? — услышал Берт голос Колина Юстиса.

Он поднял голову и увидел, что Колин улыбается ему. Самодовольно, подумал он, но, впрочем, и немного виновато. «Один вопрос. Всего один вопрос, мистер Макфай».

Глаза Сэма продолжали бегать. Он никак не мог принять удобную позу. Наконец, он вперил взгляд в какую-то точку на стене высоко над головой Берта.

— Почему? — спросил Берт. — Почему ваш сын был напуган?

— Он боялся доктора Монфорда. — Глаза выдавали Сэма. Видно было, что он врет, но изобличить его в этом было практически невозможно. И все же Берт не собирался сдаваться. — Он странно себя вел, — продолжал Сэм.

— Ваш сын сказал вам, что боится доктора Монфорда из-за его странного поведения?

— Да.

— А он вам говорил, в чем именно заключалась странность поведения доктора Монфорда?

— Да. Видите ли, доктор Монфорд выглядел расстроенным… Мой сын подозревал, что он собирается его убить…

Следующим был Паркер Уэлк. Его нос еще хранил следы удара обломком стула. На лысине был четко виден лиловато-фиолетовый шрам. Держался он уверенно, говорил неспеша, не сводя своих поросячьих глазок с окружного прокурора. Его комната была напротив комнаты пострадавшего. Да, в ту ночь он слышал голос покойного. Тот не только разговаривал с отцом, но и звал кого-то уже после его ухода, перед самым визитом доктора Монфорда. Нет, слов он не разобрал, но было похоже, что больной сильно напуган. Нет, голос, без сомнения, принадлежал покойному. Он ведь неоднократно слышал этот голос за время своего пребывания в больнице. Поэтому он и говорит с такой уверенностью.

Колин повернулся к присяжным.

— Если покойный и был уже мертв, когда в его комнату вошел обвиняемый, — раздельно произнес он, — то смерть наступила всего одну-две минуты назад — именно столько времени прошло с того момента, когда Паркер Уэлк слышал голос Лоренса Макфая в последний раз. Да, вероятность наступления смерти в этот интервал времени невелика. И я думаю, вы согласитесь, учитывая важность той пары минут, что заявлять о правдоподобии такой версии можно лишь с очень большой натяжкой. — Он посмотрел на Берта и кивком предложил ему задавать вопросы.

— Да, — сказал Берт. — У меня есть несколько вопросов. — Он поднялся и медленно направился к месту для свидетелей, где стоял лысый обрюзгший человек. Берт окинул его откровенно презрительным взглядом. Паркер заморгал, опустил глаза, но заставил себя снова посмотреть на Берта.

— Вы были в больнице в ту ночь? — спросил Берт.

— Да.

— Почему?

— Вы знаете почему.

— Я-то знаю. А известно ли это уважаемому суду?

Вмешался судья Страйк.

— Какая разница, почему свидетель находился в больнице? А если у него заболевание, о котором он не может говорить?

— На меня напал хулиган, — ответил Паркер. — Ударил меня обломком стула.

Берт устало вздохнул. Все ясно, продолжать не было никакого смысла. Но он все же спросил Паркера, не был ли тот предубежден против подзащитного, и Паркер признал, что написал статью о недопустимости и безнравственности убийства из милосердия, которое, фактически, является преступлением. Но почему его мысли должны интересовать суд? И какая разница, о чем он пишет в своей газете? Он просто излагает факты и ничего сам не выдумывает.

— Хорошо, — сказал Берт. — Хорошо. — Он махнул рукой и вернулся на свое место.

— Он лжет, — прошептал Гай. — И Сэм тоже.

— Ты знаешь… Я знаю… Даже Колин знает. А как доказать это? — Берт снова обхватил голову руками, потом запустил пятерню в волосы, прикрыв ладонью глаза, внимательно посмотрел на Мар. Колин в это время говорил, что уже подвел черту под списком свидетелей. Хотя в начале и планировал вызвать в суд миссис Маргрет Макфай, но потом решил, что она и так достаточно настрадалась, кроме того, едва ли ее показания смогут оказать на процесс существенное влияние.

Судья Страйк похвалил Колина за его внимательное отношение к жене покойного и посмотрел на Берта:

— Вы хотите что-нибудь сказать, мистер Мосли?

Берт отнял от лица руку и медленно поднялся, все еще думая о миссис Маргрет Макфай:

— Если суд не возражает, я просил бы сделать перерыв и продолжить заседание завтра утром. Надеюсь, что к тому времени у меня будет еще один важный свидетель.

— У вас было достаточно времени на поиски свидетелей.

— Да, ваша честь. Но в данной ситуации… — Он осекся. Судья Страйк перевел взгляд на Маргрет, которая сидела неподвижно, уставившись в пол.

— Понимаю… Понимаю. — Он вздохнул, что-то сказал секретарю, потом снова обратился к Берту: — Все мы хотели бы как можно скорее закончить слушание этого дела. С другой стороны, мы не можем отказать защите в использовании любых законных средств, способных упрочить ее позиции. В связи с этим заседание суда переносится и будет продолжено завтра, в десять утра. Если завтра свидетель не будет приведен к присяге, обвинитель и защитник должны будут немедленно подвести итоги. Я представлю обвинение на рассмотрение суда присяжных, который сразу же удалится на совещание для вынесения решения. Вы меня поняли?

— Да, ваша честь… И благодарю вас, ваша честь.

Прозвучал молоток секретаря.

Берт стал местной знаменитостью. Завсегдатаи ресторана Пата, посмеиваясь, подкалывали его, но за их шуточками чувствовалось уважение — он был теперь героем, Дон Кихотом Ист-Нортона, сражающимся с горбоносой ветряной мельницей из Харпсуэлла.

— Ни одного шанса, — говорили ему в тот день за обедом. — Или еще можно надеяться?… А почему Паркер оказался в больнице?… Этот сукин сын врет в глаза… Неужели присяжные не видят?… Они просто не знают, что за птица Паркер Уэлк… Мы — за тебя, Берт… Колин, конечно, наделал шуму… Но ты все-таки молодец, Берт… В лучшем случае это было бы квалифицировано как попытка убийства, верно?… Я имею в виду, что он все-таки намеревался убить покойного.

Берт слушал, кивал, но в разговор не вступал.

— А кто твой новый свидетель, Берт?… Миссис Макфай?… Гай?… Ты хочешь, чтобы Гай дал показания как свидетель?

Но Берт помалкивал. Он ел горячий бутерброд с копченой говядиной, запивая его пивом. Когда она уже наверняка была дома, он бросил монету в патефон-автомат, наменял у Пата доллар мелочью, зашел в телефонную будку и позвонил миссис Макфай.

Трубку взяла она сама.

Он сказал:

— Это Берт Мосли… Вы одна? Я имею в виду, слышит ли вас кто-нибудь?

— Нет, Сэма нет дома. И миссис О’Хара ушла за покупками.

— Прекрасно… Можем мы говорить откровенно, миссис Макфай?

— Откровенно?

— Откровенно. — В будке было жарко. Берт оттянул пальцем воротничок рубашки. — Это ведь ваш личный телефон?

— Да.

— Отлично. Вы были сегодня в суде. Все видели. Они оба лгали, но уличить их в этом было невозможно, увы.

— Да, я знаю.

— У меня есть единственный шанс. Вызвать вас в качестве свидетеля и задать вам несколько наводящих вопросов.

— Наводящих, мистер Мосли? А отвечать как — заведомой ложью?

— Это в интересах дела.

Последовало долгое молчание. Телефонистка попросила опустить еще одну монету. Берт бросил десятипенсовик и сказал:

— Послушайте, вы же понимаете, почему я стал его адвокатом, верно?

— Да.

— Можете считать меня кем угодно — провокатором, шантажистом. Можете меня ненавидеть. Но я так же, как и вы, хочу, чтобы Гая оправдали, хотя и по другой причине. И я полагаю, он бы никогда не вляпался в эту историю, если бы не вы. Вы, конечно, понимаете, о чем речь?

— Послушайте, мистер Мосли…

— Я ни на что не намекаю. Просто говорю, что за этим кроется нечто большее, чем убийство из милосердия. Вы прекрасно об этом знаете, как, впрочем, и я. Знает об этом и Гай. Только он никак не может признаться в этом — даже самому себе. Когда-то он верил в Бога. И всегда был честным человеком или, как говорится, человеком с моралью — называйте это как угодно. В общем, я хочу сказать, что свидетелем защиты он не годится. Если кто-нибудь и в состоянии изменить дело к Лучшему — так это вы.

— Я не знаю…

— Этот город, миссис Макфай, этих людей я слишком хорошо знаю, не в пример вам. Они хотят, чтобы его оправдали. И присяжные готовы его оправдать. Но предлог для оправдания должен гарантировать им спокойную совесть. Понимаете, о чем я говорю? Эйтаназия сразу отпадает. Эти северяне — жуткие консерваторы. Да к тому же, семеро присяжных — католики. Мы должны дать суду приемлемую альтернативу. Итак, ваш муж хотел умереть. Он умолял вас помочь ему. И вы уговорили Гая сделать это вместо вас. Вы — красивая женщина, миссис Макфай. Южанка в Новой Англии, а Лэрри был не только вашим мужем, но и лучшим другом Гая, поэтому такая версия будет выглядеть достаточно правдоподобно. Гай вполне мог пойти вам навстречу… Насколько мне известно, так оно и было… А может, идея вообще принадлежала вам. Короче говоря, если вы хотите спасти его, вам придется взять на себя роль главного злодея. Присяжные будут в восторге… Еще бы: аморальная южанка сбивает с праведного пути высоконравственного жителя Кейп-Кода. Суд воспылает к вам справедливым гневом. И его оправдают. Вас, естественно, никто судить не будет. — Выдержав паузу, он добавил: — Я прошу вас сознательно пойти на то, чтобы принять на себя осуждение людей, предназначенное доктору Монфорду. Вы полагаете, что это слишком, не так ли? Что я многого хочу?

— Да, пожалуй…

— Да… Но, учитывая известные мне факты, я подумал, что этим поступком вы просто вернете ему долг.

— Вы так считаете? — В ресторане стало неожиданно тихо — это замолчал патефон. В баре негромко переговаривались. Шеффер-пьяница, пошатываясь, но изо всех сил стараясь держаться прямо и сохранять достоинство, подошел к стойке бара и уселся на вертящийся стул.

— Миссис Макфай? — Берт прикрыл трубку ладонью.

— Я вас поняла, — услышал он наконец.

— Когда завтра я вызову вас для дачи показаний — вы же умная женщина, не мне вам объяснять… Надо только чуть-чуть смирить свою гордыню, но лишнего говорить не советую.

— Я ведь уже сказала, что поняла вас.

— Миссис Макфай… Миссис Макфай… — Но она повесила трубку.

Берт открыл дверь будки и вышел. В ресторане было накурено. Он глубоко, с облегчением вздохнул, прошел в бар и заказал себе пива. Оставалось только молиться и ждать, молиться и ждать.

— П-послушай… т-ты не п-п-понимаешь… т-ты не п-п-понимаешь… — Шеффер, что называется, не вязал лыка.

— О’кей, — сказал Берт. — Я не понимаю, — и подумал, что скоро Пат позвонит Ларсону Уитту, и Ларсон неторопливо войдет в ресторан, привычно и устало возьмет под руку Шеффера, чтобы проводить его на ночлег в персональную камеру.

Глава XXVI

Мар неподвижно сидела у телефона. Прошло много времени, прежде чем она поднялась и медленно пошла в гостиную. «Что будем делать, Питер?… Что будем делать?»

Ей было холодно. Питер прихорашивался на своей жердочке. Миссис О’Хара растапливала огромный камин, и Мар подумала, что его тепло, пройдя через кожу и кости, согреет ей душу. Здесь, на Кейп-Коде, ей никогда не удавалось затопить камин одной спичкой. Обычно она зажигала обрывок «Кроникл» и держала его под запалом до тех пор, пока пропитанный керосином каменный уголь не охватывал огонь, после чего быстро совала горящий факел под сухие поленья. Она пододвинула скамеечку для ног совсем близко к разгорающемуся пламени и села, обхватив руками колени.

Сэм вошел через заднюю дверь со стороны террасы. Он бросил на Мар быстрый взгляд, потом вышел в коридор и повесил там свою шляпу. В последнее время он не пил. Напьется завтра, подумала Мар, когда закончится суд, а потом либо совсем завяжет, либо же будет каждый день напиваться в стельку. Мар спиной чувствовала, что он стоит в дверях и буравит ее взглядом. Повисло долгое неловкое молчание.

— Ну? — спросил он вызывающе.

— Ты лгал, Сэм, — обронила она, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени.

— Да?

— Да, и ты это прекрасно знаешь. У меня нет доказательств, но я не сомневаюсь, что ты лгал.

— Все-то ты знаешь…

— Я только знаю, что ты стараешься навсегда оттолкнуть от себя единственного человека, которому ты не безразличен. Ты потерял жену и сына, а теперь эта бредовая идея…

— Он сам признался, а ты называешь это бредом?

— Даже его отец…

— Проклятые католики… Проклятые католики…

Она уткнулась лицом в колени.

— Я знаю, ты не хочешь, Сэм, чтобы я здесь оставалась. Тут наши желания совпадают. Суд закончится, и я сразу уеду.

— Твое дело.

— Я уже решила.

— Кто сочувствует убийце собственного мужа…

— Сэм… Сэм…

— Именно так это и называется — убийство. Хладнокровное, умышленное убийство. Вот почему я лгал. Да, я лгал! Но пусть попробуют доказать это.

— Зачем, зачем ты это сделал, Сэм? Его вину должен определить суд.

— Суд, — с издевкой протянул он. — Суд! Они не знают, что он сделал со мной, что его отец сделал со мной. Да, однажды вечером я напился и хотел убить Пола Монфорда. И за это два года провел в лечебнице — фактически за решеткой. А его отец — он заплатил за свое преступление? Нет. Если бы его жена не шлялась с Шеффером…

— Я не хочу больше слышать об этом.

— Если бы Гай не застукал их однажды…

— Что ты говоришь, Сэм?

— Да, однажды он наткнулся на них в спальне.

— Не может быть… Боже, не может быть!

— В то время он еще пешком под стол ходил.

— Нет…

— Ну, теперь уж он никуда не денется. Заплатит… заплатит за все.

— Мне кажется, — сказала она тихо, — мне кажется, что он уже заплатил и что ему придется платить и дальше — всю жизнь. — Она поднялась и пошла к двери. Сэм спросил:

— Куда ты? — и она ответила:

— К себе в комнату.

Тогда Сэм выкрикнул:

— Ты никогда не любила его, ты никогда не любила его.

Мар слушала его пронзительный голос, устало поднимаясь по лестнице. И как всегда, услышав скандальный тон хозяина, жалобно закричал Питер. Сэм набросился на него с бранью, и, когда она закрывала дверь своей комнаты, снизу доносился невообразимый шум.

Мар обессиленно прислонилась к двери и подумала: «Этот старик… подумать только, Гай видел это… бедный мальчик… И этот бедный вечно пьяный старик Стюарт Шеффер… — Потом она села за туалетный столик и посмотрела на фотографию жены Сэма. — Почему ты умерла? Почему, почему ты умерла?» — Она вытащила из* ящика стола голубой блокнот, и стала медленно, сомневаясь и мучаясь, писать самое важное письмо в своей жизни.

Доктор Треливен пригласил ее в свой кабинет. Это была затхлая комната, заваленная книгами, фотографиями и заставленная обитой плюшем викторианской мебелью, которая принадлежала церкви вот уже почти сто лет.

Мар опустилась на жесткий красный диван, набитый конским волосом. Доктор Треливен сел за свой письменный стол.

— Письмо? — спросил он.

— Да, я… я хотела бы передать его Гаю.

— Понимаю… — Он внимательно посмотрел на нее и взял конверт. Откашлявшись, сказал: — Разумеется, я передам его. Если еще что-нибудь понадобится — теперь или в любое другое время… — Он снова откашлялся, посмотрел в сторону, потом опустил глаза и стал рассматривать свои нервные белые руки. — Миссис Макфай… Я родился и вырос в Пенсильвании.

— Да?

— Если говорить точнее, в Скрантоне. Этот город гораздо больше Ист-Нортона. Я окончил там колледж, потом учился на богословском факультете в Вашингтоне. То есть, понимаете, я — не северянин. У меня есть на все своя точка зрения, но в то же время я понимаю, что мои прихожане — жители Новой Англии, и стараюсь не оскорблять их чувств.

— Я понимаю.

— Кроме белой и черной, есть множество других красок. Я глубоко чту достоинство любого человека, и уважение к личности заставляет меня думать, что каждый имеет право умереть достойно. Но кто скажет, что пробил час? Бог? Или люди, как в случае смертной казни? Не знаю. Моя вера не прощает деяния доктора Монфорда. Что же касается меня, то мне более интересен сам человек, чем его поступок, — способность ошибаться, заблуждения и ослепление страстью — все это свойственно человеку в такой же мере, как и его многочисленные добродетели. Об этом надо всегда помнить. И в конечном счете имеет значение не только смерть вашего мужа, но и состояние души другого человека.

Доктор Треливен замялся, подыскивая нужные слова. Он наклонил голову, и в зеленом свете настольной лампы блеснула стальная оправа его очков.

— Мне кажется, я знаю, на чьей стороне ваши симпатии. Могу даже догадываться о содержании этого письма. И я хотел бы, чтобы вы мне доверяли. Я не прощаю и не осуждаю людей, просто стараюсь понять их и, если это возможно, помочь им.

Мар провела языком по сухим губам.

— Вы передадите это письмо немедленно?

— Конечно.

— И никто не узнает, что я была здесь? Даже миссис Треливен?

— Никто.

— Доктор, — начала она, но вдруг закрыла глаза и стала раскачиваться из стороны в сторону. Потом медленно разомкнула веки и почувствовала, как гора свалилась у нее с плеч, и она заговорила хриплым шепотом, и лавина слов, вырвавшись из заточения, неудержимо хлынула в маленькую комнату, пропахшую плесенью.

В ресторане стоял несусветный галдеж, и Шеффер тщетно пытался пригубить очередной бокал, а его залатанный локоть все соскальзывал и соскальзывал со стойки бара…

— Когда-то это был хороший костюм… давно… очень давно… потом его чинили, штопали, меняли подкладку… снова чинили, снова штопали, снова меняли подкладку… Скоро, видно, придется ставить на локти кожаные заплаты, тогда рука, пожалуй, не будет так скользить. Впрочем, кожа-то скользит… Кто это?… Осторожней, не порвите костюм… Иду, иду… Да, сэр, все в порядке, не извольте беспокоиться… Иду, Ларсон… Иду, шериф… — Не поднимая глаз, через нестройный хор голосов, через скрипучую от мороза дверь, в холодную темень…

…Черт возьми, шериф… Прости, больше не буду… Я ведь католик, а настоящие католики никогда не бранятся, не лгут и не домогаются чужих жен, в общем, не грешат… В машину — и поехали… через поля к дому бабушки… через площадь к дому Шеффера-пьяницы, в уютную, располагающую ко сну, маленькую камеру в кирпичной пристройке тюрьмы… Через поля и дюны… в открытом фаэтоне, запряженном одной лошадью… в его быстроходном бьюике… Эстер… Эстер… Видишь, как мы мчимся… И как мы смеемся, а когда мы поженимся, как счастливы мы будем, под пальмами, под пальмами — вперед, вперед, — под тентом бьюика — вперед, вперед, — среди нагретых солнцем дюн — вперед, вперёд, вперед, вперед… Конечно же, я брошу пить, Эстер, брошу — вперед, вперед… брошу… вперед, вперед… на неделю, месяц, год, навсегда… на следующей неделе, в следующем месяце, в следующий раз и уже навсегда… в следующий раз — вперед, вперед… О Эстер, Эстер… Я помню, я все помню… первую нашу встречу, и все последующие, и самую последнюю… Поехали кутить в Фалмаут, мчимся на предельной скорости, опустив верх моего бьюика… Я — холостяк, никаких обязанностей ни перед кем, выпить — это пожалуйста, и пошутить, и посулить золотые горы, и нежно обнять среди теплых дюн… и бесконечно, год за годом, любить прямо, в доме добряка-доктора. И трезвый, и пьяный он всегда вторил одно и то же: «Поздно теперь говорить об этом, слишком поздно, и я знаю, почему ты вышла за него замуж… Что тебе оставалось делать?… На меня надеяться нельзя — не тот я человек, чтобы быть мужем и отцом».

…И действительно, что тебе еще оставалось делать? И ты любила меня днем, и глаза твои сияли, и на лице лежали солнечные блики, а блестящие черные волосы были собраны на затылке в узел и не рассыпались по подушке на убранной постели, а потом широко распахнулась дверь, и мы увидели мальчика — слишком рано он вернулся из школы, — который стоял как пораженный громом, а я смотрел на него, лихорадочно собирая разбросанную на полу одежду… Потом мальчик бросился вон из спальни… Вот он сбежал по лестнице… с грохотом захлопнулась дверь… Я тоже ухожу… «До свидания, Эстер…» После этого я ни разу там не был… Услышал об этом от других — что сказал добряк-доктор перед тем, как подняться на галерею и прыгнуть в вечность… Не сам он прыгнул — обманули, предали, столкнули… И мы уже никогда больше не занимались любовью посреди бела дня… впрочем, и ночью тоже… ни зимой и ни летом, ни весной и ни осенью… никогда с тех пор, как увидели застывшие от ужаса глаза мальчика, с тех пор, как бросился твой муж головой вниз, прямо на цветущие тюльпаны…

— Благодарю, шериф… Привет, Вилли… Мои апартаменты готовы?… Спасибо, спасибо… Кто-то есть в соседней комнате… смотрит на меня через решетку… смотрит, смотрит — как тогда… Выпустите меня отсюда! Эстер, где моя одежда, Эстер?… Что ты уставился на меня, парень?… Слышишь, сейчас же перестань так смотреть!

— Простите, доктор, — сказал Вилли. — Он сейчас уснет. Каждый раз, когда его сюда доставляют, он несет чушь. Не принимайте это на свой счет.

— Хорошо.

Вилли все никак не мог успокоиться.

— Слушай, хочешь, я попрошу Ларсона перевести его в Траусделл?

— Спасибо, не беспокойся об этом, Вилли.

— Ну что ты, док, никакого беспокойства.

— Все в порядке, Вилли.

Вилли ушел. Шеффер захрапел. Гай посмотрел на его морщинистое лицо, которое было тогда, много лет назад, в ту ужасную минуту, молодым и испуганным. Кстати, он больше не думает об этом. У него теперь другие кошмары. Гай повернулся спиной к спящему старику и распечатал письмо, которое передал ему через Вилли доктор Треливен. Он развернул сложенный листок, удивляясь, что бумага голубая. Интересно, подумал он, о чем ему может написать доктор Треливен.

Письмо, однако, было от Мар.

«Дорогой мой Гай!

Когда в последний раз я видела тебя и говорила с тобой — это было давно, кажется, с тех пор прошли годы, — я сказала тебе, что ты, в принципе, можешь снова считать себя свободным человеком. Теперь, однако, ты не в состоянии бороться за свою свободу. Что ты можешь сказать суду после своего же признания? Как честный человек ты не откажешься, конечно, от своих слов, и мистер Мосли тысячу раз прав в своем нежелании привлекать тебя как свидетеля защиты. Однако я не могу позволить тебе расплачиваться одному за преступление, которое было совершено в общем-то по моей вине — это скорее мое преступление, чем твое.

Когда-нибудь настанет для нас час расплаты. Сейчас ты уже расплачиваешься, да и я страдаю, любя тебя, но не имея возможности выражать свою любовь. Ты понимаешь? Я люблю тебя, но не могу отдать тебе свою любовь. Мы оба расплачиваемся и будем расплачиваться, пока Господь не простит нас, однако закон пишется не Богом, и сражаться с ним можно только вооружившись его же методами, так что нравственность здесь ни при чем.

Милый Гай, ты не можешь сражаться с законом, говоря правду, а я могу, и завтра я это сделаю, потому что хочу, чтобы ты был свободен. Наберись терпения, Гай. Помнишь, ты сказал мне: «Когда-нибудь ты полюбишь меня сама». И я ответила: «Да, наверное», — это означало, что когда-нибудь я смогу любить тебя свободно, открыто, без страха, которым скованы сейчас наши сердца.

Мы не должны оправдывать свой грех, прикрываясь удобными для нас рассуждениями о морали. Мы совершили зло, Гай. И оправдан ли был твой способ защиты этого зла — защиты Лэрри, меня, Сэма, да и себя самого тоже, — решать не тебе и даже не людям — Богу.

Но закон — есть закон. По закону мы виновны, и ты никогда не сможешь оправдать себя перед судом, меня же ни в чем не обвиняют, хотя мое место — рядом с тобой, на скамье подсудимых. Поэтому будет справедливо, если я возьму на себя часть твоих страданий и попытаюсь вернуть тебе свободу.

Завтра, по совету мистера Мосли, я дам показания как свидетель защиты, потому что я хочу, чтобы ты вернулся к своей работе и получил возможность снова стать свободным человеком. Я хочу, чтобы наш ребенок родился, и когда-нибудь я позову тебя и буду любить тебя, как ты любил меня. Я мечтаю, чтобы настало это наше «когда-нибудь». Я с благодарностью приму его таким, каким оно будет, — на все воля Господня. Только оно вообще не настанет, если я спрячу свою вину, если у меня не хватит духу признать принародно хотя бы часть ее.

Я говорю тебе все это потому, что мы больше не увидимся. Я сделаю все, чтобы помочь тебе, а потом, после суда, я уеду из Ист-Нортона, и причиной тому — не стыд, а нежелание продолжать мучить тебя. Да и мне понадобится какое-то время, чтобы подумать над проблемами, которые потребуют решения уже совсем скоро. Возможно, когда-нибудь мы будем решать их вместе. Будь же ко мне снисходителен и постарайся меня понять, мой дорогой, мой замечательный Гай».

Она подписалась просто: «Мар».

Гай сложил письмо. Зажег спичку. Голубой листок вспыхнул и быстро сгорел дотла, а пепел упал в банку из-под консервов, которая служила пепельницей.

Он долго неподвижно сидел на железной кровати. Наступил вечер, и в камере стало темно. Ветви огромного дерева казались такими же черными, как сама решетка. Густую темноту разгонял только свет в дальнем конце коридора.

Вилли заскрипел стулом:

— Не желаешь в картишки перекинуться, док?

— Нет, Вилли, спасибо, что-то не хочется.

— Может, в покер сыграем?

— Да нет.

— Моя жена говорит, чтобы я не позволял обыгрывать себя без конца.

— Ну, что ты… Всего два очка в мою пользу.

— Все равно… — Вилли встал и потянулся. — Я иду за кофе. Тебе принести, док?

— Спасибо, не нужно.

— Сегодня, наверно, мне придется ночевать дома — Шеффер здесь. — Он кивнул в сторону спящего в смежной камере старика. — Если бы я знал это за обедом, я бы дополнительно съел десятка два устриц… Четверо суток не появлялся дома. Представляю, что она будет вытворять сегодня. О-хо-хо… — Вилли сокрушенно вздохнул и заковылял в конец коридора.

Хлопнула дверь, и опять наступила тишина, нарушаемая только храпом Шеффера-пьяницы. Иногда он что-то несвязно бормотал, кашлял, переворачивался на другой бок. «Перестань о нем думать, — приказал себе Гай. — Думай о Мар, о завтрашнем дне и о том, как ты ее любишь и как надеешься на этот последний шанс».

— Я д-должен тебе кое-что ск-к-казать, — забормотал Шеффер.

«Хоть и слишком дорогая цена», — продолжал думать про себя Гай.

— П-послушай… П-послушай… П-парень… П-парень…

«Не думай о нем».

— Я тебе все объясню, парень. — Заскрипела кровать, потом ноги старика зашаркали по полу. Теперь его голос был совсем рядом, он горячо задышал ему в затылок, и Гай поморщился от запаха перегара. — Понимаешь, парень… я ведь любил ее… Собирался жениться на ней, а потом сбежал… сбежал без оглядки… испугался, п-п-понимаешь?… Испугался… не очень-то благородно с моей стороны… А Пол Монфорд — благородный человек… да, парень, оч-ч-чень благородный… все понял… все…

«Не слушай, не слушай», — твердил себе Гай, но продолжал прислушиваться к словам старика помимо своей воли. «Ты обещала, когда я женился на тебе, Эстер, ты обещала…» — вспомнил он слова отца, сказанные за дверью.

— Я убил его, парень… Твоя мать не виновата… Ты должен ненавидеть меня, парень… П-понятно?

«Я относился к нему, как…» — услышал он тогда из-за двери и побежал, как безумный, к пещере, вырытой им под дюнами. «Я относился к нему, как… я относился к нему, как…»

— Взгляни на меня, парень… Прошу тебя, парень… прошу тебя…

«Я относился к нему, как к собственному…»

— Взгляни на меня, парень.

Гай медленно повернулся и посмотрел на старика. Глаза у него были мутные и темные, мокрые губы обвисли. Он смотрел на эти губы и вспоминал, как четко очерчены они были когда-то, а глаза смотрели зорко и ясно, и нос не был покрыт сеткой красноватых прожилок.

— Я был нужен ей, — сказали эти обвислые губы.

А он нужен Мар.

— Из-за меня она пала так низко, — сказали губы.

Он не должен допустить унижения Мар.

«Относился к нему, как к собственному…» — сказал тогда отец. Гай вдруг понял, что ни за что не позволит Мар взять на себя хотя бы малую толику его вины. Никогда, никогда не будет она страдать из-за него, никогда он не позволит ей быть беззащитной и одинокой. Надо, чтобы она могла позвать его, когда ей потребуется помощь, а он мог прийти к ней, когда она его, наконец, позовет, чтобы стать отцом своего ребенка. Он должен получить свободу, но в его собственном понимании этого слова, должен сам добиться освобождения, поправ свою гордость и убеждения, которые он до сих пор лелеял.

«Я относился к нему, как к собственному сыну».

Старик засопел, сел на койку и заплакал. И Гай, глядя на это помятое лицо, на эти мутные выцветшие глаза, из которых текли горючие слезы, на эти шевелящиеся старческие губы, вдруг узнал себя. Наконец-то он все понял, ужаснулся и воскликнул: «О боже! О боже!.. Нет, нет, нет!» — Он встал и, не помня себя, закричал:

— Мне нужен Берт Мосли!.. Позовите Берта Мосли!.. Мне необходимо видеть Берта Мосли!

Он кричал, как безумный, а старик сидел и плакал. Наконец, приковылял Вилли и, испуганно чертыхаясь, спросил, что случилось.

Глава XXVII

Берт чувствовал себя так хорошо, как никогда в жизни. Ему хотелось смеяться, хотелось заорать во все горло, высунувшись из окна машины, или галопом помчаться по улице, на ходу пожимая руки и похлопывая по плечу всех без разбору. У него было желание напиться или немедленно переспать с Фрэн Уолкер. Правда, она начнет плакать и ласкать его, как маленького, — нет, сейчас ему нужно совсем другое. Он хотел действовать — драться или плыть в ледяной воде залива, или нестись со скоростью девяноста миль в час на несравненном «ягуаре».

«Здорово, черт побери!» — Он круто затормозил у гостиницы «Линкольн». На третьем этаже светились все окна — там до окончания суда будут жить присяжные заседатели. На втором этаже, где поселили представителей прессы, тоже кое-где горел свет, в коктейль-баре было шумно, играла музыка.

«Здорово, черт побери!» — Он выбрался из своего видавшего виды двухместного серого «плимута» и пошел по скользкой дорожке так стремительно, что полы его спортивного пальто широко распахнулись. Он прямо-таки ворвался в коктейль-бар, торопливо окинул взглядом помещение и испытал что-то вроде разочарования, причина которого ему самому была не ясна.

— К нему подошла Бетси, худая и явно уставшая.

— Хотите есть, мистер Мосли?

«Да, сэр, да, черт побери!.. Она больше не смущает его. Черт с ней! И пусть все катятся к черту!»

Он уселся за столик, спиной к дверям. Бар был набит уже сильно окосевшими представителями прессы, которые без конца над чем-то смеялись. Были здесь и жители пригорода, которых он ежедневно встречал в суде. Они заехали сюда выпить и пообедать перед тем, как отправиться домой, чтобы утром вернуться и снова внимательно следить за ходом процесса. Ну что же, завтра им будет что посмотреть. Расходы окупятся с лихвой. Спешите, господа, на великолепное шоу блестящего адвоката Бертрана Л. Мосли, эсквайра, эрудита, специалиста по организации зрелищ.

— Что будете пить? — спросила Бетси, стараясь перекричать шум.

— Двойное виски, Бетси. Нет, лучше — тройное. — Когда она отходила от столика, он игриво хлопнул ее по заду. Она вздрогнула, обернулась и посмотрела на него с ленивой, циничной усмешкой.

— Силу девать некуда?

Он захохотал во всю глотку. Он смеялся над смертельно скучающим полицейским, который был поставлен на лестнице, чтобы пропускать на второй этаж только представителей прессы, и над его сослуживцем, дежурившим этажом выше. Хохотал над репортерами и незнакомыми приезжими. Когда Бетси принесла виски, он залпом выпил и сказал:

— Если ты не занята сегодня, дорогая…

— С меня достаточно прошлого раза.

— Ну, и черт с тобой! — На кой черт она ему нужна такая — лежит, как бревно, и только поторапливает: «Давай, давай». И Фрэн пусть катится к чертовой матери с ее вечным «вот так, вот так», с ее ласками и ее помощью. Кому они нужны такие? Только не Берту Мосли. Берт Мосли подачек не принимает.

От компании репортеров за дальним столиком отделился худой человек со странными глазами. Он подошёл к Берту и спросил:

— Не возражаете? — и, когда Берт кивком указал на свободный стул, сел и уставился на него своими необыкновенными светлыми, почти белыми глазами поверх налитого доверху стакана со сверкающей жидкостью. Он был немного пьян и казался несколько растерянным. — Я наблюдал за вами в суде, — пробормотал он наконец.

— И что же?

— Вы хорошо смотритесь. Поразительная внешность. Высокий рост, светлые кудри, широкие плечи. — Его белые глаза сияли. Берту стало не по себе. Ему вдруг беспричинно захотелось ударить этого человека. — У меня в комнате есть немного виски, — продолжал репортер, и Берт, наконец, все понял, и его затрясло, как в лихорадке.

— Пошел вон! Пошел вон отсюда!

— Простите. — Человек нерешительно встал. — Я ошибся.

— Именно так, черт тебя побери!

Человек продолжал бормотать извинения:

— Ошибся… Ваша внешность… Я подумал…

— Убирайся!

Репортер, спотыкаясь, пошел прочь. Берт горящими от бешенства глазами смотрел ему вслед. Он поднял бокал и увидел, что рука у него дрожит. Он не из тех. Кто угодно, только не Берт Мосли.

— Молодец! — услышал он за спиной чей-то голос. Это была Сильвия Стейн. Все в той же юбке и блузке, в том же расстегнутом жакете и роговых очках. Такая же холодная, решительная и совершенно неуязвимая. Она села рядом и сказала: — Я все время наблюдала за вами. Хотелось знать, чем это кончится.

— И чем это, по-твоему, должно было кончиться?

Она пожала плечами и поправила свою короткую и без того аккуратную прическу:

— В конце концов, трудно судить о содержании книги по одной обложке.

— Сука ты.

— Спасибо и на этом.

— В жизни никогда не был гомосексуалистом.

— И вообще никем таким, верно?

— Послушай, ты…

— О, я прекрасно знаю твой тип. Настоящий мужчина… Видимость одна.

— В таком случае и ты убирайся отсюда.

Она пропустила его последние слова мимо ушей. Заказала себе коктейль. Бережно поглаживая бокал своими длинными пальцами с красным маникюром, спросила:

— Что это с тобой сегодня?

— Потом узнаешь.

— Собираешься выставить как свидетеля самого Монфорда?

— Не угадала.

— Миссис Макфай?

— Видишь, какая ты умница.

— О’кей. — Помолчав, она спросила: — Томми сказал тебе, что у него в номере есть виски?

— Томми?

— Гомик из Провиденса.

— Ну и что, если даже так?

— Просто спросила.

— У всех в номере есть виски. У тебя. И у меня тоже. — Бог мой, как он ее ненавидит. — Не хотела бы ты пойти ко мне в номер и попробовать мое виски? — Слова его словно повисли в воздухе, и он уже стал сомневаться в том, что вообще произнес их, когда она, наконец, ответила:

— Ты занятный парень, Бертран Мосли.

— О тебе у меня тоже есть свое мнение.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я бы не сказал, что ты слишком женственна.

— А ты предпочитаешь женственных? Ну, что же, это видно. Хочешь, чтобы за тебя цеплялись, верно? Или делали вид, а цеплялся бы ты сам? И чувствовал бы себя при этом большим и сильным.

— Если мне чего и хочется, — огрызнулся он, — так это двинуть своим большим кулаком в твою маленькую хорошенькую мордочку.

— Никогда не бей женщин в очках.

— Мужчины редко выполняют такие угрозы. — Чудо, что за разговор у нас получился! Он швырнул счет на стол и добавил: — Мисс Стейн, пари не хотите?

— Я попробую твое виски, если ты это имеешь в виду.

— Хорошо. Только заткнись, ради бога! — Он поднялся и направился к выходу. Мисс Стейн пошла за ним.

В машине они не разговаривали. Мисс Стейн сидела, прислонившись к дверце, а Берт вел машину, свирепо глядя вперед. Его радостное возбуждение превратилось теперь в ярость. Он по-прежнему чувствовал себя могучим и непобедимым. Но теперь им овладело желание разрушать. И первой он хотел уничтожить мисс Сильвию Стейн.

— Ты свирепый мужчина, — подколола она его. — По лицу видно.

Он промолчал.

— Тебе надо так или иначе выиграть дело, и это будет самым большим достижением твоей жизни.

— Не самым большим, — обронил он, сам еще до конца не понимая, куда клонит.

Он затормозил перед антикварным магазином Эдны Уэллис. Дом был погружен в темноту, и на мгновение его охватил страх. А что, если Эдна возвратится и увидит мисс Стейн, выходящей из его квартиры? Впрочем, Эдна языком трепать не станет. Дело в другом: если он никогда не знал, как пригласить к себе домой Фрэн, которая была его невестой, то не глупость ли эта дурацкая затея с совершенно незнакомой ему женщиной? Невеста, подумал он. Невеста? Он уже успел забыть тот вечер, когда Фрэн плакала, а он обещал жениться и увезти ее в Бостон. Казалось, с тех пор прошли месяцы и даже годы. А может, этого вообще никогда не было.

Мисс Стейн спросила:

— Ты чем-то встревожен?

— Нет.

— Ты знаешь, я вовсе не ищу приключений. Ты пригласил меня выпить. Я выпью, и с этого момента каждый будет платить сам за себя.

— Не возражаю.

— Я могу выцарапать тебе глаза. Могу закричать или ударить тебя пепельницей, или, скажем, ткнуть в глаз ножницами.

— А я могу не дать тебе на то никаких оснований. — Он посмотрел на нее в упор, она не отвела своих немигающих глаз, стояла и слегка улыбалась, а его жутко раздражала эта холодная, искушенная улыбка, и это умение владеть собой, которое она демонстрировала с нескрываемым удовольствием в присутствии любого мужчины. Он первый отвел глаза и открыл дверь. Она следом за ним поднялась по лестнице и стала разглядывать комнату, которая ей явно не нравилась.

— Ты здесь, видимо, недолго задержишься?

— Да.

— Поедешь в Бостон со своей белокурой подружкой?

— Да! С подружкой!

— Не ори, — сказала она.

Берт не заметил, что перешел на крик. Он отправился на кухню и приготовил два полных бокала. Это был разбавленный бурбон, и он вспомнил, как покупал замечательное шотландское виски перед тем свиданием с Фрэн. Для Сильвии и эта бурда сойдет, подумал он и обрадовался возможности хоть чем-нибудь ее задеть.

Она сидела у окна на диване, как тогда Фрэн. Но, боже, какая огромная разница между ними! С вызывающим видом ждет, что будет дальше. Берт отхлебнул виски, и тут до него дошло, что он ждет тоже, и что она надеется завладеть инициативой, получить ее из его же собственных рук, чтобы потом дать ему сокрушительный отпор, заставить его унижаться, ползать перед ней на коленях и, в конце концов, рассмеяться ему в лицо, спуститься по лестнице, ни на йоту не уступив мужчине своих позиций. Так нет же, не доставит он ей этого удовольствия. Выпьет с ней, потом пожелает спокойной ночи и завалится спать, чтобы хорошенько отдохнуть накануне великого дня.

В комнате было тихо. Мисс Стейн отхлебнула виски. Она положила ногу на ногу, потом поменяла позу и села, сдвинув колени. Снизу донеслось негромкое позвякивание. Она вопросительно подняла брови.

— Это Эдна Уэллис, — сказал он. — Владелица антикварного магазина.

— Тебе неудобно?

— Плевать!

Она пожала плечами и сделала еще глоток. Потрескивал в бокале лед, постепенно набухая и опускаясь на дно.

— Ну? — не выдержала она.

— Что ну?

— Ответь, почему ты пьешь такую дрянь?

— Скажи, почему ты не заткнешься наконец?

— А ты попробуй меня заставить силой.

Снова бросает вызов. Как мужчина мужчине, как жена мужу, как ребенок ребенку. Не принимает всерьез, мелькнуло у Берта, держит его за набитого дурака. Он поставил свой бокал и направился к ней. Она, не шевелясь, следила за каждым его движением, а когда он приблизился почти вплотную, сложила тщательно накрашенные губы в тончайшую из своих улыбок. Затем она тоже поставила свой бокал так осторожно, как ювелир снимает с кольца бесценный бриллиант, и ее тонкие пальцы напоминали изящные щипчики. Ему было так хорошо, он чувствовал необыкновенный подъем до этой встречи, а теперь от этого состояния не осталось и следа. Он постепенно превращался в робкого мальчика, в большого плачущего ребенка, понапрасну взывающего о помощи. Все попытки победить дьявола в себе самом были тщетны, прошлое неотвратимо возвращалось к нему вместе с ее дразнящей усмешкой, и, наконец, не имея сил дольше выносить это, он резко протянул руку и сорвал с нее очки.

Она яростно сопротивлялась. Царапала ногтями его лицо, при этом изо всех сил упиралась коленом ему в пах. Но он не обращал внимания. Он сдернул с нее жакет, сорвал блузку и лифчик. Он придавил руками ее теплые твердые груди и широко раздвинул ей ноги. Когда он поцеловал ее, она укусила его за губу, и он с неожиданным удовлетворением ощутил во рту вкус собственной крови.

А когда ее тело вдруг изогнулось под ним, как тугая стальная пружина, когда она вскрикнула от внезапной боли, в его мозгу молнией пронеслось воспоминание о Джоани — о той боли, которая терзала его, когда он играл ее детской грудью, помогая ей стоять на руках в ее спальне, месте их тайных встреч, о той ночи в машине отца; когда ее мокрое, покрытое гусиной кожей тело было уже зрелым, когда чуть не свершился непростительный грех. Теперь это свершалось. На прощение он не надеялся. Но чувства вины не было, было лишь огромное облегчение и гордость от сознания того, что он, Бертран Мосли, наконец-то посмел.

— Прости, — выдохнул он, когда все было кончено. — Ты не знаешь, не знаешь…

— И ты тоже. — Она смотрела на него своими карими глазами. Только вызова в них больше не было. Это были нежные женские глаза. Глядя в них, изумляясь их неожиданной мягкости, он осознал, наконец, что мисс Сильвия Стейн была девственницей.

В четверть одиннадцатого Фрэн Уолкер заглянула через стеклянную дверь антикварного магазина и увидела внутри Эдну Уэллис, распаковывающую фарфор. Эдна оторвалась от своего занятия, встревоженно нахмурилась и пошла открывать дверь. Она была вся облеплена стружками — волосы, брови, одежда.

— Привет, Фрэн, — поздоровалась она.

— Здравствуйте, — Фрэн замялась. — Я пришла к Берту, — решилась она наконец, — и увидела у вас свет.

— Я как раз собиралась уходить.

— Видите ли, я подумала, что, если вы увидите, как я поднимаюсь наверх, вы можете плохо обо мне подумать.

— Ну что ты… — Мисс Уэллис продолжала хмуриться. Ее голова была немного наклонена набок, как будто к чему-то прислушивалась, и Фрэн стала невольно прислушиваться сама.

— Что-нибудь случилось?

— Нет…

— Я хочу сказать, что мы с Бертом обручены. Скоро мы поженимся и, возможно, перед тем как уехать в Бостон, некоторое время поживем здесь, и мне хотелось бы немного навести в квартире порядок…

— Да, я понимаю. — Мисс Уэллис явно спешила закончить разговор. — Но, мне кажется, Берт сегодня работает. Он даже сказал мне, что будет работать — ты же знаешь, завтра — окончание суда, поэтому… — Она замолчала, и тогда Фрэн тоже услышала это — сверху приглушенно доносился женский голос. Берт сказал: «Прекрати», — и женщина ответила: «Ты понимаешь, что случилось сегодня? Ты понимаешь?» Потом слов было уже не разобрать.

— Я как раз собиралась уходить, — сказала мисс Уэллис. Она отошла от Фрэн и оделась.

— Спасибо за то, что хотели отослать меня, — сказала Фрэн.

— Фрэн, дорогая… дорогая Фрэн…

— Кто это?

— Не знаю. Клиентка, наверное.

— Но вы же давно здесь.

— Да.

— Это не клиентка.

Мисс Уэллис стряхнула с волос стружки.

— Фрэн, мне, правда, пора. — Она погасила свет и вышла в темноту. — Может, тебя подвезти до больницы?

— Спасибо. Я пройдусь пешком.

— Ну, смотри… — Мисс Уэллис грустно помахала рукой, и ее старенький фургончик, погромыхивая, покатил по улице.

Фрэн проводила ее взглядом. Потом повернулась и посмотрела на освещенное окно на втором этаже. Сквозь задернутые шторы смутно виднелся женский силуэт. Женщина держала в руке бокал. Она взмахнула им, и в окне показался Берт. Потом обе фигуры отошли от окна в глубину комнаты.

Странно, подумала Фрэн. Она ведь всегда была по-своему преданной. Странным было и то, что ее даже не интересовало, кто эта женщина. Казалось бы, она должна чувствовать себя задетой, оскорбленной, а она только злилась — на Берта и особенно — на себя. Но эта была хорошая злость, Фрэн словно бы проснулась для настоящего чувства, которое все это время пряталось в ней.

Она стояла в темноте и ждала. Через некоторое время по ступенькам спустилась женщина… Ею оказалась женщина-репортер, та самая Сильвия Стейн. Когда мисс Стейн скрылась из вида, Фрэн позвонила в дверь. Она услышала, как Берт спросил: «Сильвия?», потом увидела его лицо, когда он открывал дверь и когда ждал, пока она поднимется по лестнице.

— Фрэн, — сказал он, — я думал…

— Я знаю, что ты думал. И знаю, что ты делал. У тебя же все на лбу написано.

— Нет, Фрэн… Ты не понимаешь.

— Да неужели? — Она закрыла дверь. — Сядь, Берт. — Он сел, не отрывая от нее взгляда. Она улыбнулась и расстегнула пальто, а потом и блузку. — Ну, как, Берт?… Ты меня хочешь, Берт? — Он молча смотрел на нее, и тогда она опустилась перед ним на колени, в точности, как тогда. Она дотронулась до него, снова улыбнулась и спросила: — В чем дело, Берт? Или я тебя не возбуждаю, Берт?

— Перестань, ради бога!

— Ты спал с ней, не так ли? И теперь выжат, как лимон.

Берт не знал, что ответить, и смотрел на нее с бешенством.

Она рассмеялась:

— Я рада, что так случилось. Ты меня использовал, Берт. Я почти ненавижу тебя, Берт. — Она наклонилась вперед, демонстрируя ему обнаженные груди, но глаза его не загорелись, как раньше. — Смотри хорошенько, Берт, потому что ты никогда больше их не увидишь, и я никогда больше к тебе не притронусь. Никогда в жизни. — Она выпрямилась, застегнула блузку и сказала: «Спокойной ночи, Берт», — вышла из комнаты, спустилась по лестнице и зашагала прочь. Она возвращалась домой в темноте, думая, что, наверное, должна чувствовать себя сейчас очень одинокой, более одинокой, чем когда-либо, потому что у нее больше не было рыжего Альфреда, очертя голову скачущего по поляне, не было ласкающегося к ней, как к матери, восторженного мальчика в стойле для пони, не было даже почетного значка, спрятанного в саду, но хранящегося в самых заветных тайниках ее души. Но она совсем не чувствовала себя одинокой. Напротив, Фрэн испытывала необыкновенную легкость, и ей было даже немного жаль Бертрана Мосли, который не понимал, что когда-нибудь, когда он снова почувствует себя маленьким мальчиком, он вспомнит их последнее свидание, вспомнит и пожалеет.

Берт встал и приготовил себе виски. Он чувствовал себя опустошенным и подавленным, не понимая причины своего теперешнего состояния. Куда улетучилось то приподнятое настроение, которое владело им всего несколько минут назад? Фрэн ушла, но ведь ему до этого нет никакого дела. И жениться на ней он не хочет, поэтому надо просто выбросить ее из головы и все. Ему, черт побери, уже не требуется ее любовь. Разве не так? У него теперь есть Сильвия. Он может уехать в Бостон. Разве не так? Уехать, наконец, отсюда и, возможно, серьезно подумать насчет Сильвии. Как только закончится суд. А закончится он завтра. Миссис Макфай даст показания — бросит себя на съедение этим волкам, а он выступит с большой речью об их земляке, хорошем, честном парне, поддавшемся влиянию неуравновешенной безжалостной особы — жены его ближайшего друга, к тому же родом из других краев. Нет, лишнего он не скажет. Даже не намекнет на особые отношения между ними. Но ведь все видели, как они катались вместе на яхте, все, включая доктора Келси и даже Сэма Макфая, знали, что она симпатизирует Гаю, постоянно обращается к нему за советом и помощью — в общем, высасывает из него все соки. Ну что ж, если ей этого хочется, пусть предстанет перед людьми обманщицей, злодейкой, взбалмошной бабой. Суд оправдает Гая, и город больше не потерпит ее присутствия, но, если она сделает глупость и пойдет напролом, — а ведь она, собственно говоря, уже согласилась на это, — все равно, есть шанс, хотя и весьма призрачный…

Зазвонил телефон. В трубке послышался голос Вилли Ная: «Мистер Мосли… Вы должны сейчас же приехать в тюрьму… Понятия не имею… Док Монфорд — он получил от кого-то письмо и теперь грозится разнести тут все к чертовой матери, если вы немедленно не приедете… Нет, я же говорю, ничего не знаю, мистер Мосли».

Берт повесил трубку. Его вдруг стало знобить. Он надел пальто, расчесал свои кудри и стал убеждать себя, что другого выхода просто нет, и если он хочет привести миссис Макфай к присяге, то это его право, а что она там будет говорить — решать ей. И он выиграет это дело, хочет этого Гай Монфорд или нет. Он должен его выиграть… И теперь, когда ушла Фрэн, это почему-то приобрело для него еще большее значение.

Глава XXVIII

Утром в четверг, девятого января, зал суда Ист-Нортона, округ Пелем, был полон, как никогда со времени его постройки в 1843 году. Это было тихое морозное утро, и четыре с лишним сотни присутствующих (по торопливому подсчету секретаря суда Гарольда Симза) сидели, не разговаривая, поеживаясь от холода. Женщины оставались в пальто, а некоторые мужчины до самого обеда не вытаскивали руки из карманов. Судья Страйк спросил, можно ли добавить пару в шипящие батареи, и ему ответили, что система отопления, к сожалению, не соответствует помещению (о чем он и сам прекрасно знал) и что оно постепенно нагреется от дыхания людей.

Берт Мосли не замечал стужи. Он неподвижно сидел за адвокатским дубовым столом, облокотившись на него, обхватив пятерней лоб. Голова с похмелья соображала плохо, впрочем, он был даже рад этому, потому что мысли все равно были бы самые невеселые. Берт бросил взгляд на человека, который сидел рядом с ним, — тот казался абсолютно спокойным и, не мигая, глядел прямо перед собой. И хотя Гай был, по его понятиям, чокнутый, Берт все же невольно восхищался его выдержкой, упорством и преданностью мужчины, готового скорее сесть за решетку, чем допустить унижение связанной с ним женщины, даже минутное, о котором скоро все позабудут.

Он хотел одобряюще пожать Гаю локоть, но вспомнил вечер накануне и передумал.

— Я выступлю свидетелем, — спокойно сказал ему Гай, а в это время в соседней камере храпел Шеффер-пьяница. — Дай мне возможность сделать это, и я все расскажу о себе и расскажу, как сочту нужным.

— Это самоубийство, Гай. Если бы ты только согласился, чтобы миссис Макфай… — Он осекся, потому что испугался этого спокойного человека с тихим решительным голосом. Он и теперь его боялся. Он мог бы привести к присяге миссис Макфай прямо сейчас, если бы захотел — если бы не боялся. Но почему он не смел этого делать? Почему? Потому что Гай предупредил: «Не трогай ее, Берт. Колин обещал не вызывать ее в суд. И ты не смей». Он видел тогда глаза Гая и почти неподвижные губы, когда он произносил эти слова, и вполне уяснил себе, что это за человек — несгибаемый и честный, который все-таки рискнет выйти на суровый новоанглийский суд, чтобы потерпеть поражение, может быть, даже погибнуть, но не принять спасение ценой всего нескольких слов раскаяния от женщины, с которой он спал в бостонской гостинице. Идиот. Упрямый, благородный кретин! И все из-за того, что когда-то подержался за ее юбку. Бог мой, ну и осел!

Итак, все кончено. Он проиграл. Он был напуган, буквально скован страхом, чувствуя полную безнадежность своего положения, поэтому молоток секретаря и голос судьи Страйка донеслись до него, как сквозь вату: «Можете вызвать первого свидетеля». Он сказал, не слыша своего собственного охрипшего от волнения голоса: «Вызываю обвиняемого Гая Монфорда».

Гай медленно встал и решительно направился к месту для свидетелей. За спиной он услышал возбужденный шепот присутствующих. Гарольд Симз протянул Библию. Гай заметил на его щеке шрам. Он подергивался, когда секретарь произносил привычное: «Поклянитесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог».

— Клянусь. — Он повернулся и сел, и увидел перед собой, как будто сквозь туман, десятки напряженных лиц. Они сливались в одно большое пятно, отчего глазам становилось больно, поэтому он постарался сосредоточиться на каком-нибудь постороннем предмете: медной дверной ручке, красных меховых наушниках на чьей-то голове за окном, золотых запонках Берта, разноцветных перьях на шляпе Полли Уэлк.

— Итак, — произнес Берт тихо, и голос его задрожал в тишине замершего зала, — пожалуйста, расскажите суду — в приемлемой для вас форме, — что случилось шестнадцатого декабря, в понедельник вечером. По ходу дачи показаний я буду иногда делать комментарии, чтобы суду все было ясно. Однако рассказывать о событиях той ночи вы можете так, как сочтете нужным.

Гай закрыл глаза, потом медленно открыл их. Среди моря лиц он увидел единственное — лицо Мар. Оно было прекрасным, удивленным, испуганным и сердитым, когда она привстала и посмотрела на Берта, пытаясь протестовать, но потом поймала его взгляд и долго смятенно смотрела на него, прежде чем все поняла. Она устало опустилась на стул, и он вдруг вспомнил, на что она была готова ради него и что она собиралась сделать в эту минуту, и подумал: «О боже, как он любит ее, как сильно он ее любит…»

— Доктор Монфорд, пожалуйста, расскажите суду…

— Да… — Он снова зажмурился. «Только не смотреть на Мар. Главное — не смотреть». Он резко открыл глаза, сосредоточил все свое внимание на медной дверной ручке в конце зала. — Та ночь… вы должны понять… та ночь была лишь кульминацией многих ночей. То есть я хочу сказать, что покойный… Лэрри Макфай… Лэрри… мы с ним были друзьями детства, все школьные годы не расставались. Я был на год старше и на класс опережал Лэрри в школе, поэтому, естественно, я был лидером и даже, если хотите, защитником. По крайней мере, мне так казалось. И Лэрри был доволен своей ролью. Бот так мы и дружили долгие, долгие годы, вместе учились и отдыхали, вместе попадали в переделки, в которые, взрослея, непременно попадают мальчишки. У Лэрри не было матери, у меня — отца. Мой отец умер… — Он замолчал, закрыл глаза, а открыв их, отыскал взглядом неясное пятно лица Стюарта Шеффера и подумал: «Нет, не может быть, это не мой отец…».

— Продолжайте, доктор Монфорд.

— Да, да. — «Только не смотреть на Мар, только не смотреть на Мар». — Поэтому все огорчения мы делили пополам. Мы понимали друг друга. И позвольте мне сказать это — мы по-настоящему любили друг друга, любили честной братской любовью. В этом все дело. Потом наши дороги разошлись… после колледжа и службы в армии я вернулся сюда, а Лэрри женился и остался в Атланте. Мы писали друг другу, и я часто думал о нем, а потом он, наконец, вернулся в родной город больной… умирающий медленной, медленной смертью…

— Он действительно был при смерти? — спросил Берт.

— Да, конечно, — сказал Гай. В зале стояла напряженная тишина, все глаза были прикованы к свидетельской скамье.

— Я имею в виду, излечима ли в настоящее время болезнь Ходжкина?

— Нет… Нет… я перечитал абсолютно все по этому вопросу, советовался с доктором Жаком Пастеном на медицинском съезде в Бостоне. Он, несомненный авторитет в этой области, признал, что болезнь неизлечима. Иногда, правда, ему удавалось приостановить процесс. Для Лэрри это означало бы бесконечные комы и боль — полную беспомощность и ужасные страдания, дни, недели, месяцы без всякой надежды на выздоровление.

— А если бы за эти дни, недели, месяцы было бы создано чудодейственное лекарство?

— К сожалению, ничего такого не предвиделось.

— Хорошо. Продолжайте, доктор.

— Я стал лечащим врачом Лэрри, потому что этого захотел он, потому что он верил мне, как верил в детстве Но я был не в силах чем-либо помочь ему, да и никто бы ему не помог. Я испробовал все, но видел, что он умирает и я умирал вместе с ним. Ничего я так не желал в своей жизни, как помочь ему, пока, наконец, не понял, что единственная благодать для него теперь — вечный покой. Я вдруг осознал это ясно, четко, без тени сомнения и понял — я должен что-то сделать… что-то сделать!

— Что именно?

— Тогда я еще не знал. Просто я должен был помочь ему, хотя и не знал тогда, как именно я это сделаю, и не думал о последствиях — я только принял решение. В ту ночь — ночь его смерти — я сел в машину и поехал, не отдавая себе отчета куда и зачем. Я без цели кружил по городу до полуночи, а потом поехал в больницу. Зашел к Лэрри. Я не знаю, был ли он жив тогда. Не знаю. Ничего не могу утверждать. Я просто взглянул на него. Может, я что-нибудь и говорил ему — не помню. Выйдя из комнаты, я встретил в коридоре мисс Уолкер, которая сообщила мне, что у миссис Роскоу начинаются роды. Она собиралась позвонить в Харпсуэлл доктору Боллзу и сказала, что потребуется еще одна медсестра. Я вызвался позвонить сменной сестре.

— Почему?

— Сам не знаю. Это было сделано по какому-то наитию.

— Что было потом?

— Потом мисс Уолкер взяла ключ от комнаты с лекарствами из ящика стола, вернулась с бутылочкой эфира и положила ключ на место. Ящик был задвинут неплотно, и я стал смотреть на ключ. Смотрел как загипнотизированный. Как будто это был ключ к жизни без того ужаса, который свалился на наши головы — Лэрри, мистера Макфая, миссис Макфай, да и мою тоже. Я достал ключ, пошел в подсобку и взял морфий. Это я помню хорошо. Но не могу сказать, вызывал ли я сменную сестру до или после этого. Впрочем, какая разница? Я вернулся в комнату Лэрри, ввел ему в руку морфий и снова положил ключ в ящик стола. Потом я ушел. Я не знаю, был ли он жив во время укола. Не знаю. Не знаю.

Его голос замер. Он сидел не двигаясь и смотрел то на медную ручку, то на перо в шляпе Полли Уэлк, то на начищенные до блеска мокасины Сэма. Он подумал, что сказал правду. Правду, да не всю. Ничего, кроме правды, лишь кое о чем умолчал. Это напомнило ему его детские исповеди. Он тогда признавался лишь в той части своего греха, которая была необходима для прощения. Иногда он кое-что утаивал, чувствуя при этом, что отпущение части грехопадения автоматически обеспечит освобождение его от тяжести всего греха. И вот он снова в исповедальне, только тут очень светло и вместо голоса невидимого отца Серрано — затаенное дыхание и приглушенный хриплый ропот битком набитого зала.

Берту стало дурно. Он сокрушенно покачал головой, что должно было означать: «Глупец! Ну и глупец!» Он пробормотал что-то себе под нос, машинально одернул манжеты, вытер носовым платком мокрый лоб. Наконец, он сказал:

— Вы, очевидно, слышали, как доктор Келси говорил о введении в вену воздуха, вызывающем смерть, причину которой невозможно определить даже при вскрытии?

— Да.

— Вы знали, что мисс Уолкер обнаружит пропажу морфия?

— Да, наверное.

— Но вы все же не подумали о том, чтобы ввести воздух?

— Нет.

— Почему?

— Я не знаю. Я ничего не обдумывал заранее. Все произошло само собой. — Он безнадежно махнул рукой. — Само собой.

— Ясно, — сказал Берт. Выдержав паузу, он снова обратился к Гаю: — Прошу вас рассказать суду, почему вы сделали устное признание в присутствии шерифа Ларсона Уитта и окружного прокурора Колина Юстиса, но отказались от письменного признания.

— Почему?… Почему?… Потому что я… я не совершал убийства. Я хотел помочь Лэрри, а окружной прокурор, мистер Юстис, назвал это убийством, я не мог признать себя виновным в убийстве, не мог подписать ничего такого… понимаете? — Он зажмурился, потом, приоткрыв глаза, продолжал хрипло и очень тихо: — Видите ли, сначала я считал, что поступил правильно. Вернее, мне хотелось в это верить. Верить в то, что это был сознательный и умышленный акт, не имеющий с убийством ничего общего. Я не чувствовал себя виноватым — ни перед Богом, ни перед людьми.

— Вы сказали «сначала». Теперь вы так не считаете?

— Теперь, только теперь я осознал свой грех. Я преступил закон, совершил преступление против совести. Совершил зло. Я запутался тогда, вообще был не в себе. Лэрри… мой самый близкий друг… И я оказался его лечащим врачом только потому, что мои коллеги из Атланты — и его жена тоже — решили, что ему лучше умереть в родном городе, рядом со старым другом… Мне невыносима мысль о том, что я убил своего друга. Но я действительно его убил. Я действительно совершил убийство. Теперь я это понимаю. Я был всего лишь врачом, трезво оценившим состояние больного. Я не понимал, что делаю. Я не должен был браться за лечение Лэрри. Остается только надеяться, что когда-нибудь мистер Макфай и миссис Макфай простят меня, и Бог услышит мои молитвы. Может, когда-нибудь я и сам прощу себе это зло. Ни один человек не имеет права решать, когда умереть другому. Теперь… теперь я это знаю точно. Я…

Голос у него прервался. В глазах мельтешило от долгого созерцания пера на шляпе Полли Уэлк. Он закрыл глаза рукой и не мог вымолвить больше ни слова.

— У меня все. — Голос Берта донесся словно издалека.

Но Гай не сдвинулся с места и не убрал с глаз руки. Он слышал, как Колин Юстис сказал, что у него нет вопросов, и он знал почему — несколько женщин плакали в зале, одна рыдала прямо на скамье присяжных. Колин трезво рассудил, что не стоит задавать бессмысленные вопросы этому втоптанному в грязь бедолаге и настраивать против себя публику. Поощряя эту истерику, можно свести на нет все заготовленные неоспоримые аргументы.

Берт немного успокоился и теперь напряженно сопоставлял факты, и Гай знал, что у него на уме и что он твердит про себя. Наверняка перебирает ключевые слова, соображая, как бы их поэффектнее расставить! «Я не понимал, что делаю… не понимал, что делаю». А почему он сказал эти слова?… Почему?… Потому что это правда, потому что он действительно убил Лэрри — ослепленный, одурманенный, захваченный чувством. Конечно, он не понимал, что делает, этот доктор, который хотел казаться милосердным — Мар, Берту, Ларсону Уитту, самому себе, — это было не проявление милосердия, а безумство страстно, безнадежно и греховно влюбленного, совершившего непростительное преступление в состоянии аффекта.

— Вы можете сесть на свое место, — сказал судья Страйк.

Гай молча поднялся и пошел к скамье подсудимых. Судья Страйк объявил, что заседание будет продолжено после обеда. Женщина на скамье присяжных все еще сморкалась в платок. Полли Уэлк рыдала, не пряча крупных сверкающих слез, которые стекали по ее жирным щекам. Миссис Коффин плакала, судорожно всхлипывая, Ида Приммер заливалась слезами, показывая свои некрасиво выступающие вперед зубы.

Не плакала только Мар, слезы ее таились очень глубоко, так глубоко, что просто не смогли пролиться.

Вилли Наю пришлось пробираться сквозь толпу, когда он возвращался от Пата, бережно держа обеими руками накрытое салфеткой блюдо. «Нет, он ничего не говорит, — без конца повторял он наседающим на него любопытным. — Рубленая солонина с яичницей…» Нет, он ничего не заказывал, но это отличная грудинка, и Пат считает, что от нее-то уж, во всяком случае, он не откажется.

— Ну, что же, он так и молчит все время?

— Да, сидит на кровати и молчит.

— И ни слова?

— Ну, сыграли мы с ним в картишки. Но голова у него, верно, не тем была занята — ничья шесть раз подряд.

Вилли протиснулся, наконец, сквозь толпу. Когда он подошел к кабинету Ларсона, дверь распахнулась, Ларсон вышел к людям и стал призывать к спокойствию. Потом сказал что-то насчет справедливого суда, который все решит как надо. Дальше Вилли слушать не стал. Он заковылял по коридору к камере, где неподвижно сидел на кровати Гай. Смежная камера была пуста. Шеффера-пьяницу утром выпустили.

— Так ничего и не хочешь?

— Нет, спасибо.

— Рубленая солонина, яичница, ржаной хлеб, кофе.

— Только кофе.

Вилли подал ему кофе:

— Грудинку точно не будешь, док?

— Съешь ты, Вилли.

— Ну, если ты не хочешь…

— Ешь, ешь.

— Надо было кетчуп захватить, — посетовал Вилли и воткнул вилку в яркий желток.

Итоговое выступление Берта началось двадцать шесть минут второго. Говорил он громко, яростно жестикулировал, пылая праведным гневом, подробно останавливался на вещах, которые не имели к делу никакого отношения, иногда принимаясь чуть ли не напутствовать присяжных, что составляло исключительное право судьи Страйка.

«Любое преступление, — убеждал присутствующих Берт, — предусматривает наличие моральной вины обвиняемого. В связи с этим необходимо видеть различия в действиях, похожих внешне и имеющих одинаковые последствия для жертвы. И как хорошо должен человек представлять себе эти последствия, до какой глубины души должен их прочувствовать, чтобы можно было сказать, виновен он или нет, предумышленное это действие или нет».

Берт сказал, что не закон делает убийство преступлением, которое должно быть устранено, скорее общество стремится ликвидировать убийство, что и привело к созданию законов, его карающих. «Неужели, — вопрошал он, — неужели таково желание общества — поддерживать жизнь человека любой ценой, даже если она приносит ему невыносимые страдания? Поскольку закон возникает из потребностей общества, является как бы их следствием, результатом, значит, он… он вторичен».

Председательствующий прервал Берта и попросил не отвлекаться от конкретных фактов. Берт, однако, заявил, что это и есть не что иное, как факты, и привел знаменитое высказывание древнеримского адвоката: «Закон — это искусство быть беспристрастным!»

Судья Страйк кивнул в знак согласия и погладил усы.

Берт повернулся к присяжным. «В каждом случае, — сказал он, — надо разбираться особо. Разве мы никогда не встречались с делами, где налицо был факт убийства, но и в помине не было того, что называется преступлением против совести? Всегда ли уживаются вместе моральное и юридическое право?» Он резко повернулся к судье Страйку и сказал, что полностью отдает себе отчет в желании достопочтенного судьи сделать ему замечание. Да, он прекрасно помнит предупреждение судьи, сделанное им в начале слушания дела. Ни слова об эйтаназии и никаких дискуссий на темы морали и религии. Обвинитель и защитник должны заниматься исключительно фактами дела, поскольку их и только их будет рассматривать суд присяжных при вынесении приговора. Придерживаясь формальной логики, можно сказать, что да, доктор Монфорд физически виноват в смерти Лоренса Макфая. Были ли, однако, его действия сознательными? Предумышленными? Безусловно, они не были злонамеренными. Другими словами, в здравом ли рассудке находился доктор в момент совершения преступления? «Вспомните его собственное признание, сделанное сегодня на утреннем заседании! — воскликнул Берт. — Это признание человека, совершившего зло в момент временного безумия, — ему даже в голову не пришло спрятать следы своего преступления, более того, он верил в справедливость совершаемого им. Но когда он пришел в себя, то осознал, что заблуждался. И теперь подзащитный пребывает в страшном недоумении относительно того, как он вообще мог поддаться минутной душевной слабости».

Он развивал свою мысль дальше. Говорил больше двадцати минут, пока не убедился, что все важные господа на скамье присяжных увидели, наконец, как можно оправдать это преступление, не поступаясь собственными убеждениями. Только тогда он резко отвернулся от присяжных и сел.

Выражение лица Колина не менялось на протяжении всего выступления Берта. И теперь своим решительным, но изможденным видом напоминая худосочного детектива Дика Трейси, он медленно поднялся, заложил руки за спину и уставился на присяжных. Он ощупал глазами каждого по очереди, потом отступил немного назад и окинул оценивающим взглядом всех сразу.

«Вы только что стали свидетелями того, как откровенно пытались сыграть на ваших эмоциях. Я, разумеется, никоим образом не намерен отражать это в деле, подобные действия могут только дискредитировать его. Известно, что итоговая речь защитника, — конечно, когда она имеет дело с реальными фактами, а не плодами буйной фантазии, — должна выражать позицию правосудия штата так же ясно, как я мог бы выразить ее сам. — Он натянуто улыбнулся, подергал себя за мочку уха и неожиданно ткнул пальцем в сторону старшины присяжных. — Я заявляю: убийство было совершено. Обвиняемый признался в этом преступлении, но и без его признания фактов, подтверждающих его несомненную вину, более чем достаточно. Достопочтенный судья в своем напутствовании скажет о различных категориях убийств. Я вовсе не призываю вас выносить приговор по первой категории, означающей безусловную вину. Нет, решение должно быть принято на усмотрение уважаемого суда. И если на какое-то мгновение вы все же допустите мысль о том, что обвиняемый действительно был безумен во время совершения убийства, тогда позвольте мне спросить, почему он вначале не говорил ни о каком помрачнении рассудка, почему он ждал до тех пор, пока не увидел полностью безнадежность своего положения, чтобы прикинуться простачком и завести эту песенку: «Простите, я не хотел, я больше не буду». И почему — прошу обратить на это особое внимание, — если он был тогда не в своем уме, почему он помнит, что он вообще совершил убийство.

Дамы и господа! Вы жители Новой Англии. А значит, вы не позволите себя обмануть, не будете введены в заблуждение этим спектаклем, который устроили здесь обвиняемый и его защитник. Здесь всегда поддерживали традиции бескомпромиссного правосудия. Я и теперь прошу вас блюсти закон, не изменять своим понятиям о правде и лжи и решить по справедливости, кто виновен и насколько сурово должно быть наказание. Спросите совета у своей совести и вынесите приговор, единственно возможный в этом случае, когда мы имеем столько неоспоримых доказательств вины подсудимого, — виновен».

Судья Страйк нервно пригладил жиденькие усики. Включил слуховой аппарат погромче, потом снова убавил звук и посмотрел на притихших присяжных из-под опущенных век.

«Господа присяжные заседатели… — Он откашлялся и начал снова: — Господа присяжные заседатели, подсудимый обвиняется в убийстве. Доказано, что он действительно убил в этом штате некоего Лоренса Макфая…»

Гай стал созерцать портрет судьи Адама Тернера. Покойный судья, казалось, тоже буравил его взглядом. Гай опустил глаза и сидел так, уставившись в стол, пока судья Страйк перечислял улики, но все равно чувствовал эти нарисованные глаза на своей макушке и думал, что когда-нибудь, возвращаясь в мыслях к этому суду, он вспомнит судью Тернера более отчетливо, чем любого из живых присутствующих.

Судья Страйк продолжал: «Отличительным признаком убийства является злой умысел. «Злой умысел», с точки зрения закона, означает жестокость, злобу, пренебрежение последствиями и присутствует во всех убийствах первой категории. К ним относятся убийства посредством отравления, нападения из засады или любые другие сознательные, предумышленные убийства или же таковые, совершенные при поджоге, изнасиловании, ограблении, краже со взломом, похищении людей…»

Теперь вместо глаз судьи Тернера Гай чувствовал макушкой взгляд судьи Страйка. Он провел рукой по своему «ежику», как бы стирая взгляд этих живых глаз.

«Совершенно ясно, что в данном, необычном, случае мы имеем дело с убийством не первой категории, поскольку преступлению предшествовал не злой умысел, а доброе намерение. Не думаю, чтобы кто-то в этом зале сомневался в добрых намерениях подсудимого».

Никто из присутствующих, подумал Гай, слушая тягучий голос судьи Страйка, никто, кроме него и Мар. Им-то, конечно, ясно что к чему. Он хотел заполучить чужую жену. Все так просто, проще не бывает. И все его объяснения, весь этот вздор, как именно он это сделал, гроша ломаного не стоят. Он и не сделал бы этого никогда. Сейчас он понимал это очень ясно. Никогда и ни за что на свете. Если бы не переспал с женой Лэрри… если бы она не забеременела от него. Он утверждал совсем другое, да и сам верил в свою выдумку. Но это была наглая ложь. Никогда бы он не совершил этого ужасного преступления.

«Что касается преднамеренности, — продолжал судья Страйк, — закон не устанавливает какого-либо определенного периода времени. То есть подсудимый мог обдумывать план убийства недели, дни, минуты, а может быть, даже и секунды. На наших заседаниях уже затрагивался вопрос о том, насколько преднамеренным было преступление, в котором сознался подсудимый. Вы, конечно, понимаете, как важно установить истину. Если подсудимый отдавал себе малейший отчет в том, что он делает, тогда мы можем квалифицировать его акт как убийство второй категории. С другой стороны, если совершенное убийство было не преднамеренным, если ему не предшествовал злой умысел, если подсудимый не собирался лишать жизни человека, тогда он абсолютно невиновен по причине временного безумия. Если человек совершает преступление в состоянии помрачнения рассудка, он в этот момент не способен отличить добро от зла, а значит, не способен адекватно оценить собственные действия».

Гай бросил взгляд из-под руки. Он увидел шрам на щеке Гарольда Симза. Этот шрам, нарисованные глаза судьи Тернера, рождественская шляпка и перья на голове Полли Уэлк, укор в глазах Сэма Макфая и мутные глаза старика, который так не походил на его недавнего соседа по камере. Все эти образы были реальны. Были и другие у него за спиною: медная ручка на двери, пистолет на бедре Ларсона Уитта и пара начищенных ботинок. Сейчас он их не видел, но они ясно запечатлелись в его мозгу и были уж, во всяком случае, реальнее всего, что происходило до сих пор или могло произойти в этом зале.

«В случае убийства второй категории, — продолжал судья Страйк, — суд назначит наказание. Вы, однако, должны решить, действительно ли подсудимый виновен в совершенном преступлении. В связи с этим следует иметь в виду, что действия человека вполне могут быть квалифицированы как сознательные и предумышленные, если даже в момент преступления он был несколько не в себе. Суд не имеет также права предполагать временное безумие подсудимого. Согласно закону штата обвинителю нет необходимости доказывать, что подсудимый при совершении преступления находился в здравом рассудке. А вот защита должна доказать обратное, и наш долг заключается в том, чтобы определить, был он в здравом уме или нет, виновен он или нет, и вынести приговор, учитывая все показания, прозвучавшие в этом зале. — Он сурово оглядел присяжных, потом перевел взгляд на Гарольда Симза. — Приведите полицейских к присяге», — распорядился он.

Гарольд поднялся и произнес: «Вы клянетесь в том, что честно и верно будете охранять членов жюри присяжных, которые займут отдельное удобное помещение, где и будут работать до вынесения ими приговора, и что не допустите контакта с ними ни одного человека, не будете разговаривать с ними сами, покидая здание суда лишь для того, чтобы узнать, принято ли уже решение. И да поможет вам Бог».

Он закрыл Библию. Взял молоток и ударил им дважды. Заседание суда откладывалось до восьми часов вечера.

Глава XXIX

Хлеб был черствый, цыпленок суховатый, а салат вялый. На сэндвиче было слишком много майонеза, а кофе горчил, так что она не смогла допить даже его. Бармен — один из тех мужчин, кто начинает с шиком намешивать свое первое виски с содовой, будучи желторотым юнцом, а через двадцать лет вдруг обнаруживает, что занимается тем же, — нерешительно подошел к ее столику.

— Сэндвич не понравился? — спросил он.

— Нет, нет, все отлично. Просто… просто я не голодна.

— Если слишком много майонеза…

— Не беспокойтесь, все в порядке. — Мар закурила сигарету, сделала глубокую затяжку и откусила крохотный кусочек сэндвича, дабы успокоить расстроенного бармена, потом поднялась с проволочного стула и увидела Нэнси Месснер, которая как раз отходила от киоска с туалетными принадлежностями, где выбирала себе зубную щетку.

Нэнси, поколебавшись, неловко подошла к облицованному столику.

— Миссис Макфай?

— Слушаю. — Она опять опустилась на стул.

— Меня зовут Нэнси Месснер. Я вас видела в церкви.

— Здравствуйте, Нэнси.

— Я только хотела сказать вам… вы такая смелая… и вообще… — Нэнси смущенно опустила голову, и ее пшеничные волосы упали на лоб. — Я имею в виду, такая добрая… пожалели доктора Монфорда… в общем, я только хотела сказать вам…

— Спасибо, Нэнси.

— Все так считают, а поскольку я работаю в «Кроникл»… я хочу, чтобы вы знали, что мне совсем не нравятся ужасные передовицы, которые пишет мистер Уэлк. Но вы понимаете, ведь он все-таки редактор, поэтому…

— Я понимаю.

— Я бы немедленно ушла из газеты, если бы могла приобрести репортерский опыт где-то еще.

— Успокойся, Нэнси. — Маргрет улыбнулась и встала. У нее кружилась голова, и она дала себе зарок впредь есть побольше, хотя сегодня — в первый раз — она не смогла себя заставить даже попробовать у Сэма сосиски с бобами, поэтому и отправилась в закусочную. Здесь это называется «обед для двоих». Обед для двоих.

— Вам плохо? — спросила Нэнси.

— Спасибо, Нэнси, все в порядке.

— Примерно через час станет известно…

— Да. — Она тепло улыбнулась девушке, расплатилась с озабоченным барменом и вышла на улицу. Согласно сводкам, с севера надвигался большой шторм, который должен был разразиться в ближайшие дни. Но сегодня воздух был удивительно прозрачный и очень холодный, и над городом замерло черное небо с крупными яркими звездами. Она подняла высокий воротник пальто и с замирающим сердцем медленно пошла по освещенным фонарями улицам. В конце концов, ей ведь полезно ходить пешком. Разве доктора не рекомендуют это беременным женщинам? Гуляй, дыши свежим воздухом, сказала она себе. Она шла бесцельно, обходя стороной дом Сэма со всем его содержимым. Она никогда больше туда не вернется. Напишет ему вежливое письмо с благодарностью за «оказанное гостеприимство». Пошлет что-нибудь миссис О’Хара. И то и другое постарается отправить в Нью-Хавен, а уж оттуда попросит переслать в Ист-Нортон, чтобы не стало явным место ее будущего обитания.

Она брела, низко опустив голову, и все же двое или трое прихожан и одна медсестра узнали ее и неловко поздоровались, отчего она смутилась и пришла в себя только на окраине городка, более оживленной в этот вечер, чем даже в канун Рождества.

Перед ней высился холм, на котором, погруженный в темноту, одиноко стоял дом Гая. Она медленно приближалась к нему и смотрела то на неясный черный силуэт, то на светлую струйку пара от своего теплого дыхания, пока, наконец, дом не остался позади. Она пошла дальше по дороге и, миновав поворот, где рыженькую спортивную Джулию пригвоздило к дороге переднее колесо собственной машины, подошла к лодочной станции, казавшейся в темноте громоздкой и неуклюжей. Она заметила, что сломанную дверь починили, и подумала: если бы ее починили раньше, два месяца назад, ничего бы не случилось. Если бы она не вошла тогда в эту дверь, не поднялась в темноте в кубрик «Джулии» и не спустилась по лесенке в ее каюту… «Гай, боже мой, дорогой Гай», — прошептала она, тщетно пытаясь прогнать воспоминания о той ночи, а также и о другой — на постели с пологом, когда на них, улыбаясь, смотрела с портрета в золоченой раме жена Сэма. И даже о той божественной безгрешной ночи в Бостоне. Она вообще не хотела думать о Гае — будет у нее еще время для воспоминаний, а позже, может быть, и для забвения.

Консервный завод работал. За его желтыми окнами уныло лязгали машины. О пирс терлись, повизгивали цепями рыболовецкие шхуны. Сильный запах рыбы висел над местностью. Сэма здесь, конечно, нет, подумала она. Сэм дома. Ест, пьет и ждет, как ждет сейчас весь городок, как ждет вдали отсюда ее мать, которая прислала уже четыре письма (мать, по настоянию Мар, не присутствовала на похоронах), и ее сестра, Элизабет Сью, которая написала дважды. В ответ Мар послала в Чаттанугу коротенькое вежливое письмо. Обе просили ее немедленно приехать. «Тебе надо развеяться, — писала мать. — Сначала эта ужасная трагедия, а теперь этот кошмарный доктор Монфорд…» Конечно, она не могла поехать ни домой, ни к Элизабет Сью, а теперь, когда ее имя появилось в газетах, — даже и в Нью-Хавен.

В португальском районе было тихо, в окнах коттеджей мягко и уютно светились самодельные лампы. Все дома были обнесены низким частоколом, а вдали поднимался ввысь узкий деревянный шпиль церкви Святого Иосифа. На фоне черного неба она отыскала глазами черный крест и подумала, что когда-то это была церковь Гая, потом свернула в сторону и взобралась на холм за индепендентской церковью и маленьким каркасным домиком доктора Треливена, прошла три квартала до скованного холодом кладбища с замерзшими маленькими флажками, старыми тусклыми надгробиями и несколькими новыми, блестевшими в ярком свете месяца. Она остановилась у самого нового, ярче всех блестевшего камня. Это был округлый лаконичной формы изящный кусок вермонтского мрамора. «Лоренс Макфай. 1921–1957». Она не захотела добавить «от любящей жены» или что-то в этом роде, потому что такие надписи, по ее мнению, способны были только опошлить смысл, в них вложенный. Она и правда была любящей женой. Она любила Лэрри страстно, каждой клеточкой своего тела и всей душой. И она была преданной женой… до конца, когда это уже не имело особого значения, а может быть, наоборот.

Она положила на надгробие руку и прижалась к нему горячим лбом. Холод камня, казалось, пронизал ее и проник в самый ее мозг. Она поежилась и попыталась поднять голову, теперь словно примороженную к тыльной стороне ладони. До сих пор слезы, которыми обливалась ее душа, не находили выхода, но теперь они, наконец, хлынули на поверхность, и она зарыдала, уткнувшись в холодный мрамор. Выплакав все до дна, Мар пошла назад, через вечерний город, где кучками, перешептываясь, стояли люди, поднялась по ступенькам здания суда и, провожаемая взглядами, направилась по проходу к пустующему месту на холодной дубовой скамье.

Сэм сидел, облокотившись на колени и подперев ладонями подбородок. Он даже не взглянул на нее. Она смотрела прямо перед собой и ждала, ждала. Потом, наконец, открылась боковая дверь, и в сопровождении Ларсона Уитта вошел Гай. Усталый, опустошенный, с безжизненными глазами. Она подумала, что он, должно быть, любит ее и что он мужественный человек. Сердце ее сжалось от сострадания. Она посмотрела на противоположные двери, через которые как раз толпой входили в зал присяжные, а потом на маленькую дверь в глубине зала, откуда появился судья Крофорд Страйк. Она поднялась, когда прозвучал молоток секретаря: «Всем встать — суд идет», и села, когда за спиной снова послышался шелест одежды. Зал замер. Потрескивали от мороза оконные рамы. Голос судьи Страйка многократным эхом отражался от стен.

— Господин старшина, приняли ли вы решение?

— Да, ваша честь. — Старшина присяжных был крупный мужчина, имевший важный вид. Злоупотребляет мучным, решила Мар, и наверняка из Сисайда. Он смотрел на судью Страйка. Лицо у него было непроницаемым.

— Заключенный, встаньте и посмотрите на присяжных… Присяжные смотрят на заключенного.

Гай поднялся. Он стоял очень прямо и смотрел на присяжных, словно пришпиливая их взглядом к деревянной скамье.

— Каково ваше решение? Виновен или не виновен?

Толстяк старшина откашлялся. Потом еще и еще раз, и, казалось, конца этому не будет. Но вот он вытер рот носовым платком и сказал: «Простите, ваша честь».

Мар закрыла глаза.

Судья Страйк сказал: «Огласите приговор, господин старшина».

«Мы, жюри присяжных, считаем подсудимого невиновным».

Зал взорвался. Мужчины вопили от восторга, женщины рыдали. Секретарь стучал своим молотком и призывал к порядку уважаемую публику. Судья Страйк не в силах поверить услышанному, сделал попытку попенять присяжным за полное пренебрежение к его напутствованию. Но его никто не слушал. Он призывал присутствующих к порядку и тоже тщетно. Не возымели действия и его просьбы освободить помещение. В конце концов ему ничего не оставалось, как кивнуть секретарю, передавая тому свои полномочия, пожать плечами, покрытыми мантией, и отключить слуховой аппарат.

Пристав с Ларсоном Уиттом также предприняли несколько безуспешных попыток навести порядок, а потом, махнув рукой на свои обязанности, присоединились к общему ликованию. Слившись с толпой, радостно окружившей Гая и сопровождающей его к боковому выходу позади скамьи присяжных заседателей, они так же, как и другие, пожимали ему руки, похлопывали по спине.

Мар смотрела вслед возбужденной толпе. Она непроизвольно подалась вперед, когда среди моря чужих голов на какую-то долю секунды мелькнуло родное лицо Гая. Их глаза встретились, и она увидела в них любовь и облегчение. Но все равно они были несчастными.

Она повернулась и стала пробираться к выходу мимо Берта, который торжествующе ухмылялся, небрежно обняв за плечи женщину-репортера, одетую несколько по-мужски; мимо доктора Келси, хмуро смотрящего вслед Гаю, словно сомневающегося, последовать ему за ним или нет; мимо Фрэн Уолкер, плачущей счастливыми слезами. Она вышла, наконец, в маленький холл, спустилась по ступенькам и оказалась на вечерней улице.

Теперь она была в окружении той самой толпы. Нэнси Месснер бросилась к ней, чтобы сказать: «Я так рада, так рада» и тотчас же исчезнуть. Паркер Уэлк посмотрел на нее в упор злющими глазками и заспешил в ту сторону, куда убежала Нэнси, только поблескивала в свете фонаря его аккуратная лысина. Чет Белкнап и Билл Уоттс, судья Маннинг и Эдна Уэллис, миссис Коффин и Мейди Боллз, и жалкая официантка из гостиницы «Линкольн». Некоторых Мар знала по имени, кого-то только в лицо, иных не знала совсем. Какое-то время ей пришлось идти в окружении теснящих ее людей, потом, наконец, она обогнала толпу и торопливо зашагала по улице к центру городка.

Завернув за угол, она увидела машину Сэма, которая, взвизгнув на повороте, промчалась в сторону консервного завода с бешеным ревом, словно подгоняемая невидимым демоном. Через минуту Мар поравнялась с ожидающим ее «седаном».

Она села в машину рядом с водителем. Заработал мотор, и «седан» рванулся через город мимо беспорядочно движущихся толп народа, свернул на дорогу в Фалмаут, и звуки ликования все еще долетали до Мар, пока, наконец, они не миновали освещенную больницу и машину не поглотила черная тьма.

Руфь Кили, конечно, ожидала, что Сэм запрется у себя в кабинете и напьется. И все же она была поражена и даже слегка напугана видом этого сидевшего за письменным столом человека с безумными глазами. Редкие рыжие волосы его были всклокочены. Рука с зажатой в ней бутылкой дрожала, а голос был хриплым и странным, напоминающим Сэма из далекого прошлого.

— Руфи, — бормотал он, глядя на нее с вожделением. — Я жду тебя, Руфи…

Она прикрыла за собой дверь из матированного стекла. Лязганье машин было теперь не таким оглушительным, и она достаточно отчетливо слышала его голос:

— Пойдем, пойдем, Руфи.

— Сэм…

— Жду тебя, Руфи, жду тебя… — Он. закрутил пробку, поднялся, споткнулся и, чтобы удержать равновесие, ухватился за стол. — Убил мою жену, — пробормотал он. — Этот сукин сын… знаменитый доктор… Шеффер-пьяница спал с его женой у него под носом, а он даже не догадывался об этом… сукин сын… Но ты понимаешь, Руфи… Уж ты-то все понимаешь… — Он обнял Руфь за плечи, фактически повиснув на ней, и они вышли из кабинета, медленно прошли по коридору и, спустившись по деревянным ступенькам, оказались на пристани. Издалека доносились крики и автомобильные гудки. В окнах дома Гая Монфорда вспыхнул свет, а на холм взобралась вереница сигналящих на ходу машин.

— Куда мы идем, Сэм? Тебе же нельзя вести машину, Сэм.

— Куда идем, Руфи?… Не строй из себя скромницу, Руфи… Как будто ты не знаешь… Тебе ли не знать… — Он громко рассмеялся, стиснул ее руку, забрался в машину и поставил рядом с собой на сиденье бутылку виски и начал напевать: «Да, сэр, она — моя девочка… Нет, сэр, я не это хотел сказать…» Он все еще напевал, когда они свернули к востоку и поехали вдоль берега.

Руфь судорожно уцепилась за дверную ручку. Она смотрела на лицо Сэма и видела, что он не просто пьян. Он был какой-то чокнутый, но она не понимала, что с ним произошло и не знала, как к этому относиться. Через несколько минут они свернули на изрытую песчаную дорогу, и вскоре машина подкатила к маленькому коттеджу, прилепившемуся к. берегу.

— Сэм, — тихо спросила она снова. — Куда мы приехали, Сэм?

— Ну, Руфи… Руфи, Руфи, девочка моя… ну, не ломайся, детка… Не такая уж ты недотрога… — Он затормозил у коттеджа, выбрался из машины и дернул деревянную дверь. Она оказалась запертой.

— Сэм, ведь это уже не твой коттедж.

— Где ключ?… Руфи, ключ у тебя?

— Ты продал его двадцать пять лет назад.

— Где ключ? — продолжал он выкрикивать пронзительным голосом, и вдруг, словно озверев, схватил выброшенный на берег чурбан и ударил по висячему замку, потом еще и еще раз. В конце концов замок отскочил, и дверь распахнулась: — Клянусь, что это Пол Монфорд стащил ключи… проклятый католик… Его козни! — Он засмеялся, запнувшись на пороге, вошел в дом и стал бросать в пузатую печку поленья, вытаскивая их из оранжевой клети. Он сунул в печку также несколько старых газет и разжег огонь, потом отыскал на посудной полке под морозильником пару стаканов и приготовил виски.

Руфь била дрожь. Она сидела у печки и никак не могла согреться.

— Я не буду пить, Сэм, — отказалась она и спросила: — Что с тобой, Сэм?

— За нас… За Сэмми и Руфи… — он силой всунул ей в руку стакан, и она стала медленно пить, и, хотя ей не нравился вкус виски, было приятно ощущать через озноб тепло, которое постепенно разливалось по телу.

— Не беспокойся, — сказал он, садясь рядом. — Депрессия нас не коснется. Нет, сэр, у этого Рузвельта есть голова на плечах… Мы поставим завод на ноги, вот увидишь.

— Сэм… Сэм…

— И спасибо за попугая, Руфи… я назову его Питером… Когда я был ребенком, у меня жил голубь по имени Питер. Я назову его в честь голубя.

— Сэм… это же было так давно.

— Я думал о нас с тобой, Руфи… Так больше нельзя… ты заботишься обо мне… Да и Коры нет вот уже восемь, нет, девять лет… Это несправедливо по отношению к тебе… Как будто ты какая-нибудь шлюха… Мы должны пожениться…

— Сэм, — взмолилась она. — Ради бога, Сэм, прошу тебя! — Ей снова стало холодно. И страшно, Она заплакала, а Сэм поднялся, обнял ее и повел к узкой кровати. Она запротестовала, но он, не слушая ее, пьяно увещевал «свою красавицу», «свою маленькую Руфи». Она закрыла глаза и подумала: «О боже, о боже милостивый, мы — старики…» Еще крепче зажмурив глаза, она плакала без слез, пока он возился с ее платьем, повторяя: «Красавица моя, Руфи… Мне хорошо с тобой, Руфи… Пожалуйста, Руфи… Помоги мне, Руфи…» И она помогла ему, как помогала иногда в те далекие годы, — вот только он был слишком пьян теперь и слишком стар… Они оба были слишком стары, и она поняла это по тому, что так и не сняла своего пенсне.

После тщетных усилий он, наконец, тяжело завалился ей под бок и захрапел, бормоча время от времени: «Пол Монфорд. Проклятый католик… Убил мою жену». — Она осторожно убрала его руку со своей груди, встала и привела в порядок скромный наряд «старой девы».

Руфь вылила остатки виски в жестяную раковину, подбросила в печку поленья, нашла пару одеял и накрыла ими спящего Сэма. Она вышла на улицу и устало потащилась назад по неровной песчаной дороге в своих тонких сапожках. Потом еще две мили шла по щебеночному шоссе, пока не добралась до города. У нее замерзли ноги. От холодного ночного воздуха пощипывало нос и уши. Она слышала, как издали все еще доносились автомобильные гудки, и не могла додумать до конца ни одной мысли, кроме горестной мольбы о том, чтобы для проснувшегося Сэма на дворе снова был бы 1958 год и он бы ничего не помнил.

Глава XXX

Люди не расходились битый час. Кто-то принес ящик пива, и теперь некоторые мужчины пили, не выходя из машин, другие же, спотыкаясь, прохаживались по дорожке и что-то весело выкрикивали, поздравляя друг друга. Вечеринка продолжалась уже сама по себе, а большинство участников успели, похоже, основательно подзабыть, по какому поводу они, собственно, здесь собрались.

Гай беспокойно мерял шагами гостиную. Дом не отапливался более трех недель, и керосиновая печка никак не могла прогреть его до комнатной температуры. Он разжег большой кирпичный камин и сидел перед ним, потирая руки, пока в комнате не стало теплее. Снаружи пьяные голоса выводили песню: «Ведь он такой отличный парень, ведь он отличный парень».

— Да уж, парень хоть куда, — вздохнул он, глядя в огонь, потом пошел на кухню и приготовил себе виски. Кто-то сначала тихонько, потом громче постучал в заднюю дверь, и голос доктора Сола Келси позвал: «Гай… Открой, Гай!»

Он отодвинул засов. Цезарь на поводке рванулся вперед и Гай, наклонившись, прижал к себе повизгивающего, ошалевшего от счастья пса.

— Соскучился, — сказал доктор Келси, задвигая засов. — Боже, как он скучал по тебе! — И Гай рассмеялся, впервые за все эти дни. Он налил Солу виски и прошел с ним в гостиную. За окном все еще шумела и пела пьяными голосами радостная толпа.

— Почему бы им не пойти домой, черт побери? — раздраженно сказал Гай.

— Они хотят, чтобы ты вышел и сказал им что-нибудь.

— Что именно?… Я уже все сказал. Что я еще должен сказать?

— Мол, ценю вашу преданность… Спасибо, друзья. Ну, ты знаешь, что говорят в таких случаях. Иначе они всю ночь будут здесь торчать.

— Ну хорошо, хорошо! — Он со стуком поставил на стол бокал, вышел в приемную и открыл входную дверь. Мужчины зааплодировали. Потом все одновременно стали выкрикивать приветствия. Он узнал в толпе Чета Белкнапа и Билла Уоттса, других рыбаков, несколько человек с консервного завода, пришли его пациенты, старые друзья, одноклассники и люди, которых он почти совсем не знал и которые притащились сюда, чтобы выпить пивка да погорланить песни. Было в толпе и несколько женщин, причем большинство тщетно пытались утащить мужей домой. Он увидел Фрэн Уолкер. Она подняла глаза и взглянула на него из-под повязанного на голову клетчатого шарфа. Лицо у нее было бледное и безжизненное. Она долго молча смотрела на него, потом вдруг подалась вперед, и с губ ее сорвался отчаянный крик: «Гай, прости меня, Гай… Прости, прости меня». Голос ее потонул в шуме толпы, она повернулась и бросилась прочь, в темноту.

Гай проводил ее взглядом. Потом посмотрел на смеющихся, приветствующих его людей. «Вы ничего не знаете, — крикнул он. — Спасибо, спасибо, но вы действительно ничего не знаете, ничего!» Он повернулся, вошел в дом, и в это время как раз появился Ларсон Уитт, чтобы утихомирить и разогнать толпу.

В гостиной Гай одним глотком допил виски и сел, прижав к своим коленям голову Цезаря. «Ты тоже ничего не знаешь, Сол. Никто ничего не знает. Ни одна живая душа в этом городе — я предал вас всех, понимаешь ты это?» — воскликнул он.

Сол, словно не слыша, сказал:

— Боже как эта дворняга скучала по тебе! — Потом, после неловкой паузы, заговорил о другом: — Гай…

— Да?

— Несколько дней назад на твое имя пришло письмо. Я знал, что это за письмо, и поэтому взял на себя смелость прочитать его. Я сделал все, что мог, даже взял на один день отпуск и слетал в Бостон. Но — увы.

— Я знаю, Сол.

— Госдепартамент лишил тебя права практиковать.

— Нарушение медицинской этики, — Гай усмехнулся и вышел на кухню, чтобы приготовить себе очередную порцию виски.

Из гостиной послышался голос Сола: «Они, конечно, восстановят тебя в правах… через два-три месяца… ну, самое большее, через полгода. И дело не в том, что тебя оправдали в суде».

— У них есть свой маленький суд присяжных.

— Я сказал, что тебе разрешат работать.

— Хорошо, спасибо, Сол. Спасибо за все.

— Съезди куда-нибудь, — посоветовал Сол. — Хотя бы ненадолго.

— Может быть, я так и сделаю.

— Когда ты вернешься, разрешение уже придет, и все будет по-прежнему.

— Твоими бы устами… — Он взмахнул бокалом, а Сол сказал: — Ну, кажется, все разошлись. Наверно, пора и мне.

— Спокойной ночи. Спасибо за все, Сол.

— Видишь ли, дело тут не только в личных симпатиях. Ты нужен больнице… всему городу. И если ты до сих пор этого не понял… — Сол безнадежно махнул рукой и вышел. Его машина заурчала и стала медленно спускаться с холма.

Сразу стало очень тихо и пусто. Только радостно повизгивал Цезарь, да громко вразнобой тикали все часы в доме. Высокие старинные часы, стоящие в коридоре, часы с боем — в гостиной и даже его наручные. Он с рассеянным видом ходил по знакомой комнате. Потом прошел в кабинет и поднял трубку телефона. «Поезжай, — сказал ему Сол. — Вернешься и все будет по-прежнему». Хорошо, он поедет, но не один.

И уже никогда не вернется.

— Здравствуйте… — К телефону подошла миссис О’Хара.

— Здравствуйте, миссис О’Хара. Миссис Макфай дома?

— Нет, сэр… Это доктор Монфорд?

— Да.

— Поздравляю, доктор.

— Спасибо. А вы не знаете, где миссис Макфай?

— Нет, сэр. Она только сегодня уехала. Взяла с собой сумку и багаж.

По всему его телу пробежал озноб. Она писала, что уедет, но почему так скоро?… Почему так скоро? Трубка в его руке дрожала. Наконец он спросил:

— Вы хотите сказать, что она… уехала насовсем?

— Да, сэр. Но она просила сказать вам, чтобы вы позвонили доктору Треливену.

— О… Спасибо, миссис О’Хара.

— Доброй ночи, доктор.

— Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, миссис О’Хара. — Он повесил трубку и прислонился к стене, буквально дрожа от холода, хотя воздух в доме уже хорошо прогрелся. Он еще не успел убрать свою дрожащую руку с трубки, как зазвонил телефон.

Это был доктор Треливен. Он сказал, что Маргрет рассказала ему все, абсолютно все. Он отвез ее в Фалмаут сразу после суда. Она поедет куда-то дальше. Писать пока не будет. И только когда она все как следует обдумает, когда проверит свои чувства, тогда она напишет ему и сообщит, где находится. Если, конечно, к тому времени это еще будет его интересовать.

— Если меня это еще будет интересовать, — прошептал он еле слышно.

— Что ты сказал?

— Ты-то, наверное, знаешь.

— Да.

— Нью-Хавен?

— Нет. Не надо ни о чем расспрашивать. И не ищи ее, Гай.

— Понятно.

— Гай… Гай… Ведь это она сделала ради тебя. Неужели ты не понимаешь? Она должна быть абсолютно уверена в твоих чувствах… Она не хочет тебе ничего навязывать…

— Она может быть абсолютно уверена во мне, — сказал он просто. — Я люблю ее.

— Подожди, пока она напишет, Гай.

— Она может быть уверена, — повторил он и повесил трубку. Он еще четыре раза готовил себе виски, потом поднялся в спальню и, облачившись в полосатую пижаму, забрался под одеяло. Цезарь положил голову к нему на постель. Гай ласково потрепал его за уши и сказал: «Ты ведь не сбежишь от меня, правда, малыш? Ты никогда не бросишь меня?»

Цезарь преданно заскулил.

Он проснулся от первого же выстрела. Оконное стекло разлетелось вдребезги, а пуля застряла в потолке. Второй выстрел последовал почти сразу. Снизу, со двора, доносилась брань, а потом в комнату вошла мать, чтобы успокоить его, а к дому подъехала машина шерифа Поттса, и мистера Макфая отправили в тюрьму, а из нее в лечебницу.

Когда ночную темноту разорвал третий выстрел, он выскочил из-под одеяла и закричал: «Мама!» Потом быстро подбежал к окну. Просвистела четвертая пуля, расщепив оконную раму почти над самой его головой. Он отпрянул назад и снова закричал: «Мама!.. Мама!.. Мама!» Но не слышно было шагов на лестнице и не видно нигде шерифа Поттса. И только Цезарь рычал и лаял, и, резко повернувшись, он увидел в зеркале свое туманное отражение. Гай Монфорд, тридцати восьми лет от роду.

Цезарь продолжал рычать, а Гай бросился вниз по лестнице. Он накинул пальто, сунул босые ноги в туфли. Пятая пуля попала в боковую стену дома, шестая — со свистом влетела в окно гостиной и отрикошетила в кирпичный камин.

Он открыл заднюю дверь.

Сэм стоял всего в нескольких метрах от него, лихорадочно пытаясь перезарядить винтовку. Для поддержания равновесия ноги его были широко расставлены, легкий ветерок трепал редкие волосы. «Пол! — пронзительно закричал он. — Сукин ты сын! Убил мою жену, ты убил мою жену!» Наконец винтовка была заряжена, ствол вскинут и нацелен в грудь Гаю.

Он шел навстречу Сэму и думал, что вот сейчас он умрет и что ему не страшно. Он даже испытал что-то вроде облегчения и ждал, почти желал, чтобы пуля сразила его, и он обрел бы, наконец, покой и забвение. «Сэм, — сказал он тихо. — Это Гай, Сэм… Это Гай». Возможно, эти несколько слов и остановили пулю, а может, ему и не надо было произносить их.

Сэм опустил винтовку. Он вдруг весь задрожал.

— Гай, — пролепетал он. — Я бы тебя не тронул, Гай… Где твой отец, Гай?

Его отец, возможно, спит сейчас, подумал Гай, и наверняка пьян.

— Я бы никогда не тронул его ребенка.

А у доктора Пола Монфорда и не было никакого ребенка. Он был бездетным.

— Прости, Гай, прости… — Сэм заплакал. Он дрожал всем телом. Он уронил винтовку и, задыхаясь от рыданий, говорил о том, какими друзьями были Лэрри с Гаем, и о том, что он никогда ничего не имел против Гая и никогда, никогда он не тронул бы ребенка доктора Монфорда.

У доктора Монфорда не было ребенка. У Шеффера-пьяницы — да, но не у доктора Монфорда, иронически усмехаясь в душе, думал Гай. Эта мысль крутилась у него в мозгу, когда он под руку вел Сэма к его машине.

Двигатель был не выключен. Гай помог Сэму влезть на переднее сиденье, сам сел за руль, спустился с холма и поехал по безлюдным улицам к большому дому в колониальном стиле на улице Вязов. Он затормозил на подъездной дорожке и повел по ступенькам в дом все еще всхлипывающего человека.

Миссис О’Хара выглянула из своей комнаты рядом с кухней. Из-за белого ночного чепца лицо ее казалось еще темнее. «Опять напился», — сокрушенно сказала она и объявила, что немедленно уезжает.

Гай попросил ее минутку подождать. Он проводил Сэма наверх, в спальню, помог добраться до кровати, снял с него туфли и укрыл одеялом. Сэм продолжал бормотать и всхлипывать: «Сукин сын… я бы никогда не тронул ребенка». Наконец, воспаленные безумные глаза закрылись и бормотание сменилось тяжелым ритмичным дыханием.

Гай запер дверь спальни снаружи и оставил ключ в двери. Прежде чем спуститься по лестнице, постоял немного в коридоре перед пустой теперь комнатой: большая кровать с пологом, вышитое покрывало, которые он помнил, и новая холодная пустота. Он повернулся и стал спускаться вниз.

Миссис О’Хара ждала в гостиной.

— Я уезжаю, — решительно повторила она. — К родственникам в Харпсуэлл.

— Не делайте этого… миссис О’Хара… Я его запер. Когда он проснется, посмотрите, в каком он будет состоянии. Надеюсь, вы меня понимаете. Если в обычном, не трогайте его и все. И уезжать вам не придется. Если он будет кричать или скандалить, дверь не отпирайте и немедленно позвоните доктору Келси. Понимаете? Немедленно.

— Однажды он уже попадал в лечебницу.

— Не думаю, что он горит желанием угодить туда еще раз. Поэтому если завтра с ним все будет в порядке, он притихнет и, думаю, надолго.

Возмущался Питер, недовольный, что его разбудили посреди ночи. Миссис О’Хара, наконец, уступила:

— Ну, хорошо. Но это в последний раз. — Она посмотрела на ботинки Гая, надетые на босые ноги, и полосатые пижамные брюки, выглядывающие из-под пальто. Она не могла сдержать улыбки, но, вспомнив вдруг, что сама стоит в ночной фланелевой сорочке, пробормотала смущенно: — Спокойной ночи, доктор Монфорд, — и юркнула в кухонную дверь, мелькнув своими розовыми войлочными туфлями.

Гай вышел из дома и медленно зашагал через город. Было темно, горели только уличные фонари и мигающий желтым глазом единственный в городе светофор, да еще светились окна на втором этаже больницы. Он долго стоял замерев, глядя на ряд освещенных окон. Нашел окно комнаты 2«Б» и вспомнил Лэрри и Мар, а потом и себя в этой комнате. Он отвел глаза, стараясь прогнать воспоминания. Взглянул на небо и заметил, что облака идут с севера, значит, быть шторму. Он поднял воротник пальто и двинулся по холодному безлюдному городу, одинокий, отчаявшийся.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава XXXI

В конце января, впервые за зиму, повалил снег, накинув на Ист-Нортон белое покрывало и заставив, наконец, его жителей переключить свое внимание с дела Монфорда на погоду. Всю ночь грохотали снегоуборочные машины, следом за которыми ехали грузовики и, мигая красными огнями, посыпали дороги желтым песком.

На следующее утро дети высыпали на крутой холм за стекольным заводом, а через несколько дней, после того как снег посерел и стал таять, а потом ударил мороз, они поменяли санки на коньки и радостно катались среди все еще торчащих кое-где былинок по толстому льду топей.

Эдна Уэллис носилась, как сумасшедшая, в своем стареньком фургоне, и единственная разбитая цепь весело позванивала на выбоинах дороги, пока она искала, оценивала и покупала нужный товар, в преддверии официального открытия своего магазина, до которого оставались считанные месяцы.

Теперь Эдна почти совсем не встречалась с Бертом Мосли. Каждую пятницу рано утром он ехал в своем стареньком двухместном «плимуте» за сто с лишним миль в Бостон, где суматошно проводил весь день в бесконечных переговорах с различными юридическими фирмами. Зато в субботу и воскресенье беззаботно нежился в крошечной богемной квартирке мисс Сильвии Стейн, которая находилась в подвале одного из домов на улице Чарлз. На крашенных охрой стенах были скотчем прилеплены многочисленные репродукции Домье и Дега, цементный пол хозяйка застелила соломенными гондурасскими ковриками, а посредине комнатушки стоял большой складной диван-кровать, на котором спали Берт с Сильвией.

Эдна почти не видела Берта, а Руфь Кили — Сэма. Он практически не появлялся на заводе, но звонил каждый день. Ему, видимо, было неудобно перед ней за ту поездку в коттедж на берегу залива, которую, впрочем, он помнил довольно смутно. Однажды Руфь удалось коротко переговорить с миссис О’Хара с глазу на глаз, и она рассказала ей, как в ту ночь Сэма привел домой доктор Монфорд. «Под пальто у него была пижама, представляете? — говорила она, притворно потупив глаза. — А мистер Макфай проснулся только на следующий день в четыре часа и не выходил из комнаты до самого ужина. Все время молчал, не сказал ни слова даже тогда, когда разбуянился Питер. Сидел и ел копченую селедку, словно в оцепенении. Какой-то до смерти напуганный. Ну, я, конечно, ни о чем его не расспрашивала…»

Руфь поинтересовалась, не было ли каких вестей от миссис Макфай, и миссис О’Хара показала ей красивую черную сумку из отличной кожи. «Вот, прислала из Нью-Хавена, — похвасталась она и мудро добавила: — Но это еще не говорит о том, что она — там. Почерк на открытке не ее, и я должна вам сказать, что никто не знает, где сейчас миссис Макфай. Я считаю, что она просто уехала куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. Но где бы она ни была, я желаю ей счастья, потому что она мне нравилась… приятная женщина».

Иде Приммер понравился парень из Гианниса. Это был высокий, веснушчатый аптекарь по имени Патрик Старки, с которым она познакомилась через приятельницу — медсестру из больницы Фалмаута. В первую же встречу Патрик поцеловал ее взасос, а через неделю, не заглушая мотора и включив печку, он раздел ее до пояса на заднем сиденье своего «форда». Ида всегда стеснялась своих крошечных торчащих грудей. Но Патрик пришел от них в полный восторг и целовал ее твердые соски с таким благоговением, что она вся затрепетала и сразу же по уши в него влюбилась.

— Конечно, пока он живет с родителями, — делилась она с Фрэн, — но он владеет половиной акций в фармации. — Она решительно отказывалась произносить слово «аптека». — И уже отложил две тысячи долларов. Если мне работать, то нам хватит. Я совсем не прочь поселиться в Гианнисе. Ну, конечно, когда я забеременею, на моей карьере придется поставить крест.

Фрэн напомнила ей о некоем Гарри из Рочестера, которого она бросила, чтобы полностью посвятить свою жизнь благородному делу сестры милосердия. Ида заявила, что тогда она была слишком молода и плохо разбиралась в жизни, не упомянув, однако, о том, что Гарри никогда даже не пытался ее раздеть и никогда не целовал взасос, — откровенно говоря, даже и не старался сблизиться с ней. Эту роль взяла на себя она, а он только без конца шел на попятную.

Паркер Уэлк, однако, на попятную не шел и уже начал потихоньку подбираться к Нэнси Месснер. Правда, теперь, зимой, Нэнси очень редко надевала открытые платья, в вырезе которых могла мелькнуть перед его глазами роскошная молодая грудь. Но даже и в обычной рабочей одежде — белом свитере и коричневой шерстяной юбке — она выглядела свежей и девственной и возбуждала его необыкновенно. Выбранная Паркером стратегия требовала времени. Он понимал, что прежде чем сделает Нэнси Месснер вожделенное предложение, могут пройти долгие месяцы. Сначала Паркер попытался как-то приблизиться к ней, разговаривая ласково и наставительно, как с дочерью, и поскольку она восприняла это по-детски доверчиво, хотя и сердилась все еще на него за те ужасные статьи о докторе Монфорде, он рискнул сделать следующий шаг, посвятив ее в свое увлечение фотографией. Он показал Нэнси несколько фотографий обнаженных женщин, которые он нашел в журналах, и осторожно, со знанием дела объяснил ей, почему хороша и чем плоха та или иная фотография, рассказал о том, как зависит качество снимка от освещения, позы, творческого воображения мастера и особенностей самой натуры.

Нэнси казалась заинтересованной и восхищенной глубиной познаний Паркера в этой области. «В маленьких городках нет никакой культурной жизни», — сокрушенно говорила она. И Паркер печально соглашался и глубоко вздыхая, говорил, что, если бы он нашел время поменять напускную скромность Ист-Нортона на более раскованную атмосферу Бостона, он бы непременно стал посещать курсы для фотографов, где есть возможность работать с живой моделью.

Дело Монфорда было официально закрыто. Доктор больше не практиковал. Горожане давненько уже не видели его подпрыгивающей на ухабах машины, мчащейся по вызову куда-нибудь на окраину города, сам он, однако, изредка выходил из своего побитого непогодой дома и появлялся в городе.

Чет Белкнап видел его чаще, чем кто-либо в городе. «Торчит на яхте по четыре-пять часов в день, — докладывал он. — Когда еще была жива его жена, они иногда красили яхту по ночам. Но теперь он, видно, решил полностью обновить посудину. Сам выполняет все работы: готовит доски для обшивки, полирует, скоблит, конопатит, красит дно и борта, покрывает лаком перекладины, закупает всю оснастку, устанавливает якорный трос, новые кранцы, плетет и сращивает канаты. Справляется, пожалуй, получше меня. Большинство здешних моряков используют только короткий сплесень да огон. Док в этом деле переплюнет любого: сращивает канаты и кольцом и цепочкой… Всего не перечислишь…»

Мистер Кастнер сообщил, что доктор купил в его галантерее четыре дешевых одеяла, а владелец магазина скобяных изделий вспомнил, что продал ему пару брезентовых рукавиц, швабру, карманный фонарик и заправку для огнетушителя.

— Видел его в Фалмауте, — сказал своей жене Сай Коффин. — В магазине корабельных принадлежностей Дилера. Покупал веревки, снасти, якорный ключ, несколько зажимов, скрученные и сшитые лини.

— Куда это он собрался? — спросила Клара.

— Пару клещевых захватов, комель-блок…

— Куда он, спрашиваю, собрался?

— Его дело.

— Ты что, даже не поинтересовался?

— С чего это вдруг я должен интересоваться его делами?

— Не в феврале же выходить в море, в самом деле.

— На его яхте можно выходить когда угодно и куда угодно. Да и моряк он отменный.

Иногда, встречаясь случайно с доктором Монфордом, люди вступали с ним в разговор, испытывая при этом неловкость за себя и за него, некоторые сами являлись к нему домой, прекрасно зная, что он предпочитает одиночество.

Миссис Колумбо встречалась с ним трижды в неделю, когда приходила убираться. Она все еще чувствовала себя виноватой за свое «предательство» на суде, но утешала себя мыслью о том, что его все-таки оправдали и, кто знает, может, этому способствовали каким-то непонятным образом и ее показания, из-за которых она так переживала.

Гай, как всегда, был с ней вежлив и учтив. «Не разберешь, что у него на уме», — говорила она кумушкам. Иногда, входя с пылесосом в гостиную, она видела, что он неподвижно сидит в кожаном кресле и смотрит невидящим взглядом куда-то в пустоту, не замечая ее присутствия.

Билл Уоттс тоже видел Гая трижды в неделю, когда приносил ему молоко. Хотя он добирался до дома доктора к шести часам, когда по зимнему времени было еще темно, на кухне уже горел свет, и Гай был всегда на ногах. Он пил черный кофе и закуривал первую сигарету, пока Цезарь ел, опустив свой тупой нос в зеленую пластиковую миску. Билл, постучавшись, приходил и убирал молоко в холодильник. «Превратится в лед, если оставить на улице хотя бы на десять минут», — говорил он. В ответ Гай кивал и предлагал ему выпить чашечку кофе. Как правило, Билл отказывался. Но иногда присаживался к столу, отмечая про себя, что говорит в основном он, а Гай только вежливо кивает, затягиваясь следующей сигаретой.

Ларсон Уитт не раз замечал, что у Гая поздней ночью горит свет. Однажды он зашел спросить, все ли в порядке. Гай ответил, что все отлично. Он угостил Ларсона виски и поинтересовался здоровьем его детей. Ларсон сказал, что он слишком долго тянул с удалением миндалин младшему. Теперь вот доктор Боллз собирается сделать операцию. «Я бы, конечно, подождал тебя, Гай, — извинился он, — да ангины мальца замучили».

— Лучше не тянуть. К тому же, может быть, я вообще уеду отсюда.

Ларсон решил, однако, ни о чем его не расспрашивать. Он допил виски, вернулся в машину и стал медленно объезжать застывший в безмолвии, скованный холодом городок.

Женщина из жюри присяжных, столкнувшись с Гаем на улице, остановила его и принялась было рассказывать, как случилось, что присяжные пришли в тот вечер к такому решению, но потом, видно, передумала и поспешила прочь в своих сапожках с меховыми отворотами. Однажды, воскресным вечером, отец Серрано зашел к нему, сказал какие-то бесполезные слова, выпил три чашки кофе и ушел с уверенностью, что это был их последний разговор, если, конечно, Гай не надумает, наконец, прийти к нему сам.

Миссис Маннинг неожиданно встретилась с Гаем в супермаркете, где он ящиками закупал говяжью тушенку, рубленую солонину и консервированный горький перец. Она напомнила ему о том, что написала тогда на рождественской открытке. «По вашему гороскопу все должно кончиться хорошо. Потому что вы — Стрелец. Хотелось бы мне родиться под этим знаком, но, к сожалению, я — всего лишь старый Скорпион, и ничего хорошего мне ждать не приходится».

Доктор Келси видел его в аптеке, а Шеффер-пьяница — в винном магазине, где он покупал ящик бурбона. Шеффер, еще трезвый, едва припоминая ту пьяную ночь в городской тюрьме, заметил: «Похоже, что ты готовишься залечь в зимнюю спячку».

— В яхте, — улыбнулся Гай.

— В море выходить как будто еще рановато, сынок. — Он сказал «сынок» без всякой задней мысли, слово означало всего лишь разницу в возрасте, но не пускаться же ему теперь в объяснения, подумал с горечью Шеффер. Он купил галлон дешевого итальянского вина и целый день не вылезал из дома, пока не забыл, наконец, все, что еще помнил из прошлого.

В этот февральский день ярко светило солнце. Оно отражалось от наста и слепило глаза, поэтому Фрэн зашла в аптеку и купила себе дешевые солнцезащитные очки. Она понимала, что они не вяжутся с ее теплым пальто и шерстяными брюками, поэтому, не желая, чтобы ее узнавали встречные, поглубже натянула на голову капюшон и поспешила мимо ресторана Пата к лодочной станции Чета Белкнапа.

Фрэн еще не знала, что ему скажет. Ходили слухи, что Гай собирается уезжать. Об этом говорили продавцы, пациенты и даже доктор Боллз, так что у нее уже не оставалось сомнений в намерении Гая оставить город. Много раз со времени завершения суда она хотела позвонить ему, строила планы, чтобы встретиться с ним как бы случайно. Однако в последний момент у нее всегда не хватало духу что-либо предпринять. И только теперь, когда не оставалось времени на раздумья и сомнения, она, наконец, решилась. Она представляла себе, как скажет ему: «Прощай! Прости меня!» и даже «Я люблю тебя», хотя и понимала, что теперь это не вполне соответствует действительности. Впрочем, она и сама не могла до конца разобраться в собственных чувствах.

Она увидела его, когда шла по длинному деревянному причалу, который тянулся дальше отметки уровня малой воды. Он, наклонившись, стоял у самого края причала и опускал большой картонный ящик в кубрик «Джулии». Самого корпуса яхты видно не было, только неясно вырисовывалась высокая мачта да с одного конца торчал щегольский бушприт. На минуту Гай исчез из вида, спустившись по лестнице. Потом он снова появился, взвалил на плечо еще один ящик и, осторожно спустив его с причала, исчез снова.

Фрэн дошла до яхты и заглянула в кубрик «Джулии». Солнце пригревало ей лицо, но ветер с залива насквозь продувал брюки, так что ей было и тепло, и холодно одновременно — это было довольно необычное ощущение, которое она впервые испытала, отправившись на яхте к востоку от Кейп-Кода. Она глубоко вздохнула, втянув ноздрями морозный воздух, и выдохнула через рот, наблюдая, как быстро тает белая струйка пара.

Гай вылез из каюты. На нем были сапоги и рабочие хлопчатобумажные брюки, теплая куртка с поясом, кожаные рукавицы и голубая охотничья шапочка с опущенными ушами. Он смотрел на нее, словно не узнавая.

Она сняла очки:

— Здравствуй, Гай…

— О… Фрэн.

— Хочешь спросить, чего это я шатаюсь по такому холоду?

— Да, пожалуй…

— Можно мне войти?

— Ну что ж, входи. — Он мимолетно улыбнулся, протянул ей руку в рукавице и помог спуститься по лестнице в кубрик. — Внизу тепло, — сказал он, открыл люк и пропустил ее вперед.

Она села на кушетку, сбросила капюшон и поправила волосы. Гай молча наблюдал за ней, слегка пригнув голову, чтобы не задеть низкий для него потолок.

— Кофе? — спросил он наконец.

— Нет, спасибо.

— Может быть, хочешь выпить?

— Нет, нет, я — на минутку. Тебе же некогда. Ведь ты завтра уезжаешь?

— Да.

— Никто, похоже, не знает, когда ты вернешься.

— Я и сам этого не знаю.

— Я подумала… в общем, я пришла попрощаться.

— Спасибо, Фрэн. — Он налил себе виски. «Порция, пожалуй, великовата, — подумала Фрэн, — особенно если учесть, что до возвращения в город Лэрри Макфая он выпивал лишь в порядке исключения». Одним глотком Гай осушил половину бокала, поморщился и сказал: — Говори только то, что ты действительно хочешь сказать.

— Я это уже от тебя слышала. Помнишь, в машине?

— Да.

— Только я все равно тогда сказала. Просто ничего не могла с собой поделать. И отчет подделала только потому, что мне этого захотелось, и по той же причине пошла к Ларсону Уитту. И теперь, наверняка, буду говорить, что взбредет в голову.

Он снял рукавицы, дал ей сигарету и поднес спичку, чтобы она прикурила. Она посмотрела на черные волоски на тыльной стороне его ладони и вспомнила, как ехала с ним из мотеля «Робинз нест».

— Спасибо, — вдохнув дым, сказала она и добавила: — Ты знаешь, я не выхожу замуж за Берта Мосли.

— Да, я слышал.

— Я встречалась с ним, а потом он связался с девушкой-репортером из Бостона. Это Берт заставил меня пойти к Ларсону. Тогда я даже не догадывалась о его планах. Потом, когда я его раскусила, мне захотелось умереть. Я думала, что я тебя ненавижу. Оказалось — ничего подобного. Я ревновала тебя, да, наверное, ревную и сейчас. Именно поэтому я и хотела выйти замуж за Берта, пока не поняла, что со мной творится.

Гай молчал. Он допил виски, а она, набравшись храбрости, спросила напрямую, потому что сегодня ей все равно пришлось бы задать этот вопрос:

— Ты едешь к миссис Макфай?

— Нет, Фрэн.

— Но ты любишь ее?

— Да…

— Конечно, я никому не скажу. Я уже и так достаточно тебе навредила. Я не скажу.

— Я знаю, Фрэн.

— Ты никогда не вернешься сюда.

— Если получится.

Она погасила сигарету и поднялась. Усмехнувшись, сказала:

— Если ты когда-нибудь вернешься… если тебе не повезет, и ты будешь чувствовать себя одиноким… Хотя, я знаю, тебе одиноко и сейчас, но все-таки у тебя есть надежда. Я тоже одинока, потому что все злятся на меня, и… если бы ты простил меня — за этим я, собственно, и пришла, — если бы ты простил меня, тогда мне было бы уже все равно, что думают другие.

— Я прощаю тебя, — сказал он и добавил: — Почему бы тебе не уехать отсюда, Фрэн? И не устроиться на работу в другую больницу?

— Потому что от этого ничего не изменится. Вечные неприятности. Мне кажется, меня преследует какой-то рок. Я так одинока, Гай, поэтому и веду себя безнравственно, но от этого не становится легче. И домой мне дорога заказана. В этом смысле у меня нет дома. Есть только особняк в Индиане. И все, что я рассказывала тебе о своем детстве, — ложь, но мне так хотелось, чтобы это было правдой… я ненавижу свой дом и не могу туда вернуться.

— Фрэн, — сказал он. — Фрэн… Фрэн…

— О боже, боже! — Она уже ничего не могла с собой поделать и разрыдалась. Выплакавшись, высморкалась, медленно поднялась по гладким и ровным ступенькам в кубрик, потом по шероховатой деревянной лестнице выбралась на пристань и быстро зашагала прочь под горячим солнцем, подгоняемая в спину холодным ветром. Ступив с деревянного настила на мерзлую землю, она надела темные очки, чтобы никто не увидел ее заплаканных глаз.

Глава XXXII

Над заливом еще не рассеялась тьма, и в городе, который он покидал, еще горели, подмигивая в тумане, уличные фонари. Он хотел отправиться в путь до рассвета — беглец, изгнанник, несчастный, страдающий от сознания страшной вины, убоявшийся людского суда.

Гай спустился по приставной лестнице в кубрик «Джулии» и уже направился было к люку, ведущему в каюту, когда неожиданно увидел темную фигуру, облокотившуюся на штурвал. Это был Джон Треливен в черной шляпе, черных наушниках, черных перчатках и длинном, плотно пригнанном черном пальто, почти невидимый в предрассветной мгле. Очки только и выдавали его, поблескивая иногда стеклами.

— Гай… — У Джона стучали зубы. — Хорошо, что ты еще не успел уехать… Я должен поговорить с тобой об одном важном деле…

— Важном?

— Видишь ли, я уезжаю в Нантукки. В следующий вторник… И ты уезжаешь. Так неожиданно. — Священник замолчал. Пальто не согревало его, и он весь дрожал от холода. Гай предложил ему спуститься в каюту. Но Джон отрицательно покачал головой и сказал, что зашел на минутку. — Точнее, в Сиасконсет… на полгода… по встречному обмену с тамошним священником… Вернусь в конце лета… Чтобы ты был в курсе… Нет, нет, где Маргрет, я сказать не могу… Пообещал ей, дал слово… Но я сообщу тебе, если что… На следующей неделе я, видимо, получу от нее какие-то известия… Возможно, она захочет тебя увидеть… Понимаешь?… Не исчезай… — Он говорил отрывисто, стараясь унять клацанье зубов. — Ну, вот и все… Помни об этом… Как холодно… Меня не будет полгода… В случае чего, я напишу… Звони иногда на почту… Надеюсь, ты меня понял… Ну, не пропадай… и до свидания… удачи тебе… слишком холодно, чтобы я мог сказать на прощанье что-нибудь утешительное… Слишком холодно, черт побери!

Он замолк и покачал головой в ужасе от своего нечаянного богохульства, неловко повернулся и стал поспешно подниматься по лестнице. Гай тоже выбрался наверх, но увидел только черную тень, удаляющуюся так стремительно, как будто священника преследовал сам сатана.

Гай тут же занялся делом. Запустил двухцилиндровый мотор, отдал швартовы, и яхта с пыхтением вышла в залив. Занимался рассвет. Ветер дул с юга, а значит, подумал Гай, чтобы обогнуть мыс Кивера, придется идти в крутой бейдевинд и закрепить хотя бы один парус. Он направлялся в Нью-Бедфорд, хотя и не мог с определенностью сказать, почему именно на нем остановил свой выбор. Просто решил, что это далеко от Кейп-Кода и поэтому меньше риска встретить знакомых. И почему бы, в самом деле, не пройтись под парусами по Ястребиному заливу и не полюбоваться на бухту Лесная? Или они того не стоят? И Гай перестал думать об этом. Поправив на топе мачты железный таль, он повел яхту навстречу ветру мимо Попонессет-Бич и Кейп-Бич, мимо Фалмаутских высот и мыса Нобска. По правому борту тянулся Лонг-Нэк, а по левому — Елизаветины острова, пока он, наконец, не обогнул Кейп-Код и не взял курс на северо-запад, устремившись к Нью-Бедфорду. Ветер поменялся на юго-восточный, яхта пошла быстро. Стремительность хода приятно щекотала нервы, и хотелось мчаться еще быстрее.

День был пасмурным и холодным, беспокойное, покрытое зыбью море без конца обдавало брызгами паруса. Дважды ему приходилось счищать наледь со стоячего такелажа и бакштагов. Еще дважды он фиксировал штурвал и спускался в теплую каюту, чтобы выпить чашечку горячего кофе и согреться. На кушетке похрапывал Цезарь. Он садился напротив собаки и пристально смотрел на нее, мысленно разговаривая с ней, как с человеком. Он намеренно порвал со всеми, кого знал. И теперь старался не думать о них и особенно о Мар. Захочет ли она его видеть? Пошлет ли за ним? Как говорится, насильно мил не будешь, неискренности он не приемлет. Скрепя сердце отвечать на его любовь только потому, что она чувствует себя виноватой перед ним? Боже, только не это! Теперь он свободен, думал Гай, — свободен от добрых людей, которых он предал, от друзей, которые верили в него так, как он сам уже никогда в себя не поверит, — он совершенно свободен, и у него единственная цель: найти, отыскать Мар, чтобы поддержать ее в трудную минуту, хоть чем-то помочь ей и их неродившемуся ребенку.

День уже догорал, когда он обогнул сначала мыс Сконтикут, а потом мыс Кларкс. Перед заходом в гавань Нью-Бедфорд, в устье реки Акушнет, убрал парус, запустил чихающий мотор и направил яхту вдоль берега, чтобы пристать поближе к центру города, где, как он знал, находятся специально оборудованные причалы.

— Гай Шеффер, — сказал он дежурному, мрачно усмехнувшись про себя выбранному псевдониму, поднялся на пирс и зашел в буфет, где купил две сосиски себе, а Цезарю немного толченой говядины, потом в каюте пил кофе и слушал, как мягко постукивает яхта о резиновые кранцы. Перед сном пропустил три полные рюмки бурбона, забрался в постель и стал смотреть на тусклое красное пламя керосиновой печки, думая о том, что вот и положено начало его одиноким скитаниям в надежде найти Маргрет.

С утра он будет каждый день звонить на почту Ист-Нортона. Сколько раз ему придется позвонить, прежде чем придет весточка от Мар? А что если она так никогда и не напишет ему?

Утро было унылым и неприветливым, низко висело над водой грязно-серое небо. Он позавтракал и позвонил из бара на пристани почтмейстеру, жирному коротышке Клему Дуди.

Клем говорит с сильным новоанглийским акцентом: «Пара счетов, бюллетень Гарвардского университета, каталог Аберкромби и Фитча, несколько медицинских журналов, целая кипа «Лайфа» и «Американских легионов».

— Сохрани журналы и каталог, бюллетень выброси, а остальное оставь себе.

— Когда вернешься, Гай, почему бы тебе не подписаться на «Эсквайр»? Или, скажем, «Плейбой»? — Клем хмыкнул. — Сейчас полно журналов с пикантными девочками, но, к сожалению, только в рознице, а вот на «Плейбой» подписаться можно.

— Не стоит загадывать, Клем. — Гай повесил трубку. Ему было тревожно. Решив уехать из Ист-Нортона, он надеялся обрести покой. И действительно, вчера на просторах залива он на какое-то время почувствовал себя умиротворенным. А сейчас опять его охватило смятение. В самом деле, не может же человек бесконечно болтаться в море на маленькой яхточке. Должна быть какая-то цель и в его жизни. Он бежал из Ист-Нортона не в силах больше смотреть людям в глаза, но теперь понял, что ничего этим не решил и будет чувствовать себя несчастным до тех пор, пока не забудется вся эта история и ему снова не разрешат практиковать, или пока он не найдет Мар и не покинет родной город уже навсегда, чтобы быть с ней и их ребенком. В любом случае от себя не убежишь. Он горько сожалел, что не смог вынести доверия обманутых им людей и противостоять собственным сомнениям, чтобы принять какое-то твердое конструктивное решение и добиваться его выполнения, невзирая на препятствия и возможные неудачи.

— Ты скотина, — говорил он себе. — Безнравственная, безбожная скотина, убийца. Слабак, слюнтяй, презренный беглец! — И он кружил и кружил, не находя покоя, по улицам города, имевшего когда-то самый большой в мире китобойный флот и превратившегося теперь в обычный промышленный центр, где производили текстиль и станки, электрооборудование и самолеты.

Он вернулся на яхту, накормил Цезаря и сам съел банку консервированного перца. Было семь часов, и ему предстоял долгий вечер терзаний из-за ненависти к самому себе, из-за невыносимого душевного напряжения, которое усиливалось способным кого угодно свести с ума монотонным постукиванием корпуса яхты о причальные кранцы. Он налил себе виски, сел на кушетку и стал смотреть на Цезаря, который дремал напротив. После третьей рюмки он вдруг решил, что Цезарь оскверняет ложе, на котором они с Мар занимались любовью. Он согнал собаку с кушетки и замер, стараясь до малейших подробностей вспоминать, как выглядела тогда Мар в желтом, колеблющемся свете фонаря. Стройная, с черными волосами, очень гладкой, упругой белой кожей, длинными ногами, яркими влажными губами, черными, миндалевидными, лихорадочно блестевшими глазами, круглой и твердой, но такой нежной грудью, с твердыми, но такими нежными бедрами…

Нет, подумал Гай, они спали на кушетке, где сидит сейчас он. И Цезарь может снова лечь. Образ Мар растаял. Ее место заняла живая дворняжка и, может быть, навсегда.

Было 9.36. Он выпил уже четыре рюмки, но легче ему не стало. Встал, чертыхнулся, ударившись головой о потолок, и покачнулся от внезапного головокружения. Он найдет Мар. Он не будет больше беспомощно плыть куда глаза глядят, мучаясь воспоминаниями. Хватит! Он найдет Мар во что бы то ни стало. Он найдет ее!

В телефонной кабине было тепло и пахло прокисшим пивом. В справочном бюро сказали, что такого города, Чиддербург, нет.

— Чиддерсвиль… Читтертон… Чиддестер… Вспомнил — Чиддестер. Рядом с Атлантой… Фамилия — Слоан… Нет, имени я не знаю, но это маленький городок, и если вы свяжетесь с местной телефонисткой…

— Минутку, пожалуйста.

Он ждал. Курил сигарету, молился и думал о том, как это ему не пришло в голову раньше. Телефонистка Чиддестера сказала, что, да, в городе есть такая и что миссис Слоан действительно живет в большом колониальном доме, называемом Диким Поместьем, и что она сейчас же соединит их.

Прошли томительные секунды, и он услышал высокий интеллигентный голос, по-южному растягивающий слова, несколько приглушенный расстоянием. Гай спросил: «Это миссис Слоан?»

— Слушаю вас…

— Говорит доктор Монфорд. Гай Монфорд. — На другом конце провода молчали. Он торопливо продолжал: — Я пытаюсь найти вашу дочь — миссис Макфай.

— Я о вас читала, мистер Монфорд.

— Да, я понимаю вас. Но видите ли, это очень важно. Миссис Макфай уехала сразу после суда, а мне необходимо как можно скорее связаться с ней. Понимаете, это в ее интересах.

Миссис Слоан колебалась, видимо, испытывая неприязнь и не зная, как отреагировать. Наконец, она разрыдалась. Она сказала, что не винит его, правда, не винит, потому что знает, как безнадежен был Лэрри, она узнала об этом из первых рук еще в больнице Атланты, — но она понятия не имеет, где сейчас находится ее дочь. Она получила всего одно письмо, отправленное из Нью-Хавена подругой Маргрет по колледжу, Сьюзан, кажется, в девичестве она была Лестер, но теперь у нее, конечно, другая фамилия, и трудно сказать, можно ли ее отыскать вообще.

— А кто были родители мисс Лестер, миссис Слоан?

Не знаю. Она — из Чикаго. Это единственное, что мне известно о ней. Простите, что ничем не могу помочь вам. Видите ли, я и сама беспокоюсь за Мар… она всегда была своевольной и упрямой… Я так боюсь, что у нее сдали нервы.

— Нет, миссис Слоан, дело не в нервах. — Он бросил сигарету, загасил ее носком ботинка и спросил: — Не было ли в письме какого-нибудь намека?

— Она упомянула гавань. Написала, что живет в коттедже с видом на гавань.

— И это все?

— Да, все, — ответила миссис Слоан.

Он хотел было успокоить ее, сказав, что доктор Треливен знает, где Мар, но потом передумал, ведь у миссис Слоан мог возникнуть вопрос о том, почему, собственно, священник держит это в секрете, и у него не нашлось бы никакого более или менее правдоподобного объяснения. Попрощавшись, он повесил трубку и подумал о том, что Мар, наверное, где-то поблизости, может быть, даже на Кейп-Коде, вот только гаваней здесь сотни… слишком много гаваней…

Глава XXXIII

На следующее утро он опять позвонил Клему Дуди из бара, забыв, что почта по воскресеньям не работает. Потом, в нетерпении, набрал номер Джона Треливена. Ему не ответили. Наверняка, еще в церкви, подумал он, прощается с добропорядочными прихожанами: Фрэн Уолкер и миссис Коффин, миссис Маннинг и Солом Келси, Идой Приммер и Сэмом, Руфь Кили и Бертом Мосли, Паркером Уэлком и всеми остальными.

Он выпил пива и снова зашел в телефонную будку. На этот раз трубку взяла жена Джона.

— О, Гай! — воскликнула удивленная Фрэнсис и спросила: — Куда ты пропал? — Он сказал, правда, не вдаваясь в подробности, и услышал, как миссис Треливен позвала к телефону мужа.

Нет никаких известий, сказал Джон. Во вторник он уезжает, как и планировал. «Звони на почту… обязательно звони».

— Я должен знать, Джон… Где она, Джон?… Клянусь, если ты не скажешь, я сам ее найду… Я обязательно найду ее… — Джон молчал. — Ну, ладно, Джон… Ладно.

Гай повесил трубку, выпил еще пива и вернулся на причал. Едва перевалило за полдень, и он решил, что успеет добраться до наступления темноты в бухту Лесная. Почему именно эта бухта, спросил он себя. Просто потому, что она находится на полуострове Кейп-Код, и Мар где-то в этих местах, в коттедже с видом на гавань, в одном из тысячи коттеджей с видом на сотни гаваней. И он обязательно найдет ее.

Дул сильный северо-восточный ветер. Всю дорогу Гай вспоминал, как они плыли на яхте с Джулией, вот так же, навстречу ветру, который трепал ее спутанные рыжие волосы, и как иногда она сама вставала за штурвал и, смеясь, подставляла тугим струям воздуха юное озорное лицо, обсыпанное веснушками, и как иногда летом она сбрасывала всю одежду и растягивалась на крыше каюты, самозабвенно отдавая на забаву солнцу и ветру свое тренированное тело.

Когда Гай добрался до бухты Лесная, уже наступили ранние зимние сумерки. Привязав Яхту к причалу, он зашел в портовый ресторан и пообедал первый раз за этот день, с жадностью проглотив после двух кружек пива порцию жареных моллюсков и французское жаркое.

После того как он выпил кофе, на пороге ресторана появился старик с обветренным лицом спросил, кто владелец черной «Дружбы»[14]. Представившись, сказал, что он уроженец штата Мэн, разводил в свое время омаров, имел когда-то собственную яхту, а потом и пруд. Скопив небольшую сумму, ушел на покой и поселился в бухте Лесная у своей замужней дочери. И вот уже три года ищет настоящую рыбацкую яхту в исправном состоянии. «Джулия» ему понравилась. И, похоже, посудина в полном порядке. Он бы не против купить ее.

— Ну, во-первых, это не совсем то, что вам нужно, — сказал ему Гай. — Я ее немного переделал… поднял на пару футов корму над каютой, а во-вторых, она просто не продается.

Старик оставил ему номер своего телефона, заметив, между прочим, что за ценой не постоит. «У меня нюх на яхты. Эта отлично пахнет. Я из нее картинку сделаю. Можешь особенно не спешить. Куплю ее в любое время. Но и не тяни слишком — я ведь не молодею». Он протянул Гаю сильную узловатую руку, дотронулся до своей видавшей виды морской фуражки и ушел.

Возвращаясь к яхте, Гай встретил торговца автомобилями из Фалмаута. Торговец, с которым его связывало только шапочное знакомство, переминался с ноги на ногу, кивал и всячески старался не задавать лишних вопросов. Гай сказал, что у него отпуск.

— Угу, — согласно буркнул торговец и неловко заспешил прочь.

Джон сказал, что уезжает в Нантукки завтра. Голос у него был мягкий, полный сочувствия. «Поэтому не звони мне больше, Гай. Береги себя, — сказал он, — и обязательно звони на почту. Запомни, любое письмо от меня будет связано с Маргрет… Понимаешь?… Я напишу тебе в том случае, если этого захочет Маргрет. — Помолчав, он добавил: — Остановись. Сядь и подумай. Займись медитацией. Созерцай свою яхту. Надо сопротивляться искусителю, а ты спасаешься бегством», — Джон смущенно откашлялся и повесил трубку.

Вернувшись в каюту «Джулии», Гай принялся изучать карту Нантуккского пролива. Можно плыть вдоль южного побережья Кейп-Кода, заходя в одну гавань за другой, расспрашивая о красивой темноволосой женщине, которая живет в каком-то коттедже на берегу. Конечно, едва ли ему удастся отыскать ее таким образом. Один шанс из тысячи.

Он решил попытать счастья в самых больших гаванях к востоку от Ист-Нортона. Старый рыбак пришел его проводить.

— Не потерял мой телефон? — беспокойно спросил старик и добавил: — Душа разрывается, так хочу, чтобы она осталась здесь. — Он долго смотрел на яхту, потом спросил нерешительно: — Твоя фамилия Монфорд, верно?

— Нет…

— В ресторане, где ты обедал вчера, — я заходил туда на кружечку пива — сказали, что черная «Дружба» принадлежит тому самому Монфорду.

— Да?

— И еще сказали, как странно, что вы оба зашли пообедать именно туда.

— Мы оба?

— Сначала эта миссис Макфай… Вечером того же дня, когда кончился суд. Они узнали ее по фотографиям в газетах. Сидела там со священником, пока не пришел паром.

— Паром? — переспросил Гай. Он провел языком по пересохшим губам, не отрывая взгляда от морщинистого лица рыбака. — Она села на паром?

Старик пожал плечами:

— Она там обедала до прихода парома, больше они ничего не говорили, а вчера вечером ты зашел туда, и они решили, что это довольно странное совпадение.

— Верно… Очень странное. — Он запустил мотор и подумал, что паром отправился к Винограднику Марты, а оттуда — в Нантукки. Кстати, вдоль Виноградника Марты есть несколько гаваней. В Нантукки тоже большая гавань. Если Мар села на паром, он ее в конце концов найдет — теперь он был в этом уверен, абсолютно уверен.

День уже клонился к вечеру, когда он бросил якорь у Эдгартауна, Он остановился на Эдгартауне потому, что этот город был более удален от побережья, чем, скажем, Вайнярд-Хавен или Ок-Блаффс, и если Мар вообще в этих краях, размышлял он, то она, конечно, должна была выбрать наиболее глухое место. Он стоял на палубе, освещенный последними красными лучами заходящего солнца, и разглядывал ряды коттеджей на побережье этого острова запруд и грохочущих бурунов, жирных чаек и изящных крачек, сосен и чахлых дубков, и индейских названий. А что если Мар действительно поселилась в одном из этих крошечных домиков? И если да — то в каком именно? Завтра он узнает это. Доберется до берега в шлюпке, как всегда, позвонит Клему Дуди, а потом начнет расспросы о красивой женщине, снявшей один из коттеджей. Но сегодня ему придется выпить шесть или даже восемь рюмок, чтобы накачаться как следует и увидеть все в радужном свете, и беззаботно помечтать, и безмятежно уснуть.

Клем Дуди доложил, что ему ничего нет. Джон Треливен отбыл в Нантукки.

Выпив три чашки кофе, Гай вышел прогуляться вдоль гавани. Девять, восемь, семь — даже шесть лет назад они с Джулией часто плавали сюда, к Винограднику Марты, на своей гордой новенькой яхте «Медный колокол». Они гуляли по берегу, вдыхая запах черники, ежевики, восковницы, плавали в седых бурунах и смотрели, как возвращаются с уловом охотники на меч-рыбу. Целый день проводили в почти карнавальном городке Ок-Блаффс, где Джулия четыре раза подряд кружилась на карусели, а потом они вместе катались на забавном колесном пароходике.

Здесь, в тихом Эдгартауне, они ходили по этим улицам, обедали в этих ресторанах и занимались любовью в этих гостиницах.

Когда заканчивался курортный сезон, все гостиницы и большинство ресторанов закрывались. Дома стояли пустые и холодные, как будто вовсе и не было веселого лета. И все же они с Джулией всегда отправлялись к Винограднику Марты вместе, как и в Нантукки и в Блок-Айлэнд. Не было, наверное, по обеим сторонам Кейп-Кода ни одной гавани, большой или маленькой, куда они не заходили.

С Мар они были только в Бостоне. Провели там вместе всего одну, да и то невинную ночь. Интересно, думал он, суждено ли ему открыть с Мар еще какой-нибудь город? Он хорошо знал Бостон, но Мар помогла ему взглянуть на него совершенно другими глазами. Зайдут ли они еще когда-нибудь вместе в китайский ресторан на «семейный обед», выйдут ли в море на яхте в неповторимую пору бабьего лета, выпьют ли когда-нибудь вместе, настанет ли время любовных утех? Он спрашивал себя, почему он не обижается на Мар за то, что она оставила его, за то, что так неосторожно коснулась его судьбы. Почему он не пытается защищаться? Почему бы ему не обвинить ее и тем самым не оправдать самого себя? «Если бы ты не приехала в этот город… если бы не пришла в каюту «Джулии»… если бы не пригласила меня сыграть в шахматы… если бы ты не нашла меня в Бостоне…» Если бы да кабы… Все равно ведь ничего не изменишь. Все было так, как было, и он полюбил Маргрет Макфай. Он любит ее, он безумно влюблен в эту женщину. Он ее найдет. И точка.

С севера донесся свисток. Это паром из Нью-Бедфорда, направляясь в Нантукки, огибал мыс Пейдж. Может быть, Джон Треливен сел на пароход в бухте Лесная, а может быть, он отправился на пароме из Гианниса. Джон ехал в Нантукки, чтобы, согласно договору об обмене, занять на полгода место священника в индепендентской церкви в Сконсете. Джон точно знает, где Мар, думал Гай, и, между прочим, в Нантукки большая гавань.

Залаял Цезарь.

— Что, отпустить тебя побегать?

Исколесив пронизанный холодным ветром городок, он зашел погреться в портовый ресторанчик, как две капли воды похожий на бар Пата с его расписанными стенами и деревянными табуретками, с блестящим музыкальным автоматом и современной телефонной будкой в углу. Он съел похлебку из моллюсков и стал осторожно расспрашивать о приезжей красивой женщине. За последние несколько месяцев, однако, никто из присутствующих таковой не встречал. Ну что ж, размышлял он, тогда, может быть, в Ок-Блаффе или Вайнярд-Хавене, или в Нантукки. Вполне возможно, что именно в Нантукки.

Глаза, словно магнитом, притягивало к телефону. За стенами ресторана выл ветер. Стучался в окна. Телефон молчал. Почему завывает ветер и хлопают ставни и почему не звонит телефон? Мар где-то рядом, и ей плохо. Провожая глазами огибающий мыс Пейдж паром, кружа по холодному неуютному городу, глядя на бегущего впереди с лаем Цезаря, — весь этот короткий и такой долгий зимний день — он знал это. И теперь не сомневался тоже. Мар где-то рядом, и что-то не так.

— Ну как похлебка? — спросил владелец ресторана.

— Чудесная, — рассеяно ответил он, не отрывая взгляда от телефонной кабины.

— Хотите позвонить?

— Нет… — Он стал крошить в похлебку сухарики и увидел, что у него дрожат руки.

Кто-то сказал: «Ну и ветрище!»

Кто-то другой недовольно заметил: «Похлебка сегодня жидковата». И между скучающими мужчинами у стойки завязался ленивый разговор. Они, например, напрочь забраковали манхэттанскую похлебку, потому что она, по их мнению, представляла собой не что иное, как разбавленный томатный суп, в который моллюска опускали на ниточке и тут же вытаскивали. Похлебка Род-Айленда была лучше, потому что в нее добавляли молоко, но все дело, конечно, портили помидоры. В похлебку из моллюсков ни в коем случае нельзя добавлять помидоры. А эта была новоанглийская, сдобренная сметаной похлебка, в которой обычно ложку не повернуть от картофеля и моллюсков.

«Мне раз пришлось попробовать похлебку в штате Мэн, — вступил в дискуссию новый голос. — Напоминает эту, но с соусом из моллюсков — и без молока. Компоненты, в общем, те же, что и у других, но ничего не скажешь — хороша, просто пальчики оближешь».

Зазвонил телефон. Гай уронил ложку, вскочил и направился к будке, но потом остановился и отошел в сторону, пропустив к телефону хозяина ресторана.

— Послушай, Милли, я уже сто раз говорил тебе: заказывай молоко на дом. Да, мне известно, что у нас шестеро детей, но не могу же я каждый вечер тащить домой огромный бидон только потому, что здесь у меня есть возможность купить молоко немного дешевле. Закрой-ка лучше ставни — смотри, какой ветер, — быть буре.

Что-то случилось, думал Гай, он чувствует это, он знает это, у него нет ни тени сомнения. Что-то случилось, но что, черт побери?

Он доел похлебку. Мужчины переключились на обсуж-дение преимуществ кечей перед ялами в штормовую погоду. Он присоединился к компании у стойки бара и стал говорить взахлеб, стараясь не думать ни о чем другом, кроме лодок и похлебок…

— Да, из Нантукки, — прогнусавил в трубку Клем. — Да, да, штамп как нарисованный. Отправлено вчера после обеда из Сконсета, Нантукки, доктором Джоном Треливеном.

— Клем… — Гай погладил трубку дрожащей рукой. — Послушай, Клем…

— Доставить его?

— Нет, я…

— Может, вскрыть и прочесть? Конечно, это не положено, но иногда я думаю, на закон вполне позволительно смотреть сквозь пальцы.

— Да, Клем… Нет, Клем… Нет… Нет! — Он грохнул кулаком по стенке телефонной будки. Почему он раньше не подумал об этом? Без сомнения, письмо касается Мар, но ведь неизвестно, о чем пишет Джон, поэтому он, конечно, не может позволить Клему вскрыть его. Он сказал: — Нет, Клем, я заеду за ним сам.

Он повесил трубку и устало прислонился к металлической стенке. Было пятнадцать минут десятого. Немного успокоившись, он позвонил на телефонную станцию Нантукки и попытался узнать телефон Джона Треливена. Но тот, по-видимому, еще не зарегистрировался, а фамилию священника, которого замещал Джон, Гай не знал. «Индепендентская церковь в Сконсете, можно ведь позвонить туда…»

Ну конечно, можно, ответила телефонистка. Только вот линия на Сконсет оборвана. Она не виновата, что в Нантукки был сильный ветер. Конечно, линию починят, но только когда? Через час, два, восемь часов, завтра?

Чертыхнувшись, он повесил трубку.

Ветер достиг штормовой силы — того и гляди, высадит окно или повалит на крыше телевизионную антенну.

Хозяин ресторана сказал: — Говорил же я вчера, что будет буря. — Потом добавил: — Сегодня похлебка погуще.

— Спасибо, но мне пора в путь.

— Но не в такую же погоду.

— Мне надо в Нантукки.

— А ты, парень, часом, не свихнулся?

— Может быть. Не знаю. Может быть.

Он сошел с ума? Может быть. Сошел с ума, думал он, подгребая в шлюпке к стоящей на якоре «Джулии». Он поднял грот и штормовой кливер, чтобы они не слишком сильно били о мачту, запустил мотор и стал осторожно пробираться к буйку. У буйка повернул и пошел левым галсом, потом повернул еще и все время, не выключая мотора, старался вести яхту на ветре, пока не пересек гавань. Он выключил мотор и пошел правым галсом. Яхта дала сильный крен, но, когда он ослабил грот, она выровнялась снова и двигалась теперь медленнее, зато точно по курсу. Нисколько не хуже прочих, размышлял Гай, его степенная старушка с носом быстроходной яхты и тяжелым килем, хотя и не слишком поворотлива, что, впрочем, не удивительно при ее габаритах: тридцать два фута в длину и целых восемь в ширину. Ничего, решил он, выдюжит.

Обжигающе холодная водяная пыль стегала его по лицу. Она застывала ледяной коркой на бровях, а на такелаже наледь становилась просто опасной. Гай не чувствовал холода. Он думал о том, что Джон Треливен приехал в Нантукки только вчера и сразу же написал в Ист-Нортон. Наверное, письмо от Мар уже ждало Джона. Или сама Мар… Да, да, Мар сейчас именно там — в Нантукки, там — за этими высокими волнами, за этими летящими в лицо солеными брызгами. Да, она там… Он знает это. Он не сомневается ни капли. Она его ждет. Тогда почему так щемит сердце? Что-то случилось. Что же? Не думать об этом. Она его ждет. Все остальное не имеет значения. Она его ждет. И пусть себе дует ветер… пусть вздымаются к небу волны и вода превращается в лед. Он плывет к Мар… к Мар. Среди рева волн, среди дикого завывания ветра он видел перед собой лицо Мар, и ничто, никакой шторм, никакие преграды на свете не могли теперь остановить его — он смеялся в лицо стихии, он мчался навстречу судьбе.

Глава XXXIV

В маленькое оконце пристройки ветхого домика доктор Джон Треливен видел мигающий маяк на мысе Санкати, а вокруг него, снизу и сверху, белую пену зимних волн, разбивающихся вдребезги в темноте Сконсет-Бич. Под крышей завывал ветер, а стекла окон дребезжали так, что грозили вот-вот вылететь.

Он спустился по лесенке в гостиную, обставленную мебелью красного дерева, но с обшарпанными стенами, где сидела Фрэнсис и читала исторический роман при свете спермацетовой лампы. Она оторвалась от книги и взглянула на него — симпатичная, с каштановыми волосами, добродушная Фрэнсис, посвятившая всю свою замужнюю жизнь ему и его прихожанам. Нет, конечно, ему грех жаловаться на жену. И не ее вина, что они бездетны. Она всегда мечтала о ребенке, как, впрочем, и он сам. Возможно поэтому, он и встал на сторону миссис Маргрет Макфай. Она тоже всегда хотела родить ребенка. И хотя доктор Треливен не мог не осудить обстоятельств, в которых произошло зачатие, он, по крайней мере, понимал эту женщину.

Фрэнсис сказала:

— Возьми себя в руки.

— Ты не понимаешь…

— О, я все прекрасно понимаю. — Она всегда говорила это ему и всем, кто, доверяя ей свои горести, искал у нее утешения. «Конечно, я понимаю», — хотя это вовсе не соответствовало истине, ведь даже душа ее собственного мужа была для нее загадкой. Он всегда был очень либеральным и земным человеком. Он полагал, что, не совершая ничего предосудительного, оскорбляющего церковь или его прихожан, и никогда не изменяя собственным убеждениям, имеет полное право жить, как ему хочется. Он любил плавать и удить рыбу; обожал покер, борьбу, бейсбол и комиксы. Вернее, так было до женитьбы. Фрэнсис почему-то считала, что любые развлечения для священника табу. Во время их медового месяца она даже устроила небольшой скандал по поводу его необузданного темперамента и тут же, по горячим следам, поставила ему жесткое условие. Отныне они должны были заниматься любовью только по вторникам, четвергам и субботам, дабы не выходить за рамки приличия (хотя она и до сих пор смутно себе представляла, что в супружестве означает «приличие»). Но все это было двенадцать лет назад, когда они только что поженились. Теперь же о любви по субботам не было даже разговору, и Джон был уверен, что за субботой, не сегодня-завтра, последует вторник, так как по вторникам он возвращался из церкви поздно и, когда заходил в спальню, Фрэнсис обычно спала, как убитая, и, конечно же, не желала, чтобы ее беспокоили по пустякам.

Сегодня была среда. Джон посмотрел на жену, которая сидела в дальнем углу комнаты и, забыв обо всем на свете, читала роман о необыкновенных мужчинах и женщинах и их романтической жизни, так не похожей на ее собственную. Он был удивлен тому, как спокойно восприняла Фрэнсис беременность Маргрет. Наверное потому, что жизнь Маргрет не имела к ее собственной никакого отношения, как и превратности судьбы героев исторического романа. Просто еще одна прихожанка, попавшая в беду. И Фрэнсис сказала, как всегда, уверенно: «Конечно, я понимаю».

Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, в понедельник или среду она и забеременела бы. Интересно, как поведет себя его жена, если он сейчас возьмет и заявит: «Я не намерен ждать четверга. Ты, между прочим, моя жена, Фрэнсис, а я как раз прочел книгу о двадцати семи позициях…»

Джон тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли. Нет… Нет. Он будет думать о Гае Монфорде, некстати разразившемся шторме и о том, правильно ли он поступил тогда, и честно ли поступает теперь, и может ли спать со спокойной совестью. Он сказал:

— Я беспокоюсь за Гая. Если он получил письмо сегодня утром… Телефонная связь не работает, погода нелетная, а раз он не приехал на последнем пароме…

— Он просто пережидает шторм, — успокоила его Фрэнсис, не прерывая чтения.

— Ты говоришь так, потому что не знаешь его, Фрэнсис, как, впрочем, и собственного мужа.

Она взглянула на него с насмешливой нежностью. Он устало сел, раскурил трубку и, пару раз пыхнув ею, вдруг вскочил и стал напряженно прислушиваться. «Мне послышался какой-то шум». Он постарался успокоиться. Фрэнсис продолжала читать.

— Фрэнсис…

— Я ведь пообещала тебе. Не скажу ни одной живой душе.

— Я тоже пообещал ей это, Фрэнсис.

— Жена священника — его правая рука и должна быть поэтому в курсе всего.

Джон закусил губу, хотел было сказать что-то, но решил промолчать. Он продолжал посасывать трубку, а Фрэнсис заметила, что, если он ожидает посетителя, то мог бы ради такого случая вылезти из этого старого, грязного свитера. Джон не ответил. Он сидел и прислушивался к вою ветра, и, наконец, на улице хлопнула дверца автомобиля. Он стремительно встал и выглянул в окно. «Я же говорил», — бросил он через плечо, обтянутое спортивным свитером.

— Кофе готов.

— Я просто скажу ему, и все. Остальное нас не касается.

Когда постучали, Джон открыл дверь и впустил Гая Монфорда. Лицо его покраснело от холода и ветра. Он, видно, давно не стригся, да и не брился тоже, по крайней мере, дня два. На нем была теплая куртка с поясом, надетая поверх другой куртки из клетчатой шерстяной ткани, голубая охотничья шапочка и толстые шерстяные брюки, заправленные в кожаные сапоги. Глаза у него диковато блестели, и весь вид был довольно странный под стать его первым словам: «И входит бесстрашно он в дом…»

— Заходи, Гай.

— Ничего себе весна. — Гай кивнул Фрэнсис: — Здравствуй, Фрэнсис.

— Здравствуй! Я приготовлю кофе, — сказала она и вышла.

Джон спросил:

— Когда ты получил письмо?

— А я его и не получил. Просто знаю, что ты послал его и что в нем важное известие.

— Да.

— В самом деле важное?

— Да.

— Что-нибудь случилось?

— Да.

Фрэнсис вернулась с подносом, разлила кофе по чашкам, и они стали пить его черным, отхлебывая маленькими глотками. Джон, почесав через спортивный свитер под мышкой, обронил: «Фрэнсис все знает, Гай, ведь Маргрет здесь, в Нантукки».

Гай молча пил кофе. Наконец он сказал:

— Я так и знал. Под конец я почему-то был уверен в этом.

— Когда она в первый раз рассказала мне обо всем и сказала, что хочет пожить где-нибудь в одиночестве, я подыскал ей коттедж с отоплением на полпути между Сконсетом и Нантукки. С видом на гавань.

— Да.

— Я знал, что приеду сюда по обмену и что смогу ей помогать, если она поселится поблизости.

— Ради бога, Джон, дальше.

— Я знал, что она регулярно посещает врача. Маргрет писала редко, но письма были достаточно бодрые. Когда же я приехал сюда и пошел ее проведать, то сразу почувствовал что-то неладное. Что-то она явно скрывала. Поэтому я немедленно позвонил в больницу ее акушеру, доктору Стафиносу.

— И что же?

Доктор Треливен принялся сосредоточенно сосать трубку, но оказалось, что она погасла. Тогда он переключился на кофе. Гай стал терять терпение: «Ну? Ну?»

Джон поставил чашку, чиркнул спичкой, снова раскурил трубку и рассказал обо все неспеша и очень обстоятельно.

Фрэнсис спросила: «Еще кофе, Гай?»

— Нет, спасибо.

— Она не хотела, чтобы я говорил тебе об этом.

— Странно… Я ведь замечал кое-что — этот блеск в глазах, румянец. Я должен был догадаться.

— Это была моя идея — сообщить тебе. Я настоял.

— Почему?

— Я подумал, что тебе следует знать.

— Почему она была против? — Потом пробормотал: — Ну, конечно, конечно… — Поднялся, застегнул куртку, натянул голубую шапочку. — Ты говоришь, на полпути до города? — спросил он.

— Послушай меня, Гай…

— Меня ждет такси.

— Надпись золотом на черном фоне — «Т. Левис»… Постарайся понять ее, Гай.

— Я понимаю.

— Ее знают как миссис Маргрет Слоан. В больнице думают, что она разведена. Я сам сказал об этом Стафиносу. Сказал также, что ее бывший муженек может нагрянуть в любую минуту.

Гай, поблагодарив Фрэнсис за кофе, вышел в ревущую темноту и прикрыл за собой дверь. В окно Джон увидел, как он сел в такси и укатил со двора.

Джон поплотнее закрыл дверь.

— Будешь еще кофе, Джон?

Он хотел нагрубить ей, но передумал, сел, в очередной раз раскурил трубку и ответил: «Кофе так кофе».

Весь вечер у нее были натянуты нервы. На улице ревел ветер. Даже обычно спокойная гавань была вся сплошь покрыта барашками. Она то и дело поглядывала на кипящее море. Пыталась занять себя чем-нибудь. Дозаправила керосиновую лампу (днем отключилось электричество), вымыла несколько тарелок и поправила подушки на диване красного дерева. Мебель вся была красного дерева, стены — узловатые сосновые бревна, украшенные чучелом форели, гравюрами с изображением парусников и моделями знаменитых гоночных лодок.

Это было незатейливое, но уютное пристанище холостяка — любителя спорта.

Самого мистера Т. Левиса она никогда не видела, но в спальне висел его портрет, на котором был изображен загорелый крупный мужчина, стоящий рядом с пойманной им меч-рыбой. «Мистер Левис», — произнесла она вслух. «Теодор Левис», названный, возможно, в честь Тедди Рузвельта. Интересно, думала она, говорит ли мистер Левис когда-нибудь «браво» или «не выпускайте из рук дубинки», или «только вперед». Интересно, встретится ли она когда-нибудь с мистером Левисом?

Придет ли Гай, думала она.

Лампа дымила, и она немного подкрутила фитиль. Зайдя в спальню, посмотрела оценивающе в большое, во весь рост, зеркало на свои черные брюки и красную свободную блузку. Расчесала волосы и подумала о том, что Джон Треливен написал Гаю против ее воли. Но Мар не сердилась на него. Скорее наоборот. Впервые за много дней она вздохнула, наконец, свободно и ждала теперь Гая, охваченная неудержимой, какой-то болезненной страстью.

Вернувшись в гостиную, она села и не шелохнулась до тех пор, пока не хлопнула дверца автомобиля и не раздался стук в дверь. Она закрыла глаза и подождала, пока он не постучал трижды и, перекрывая вой ветра, дважды не позвал ее: «Мар… Мар…» Тогда она встала и впустила его в дом.

Гай поспешно закрыл за собой дверь. Он стоял как вкопанный и молчал, не отрывая от нее глаз.

— Здравствуй, Мар, — наконец вымолвил он.

Она ответила:

— Здравствуй, Гай, — и прижалась всем телом к его мокрой куртке, а он, нежно обняв ее, пошутил:

— Толстеем?

Она кивнула в ответ и тогда он сказал:

— Я люблю тебя, — и у него за спиной громко залаял Цезарь.

Она легонько отстранила его и стала изучать его лицо — бороду, растрепанные отросшие волосы и сумасшедшие глаза.

— Гай… я люблю тебя, Гай… Гай, я люблю тебя… — Потрепав Цезаря, добавила: — И тебя, Цезарь, я люблю тоже.

Гай приготовил себе виски. Они сели на диван красного дерева, и он, отхлебнув виски, сказал:

— Не будем говорить об этом. Завтра я пойду в больницу и все узнаю сам. Я скажу им, что моя фамилия Слоан. Скажу, что был дураком, когда развелся с тобой. Не знал, что ты беременна, — ничего не знал. Скажу, что мы снова поженимся.

— Гай…

— В пятницу. Джон все устроит. Закажем в городе свадебный обед. Сейчас март. Скоро наступит настоящая весна, и мы проведем здесь свой медовый месяц.

Она забралась на диван с ногами, поджала их под себя, положила ему на колени голову и медленно провела рукой по грубой ткани его брюк. Прервав долгое молчание, сказала:

— Видишь ли, я уже все решила.

— Завтра я зайду к доктору Стафиносу, все узнаю. Поговорим позже.

— Какой смысл?

— Оставим это на потом.

Снова надолго воцарилось молчание. Она сказала:

— Я всегда любила тебя. Просто не могла сказать об этом. У меня все тогда смешалось в голове, и я чувствовала себя страшно виноватой. Но сейчас мы далеко оттуда, и прошло время… Помнишь, я сказала тебе: «Когда-нибудь…» И это «когда-нибудь» наступило. Наступило время прийти на помощь друг другу. — Она поцеловала его долгим страстным поцелуем и почувствовала, как в ней поднимается острое желание. Справившись с собой, рассмеялась и пошутила: — Только после свадьбы. Не буду портить первую брачную ночь. До пятницы хочу остаться девственницей. Беременной девственницей. — Она снова засмеялась, да так заразительно, что он невольно присоединился к ней.

Мар предложила ему переночевать на диване. Она разделась за дверью спальни, забралась в постель и позвала его: «Если хочешь, можешь поцеловать меня на ночь».

Он присел на краешек ее кровати. Нежно погладил ее лицо, шею. Она поймала его руку и решительно остановила ее:

— Дальше — запретная зона, мистер. Пока. А в первую брачную ночь тебя ждет сюрприз.

— Сюрприз? — удивился Гай.

— Увидишь.

Он поцеловал ее очень нежно и посмотрел ей прямо в глаза долгим испытующим взглядом. Хотел что-то сказать, но в горле словно застрял комок.

Она прошептала:

— Спокойной ночи, любовь моя.

— Спокойной ночи, спокойной ночи. — Он встал и быстро вышел из комнаты. На какое-то мгновение она снова почувствовала себя очень молодой. Подобное чувство у нее было, когда они только что обручились с Лэрри. «Лэрри… Лэрри… — прошептала она в темноту. — Лэрри… Лэрри…»

— Ты звала меня? — донеслось из гостиной.

— Нет, спокойной ночи, Гай. — И потом прошептала: «Гай… Гай…» Закрыв глаза, прислушалась к его шагам в соседней комнате. Она знала, что он думает о завтрашнем дне, о том, как пойдет в больницу, и что ему скажет доктор, и что он скажет потом ей.

А ветер стихал, Гай был рядом, и до завтра оставалась еще целая вечность.

Глава XXXV

Доктор Стафинос оказался молодым человеком, узколицым и белокожим, с черными усами ниточкой. На его левом мизинце было надето кольцо с печаткой, которое он во время разговора беспрестанно поворачивал.

— Итак, — наконец произнес он, пристально посмотрев в глаза Гаю, — учитывая, что вы сами врач…

— Практик. Я из Новой Англии, но сейчас работаю в Атланте.

— Понятно. — Доктор Стафинос одернул рукава своего опрятного фланелевого костюма, из-под которых виднелись белые накрахмаленные манжеты. Похож на студента, подумал Гай. Пожалуй, не моложе его, но ни дать, ни взять — прилежный студент. — Может, вы хотите взглянуть на рентгеновские снимки? — Доктор Стафинос встал, вынул из металлического сейфа пачку негативов, вставил один из них в прибор для просмотра и щелкнул выключателем. — Картина достаточно ясная, — заметил он.

— Да… — У Гая прервался голос. — Я не думал, что это так серьезно.

— Поражена верхняя доля правого легкого. Диаметр каверны — два сантиметра. — Молодой доктор пригладил свои усики. — Она обратилась в больницу только через два месяца после того, как приехала сюда.

— Мы развелись в декабре, — стал объяснять Гай. — Тогда она уже, конечно, была беременна, но я ничего не знал. Как только мне стало известно, что она ожидает ребенка, я, естественно, сразу же приехал.

— Естественно.

— Я как раз путешествовал вдоль побережья на яхте, когда случайно узнал об этом.

— Вот как?

— Завтра мы снова поженимся. Если, конечно, вы сможете срочно проверить нас на реакцию Вассермана.

— Завтра? — доктор на мгновение задумался. — Я думаю, это не проблема. — Он уставился на рентгеновские снимки. — Ну что ж, послезавтра за вами будет последнее слово… — Он вынул из прибора негатив и вставил другой. — Конечно, если бы она прошла осмотр раньше или если бы я раньше сделал снимки… но, увы… Я даю ей стрептомицин, и похоже, что он на нее неплохо действует. — Он кивнул на освещенный экран. — Видите, каверна начинает понемногу затягиваться. Слишком медленно, однако. — Он выключил свет, опять сел за стол и стал вертеть на пальце печатку. — Вы не знакомы с доктором Малкоумом Принсем из Бостона?

— Нет.

— Пару недель назад он приезжал сюда по поводу ремонта своего летнего коттеджа. Зашел поздороваться, и я показал ему снимки. Он сказал, что миссис Слоан должна немедленно лететь в Бостон. Конечно, операцию можно сделать и здесь, но Бостон все-таки предпочтительнее. Однако миссис Слоан категорически отказалась, а мы не знали никого из ее друзей или родственников, кто бы мог повлиять на нее.

— Что ей известно о возможных последствиях операции?

— Она осведомлена об этом достаточно подробно. Знает, что во время операции возможен выкидыш. Но это было две недели назад, а сейчас… сейчас, конечно, каверна уменьшилась, но неизвестно, что будет дальше.

— Насколько я понял, — попытался уточнить Гай, — в настоящее время вы не считаете, что операция необходима, но все же настаиваете на аборте, верно?

— Я ни на чем не настаиваю. Просто это способ решить дело раз и навсегда. Но есть и альтернатива: подождать и посмотреть, как будут развиваться события. Если она будет поправляться и дальше — прекрасно. Если нет — еще не поздно прервать беременность.

— Понимаю. — Гай обратил внимание на то, что молодой доктор внимательно изучает его лицо. Гай встал и поблагодарил его за беседу.

Доктор Стафинос улыбнулся:

— Ваше лицо кажется мне знакомым, хотя я никак не могу вспомнить, где мы встречались. — Гай не отреагировал на его слова.

— У нее долго не было детей. Боюсь, что она уже не сможет забеременеть после этого, — сказал он.

— Согласен. Именно поэтому я и решился немного подождать. Крайний срок — двадцать шесть недель. Сделаем кесарево сечение, а через три недели удалим часть легкого.

Гай тяжело вздохнул.

— Я уже сейчас могу сказать, доктор, что она даже разговаривать не станет, пока не истекут эти двадцать шесть недель. Сложности начнутся потом, когда она будет поставлена перед фактом, что тянуть дальше нельзя.

— Давайте не будем беспокоиться раньше времени.

— Хорошо. Давайте не будем. — Гай кивнул на прощание и вышел.

На улице сияло солнце. Телефонную линию починили, он зашел в закусочную, чтобы позвонить Джону Треливену и поделиться с ним своими планами насчет свадьбы. Джон обещал оказать ему всемерное содействие. Он сказал, что в городском загсе работает один из прихожан его временного прихода, который при выдаче свидетельства о браке, конечно же, не откажется сохранить в тайне их настоящие имена. Если этого служащего пригласить на свадьбу, а свадьбу справить прямо в квартире Джона…

— Договаривайся на завтра, — согласился Гай. — Сегодня я возьму разрешение, Стафинос тоже пообещал поторопиться со справкой. Нет никакой нужды открываться ему, кто мы такие, если у нас будет такой союзник.

Джон сказал, что он сейчас же идет обрабатывать своего прихожанина, а Гай вышел из закусочной и, с удовольствием вдыхая морозный воздух, медленно побрел под высокими вязами Главной улицы, мимо пустых скамеек, где летом обычно сидели старики, курили и грелись на солнышке или играли в шашки и криббидж, мимо рынка «Оул-Роч», превратившегося теперь в клуб «Пасифик», на вывеске которого значились названия тех самых трех кораблей — «Дартмаут», «Элеонора» и «Бивер», с которых в 1772 г. «индейцы» сбросили в Бостонскую гавань весь ароматный груз.

Он решил взять напрокат джип, чтобы кататься с Мар во время их медового месяца, и стал наводить на этот счет справки на улице, в барах, закусочных, аптеках. Он колесил по всему городу, спускался по Центральной улице, которую в былые времена называли «Улицей нижних юбок», поскольку жены квакеров бегали здесь по магазинам, по улице Квинс, темной улице Индейцев, по Апельсиновой улице, где в один ряд стояли когда-то дома ста двадцати шести китобоев, мимо таверны «Шипе», неподалеку от Ярмарочной и Школьной улиц, потом опять возвратился на Главную улицу, минуя клуб «Пасифик», кирпичи которого из красных уже давно превратились в бледно-розовые. Наконец, у причала он наткнулся на станцию технического обслуживания, где несговорчивый молодой человек согласился, наконец, дать напрокат расхлябанный джип за десять долларов в неделю. Гай заплатил ему за две недели вперед и повел машину по тряской дороге к коттеджу мистера Т. Левиса.

Мар сообщила ему, что Фрэнсис Треливен уже звонила. Джону удалось уговорить того служащего не выдавать секрета, и бракосочетание состоится завтра, в четыре часа, в гостиной у Фрэнсис. Этот служащий (его зовут Джадсон Блассингейм) будет единственным гостем, кроме Фрэнсис и, разумеется, Джона, который с удовольствием их повенчает. Но если Гай считает, что венчание должно проходить в католической церкви…

— Нет, — ответил Гай и воскликнул: «Боже, представляю, что сказал бы старый отец! Это все в прошлом… все в прошлом». Он продолжал повторять это, пока они с Мар усаживались в старенький джип, и даже потом, когда ехали по ухабистой дороге в город.

— Ну, что ты так плетешься, ей-богу, — смеялась она. — Мне ведь не завтра рожать.

Он не ответил.

— Ясно… Был у доктора Стафиноса.

— Естественно. Как я не догадался раньше! Тогда все только начиналось: румянец, блестящие глаза, внезапный жар по ночам.

— Что ж, теперь ты знаешь… и согласен с ним.

— Я согласен, что еще есть время.

— Ну, вот и славно. И оставим это. Разве нам не о чем больше говорить? Завтра самый счастливый день в моей жизни.

— У тебя однажды уже был самый счастливый день. Она пристально посмотрела на него, почти негодуя:

— Мы с тобой старики, Гай, хоть нам еще даже не сорок. У тебя была Джулия, у меня — Лэрри. Но теперь их нет. Они — наше прошлое. А мы продолжаем жить. И завтра будет наш самый счастливый день. — Она помолчала немного. В открытый джип задувал ветер. — Понимаешь, — продолжала она, глядя на него в тусклое, запыленное зеркало, — все это время, пока тебя не было со мной, я думала о том, перестанем ли мы когда-нибудь чувствовать себя виноватыми — мы оба… Помешает ли нам это чувство быть честными в любви, помешает ли быть счастливыми? И мне казалось, что счастья нам не познать никогда. К чему в таком случае пытаться, какой смысл связывать свои жизни? Чтобы в конце концов погубить друг друга? Но вчера ты вошел ко мне в дом, и я вдруг поняла, что ошибалась. Ты со мной — остальное не имеет значения.

Она коснулась его руки, и он сказал:

— Я все это понял уже очень давно. — И они продолжили свой путь по булыжникам Главной улицы под раздетыми вязами.

Доктор Стафинос немедленно взял у них кровь на анализ. Он пожелал им счастья, погладил усики и, не отрывая глаз от своей печатки, осторожно спросил у Гая:

— Так вы, говорите, из Атланты?

— Да, и я уверен, что мы никогда не встречались. — Он взял Мар за руку и поспешно вышел.

Джадсон Блассингейм оказался веселым коротышкой с грушевидной головой. Когда они расписывались в свидетельстве о браке, он заговорщически наклонился к ним через стол и хитро подмигнул. «Завтра в четыре», — прошептал он и приставил к губам вытянутый палец. «Молчок», — добавил коротышка и подмигнул снова. Он продолжал подмигивать, как заведенный, когда они уже вышли из загса и поехали в сумерках к арендованному Мар коттеджу.

У порога Мар попрощалась.

— Сегодня ты будешь спать нам яхте, и выпить тебе придется там же. А здесь мы проведем свой медовый месяц. Я хочу все приготовить как следует, главное — себя привести в порядок. Надеюсь, что этот милый комочек в моем животе не помешает мне выглядеть достаточно привлекательно. И ты не должен видеть меня до свадьбы.

— Мар, мы же не дети.

— Дети, — сказала она просто и безыскусно, потом легонько поцеловала его и вошла в коттедж.

Он оставил с ней Цезаря и поехал в мартовской темени назад, к городу. Он думал о том, как изменилась за прошедшие месяцы Мар. Он встретил ее взрослой женщиной, усталой, почти холодной. Теперь это была молоденькая девушка, простодушная и, в общем-то, несчастная, но нисколько не беспокоящаяся по этому поводу, а может, просто не осознающая трагизма своего положения. И такую он ее любил еще больше. Но было в ее поведении и нечто пугающее, как будто она притворялась, лишь изображала веселость, пытаясь спрятать страх, который владел ею и выходил далеко за рамки медицинских проблем, — как будто у них оставалось слишком мало времени, и если они не будут молодыми, веселыми и беспечными сейчас, если не возьмут от жизни все, что можно, сегодня, завтра и послезавтра у них едва ли будет еще шанс.

Он поставил джип на краю одного из пяти больших причалов и прошел по деревянному настилу мимо нескольких рыболовецких суденышек и маленьких павильончиков с названиями типа «Загляните на огонек» и «У самого моря». Он забрался в шлюпку и погреб к стоящей на якоре «Джулии» через гавань, имеющую форму подковы, и справа по борту у него был Нантукки, слева — Коутью, а прямо — курортный поселок Ваувинет, что в вольном переводе означало просто «Счастливчик».

Счастливчик, счастливчик Гай Монфорд. Он привязал шлюпку, спустился в каюту и разжег керосиновую печку. Налил себе виски, сел на кушетку и произнес вслух: «Я счастливчик». И постарался убедить себя, что туберкулез в настоящее время — уже не такая проблема, как раньше.

Завтра у него свадьба, завтра он уснет рядом с Мар. А сегодня он будет тихонько потягивать виски и думать только об этом и ни о чем больше.

Глава XXXVI

Чужие свадьбы, как правило, мало трогали Фрэнсис Треливен. Она столько их насмотрелась за годы замужества, что в ее сознании все они слились в одну туманную картину с желтыми цветами, белыми платьями, лиловыми орхидеями, органной музыкой и спокойным монотонным голосом Джона. И казалось, даже ее собственная свадьба в городе Ридинг, штат Пенсильвания, ничем от них не отличалась, временами она не могла даже вспомнить, как выглядело ее свадебное платье и что она чувствовала в тот самый важный день ее жизни.

Сегодня, однако, Фрэнсис чувствовала необычное волнение. К трем она уже была одета, к половине четвертого — в третий раз уложила волосы, а за пятнадцать минут до назначенного часа ее буквально лихорадило от необъяснимого беспокойства.

— Успокойся, — увещевал ее Джон. — Не в первый же раз, ей-богу. — Он был в нижнем белье, и она обратила внимание на то, что руки у него белые и дряблые, да и животик торчит — не то, что в их первую ночь и даже в первые годы, когда они регулярно предавались любви по вторникам, четвергам и субботам.

Она не могла успокоиться.

— И все-таки мне это не нравится. Я не против шампанского, но не в нашем же доме его распивать, как ты думаешь? Взять и напиться в доме священника, да еще в пятницу, — недовольно бурчала Фрэнсис.

— Никто не собирается напиваться, — успокоил ее муж, надевая рубашку. Но она продолжала:

— Неужели ты не понимаешь, Джон? Ведь это прямо заговор какой-то против Господа.

— Бог — это моя забота.

— Ты, похоже, думаешь, что он все прощает.

— Иногда он и, правда, прощает.

Джон погладил ее руку, и в эту секунду к дому подъехал джип. Фрэнсис суетливо выбежала из спальни, чтобы открыть дверь.

На Гае был темный шерстяной костюм. Он выглядел смущенным и совсем не походил на человека, который уже был женат, или человека, который уже спал со своей невестой. Несмотря на попытки Джона разубедить ее, Фрэнсис осталась при своем мнении. Ей всегда нравился Гай Монфорд как мужчина, но его взгляды она не одобряла с самого начала. Этакий разуверившийся католик, что уже само по себе плохо, не считая преступления, которое он совершил. Конечно, если бы суду стали известны действительные мотивы убийства, едва ли бы его оправдали…

Нет, не нравилось ей все это, даже сочувствия не вызывало. Она спросила: «Кофе хотите?» Гай ответил: «Нет, спасибо». У Фрэнсис мелькнула мысль, что он, наверное, знает о шампанском, которое купил Джон, поэтому и не хочет надуваться кофе.

Из пристройки показался Джон и, подойдя к Гаю, поздоровался с ним за руку. Вскоре подъехала вторая машина, доставившая к дому священника Маргрет и Джадсона Блассингейма. На Маргрет было темно-синее шерстяное платье с белой орхидеей на воротнике, а на Джадсоне Блассингейме — старомодный костюм, когда-то черного цвета, сильно накрахмаленный воротничок и сапоги, которые при ходьбе немилосердно скрипели. Он ужасно волновался и дважды обошел всех присутствующих, пожимая каждому руку, все время пританцовывая на своих попискивающих сапогах и сверкая отполированной лысиной. Смеялся он тоненько и визгливо и даже подмигивал, казалось, с каким-то мышиным писком.

Сразу началась церемония. Джон занял свое место у окна, Гай встал перед ним, а Фрэнсис села за старое пианино и начала играть «Свадебный марш».

Мар шагнула вперед, опираясь на руку Джадсона Блассингейма. Она была выше его ростом, поэтому вынужденно пригнулась, чтобы ему удобнее было поддерживать ее своей костистой рукой. Фрэнсис подождала, пока отзвучал последний аккорд, повернулась на вертящемся стульчике и глаза ее постепенно затуманились. Нет, конечно, она не одобряла этой свадьбы, нет, нет и нет! И презирала эти непрошеные слезы и ненавидела себя за то, что тронута этой грешной церемонией больше, чем прежними, во всех отношениях достойными.

— «…в достатке и бедности, в болезни и здоровье, пока нас не разлучит смерть…»

Маргрет была больна. Туберкулез, а ведь она беременна, бедняжка. Фрэнсис посмотрела, как нежно поцеловал Гай невесту, и закрыла лицо руками. Она сидела так до тех пор, пока Джон не тронул ее за плечо: «Успокойся, дорогая… Сейчас мы будем пить шампанское».

Она заставила себя улыбнуться. Поднялась и поцеловала жениха, с ужасом поймав себя на мысли, что, несмотря на свою несомненную порочность, он все-таки на редкость привлекателен.

Джадсон поцеловал Маргрет четырежды, каждый раз приподнимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться губами до ее щеки. Он походил на малыша, целующего на ночь свою мать. А когда выстрелило в потолок шампанское и золотистая жидкость запузырилась в бокалах, он стал с жадностью пить, напоминая малыша, поглощающего в жаркий летний день имбирное пиво.

Гай выпил три бокала шампанского, Маргрет — два. Джон тоже выпил два бокала, а Фрэнсис осилила один, хотя ей все время неприятно щекотало в носу. Почти все остальное уничтожил мистер Блассингейм, который пьянел, казалось, с каждым глотком, громко восхваляя достоинства милого его сердцу Нантукки. Он ухватился за руку Маргрет и, выливая шампанское себе на рукав, говорил без умолку. Он сообщил, что Нантукки — название индейское и означает «мыс» и что туристов следует называть «экскурсантами», а тех, кто не живет на острове, — «пришельцами» и что нантуккец — вовсе не «абориген», поскольку аборигенами китобои называли когда-то дикарей, с которыми встречались, пересекая теплые моря. Он захихикал, уткнувшись в шампанское. «Должен вам сказать, что каждый капитан непременно имел при себе хорошенькую смуглянку. Да, сэр, если учесть, что во времена квакеров мужчина никогда не видел обнаженной свою собственную жену… Можете себе представить, что он должен был чувствовать, наткнувшись на девчонку в юбке из пальмовых листьев…» Он опять захихикал, потом, смутившись, притворно закашлялся и торопливо принялся объяснять, что галерею следует называть «портиком» и что женщины приносят на корабль несчастье, и что многие дома в Нантукки имеют потайные комнаты с черным ходом, где скрывались во время революции шпионы и пряталась контрабанда, ведь остров, как известно, не встал ни на одну сторону. Он, наконец, закончил и похлопал каждого по спине, пронзительно выкрикивая: «Счастья всем… Счастья…» После этого сделал нетвердыми ногами несколько замысловатых па и рухнул на пол, превратившись в черную шевелящуюся груду.

Гай поднял коротышку и уложил его на диван. Тот, глядя в потолок бессмысленными глазами, забормотал: «Поцеловать невесту… Еще раз поцеловать…»

Мар наклонилась и поцеловала его в выпуклый лоб.

— Желаю вам счастья, — одобрительно пробормотал мистер Блассингейм.

— А вам я желаю, — улыбаясь, ответила Маргрет, — всегда жить на широкую ногу.

Мистер Блассингейм закрыл глаза. «Счастья», — заплетающимся языком пробормотал он еще два раза, потом вдруг резко вскочил и необыкновенно выразительно подмигнул всем. Прежде чем упасть навзничь и окончательно затихнуть, он протяжно рыгнул, и в горле у него громко забулькало.

Было без двадцати шесть. Гай помог Мар надеть пальто, потом оделся сам, за руку попрощался с Джоном, сказал Фрэнсис «до свидания» и «спасибо», взял под руку Мар и вышел с ней в холодную ночь. Джип долго чихал, потом, наконец, завелся и покатил по неровной дороге, подпрыгивая на ухабах.

В доме воцарилась тишина. Джон стоял у окна и смотрел в темноту. Джадсон Блассингейм храпел. Фрэнсис сидела на вертящемся стульчике у пианино и смотрела на спину своего мужа. Отсюда ей не было видно его брюшка. Он казался высоким и сильным, и она вдруг вспомнила первую брачную ночь, ужасный шок, который испытала, обнаружив животные инстинкты в таком деликатном во всем остальном человеке.

— Ну вот и все, — сказал Джон.

— Да, все. — Он повернулся, и ей снова стало видно его брюшко. Закрыв глаза, она вспомнила, каким он был без очков и без лишнего жира. — Я думаю, сегодня они останутся в коттедже.

— Да.

— А мистер Блассингейм, видимо, надолго заснул.

— Скорее всего, так.

— На сколько именно?

— Я думаю, на несколько часов. А почему ты спрашиваешь?

— Да так. Я просто подумала…

— О чем?

— Ни о чем… Абсолютно ни о чем. — Она вдруг рассердилась на него и на себя. — Ненавижу, когда люди напиваются. Ненавижу! — Она одним глотком прикончила шампанское, поспешно встала, почувствовала внезапное головокружение, схватила бутылку с шампанским и пошла наверх, в спальню. Там она села на кровать и печально уставилась на свое отражение в зеркале над туалетным столиком. Ей тридцать пять. Тусклые каштановые волосы, слишком узкий подбородок, слишком тонкие губы, погасшие карие глаза. Жена преподобного Джона Треливена, всю свою замужнюю жизнь она была рядом с ним в беде и радости; убиралась в его доме и утешала его прихожан; лечила его простуды, готовила ему еду и заботилась о его душе. И только теперь почувствовала, как устала. У нее никогда не было настоящей радости в жизни. У кого угодно, только не у нее. Другие люди, подобно Гаю и Маргрет, жили интересно и романтично. Пусть аморально и непристойно, но все равно романтично. И почему это добрым людям приходится утешаться исключительно своей добротой? Почему порядочные женщины, подобные ей, бездетны, а грешницы беременеют от одной капли… Она устыдилась своей последней мысли и сказала себе, что имела в виду лишь то, что некоторые заводят детей вне брака. И это несправедливо. Абсолютно несправедливо.

Она встала и снова почувствовала головокружение. Налив себе еще шампанского, посмотрела в зеркало, молча подняла бокал и пожалела себя. В ее тусклой жизни не за что провозгласить тост, а в этой спальне нет камина, чтобы швырнуть туда опустевший бокал. Она сняла платье и потянулась было за халатом, но вдруг замерла и посмотрела на себя в зеркало. Слишком худа, подумала Фрэнсис. Сняв белую комбинацию и лифчик, она внимательно оглядела свою худую, угловатую фигуру: узкие бедра, маленькую, с крупными сосками грудь — и вспомнила, что китобои брали к себе на корабль пухленьких смуглых наложниц только потому, что они никогда не видели своих жен в чем мать родила. Она подумала также, что сегодня вечером в коттедже с видом на гавань Гай Монфорд предастся любви с красивой и обнаженной Маргрет. Она стала натягивать халат, но потом передумала и села в постели, подложив под спину подушку. Слушая, как скрипят под напором холодного ветра оконные рамы, чувствуя, как покрывается гусиной кожей обнаженное тело, она сказала себе: «Я — пухленькая смуглянка, пьющая кокосовое молоко на острове посреди теплого моря…»

Постучался Джон:

— Все в порядке, Фрэнсис?

— Ненавижу людей, которые напиваются.

— Что ты сказала?

— Можете войти, капитан.

Джон вошел. У него сразу отвисла челюсть и расширились глаза, потом они стали медленно сужаться по мере того, как в нем поднималось желание.

— Извини, — сказал он, облизывая губы. — Я не знал…

— Я к вашим услугам, капитан.

— Что ты сказала, Фрэнсис?

— Ты можешь взять меня, если желаешь.

— Взять тебя?

— Ну переспать со мной, если тебе милее язык белых людей.

— Ты пьяна, Фрэнсис.

— Ничего подобного. Это обыкновенное кокосовое молоко. Прекрасно действует на мою смуглую кожу. — Капелька шампанского упала ей на грудь. Она смахнула ее, чувствуя, как напрягся сосок, видя, что Джон не может оторвать от него взгляда и стоит, открыв рот, медленно проводя языком по сухим губам.

— Ты можешь поцеловать мои смуглые груди, о капитан.

— Еще только шесть часов, — вдруг брякнул Джон, — и потом… сегодня ведь пятница. Я имею в виду, ты никогда не хотела меня в пятницу. Я, конечно, всегда считал, что это глупо, но все равно, сегодня все-таки пятница.

— К черту эту дребедень! — Она швырнула бокал в стену.

— Фрэнсис!

— Я сказала, иди на мою соломенную подстилку, о белый человек, и катись все остальные к чертовой матери!

В джипе не было боковых занавесок, и холодный ветер продувал их насквозь. Тесно прижавшись к нему, Мар положила голову на его плечо и засунула обе руки ему в карман. Было приятно чувствовать своим телом ее тепло, и он вел машину медленно, чтобы не потревожить Мар, такую близкую, теплую и родную, пока они, наконец, не подъехали по мощенной булыжниками улице к маленькому ярко освещенному ресторанчику, где ожидал их праздничный ужин.

Окна были покрыты инеем, а под ногами скрипели опилки. Крашенные под красное дерево кабинки были здорово обшарпаны, а столики сплошь исцарапаны инициалами многочисленных летних посетителей. Молодожены заказали виски с лимонным соком и, глядя друг другу в глаза, молча подняли бокалы.

Мар сделала маленький глоток и, осторожно поставив виски на столик, спросила:

— Помнишь гостиницу «Линкольн»?

— Помню.

— Помнишь бар в Бостоне и китайский ресторан на маршруте 128?

— Да.

— Ты всегда говорил, что любишь меня. Иногда вслух, иногда лишь глазами. Иногда ты был просто рядом и ничего не говорил. Но я всегда знала.

— Я и теперь… — начал он, но она поспешно зажала ему рот своей рукой.

— Молчи… Теперь моя очередь. Теперь я говорю, что люблю тебя. И тому доказательство — мои слова и мои глаза. А сегодня я признаюсь тебе в любви другим языком. Я люблю тебя, Гай Монфорд.

Долго они сидели не двигаясь, не произнося ни слова, глядя друг на друга и друг в друга. Гай подумал о докторе Стафиносе и о том, что у них еще масса времени. Он слышал, как смеялись чему-то мужчины у стойки бара, как глухо шаркали по опилкам ноги посетителей, как шипел на сковородках жир, — все слышал очень ясно и думал о том, что он любит эту женщину, свою жену, и сказал очень медленно, словно вслушиваясь в каждое произнесенное им слово: «Сегодня было наше рождение. Мне от роду меньше четырех часов, и впереди у нас целая жизнь».

Мар не ответила. Она улыбнулась одними глазами, и он опять подумал, какая она сейчас молодая и пылкая, как не похожа на холодноватую Мар из недавнего прошлого.

Она спросила:

— О чем ты думаешь?

— О далеком будущем.

— Когда нас будет трое.

— О Мар… О боже, Мар! — Нет, это он отложит на завтра.

Потом они ели голубую рыбу с гарниром из обжаренного картофеля. Бармен извлек откуда-то пыльную бутылку отличного белого вина, и они распили ее за обедом. После кофе вышли в холодную темноту, сели в джип, медленно объехали остров по побережью, где, как всегда в марте, грохотали и пенились буруны, потом поехали в глубь острова, где иногда пробегал далеко впереди машины заяц, а на темном безоблачном небе четко вырисовывались искривленные силуэты дикого боярышника, в который, по поверью, вселяются безутешные души старых дев.

Когда они добрались до коттеджа, Мар приготовила ему выпивку в высоком бокале, затем удалилась в спальню и закрыла за собой дверь. Он сел на диван красного дерева и потрепал за уши Цезаря. Потом поднялся, выглянул в окно и увидел за гаванью маяк Бранта, снова сел на диван и прислушался к тихому шороху одежды в комнате наверху. Наконец Мар появилась на пороге спальни в прозрачном белом пеньюаре. Она смущенно засмеялась и села в дальний угол комнаты. Он подумал, что она, и правда, похожа на молодую невесту.

— Помнишь рассказ Дороти Паркер о юной паре в первую брачную ночь?

— Да.

— Это мы.

— Это мы, — как эхо откликнулся он.

— Ты не хочешь надеть пижаму?

— Моя сумка осталась в машине. — Он направился к двери. Она окликнула его: «Не задерживайся», — и он ответил: «Я сейчас». Он взял с заднего сиденья сумку и глубоко вдохнул через нос холодный колючий воздух. Сердце было готово выскочить у него из груди. Он сказал себе: «Мы поженились. Она — моя жена. Мар — моя жена… моя жена», но все никак не мог поверить этому. Он вернулся в коттедж и увидел, что Мар по-прежнему сидит в дальнем углу комнаты в своем девственно белом пеньюаре.

Встретившись с ее любящими глазами, он сказал: «Ну вот» и добавил: «Я пойду переоденусь». Войдя в спальню, надел новую голубую пижаму и заметил на постели свежие простыни и две подушки. Рядом стояли два ночных столика с пепельницами. Он зашел в ванную и, почистив зубы, повесил свою щетку на крючок рядом со щеткой Мар, и, только увидев эти две щетки, поверил, наконец, что они с Мар — муж и жена.

В гостиной они еще долго сидели на расстоянии, не касаясь друг друга, потягивая виски, перебрасываясь словами. Когда пробило двенадцать, Мар сказала:

— Ну вот, ты уже, кажется, хочешь спать?

— Да, я ужасно сонный.

— Ты знаешь, это какое-то сумасшествие.

— Что?

— Так.

— И все-таки?

— После всего, что было, мне кажется, что эта ночь — наша первая ночь.

— У меня такое же чувство.

— Я рада. — Она поставила свой бокал, встала, вышла в спальню и закрыла за собой дверь.

Он допил виски, сполоснул в раковине бокалы, выключил свет и последовал за Мар. Она лежала под одеялом, закинув руки за голову и молча, с нежностью следила за ним своими темными глазами. Он лег рядом с ней и замер, и оставался так долго-долго, потом, приподнявшись на локте, заглянул в ее бездонные глаза и сказал:

— Вот мы и вместе, и я люблю тебя, — и провел трепетной рукой по чистому гладкому лбу, по белой щеке и нежному круглому подбородку, по обнаженной шее и плечам. Она засмеялась и спросила:

— Помнишь, я обещала тебе сюрприз? Раздень меня, милый. — И он увидел ее налившиеся белые груди, большие и круглые. — Ну, как тебе мой сюрприз? — улыбнулась она. — Видишь, как выросли у меня груди, и я ужасно горжусь ими, и это все из-за нашего малыша.

Он сказал, что они прекрасны. И поцеловал их по очереди. А когда поцеловал в губы, она сначала прильнула к нему, потом отстранилась немного и стала нежно ласкать его тело, осторожно и бесконечно долго признаваясь ему в любви. Наконец, она прошептала: «Ты знаешь, я непорочна». И было влажное тепло ее лона, и ненасытные губы, и стук сердца, и безумный экстаз, и миг блаженства, потом долгий упоительный отдых в объятиях друг друга и ее шепот: «Счастье, дорогой, какое счастье».

Глава XXXVII

— Постарайся понять, — терпеливо объяснял Гай, — что твое хорошее самочувствие сейчас совершенно естественно. Более того, теперь с каждым днем тебе будет легче.

— Значит, помогают лекарства.

— И они тоже. Но твое самочувствие в значительной степени улучшилось из-за ребенка. По мере развития плода усиливается его давление на легкие, и именно поэтому тебе становится легче. Однако после родов давление немедленно исчезнет, и, если каверна недостаточно хорошо зарубцевалась, она раскроется и тогда… — он осекся, отвернулся от нее и стал смотреть на черный силуэт стоящей на якоре «Джулии».

— И что? — услышал он за спиной голос Маргрет. — Что тогда?

— Ради бога, не сердись! — Он провел ногтем по стеклу. Послышался неприятный писк.

— Не делай этого, дорогой.

— Ради бога, Мар! Я же врач. Врач!

— А я женщина, милый. Женщина. — Она сказала это просто и спокойно, свернувшись калачиком на диване красного дерева, глядя на пляшущее в камине пламя. — Прости меня, дорогой. Ведь я обещала быть благоразумной, верно?

— Да. — Он отвернулся от окна и тоже стал смотреть на огонь, — Ты обещала.

— Ну, так в чем дело? Я сдержу свое слово.

— В таком случае, — он принялся расхаживать перед камином, — ты должна была поехать в Бостон и сделать там операцию, как рекомендовал доктор Принс. Но ты отказалась от поездки. Впрочем, может, это и к лучшему, учитывая то, что последние снимки свидетельствуют об улучшении. Тем не менее Стафинос считает, что заживление идет все-таки недостаточно быстро и не далее, как сегодня утром, он настоятельно рекомендовал немедленно вызвать искусственные роды.

— Еще неделю назад он считал, что вполне можно подождать.

— Он и сейчас того же мнения. Но, скажи мне, зачем тянуть и носить беременность, которую все равно придется прервать?

— Затем.

— И она еще говорит о благоразумии! — отчаянно выкрикнул он и продолжал ходить из угла в угол, пока она не позвала его тихонько и не усадила рядом с собой. Склонив голову ему на грудь, она спросила с упреком в голосе:

— Ты что же, хочешь убить нашего ребенка — намеренно убить?

— Послушай, Мар…

— О, я знаю, это абсолютно этично с медицинской точки зрения. И в конце концов, не ты же будешь делать операцию.

— Какая разница…

— Ты ведь не признаешь аборты, даже сделанные в лучшие сроки. Не признаешь как таковые. Разве не так?

— Мар, я уже давно не имею ничего общего с католической церковью.

— Но в душе ты все равно остался католиком. Это заметно, дорогой. Во время суда — уж как ты старался убедить себя в правомерности эйтаназии, и все же, в конце концов, твои чувства возобладали над холодным рассудком, потому что ты не веришь в право на убийство по какой бы то ни было причине. А ведь аборт — это убийство, и в душе ты его отвергаешь.

— Это неправда, Мар.

— Нет, правда. Не криви душой, милый. Это правда. Укол милосердия, сделанный Лэрри, считается преступлением, убийство же моего ребенка разрешено законом. Но ты не видишь разницы между ними.

Наступило молчание. Она протянула руку и ласково пощипала его за ухо.

— У тебя замечательные уши, дорогой.

— Есть разница, Мар.

— Красивые уши.

— Я говорю, есть разница, Мар.

— Помнишь, как ты всполошился, когда я хотела сделать аборт в Нью-Хавене? Ты был категорически против.

— Теперь другое дело. Обстоятельства изменились.

— Ты хочешь сказать, что они изменились для меня. Но не для ребенка. Помнишь, как ты не позволил мне поехать в Нью-Хавен, помнишь, что случилось с Лэрри и что ты говорил в суде — каждое слово было направлено на то, чтобы защитить меня и нашего ребенка. И теперь, после всего, что нам пришлось вынести, ты хочешь совершить новое убийство — на этот раз, чтобы помочь мне, ты хочешь уберечь меня, погубив то, за что мы оба страдали.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И в этом вся разница. Я люблю тебя.

— Милый, милый, — она все еще забавлялась его ушами, — ты любил меня и когда умирал Лэрри. Но этого оказалось недостаточно. Посмотри, что сделала с тобой его смерть и что творится в твоей душе до сих пор. Ты знаешь, что мы оба были тогда эгоистами. Я думаю, мы не можем себе этого позволить еще раз.

— Ради бога, Мар…

— Ну, хорошо, тогда скажи мне, скажи мне прямо! — Она вдруг натянулась, как струна, и посмотрела ему в глаза. — Скажи: я хочу, чтобы этого ребенка не стало. Я уже убил однажды человека, потому что хотел эту женщину, а теперь готов убить снова, потому что она по-прежнему мне нужна.

— Не в этом дело. — Он вскочил на ноги и закричал: «Не в этом дело!» И она тоже закричала высоким голосом, а глаза у нее гневно сверкали: «Скажи! Скажи прямо!»

— Хорошо, — сказал он вдруг тихо. — Если хочешь знать мое мнение, прямо сейчас делать ничего не нужно. В конце концов, доктор Принс ошибся, хоть он и признанный авторитет. Не верил, что тебе станет лучше. Но ведь тебе лучше. Поэтому подождать можно. Но только до двадцати шести недель. Если к этому времени тебе не станет значительно лучше — значительно! — тогда придется прибегнуть к кесареву сечению, и другого пути я не вижу.

— Ну вот, вернулись к тому, с чего начали. Ребенок все равно погибнет.

— Не обязательно. Он может выжить.

— И много ли шансов?

— Я же сказал: может выжить.

— Да неужели? В шесть-то с половиной месяцев?

— Шансов настолько мало, что уповать на них абсолютно не стоит. Вот и Стафинос считает — зачем тянуть и надеяться, если дело все равно кончится кесаревым и гибелью ребенка.

— К концу беременности я могу выздороветь.

— Мечты, Мар, мечты…

— Подождем, — сказала она примирительно.

— Хорошо, подождем. Пока помогают лекарства — подождем. Но когда придет время — рисковать не будем. Сначала сделаем кесарево, а потом прооперируем легкое. Я хочу, чтобы ты уже сейчас на это настроилась.

— Конечно, милый, конечно. — Она усадила его снова рядом с собой на диван и зашептала: — Я уверена, что все будет хорошо. Я поправлюсь. Я обязательно поправлюсь. Для большой верности, однако, мы поедем в Аризону, и ты поместишь меня в самую лучшую больницу, а после родов я буду отдыхать и дышать целебным воздухом и поправляться, и — вот увидишь — все образуется. Потом мы купим маленькое ранчо, и ты сможешь вернуться к своей работе, а я буду выращивать лошадей, и мы замечательно заживем.

— Мар, — сказал он, — конечно, Мар. Аризона — это прекрасно. Мы поедем, куда ты захочешь. И необязательно ждать полного выздоровления. Только надо все время быть начеку. Давай выедем в мае, когда будет шесть месяцев. Либо ты поправишься, и мы проведем в Аризоне остальные три месяца до рождения малыша, либо…

— Нет, дорогой, ничего другого быть не может.

— Либо придется сделать кесарево сразу по прибытии в Аризону.

— Я обязательно поправлюсь, — сказала она. — Увидишь, милый… подождем, милый… Надо только подождать.

И они стали ждать.

Прошел март, и на остров ворвался апрель с солнцем, дождем и тюльпанами за частоколом. И уже совсем скоро в палисадниках собирались зацвести розы, алтеи и темно-голубые гортензии.

«Вот оно — счастье, — повторяла Мар. — Счастье». И смеялась навстречу соленому ветру или шла рядом с ним по полям, где буйствовала весна и зеленели ежевика и вереск, ракитник и слива. И они ждали, и Мар сама расцвела, как весенний цветок, а Гай был на седьмом небе от счастья. И казалось, этот рай на земле будет длиться вечно. Они предавались любви или выходили на яхте в залив, или просто сидели весенними ночами, тесно прижавшись друг к другу, — в этом земном раю. Идиллию на лоне девственной природы нарушил однажды доктор Стафинос. «Я знаю, кто вы, — сказал он однажды Гаю наедине. — Я узнал это после вашего второго визита. Доктор Гай Монфорд, а ваша жена — бывшая миссис Макфай. Вы можете не беспокоиться, дальше меня это не пойдет, я бы и вам никогда не сказал, если бы не был лечащим врачом миссис Макфай и не видел бы прямой связи того дела с вашим упорным нежеланием попытаться уговорить свою жену на операцию».

— Я пытался, но ничего не вышло, — возразил Гай.

— Вы могли бы настоять. Я уверен, что все зависит от вас. — Молодой человек погладил усики, покрутил кольцо на мизинце и аккуратно облокотился на письменный стол. — С одной стороны — преступный акт эйтаназии. А это, по крайней мере, не противоречит закону. Да и морали тоже, по вашей вере.

— Вы сами сказали — до мая можно вполне подождать.

— Ведь вы католик, верно?

— Нет, я неверующий.

— Но были католиком.

— Кем только я не был за свою жизнь.

Доктор Стафинос вздохнул, как могут вздыхать только очень молодые люди, и решил не продолжать. Кстати, Мар говорила что-то насчет Аризоны. Он правильно понял?

— Мы летим туда в мае, — подтвердил Гай. — Я свяжусь с больницей вблизи Фоникса. Между прочим, каверны закрываются.

— Да, но медленно. Все-таки медленно. Боюсь, что операции не избежать. В любом случае ребенка она потеряет.

— Я знаю. Да и она по истечении двадцати шести недель обещала согласиться на кесарево. А пока будем надеяться на чудо и собираться в Аризону. Если чуда не произойдет, там же сделают обе операции.

Доктор ничего не сказал, только в очередной раз повернул кольцо и очень деликатно покачал головой.

Они вплотную занялись подготовкой к отъезду. Гай написал Берту Мосли, сообщив что в Ист-Нортон он не вернется и хочет как можно скорее продать дом. Другое письмо он послал старому рыбаку из бухты Лесная, известив его о своей готовности продать «Джулию» в мае и доставить ее в бухту. Мар сказала, что она тоже поплывет на «Джулии». Сказала, что ни за что с ним не расстанется. Он решительно отказал ей. Он поплывет один, а она должна лететь в Нью-Йорк; там он ее встретит, и они вместе отправятся в Фонике.

— Я поплыву с тобой, — упорствовала Мар.

— А я сказал — нет.

Мар больше не спорила. Она не хотела ни о чем спорить, ни о чем беспокоиться и ничему огорчаться. На дворе стояла теплынь, и скоро, еще до их отъезда, должны были зацвести белые лилии. «Наш медовый месяц продолжается, — говорила она, — и нам так много надо сказать друг другу и столько всего сделать, что мы не должны терять ни минуты. Мы все сделаем, все скажем и все узнаем друг о друге…»

Они учились познавать друг друга: родинка под левой грудью у Мар и костная мозоль на подошве у Гая; страсть к квашеной капусте — у нее и пагубная привычка пить слишком крепкий кофе — у него; как целовать и где ласкать, когда говорить и когда молчать.

Каждое утро пятьдесят два раза сладкозвучно звонил колокол унитарийской церкви. Они просыпались и считали удары, а потом предавались любви и засыпали снова. Спали обычно долго, иногда до полудня, когда колокол начинал звонить во второй раз. Третий раз он звонил, провожая солнце.

Свой «завтрак-обед» они ели в пижамах. А днем исследовали каждый закуток города, пережившего долгую зиму, проводившего весну и готовящегося к лету и нашествию «экскурсантов». Женщины перестали посещать свои клубы, где они играли в бридж, шили, знакомились с новинками литературы и учились стегать одеяла. Они занялись весенней уборкой и огородами. А мужчины не ходили больше на пикники, не запекали на костре устриц и не выезжали по вечерам, томясь от безделья, на городскую свалку позабавить себя охотой на крыс, которые разбегались от выстрелов и яркого света фар. Гай с Мар учились познавать людей, места, вещи: трости и тамбурные крючки, игрушечные зонтики и безделушки из китового уса, и модели кораблей, до сих пор украшавшие гостиные величественных особняков на Главной улице, и маленький серый домик на углу улиц Йорк и Апельсиновой, где жил когда-то старый отставной капитан Оуэн Чейс, знаменитый тем, что, оказавшись однажды на утлом суденышке где-то в южной части Тихого океана, вынужден был прибегнуть к каннибализму, но которого теперь вспоминали, в основном, благодаря одной замечательной истории, которую любил рассказывать сам капитан. Однажды к нему, уже согбенному старцу, пребывающему в вечном страхе перед возможностью голодной смерти, рассовывающему по карманам и потайным местам в доме всякую еду, явился репортер и спросил: «Кстати, капитан, может, вам довелось встречать моего двоюродного дедушку? Его звали Исаак Коул. Насколько мне известно, он пропал где-то в Тихом океане». И старый капитан ответил: «Довелось ли встречать его, сынок? Да ведь он — это я».

Они ездили в джипе через пески и вересковые пустоши к мельнице «Оулд Грист», чьи крылья подавали когда-то тайные знаки китобойным судам, сообщая им о приближении английских фрегатов, и в библиотеку «Атенеум», где видели портрет Абрама Квари, последнего индейца Нантукки, умершего в 1854 году в возрасте восьмидесяти двух лет, и портрет Марии Мичелл, седовласой старой девы, ставшей всемирно знаменитой в 1847 году, когда она, открыв комету, получила золотую медаль от короля Дании Фридерика VI. Они посмотрели все фильмы, демонстрировавшиеся в кинотеатре «Дримленд». Они не пропустили ни один теплоход, прибывающий в гавань, глядя на причал из окон своего коттеджа. Иногда, в теплый солнечный денек, выводили «Джулию» в открытый залив и мчались на всех парусах навстречу весеннему ветру.

Этот город принадлежал им: длинный белый сконсетский пляж и спокойная гладь гавани; буруны у Южного берега, где они ловили окуней и голубую рыбу; песок Мономоя, в котором они тщетно пытались отыскать наконечники стрел и где устраивали иногда пикнички, а иногда и настоящие праздники с омарами, моллюсками и кукурузными палочками, которые они плотно укутывали водорослями и тушили на шипящих углях в яме, выложенной раскаленными докрасна камнями. Все принадлежало им: солнце, трава, кривой ракитник, вязы и холодная голубая вода, и крикливые чайки, роняющие на песок у коттеджа принесенные в клювах' раковины. Они владели всем этим, жили здесь и любили друг друга.

Гай рассказал ей о Стюарте Шеффере. «Когда, глядя из смежной камеры на его лицо, я вдруг осознал, что он мой отец, я ужаснулся и решил, что никогда не поступлю с тобой так, как он поступил с моей матерью, никогда не допущу твоего унижения».

— Мой дорогой…

— Так что в каком-то смысле он даже помог мне. С тех пор я больше не думал о нем. В Ист-Нортон мы не вернемся, и я постараюсь забыть о том, что узнал, навсегда.

А она рассказала ему о своей спятившей бабушке, которая управляла Диким Поместьем из окна своей комнаты на втором этаже. «Она утверждала, что была в свое время любовницей Роберта Ли, и однажды в третьем классе я во всеуслышанье заявила, что моя бабушка знала генерала Ли. Все засмеялись, и даже учитель не смог сдержать улыбки. Поэтому на следующий день, чтобы доказать свою правоту, я привела домой маленького мальчика из своего класса. Помню, как открыла дверь в комнату бабули и увидела ее, девяностолетнюю, качающуюся в старом кресле, как маленькая сухая былинка. И я сказала: «Бабушка, к тебе посетитель». Она прищурилась и спросила: «Кто это, дитя мое?» И я подтолкнула к ней мальчишку, и бабушка вдруг вскочила, протянула для поцелуя свою сморщенную ручку и изобразила некое подобие реверанса. «Через столько лет, — сказала она, — через столько лет так приятно увидеть вас снова, генерал Ли».

Они говорили о том, что будут делать завтра и в следующем месяце, уже в Аризоне. Она рассказывала ему все, что знала о лошадях, ведь у них обязательно будет, по крайней мере, две лошади, говорила она, и ему следует иметь об этих животных хоть какое-то представление. И он отвечал, хорошо, если она научится управлять яхтой, то он обязательно освоит верховую езду. И они подолгу проверяли компетентность друг друга, задавая друг другу каверзные вопросы, пока Мар, наконец, не уяснила себе, что «петля» троса — это сложенный вдвое канат, «куст» — крестовина деревянного шкива, «марлинь» — замечательный двойной трос, обычно хорошо просмоленный, «захват» — короткий виток каната, «шкив» — колесо внутри блока, а «кожух» — обшивка. Гай же знал теперь, что садиться надо в середину седла, а не на заднюю луку, что пятки должны быть на более низком уровне, чем носки, и руки надо держать вместе так, чтобы костяшки пальцев были обращены друг к другу, большие пальцы занимали верхнее положение, а мизинцы — нижнее; знал, в чем преимущество хомута перед уздечкой, отлично представлял себе все девять способов управления лошадью; узнал, что бывает три вида аллюра — шаг, рысь и легкий галоп — и почему лошадь должна переходить на галоп с шага, а не с рыси, и как пускать лошадь галопом с правой и с левой ноги, и почему необходимо периодически менять ноги.

Мар говорила много, часто смеялась, и Гай смеялся вместе с ней, гуляя под теплым солнышком. А в середине мая, за несколько дней до отъезда, они пошли вместе к Стафиносу, и он все им очень хорошо объяснил, играя своей печаткой и чеканя каждое слово.

— Мне очень жаль, миссис Слоан — миссис Монфорд. Да, улучшение есть. Но недостаточное. И ваш муж абсолютно прав — необходима операция… Возможно, ребенок и выживет… Да, один шанс из тысячи, но, в конце концов, это все-таки шанс, и потом вы должны прежде всего подумать о себе.

— А я думаю о нем.

— Это неразумно.

— Ты ведь была согласна, — попенял ей Гай. — Ты сказала — подождем, и мы ждали, пока могли себе это позволить. А теперь я должен немедленно связаться с Фониксом и договориться, чтобы тебе сделали кесарево сразу по прибытии. Шестнадцатого мы уезжаем отсюда. Я встречу тебя в Нью-Йорке, и мы полетим в Аризону вместе.

— Я хочу ребенка, — сказала Мар.

— Но ведь есть же шанс.

— Один из тысячи… Один из тысячи…

Они возвращались домой в сумерках. И Мар сказала с упреком: «Раньше перед тобой стоял выбор: Лэрри или ребенок, и ты пожертвовал Лэрри, а теперь жертвуешь ребенком ради меня».

— Ты не права.

— Еще как права! — Она открыто посмотрела на него в запыленное зеркало. — Если бы я доносила беременность, ребенок бы, скорее всего, родился нормальным и здоровым, но тогда возникла бы прямая угроза моей жизни.

— Да…

— А если сделать так, как предлагаешь ты, со мной будет все в порядке, но ребенок наверняка погибнет.

— Мар…

— И ты еще утверждаешь, что не делаешь никакого выбора. Ведь ты же католик, дорогой, не так ли? И обязан жертвовать жизнью матери ради спасения ребенка, или я ошибаюсь?

— О каких жертвах ты все время говоришь? После операции будет сделано все возможное для спасения ребенка. Я, кстати сказать, не католик. Если бы я им был, то это вовсе не противоречило бы вере, потому что никто не собирается убивать ребенка — речь идет только о спасении матери.

— Словесная эквилибристика, дорогой.

— Здравый смысл, — возразил Гай. — Здравый смысл, и только. И давай больше не возвращаться к этому.

В последнюю свою ночь они в полумраке лежали рядом. Поскребся в дверь Цезарь. Гай впустил его, и собака улеглась на соломенном коврике у кровати.

Мар спросила:

— Ты возьмешь Цезаря с собой в яхту?

— Конечно.

— Если хочешь, я возьму его с собой в самолет.

— Нет, он любит море.

— Я тоже.

— Мы же договорились с тобой, Мар.

— Я знаю. Но мне вдруг почему-то показалось, что завтра ты уедешь и я уже никогда не увижу тебя.

— Завтра вечером я буду в Нью-Йорке.

— Нет, я тебя никогда не увижу. — Она прижалась к нему, и он почувствовал, как шевелится у нее в животе ребенок. Он сказал:

— Не волнуйся, все будет хорошо. Я договорился с Фониксом, чтобы к нашему приезду все было готово. Они в курсе дела, и твоя история болезни уже там. Тобой займутся лучшие врачи и акушеры.

— Я тебя не увижу, — сказала она просто. — Я полечу в Нью-Йорк и больше тебя не увижу.

Над Ла-Гардиа висел густой туман, поэтому самолету целый час не разрешали посадку. Когда он, наконец, сел, то отскочило шасси и самолет врезался в крайнее здание, раздавив десятки людей. Она, впрочем, не пострадала и немедленно села в лимузин до Манхэттана. Проезжая через туннель «Мидтаун», лимузин потерпел аварию, и все погибли, кроме нее. Потом она тонула в бурной Восточной реке, но была спасена буксиром, который тут же дал течь и затонул. Выбравшись, наконец, на берег, она взяла такси, которое немедленно сбил бензовоз. Целой и невредимой она добралась до гостиницы и села в лифт. Но лифт упал с четырнадцатого этажа. И ей пришлось подняться на четырнадцатый этаж пешком. Она очень устала. Оказавшись в комнате, без сил опустилась на стул и сидела в ожидании всю долгую-долгую ночь. А на рассвете ей сообщили, что какой-то доктор Гай Монфорд, направляясь на яхте из Нантукки в бухту Лесная, поскользнулся на мокрой палубе и умер на месте, ударившись головой о башмак.

Мар проснулась и стала смотреть в темноту. Когда рядом зашевелился Гай, она спросила:

— Милый, металлическая штука, которую используют как полуклюз для швартов или якорной цепи, — называется «башмак»?

— Да.

— Смотри, будь поосторожней с этим старым «башмаком».

— Хорошо.

— Не падай, милый. Ради бога, не падай.

Она долго лежала без сна, занятая своими женскими мыслями, потом, наконец, уснула, прижавшись к Гаю и положив ему руку на грудь, чувствуя, как возится между ними ребенок, уснула с мыслью о том, что вопреки ужасному сну завтра вечером они все-таки будут вместе.

Глава XXXVIII

В пять утра в небе еще висела бледная круглая луна. Мар приготовила на завтрак яичницу с колбасой, и они молча ели. Она была в домашнем халате, с распущенными по плечам волосами и совсем без косметики, и Гай подумал, что в ней уживаются два очень разных человека: вечером — это прелестная, сдержанная, даже холодноватая женщина с тщательно уложенными волосами и ярко накрашенным ртом, а утром — мягкая, доверчивая, как ребенок, и такая родная.

Она спросила:

— О чем ты думаешь?

— О том, как мы проведем с тобой сегодняшний вечер. Начнем медовый месяц по новой — на новом месте.

— Ты считаешь, — вдруг спросила она, — нам еще можно заниматься любовью?

— На этот счет мнения расходятся. Некоторые врачи утверждают, что секс не противопоказан вплоть до родов, другие же — что о нем надо забыть сразу же после зачатия.

— А что думает по этому поводу доктор Монфорд?

— Он думает, принимая во внимание, что ты… — Гай замолчал и улыбнулся: — Он думает, что у тебя подгорела колбаса.

Гай выпил две чашки кофе. Было двадцать минут шестого.

— Поеду сначала в Сконсет, — сказал он. — Джон хотел попрощаться. Попросил заехать и разбудить его.

— Он поедет провожать меня на самолет. — Помолчав, она спросила: — Ты долго пробудешь в Сконсете?

— Да нет. Я заеду сюда по пути в Нантукки.

— Нет, нет, не надо, — вскинулась она. — Я не люблю прощаться дважды.

— Ну, тогда до свидания. — Он встал и пошел в гостиную. Мар последовала за ним. Он взял сумку, потом снова поставил ее. Она прильнула к нему, и он сказал: — Мы все равно увидимся сегодня вечером, если даже мне придется для этого ехать на такси всю дорогу от бухты Лесная.

— До встречи, — попрощалась она.

— Я люблю тебя, — произнес он.

— Я тоже. Всей душой. Мы оба тебя любим.

Он поцеловал ее, позвал Цезаря и направился к джипу. Она стояла на пороге и молча смотрела на него. Оглянувшись, он еще раз удивился ее странному спокойствию в это утро, ведь все последние дни, вплоть до вчерашнего вечера, она настаивала на том, чтобы он взял ее с собой в море, и твердила, что, если он поплывет один, они больше не увидят друг друга. Загадочная все же женщина, размышлял Гай, иногда такая разумная, а иногда вдруг ударяется в мистику. Он подумал, что любит ее, и спросил себя, была бы их любовь такой же безраздельной и совершенной, не будь у него Джулии, а у нее Лэрри. Если бы они встретились совсем молодыми и поженились бы, как это уже и было у каждого из них в прошлом? Он решил, что это ничего бы не изменило.

Джон Треливен ждал его в гостиной. На нем поверх белой пижамы был накинут пестрый халат. Джон сказал:

— Редко мы встречались, а теперь, надо полагать, и вовсе не увидимся.

— Увидимся.

— Ну, если только здесь. Как-нибудь летом.

— Да.

— Но не в Ист-Нортоне.

— Да.

— Никто не узнает. Поменяй фамилию на Слоан. И все дела.

— Да.

— Ну, тогда… — Он замолчал, потом произнес: — Жаль, если не удастся спасти ребенка, хотя, насколько я понял, шанс есть.

— Теоретически — да, практически — никакого.

— Маргрет знает?

— Да.

— Она бы предпочла подвергнуть риску свою жизнь?

— Да, но я ей этого не позволю.

— Ты мог бы утаить от нее правду.

— Я никогда не лгал ей — не собираюсь этого делать и впредь.

Фрэнсис принесла кофе. Она очень изменилась за прошедшие недели, стала больше похожа на женщину, чем на жену. Вот так же, буквально у него на глазах, расцветали в первый месяц замужества многие девушки. Неожиданно избавившись от переживаний и разочарований, они прибавляли в весе и менялись так, что их трудно было узнать. Но ведь Фрэнсис замужем, и уже давно. И все же что-то определенно изменилось в их отношениях с Джоном — что-то произошло, что-то хорошее, думал Гай, наблюдая за тем, как Фрэнсис разливает кофе и ласково проводит рукой по затылку мужа.

Ну, дай им Бог. Он будет скучать по ним и никогда на забудет их доброту.

Было десять минут восьмого. Он допил кофе, поднялся и сказал:

— До свидания и спасибо вам обоим. Спасибо, спасибо.

— Может, я чем-то смогу помочь? — спросил Джон.

— Если только помолиться о свершении чуда.

— Я буду молиться, — сказал Джон. — Но не теряю надежды, что когда-нибудь ты и сам обратишься к Господу.

— Может быть, — вздохнул Гай и вышел навстречу восходящему солнцу.

День был ясный, по небу летели легкие облака, с запада дул сильный порывистый ветер. Гай решил плыть сначала на северо-запад, потом пройти немного в юго-западном направлении и снова, теперь уже окончательно, взять курс на северо-запад, к бухте Лесная. Он поправил таль на топе мачты, поднял паруса, мягко обогнул мыс Коутью, взял на несколько градусов к востоку, и, покрутив штурвал еще пару минут, убедился, наконец, что тяжеловато-грациозная «Джулия» идет точно намеченным курсом.

Цезарь лежал на добела выдраенном полу кубрика. Вдруг пес встал, поскреб лапами чистые доски, заскулил тихонько и снова улегся, вытянув перед собой лапы, уткнувшись носом в закрытый люк.

— Ты же уже ел, — удивился Гай. — Но если хочешь… — Он спустился вниз и принес мясные консервы, оставшиеся еще от его одинокого зимнего плавания. Но Цезарь отвернулся и снова заскулил, теперь уже явно пытаясь прорваться в крошечную уборную. Гай засмеялся. «Придется подождать», — сказал он и возвратился, думая о том, что Цезарь впервые, не видя поблизости подходящего дерева, связал «гальюн» со своими потребностями.

Слева по курсу все выше поднималось солнце. Водяная пыль приятно освежала кожу, в лицо дул теплый сильный ветер. Последнее плавание, пронеслось у него в голове. И пройдет время, прежде чем его снова позовет к себе море. Любая проблема, в конце концов, когда-то решается, думал он. Они поедут в Аризону, и ей сделают там кесарево сечение, а потом прооперируют легкое, и все образуется, вот только ребенок, конечно, не выживет, ну что ж, когда-нибудь она, может быть, забеременеет снова и, даст бог, у них еще будут дети…

Цезарь, поскуливая, бегал вниз и вверх по приставной лестнице, пока, наконец, не остался в каюте. Оттуда послышался его громкий отрывистый лай. Время приближалось к полудню, и Гай подошел уже к концу первого галса. Он крикнул Цезарю замолчать и резко повернул яхту по ветру. Собака продолжала заливаться истошным лаем. Гай заглянул в открытый люк и увидел лицо Мар. Оно светилось улыбкой. Ветер тихонько трепал ее черные волосы. Она хотела что-то сказать, но, взглянув вверх, испуганно ахнула. Вдруг ветер стремительно расправил паруса, и яхта послушно накренилась на левый борт. Мар судорожно стала ловить ртом воздух. Что-то сказала ему, чего он не расслышал, отчаянно замахала руками, пытаясь удержать равновесие, покачнулась и исчезла из вида.

На долю секунды Гай словно застыл. Перед глазами у него стояло лицо Мар, сначала улыбающееся, потом испуганное, — оно появилось там, в открытом люке, потом исчезло. Он пробормотал: «Мар… Какого черта!» Закрепив штурвал, бросился в каюту.

Мар лежала на полу между двумя кушетками и тихо стонала. Она страдальчески посмотрела на него и сказала:

— Я хотела плыть с тобой… Я должна была… А теперь тебе придется возиться со мной, дорогой… Видишь, какая я несносная.

Он положил ее на кушетку и сказал:

— Успокойся. Как ты себя чувствуешь?

— У меня спазм, дорогой. Не сильный. Сейчас пройдет.

— О боже! — воскликнул он. — Мар… Мар… А теперь лежи и не шевелись. И говори мне о малейших изменениях в самочувствии.

Он поцеловал ее и вернулся в кубрик. Мар здесь. У нее спазм. Он был захвачен врасплох и все еще не верил в реальность случившегося. Проверив курс, снова спустился вниз и торопливо расстелил на другой кушетке навигационную карту. Мар у него за спиной, подумал он. Боже, не сон ли это? Он действовал машинально, как когда-то на войне: голова работала, руки делали, что требовалось, и всем существом владела единственная мысль — найти выход из создавшегося положения, весь ужас которого он еще не успел осознать. Гай не пользовался радиосвязью и обычно не сверял курс по карте, потому что слишком хорошо знал эти воды, для ориентации ему вполне хватало одного компаса. Но все же он определил, что «Джулия» находится на 70°20’ долготы и 41°35’ широты, примерно на середине прямой между Ок-Блаффсом на Винограднике Марты и Гианнисом на полуострове Кейп-Код. До Гианниса даже немного ближе, мелькнула у него мысль, миль двенадцать на северо-восток. Ветер дует с северо-запада, и если плыть под углом 45° к его направлению, то до Гианниса они, пожалуй, доберутся немного быстрее. Кроме того, по этому курсу яхта пойдет ровнее, что может оказаться даже более важным, чем выигрыш во времени.

За его спиной Мар прошептала: «Прости, дорогой. Прости меня». Но он не слышал. Он успел передумать тысячу мыслей, пока бегом поднимался наверх и поворачивал «Джулию» против ветра, чтобы пойти правым галсом, а потом взять курс на северо-восток. Если повезет, думал он, они теперь могут пройти до самого входа в гавань Гианниса не поворачивая яхту. Он запустил мотор, закрепил штурвал на новом направлении, тщательно выполнил последнюю корректировку курса и скорости и спустился в каюту, где неподвижно, глядя в потолок заплаканными глазами, лежала Мар.

Все это время он думал о том, что Мар здесь и что у нее спазмы, и что надо как можно скорее добраться до ближайшей больницы. Теперь, приняв решение и сделав все от него зависящее, он опустился перед ней на колени и посмотрел в ее наполненные слезами глаза. Он увидел крошечные страдальческие морщинки в углах ее губ и спросил:

— Все в порядке?… Как ты себя чувствуешь?

— Я говорила тебе, милый. Спазмы, милый.

— Мы поменяли курс. Плывем в Гианнис.

— Ты сердишься на негодную девчонку, правда? Я спряталась в туалете. И это ужасно, да?

— Успокойся, Мар, не надо об этом говорить.

— Мне приснилось, что ты упал и ударился головой о штуковину, которая называется «башмаком». Но получилось так, что я сама упала и теперь, наверное, рожу прямо в яхте.

— Не говори глупости. — Он убрал у нее со лба волосы, посмотрел на далекую подкову берега, лежащую в голубой дымке, и подумал о том, что Мар может родить прямо в каюте «Джулии». Учитывая малый срок беременности и характер заболевания Мар, нельзя исключать возможность стремительного протекания родов. И это может случиться здесь, лихорадочно думал Гай, может, но не должно, ведь в случае кровотечения ее уже не спасти.

«Думай как врач, — приказал он себе. — Трезво, хладнокровно, без эмоций — как врач… как врач!» — Он вернулся в каюту, чтобы еще раз справиться о ее самочувствии.

— У меня схватки, — страдальчески поморщилась она, — но пока довольно редкие.

— Скажи мне, когда будет следующая.

Они сидели и молча ждали. Он наблюдал за ней пристально, как врач… как врач… Заскулил Цезарь. Мар произнесла:

— Ты удивительно профессионален, дорогой. Превосходно смотришься у кровати больной. — Потом вдруг вздрогнула от внезапной боли, и он посмотрел на часы. Было десять минут одиннадцатого. В двадцать две минуты у нее была следующая схватка, и он знал, что скоро интервалы между схватками начнут катастрофически сокращаться, а до Гианниса было еще так далеко.

Поднявшись на палубу, он заметил, что ветер снова поменял направление. Скорость неминуемо снизится, размышлял Гай, если только он не повернет на северо-восток, к Устричной гавани, а потом не ляжет резко на другой галс, чтобы быстро пройти оставшийся путь до Гианниса. Устричная гавань, правда, ближе Гианниса, но там нет больницы. Мар придется везти в Гианнис на машине, если, конечно, ее не отправить в другую больницу, до которой гораздо ближе, ближе всего, отвезти туда, за знакомый маяк на мысе Кивера.

Мар следила за ним глазами, пока он медленно спускался по лестнице. Она сказала:

— Я сама засекла время, дорогой. Схватки следуют через семь минут. Но интервал все время сокращается.

— Да.

— О чем ты думаешь, дорогой?

— Ни о чем.

— Я рожу в яхте?

— Нет.

— Ребенок родится мертвым? Ведь всего шесть месяцев…

— Нет, я думаю совсем не о том. — Он закрыл глаза, уперся кулаками в лоб, потом медленно открыл глаза и снова встал на колени возле ее кушетки. — Мар, — начал он тихо, нежно поглаживая ее лоб, — я снова изменил курс.

— Вот как?

— Мы плывем в ближайшую больницу.

— Ты сказал, ближе всего до Гианниса.

— Я лгал тебе и самому себе.

— Ист-Нортон, — сказала она медленно, потом шепотом повторила: — Ист-Нортон, — и вскрикнула: — Нет, Гай… Нет… Нет!

— Это гораздо ближе.

— О, Гай… Нет, милый, нет!.. Я не о себе думаю, милый, мне все равно. Но это так несправедливо по отношению к тебе… это несправедливо…

— Мар… Дорогая моя, послушай… Я понимаю, что означает для нас вернуться туда, — мы оба это понимаем. Но я не могу рисковать тобой… у нас нет выхода.

Схватки уже следовали одна за другой, когда «Джулия», обогнув мыс Кивера, миновала мол и направилась к причалу. Солнце стояло в зените, играя в окнах больницы, на крошечных створках окон его собственного дома, на кресте церкви Святого Иосифа.

На пристани стоял Чет Белкнап. Откуда ни возьмись, появились и другие любопытные: Билл Уоттс, секретарь суда Гарольд Симз, банкир мистер Поук, у которого была самая большая яхта в Ист-Нортоне и который стоял теперь весь заляпанный краской, в рабочей одежде и шляпе, рекламирующей «Скобяные изделия» Ральфа Месснера.

Чет поймал швартов и привязал яхту.

— Гай, — обратился он к нему. — Рад тебя видеть, Гай.

— Давай машину, Чет!

— Что ты говоришь?

— Давай твою машину! — Он выкрикивал это снова и снова, пока Чет стоял, открыв от изумления рот. Придя в себя, лодочник повернулся и суетливо побежал к стоянке, а Гай спустился в каюту.

У Мар было бледное, искаженное от боли лицо.

— Мы опять здесь, — сказала она.

— Да… Я понесу тебя. Закрой глаза. И ни на кого не смотри.

— Я скверная… Глупая… Надо было лететь…

— Нет… Нет, нет… — Он взял ее на руки, направился было к лестнице, потом остановился и поцеловал ее, подумав о том, что теперь им, наверное, очень долго не удастся побыть наедине.

Он произнес:

— Я люблю тебя. Закрой глаза. Не думай о боли. Не думай о людях. Думай о том, как я люблю тебя и как мы поедем в Аризону, и больше ни о чем. — Он поцеловал ее еще раз и поднялся с ней наверх.

На пристани было уже человек десять. Они стояли молча, с любопытством вытягивая шеи. И смотрели на Мар. Не двигались и не разговаривали. Когда между ними вклинилась машина Чета, Гай сказал: «Возьми ее, Чет, только осторожнее. Осторожнее».

Чет поднял Мар на своих больших руках и усадил ее на заднее сиденье своей машины. Гай поднялся на причал и оказался в центре маленькой толпы, которая по-прежнему хранила гробовое молчание. И тогда он сказал: «Это миссис Макфай». Потом, глядя на каждого по очереди и на всех вместе, но никого из них не видя, добавил: «Это миссис Гай Монфорд… Вам понятно?… Миссис Гай Монфорд».

Он сел в машину. Когда затарахтел мотор, толпа расступилась. Гай заметил краску на носу мистера Поука, шрам на щеке Гарольда Симза. Здесь был и Ларсон Уитт и Нэнси Месснер, стоявшая с приоткрытым ртом, и старый мистер Кастнер, который был немного глуховат и все повторял как заведенный: «Что он сказал, что он сказал?»

— Он сказал, что это миссис Монфорд, — ответил Ларсон.

— Что?

— Замолчи, — крикнул Ларсон. — Замолчи, замолчи!

Машина отъехала. Гай держал Мар на руках, как ребенка. Он говорил: «Все хорошо. Мы летим над Аризоной. Я вижу стада скота, целые заросли кактусов. Вон там какие-то разбойники несутся к ущелью. Вот перекати-поле, а вот прелестное ранчо. Маленький мальчик ловит в ручье форель. А это больница. Прекрасная больница, и врачи ждут тебя, как я и обещал». А сам в это время смотрел мокрыми глазами на собственный пустой дом с увядшими в палисаднике весенними цветами, на монумент героям гражданской войны, и черные пушечные ядра, и чугунную пушку, на индепендентскую церковь и гостиницу «Линкольн», винный магазин, ресторан Пата и галантерею Кастнера, на Шеффера-пьяницу, с осоловелым видом сидевшего на ступеньках суда, — смотрел на старые знакомые места и на людей, которых он обманул и предал и которые теперь поворачивали головы вслед машине, мчащейся по Главной улице. Ему хотелось спрятаться от их взглядов, но солнце ярко освещало его лицо.

— На стоянках установили счетчики, — неловко обронил Чет, глядя в ветровое стекло.

— Да?

— Собираются поставить второй светофор — на перекрестке улиц Главной и Водной.

— Да?… Да?

Мар застонала. «Давай поедем напрямик, этим проулком». Чет недовольно пробормотал что-то, повернул машину и выехал на покрытую гравием дорожку больницы «Миллз мемориал».

Ида Приммер уже ждала их у входа в пункт «Скорой помощи». Она стояла, открыв рот, выставив напоказ свои некрасивые зубы. Из-за спины у нее появился доктор Келси. Он был седой как лунь. Посмотрел на Мар, метнул острый взгляд на Гая. Повернувшись к Иде, резко сказал: «Ради бога, скорей носилки!»

Когда ее внесли в родильное отделение, Мар уже не стонала, а лежала неподвижно, закрыв глаза. Гай вошел следом, и Сол спросил его:

— Какой срок?

— Шесть месяцев… Послушай, Сол…

— Твоя личная жизнь меня не интересует. Расскажи лучше о ней. Шесть месяцев и что еще?

— Туберкулез.

Вскинулись и опустились кустистые брови Сола. Он провел жилистой рукой по густой шевелюре и приказал:

— Иди ко мне в кабинет.

— Послушай, Сол…

— Убирайся отсюда к чертовой матери! — и громко хлопнул дверью.

Гай пошел к лифту. Старая толстая медсестра сидела за столом как изваяние. Она сказала:

— Хорошо, что вы вернулись, доктор Монфорд.

— Спасибо.

Он спустился вниз, пересек приемную и вошел в кабинет доктора Келси. Закрыв дверь, сел в кожаное кресло и стал ждать. В буфете стояла бутылка виски, и он выпил две полные рюмки. Где-то в глубине коридора запищал ребенок. «Интересно, чей?» — пронеслось у него в голове. Он выпил еще и снова сел, обхватив голову руками. Прошло много времени, когда, наконец, открылась дверь, и в кабинет вошла Фрэн Уолкер и остановилась на пороге. Спокойная, невозмутимая, в белом накрахмаленном халате.

Она закрыла дверь и произнесла бесцветным голосом:

— Мальчик. Кило триста. Синюшный, конечно. Пока все хорошо.

Он поднял голову.

— А Мар? — спросил он.

— Миссис Макфай… Миссис Монфорд… С ней все в порядке. — Фрэн пересекла комнату, наполнила его рюмку и сунула ему в руку.

— Фрэн…

— Молчи. Ни слова.

Он залпом осушил рюмку, а Фрэн стояла рядом и смотрела на него, облизывая и без того влажные губы. Когда она забирала у него рюмку, рука у нее дрожала.

— Вы женаты, и это твой ребенок, и все началось еще тогда?

— Да.

— Я знала, что ты ее любишь. Но я не все знала. А теперь я знаю все-все.

— И все остальные тоже. — Он крепко зажмурил глаза и открыл их только тогда, когда услышал голос Сола Келси: «Ты можешь зайти к ней».

Он пошел за Солом. Они поднялись на лифте, прошли по коридору с зелеными стенами до комнаты 4«Б». «Как раз рядом, — подумал он, — 2«Б» — для Лэрри и теперь 4«Б» — для Мар».

Сол открыл дверь. Мар лежала тихо, словно спала. Она медленно подняла веки. Глаза у нее были черные и блестящие.

— Мальчик, — прошептала она.

— Да.

— С ним все в порядке и со мной тоже. Видишь, Бог не оставил нас. Он услышал и не оставил нас.

— Мар.

— Мы купим ему шотландского пони. Я научу вас обоих ездить верхом. — Она улыбнулась и закрыла глаза.

Он поцеловал ее и вышел. В коридоре доктор Келси сказал:

— Мне потребуется история болезни.

— Она у доктора Стафиноса, больница «Коттедж» в Нантукки.

— Сейчас же сделаем рентген. Ее чем-то лечили, конечно.

— Стрептомицин.

— Прекрасно. На ребенка особенно не рассчитывай, Гай. Он, конечно, может и выжить. Только я таких случаев не помню.

— Я знаю.

— Ну разумеется. — Он повернулся и пошел к лифту. Обернувшись, добавил: — Между прочим, пару недель назад пришло разрешение — если тебя это, конечно, еще интересует.

— Нет, уже нет. — Проходя мимо большого окна, за которым находились боксы, Гай увидел Иду Приммер, прилаживающую кислородные трубки крошечному краснолицому малышу. Она заметила его и смутилась. Он пристально смотрел на новорожденного. Сколько он их перевидал — все были на одно лицо. А этот совсем другой, думал Гай. Меньше, конечно, но дело не в этом. Он совсем другой, потому что это его ребенок и еще потому, что он скоро умрет.

Глава XXXIX

Город был рассержен, шокирован, возмущен, оскорблен, растерян.

Клара Коффин сказала:

— И как я раньше не догадалась. Эти ее невинные большие черные глаза, такие красивые и печальные. Подумать только — все это время она только тем и занималась, что затаскивала мужика к себе в постель.

— Клара! — рявкнул Сай.

— Ну разве я не права, а?

— Клара, обычно мужчина затаскивает женщину к себе в постель.

— В данном случае все было как раз наоборот. — Упорствовала Клара. — Именно она залезла ему в штаны.

— Клара, женщина больна, может быть, даже умирает.

— На все воля божья, — отрезала Клара.

Доктор Боллз уверил свою жену, что возвращение Гая в Ист-Нортон никоим образом не повлияет на его статус. «Ему уже разрешили практиковать. Да, но где он возьмет пациентов? Кого он будет лечить в этом крошечном городке, где теперь каждому известна вся подноготная этого дела?»

Миссис Маннинг печально призналась судье, что гороскоп Гая явно не предусмотрел такого поворота событий, в связи с чем она решила оставить свое глупое увлечение и заняться йогой. Конечно, она теперь слишком стара, чтобы стоять на голове или прокалывать ноздри иголками, или, скажем, спать на гвоздях. Но ведь есть же и не такие болезненные, более достойные упражнения, и отныне она каждый божий день в течение сорока пяти минут будет заниматься самосозерцанием.

Старый судья одобрительно кивал. Он чувствовал громадное облегчение. Наконец, он мог не бояться того, что в один прекрасный день звезды скажут ей ужасную правду, подвергнув тем самым смертельной опасности его супружескую жизнь и материальное благополучие. Миссис Маннинг, видимо, проведет теперь остаток своих дней, сидя в позе «лотоса» на полу гостиной, прислушиваясь к собственным ощущениям. Пусть сидит хоть до второго пришествия — ему все равно.

Ида Приммер, которая в июле выходила замуж за своего «фармацевта», заявила, что она в жизни не слыхала ни о чем более печальном и удручающем, чем дело Монфорда. «Видите ли, ведь это вовсе не его ребенок, — просвещала она желающих, театрально закатывая глаза. — Я ухаживала за мальчиком и знаю, стоит только взглянуть на его подбородок. В точности, как у Лэрри Макфая. А теперь послушайте, что произошло на самом деле: Лэрри, оказывается, спал со своей женой (ну что вы, временами он был вполне на уровне), и миссис Макфай забеременела, но доктор Монфорд даже не подозревал об этом. Когда же он избавил от страданий своего старого друга, миссис Макфай, испугавшись возможных домыслов, решила бежать из города, ведь никто и подумать не мог, что Лэрри был еще в состоянии сделать ребенка. Доктор Монфорд, узнав, что у нее туберкулез, отговорил ее от немедленного аборта, а потом ему стало так жалко бедную миссис Макфай, что он женился на ней на тот случай, если ребенок останется жив. Именно так все и было, но ведь не станет же он рассказывать эту историю всем и каждому. А люди настолько ограничены, что ему все равно никто не поверит, а это ужасно грустно».

А вот мистер Дж. Л. Крукс, торговец зерном, старшина того суда присяжных, который оправдал Гая Монфорда, вовсе не грустил по данному поводу. Поскольку весь город был на стороне Гая в ходе того мерзкого процесса и присяжные пошли на поводу у общественного мнения, то теперешний оборот дела можно было считать позором Ист-Нортона, оскорблением закона и издевкой над моралью. Старшина пригласил к себе на чай с пряниками весь состав жюри. Двенадцать мужчин и женщин, взвесив все за и против, решили проигнорировать напутствование судьи Крофорда Страйка о том, что следует вынести обвинительный приговор, а может быть, даже квалифицировать преступление как убийство первой категории, все же пусть лучше десять виновных гуляют на свободе, чем будет наказан один ни в чем неповинный.

— Вот, — неистовствовал Колин Юстис, — в этом и беда всей нашей судебной системы! Скажите на милость: презумпция невиновности! Вторичное привлечение к судебной ответственности за то же преступление невозможно! Присяжные могут вынести тот или иной приговор потому, что подсудимый похож на дядюшку Джо, или потому что у него подергивается веко, или потому что он зачесывает волосы на левую сторону. Такое впечатление, что судят всегда исключительно невиновных.

— Кто ж виноват, — подколола его жена, — что ты так жутко опростоволосился с этим Монфордом?

Колин не ответил. Он думал о Берте Мосли. Почему Гай не послал его куда подальше? Что было известно Берту с самого начала? Конечно, за это время, которое он имел в своем распоряжении, можно было доказать все, что угодно, и тем не менее… «Сукин сын», — вырвалось у Колина.

— Только не при детях.

— Я говорю о Берте Мосли.

— Меня не интересует, о ком ты говоришь. И Берта Мосли не интересует тоже.

— Здесь ему больше делать нечего, — продолжал Колин. — Люди терпеть не могут, когда их ставят в глупое положение. Они недовольны Гаем Монфордом, злятся на него, даже, пожалуй, ненавидят его. Но именно Берта Мосли они вываляют в дегте и перьях и выставят из города.

Враждебность витала в воздухе. Берт сразу же потерял нескольких выгодных клиентов. На него косились в магазинах, на улицах, и он с горечью думал о том, что скотина Монфорд просто-напросто надул его тогда. Если бы доктор сказал ему правду — если бы он сам сумел заглянуть тогда дальше своего носа и не зациклился бы на тех номерах в гостинице «Статлер», пораскинул бы мозгами и сообразил, почему Гай хотел ускорить суд, почему так быстро исчезла миссис Макфай, почему через несколько недель уехал и сам доктор Монфорд, не оставив даже адреса, почему ему вдруг приспичило продавать «за глаза» свой дом…

Гай подложил ему большую свинью. В Ист-Нортоне Берту уже карьеры не сделать. Слава богу, что он успел договориться с одной фирмой в Бостоне и уже в сентябре должен приступить к работе. Да, сэр, после Дня труда освобождается квартира на Сигнальном холме и уже сделаны последние приготовления к свадьбе, которую они с Сильвией планируют справить сразу после того, как он устроится на работу в Бостоне. Так что дела у него не так уж и плохи. Может быть, уже летом его здесь не будет. А может, он уедет на следующей неделе или сразу после четвертого июля, когда начнется наплыв отдыхающих, хотя в общем-то он рассчитывал заработать в курортный сезон несколько лишних долларов на свадебное путешествие в Канаду. И все было бы ничего, если бы он сам не склонялся к тому, чтобы оттянуть свой отъезд до последней минуты. О, конечно, он всегда мечтал вернуться в Бостон, и с Сильвией ему, безусловно, повезло, хотя она и еврейка. Тем не менее, он привык к Ист-Нортону, к своей холостяцкой жизни, и после изнурительных рысканий по кривым бостонским улочкам, после лихорадочных ночей в постели Сильвии он пребывал в некоторой неуверенности относительно того, чего ему на самом деле хочется, кроме как уединиться и хорошенько все обдумать.

Дверь и окна ресторана Пата по летнему времени были открыты и затянуты сетками, о которые с глухим приятным стуком ударялись первые насекомые. Мужчины у стойки бара окинули вошедшего презрительным взглядом и снова склонились над своими кружками.

Ну и черт с ними! Берт сел за столик и спросил себе пива. Пат сделал вид, что ничего не слышал. Берт крикнул погромче, и неожиданно на него зло цыкнул Билл Уоттс: «Не ори!»

Воцарилось долгое молчание. Пат принес пиво, нарочно расплескав его по столу. В ресторан ввалился Шеффер-пьяница и, усевшись за столик, сказал: «А этот бездельник что здесь забыл?»

Ну это уже слишком — Шеффер-пьяница называет его бездельником. Он от души расхохотался. Мужчины медленно и угрожающе повернулись в его сторону. Билл Уоттс, Чет Белкнап, Томас Джоунз (его старый клиент, выкачавший всю воду из колодца миссис Пинкни), два ранних курортника и неуклюжий сонный пристав Эдгар Бичам.

Эдгар спросил:

— Что это тебя так рассмешило?

— Не твое собачье дело.

Пат перегнулся через стойку.

— Берт, — предостерегающе сказал он. — Мне ни к чему неприятности, Берт.

— Я тут ни при чем.

— Берт! Ты уже не пользуешься популярностью.

— По-моему, я никогда особенно ею и не пользовался.

— Ну, что ты, мы все любили тебя, Берт. Когда ты приехал из Бостона, мы приняли тебя как родного. Думали, что ты женишься на Фрэн Уолкер, и желали тебе счастья. И когда ты ораторствовал в суде, когда добивался освобождения Гая, мы считали тебя героем.

— Но ведь Гай на свободе, верно?

— Нам и тогда казалось странным, что он нанял именно тебя.

— А в чем, собственно, дело? Ведь его оправдали.

— Он мог бы пригласить отличного адвоката из Бостона, а вместо этого взял тебя. Почему? Слишком ты много знал, вот что.

— Я ничего не знал. Клянусь, я ничего не знал.

Билл Уоттс произнес:

— Кому это понравится — поддерживать человека, а он потом оказывается настоящим сукиным сыном.

— Можете спросить Гая.

— Его я еще спрошу… А пока мы говорим с тобой. В Бостон собрался? Женишься на еврейке?

— Не суй нос в чужие дела, — отрезал Берт, допил пиво и грохнул по столу пустой кружкой. Но Пат проигнорировал его. Берт почувствовал, что теряет самообладание. Он ударил кулаком по столу так, что кружка подпрыгнула, упала на пол и разлетелась вдребезги. «Ну, хорошо же, провинциальные крысы! Черт с вами! Сидите в этой дыре, а с меня довольно». Он засмеялся и встал. — Тупицы! Через пару недель меня здесь не будет.

— Жаль, что не сегодня, — замигал Эдгар Бичам.

Взглянув на безмятежное лицо пристава, Берт грубо захохотал и направился к двери. Но выход ему загородил Томас Джоунз.

— Убери свои грабли, Том, — угрожающе прошипел он и в этот момент услышал у себя за спиной шаги. Он резко повернулся и увидел, что окружен плотным кольцом мужчин.

— Сегодня, — сказал Чет Белкнап.

— Когда сочту нужным, — огрызнулся Берт.

— Прямо сейчас.

Берта буквально затрясло от злости. Чертыхнувшись, он отшвырнул в сторону Тома Джоунза и взялся за ручку двери. Но в это время Чет цепко ухватил его за плечо. Изрыгая ругательства, Берт вырвался и двинул лодочника в челюсть. Тут же на него посыпался целый град ударов. Ослепленный болью, словно сквозь красную пелену, видел он избивающих его людей и продолжал с руганью беспорядочно размахивать кулаками даже тогда, когда открылась дверь и он, оступившись, вывалился на тротуар как мешок. Лицо у него было в крови и грязи. Спортивная рубашка разодрана, светлые волосы слиплись, один глаз затек и стремительно опухал. Прохожие останавливались и глазели на него, некоторые ухмылялись, некоторые откровенно смеялись.

В ярости Берт хотел выругаться, но вдруг не нашел слов и заплакал. Он повторял сквозь слезы: «Скоты… невежи… ослы», — все время, пока брел, спотыкаясь, прочь, потом бежал, пока собирал и упаковывал вещи, причесывался и умывался, осторожно дотрагиваясь до подбитого глаза.

Наконец, он успокоился. Итак, его вышибли из города.

Что ж, отлично. Его самолюбие уязвлено. Ну и пусть. Ему остается только примириться с фактом. Берт переоделся и отнес приготовленные сумки в машину.

Эдна Уэллис молча смотрела на него из окна своего магазина через красновато-лиловые бутылки, и лицо ее казалось того же цвета. Пробормотав: «Старая дева, старая кошелка», — он в последний раз поднялся по ступенькам на второй этаж и позвонил Сильвии Стейн.

— Я уже знаю, — услышал он в трубке пронзительный голос. — Все газеты трубят об этом, болван ты эдакий! Ты что же, надеешься теперь найти хоть какую-нибудь работу? Тупица!

Он сказал:

— Ну хватит, перестань! — Помолчав, добавил: — Сегодня я уезжаю отсюда. Насовсем. У тебя ведь можно остановиться?

— Ты что, Берт, свихнулся?

— Понимаешь, квартира, которую я сниму, освободится после Дня труда. Я устроюсь на работу… на любую работу.

— Да уж сделай милость, потому что меня не сегодня-завтра выставят из редакции.

— Ты с ума сошла!

— И он еще удивляется! Человеку, с которым я обручена, известна вся подноготная нашумевшего дела, а наша газета последней узнает сенсацию.

— Послушай, Сильвия, я всего не знал… Понимаешь? Знал, но не все… Прошу тебя… — Он просил и унижался, потому что ему надо было где-то приклонить голову и кому-то поплакаться. Кому-то, кто был бы в состоянии его выслушать и понять.

Она прервала его:

— Хорошо, Берт… Приезжай! — Но голос у нее был усталый и бесцветный.

Он поспешно повесил трубку, боясь, как бы она не передумала, сбежал по лестнице и забрался в свой старенький «плимут». Мисс Уэллис все также смотрела из окна освещенного магазина.

— До свидания, мисс Уэллис, — крикнул он из машины, надавил на газ и помчался к трассе 128, навстречу новой жизни и новой любви.

В зеркало заднего обзора он увидел, что над городом занимается зарево. Звонил на пожарной каланче медный колокол, в летней ночи душераздирающе выли сирены.

По мне, так пусть весь город сгорит, думал Берт. Впереди Бостон и Сильвия… Сильвия… Сильвия… Она обнимет его, приласкает, утешит, подарит ему любовь, и все образуется. Но потом, поворачивая на Фалмаут, он представил суровые глаза Сильвии и ее твердые груди, очки и жесткие волосы, и мужскую манеру одеваться и вдруг осознал, что она никогда не поймет его и никогда не пожалеет.

Только Фрэн Уолкер — отвергнутая им в лихорадочных поисках своего мужского «я», — только Фрэн, мягкая, распутная, уступчивая и любящая, — только Фрэн могла бы утешить.

Паркер буквально покатывался со смеху. Упершись жирными руками в крышку заваленного бумагами стола, он хохотал до тех пор, пока слезы не покатились у него по щекам и не выступил пот на лысине, на спине под рубашкой и на бедрах под брюками, пропитав даже фетровую обивку его вращающегося стула.

Нэнси Месснер просунула в дверь кабинета белокурую головку.

— Что вас так рассмешило, мистер Уэлк?

— Берт Мосли, — задыхаясь от смеха, выдавил Паркер. — Ты его видела?

Но Нэнси не видела Берта Мосли.

— Только что пробежал по улице. Боже, как побитый пес. Видно, показали ему, где раки зимуют. Выбили из него дурь. Боже, боже! — Паркер снова затрясся от смеха, покрываясь обильным липким потом.

Нэнси, однако, вся эта история с Бертом Мосли не казалась смешной, скорее наоборот. Конечно, мистер Мосли был неправ, утаив важные для суда сведения, как был неправ и доктор Монфорд, совершив злодейство и одурачив весь город:

— Но все равно…

— Все равно — что? — Паркер вытер слезы, подтянул липкие от пота штаны. — Что, что? И когда ты только повзрослеешь, Нэнси?

— Мне уже восемнадцать.

— Да, но… да, но… — Он вдруг позабыл все слова. Закрыл глаза. Смеяться больше не хотелось. Нэнси — восемнадцать лет. Она рядом с ним, в его теплом кабинете в этот летний вечер. На ней шорты и свободная блузка, а стоит она оперевшись на стул и невинно отставив в сторону голую ногу. Стройные ноги и гибкие руки, лишенные всякой растительности. Солнце почти добела высветило ее волосы, повыше колена розовеет маленькое родимое пятнышко, полыхают влажные алые губы, и ей восемнадцать лет.

Паркер открыл свои маленькие глазки и посмотрел куда-то поверх головы Нэнси.

— Всем, — сказал он наставительно. — Всем, в конце концов, воздастся по заслугам. Грешников непременно накажет закон, осудит народ, покарает Господь. Или замучит собственная совесть.

— О, я уверена, что доктор Монфорд испытывает сейчас адские муки. Ведь ребенок, наверняка, умрет, а миссис Макфай — миссис Монфорд — так больна…

— Он — грешник, Нэнси. Я пытался открыть всем глаза. Писал статьи во время суда. Но никто тогда не прислушался к моему мнению. А теперь слишком поздно. Но Бог видит все. — Он снова перевел взгляд на лицо Нэнси, и дрожь пробежала у него по телу. Поспешно опустив глаза, он покопался в груде бумаг и извлек оттуда последний номер «Искусства фотографии». Полюбовавшись на обложку с затененной нагой фигурой, он стал медленно листать журнал, все время помня о том, что Нэнси заглядывает ему через плечо, а сбоку, где-то на уровне его лица, покачивается ее стройное бедро.

— Новый номер?

— Да.

— Вы так и не съездили в Бостон на курсы фотографов.

— Боюсь, что теперь вообще не смогу туда вырваться, — сказал он устало и кивнул на фотографию обнаженной женщины. — Видишь ли, Нэнси, нет в мире красоты, которая могла бы по грации, симметрии и поэзии сравниться с красотой женского тела.

— Да, наверное, — согласилась Нэнси. — Но мне кажется, мужчина должен быть настоящим художником, чтобы увидеть женщину такой и не подумать… ну, вы сами знаете о чем.

— Знаю, — кивнул Паркер и, глубоко вздохнув, добавил: — Когда миссис Уэлк была моложе, я постоянно снимал ее раздетой.

— Миссис Уэлк?

— О, она не всегда была такой толстой, — грустно сказал он, подумав при этом, что, конечно же, всегда. Она растолстела сразу, как только забеременела, задолго до свадьбы. «Как летит время…» Он закрыл журнал и положил на стол свою лысую голову. «Сколько лет прошло, сколько лет…», — бормотал он, изо всех сил стараясь переключить мысли с Нэнси и обнаженных женщин на что-нибудь другое. Берт Мосли получил-таки по заслугам, размышлял он, да и Гаю с его женушкой, наверняка, достанется. Справедливость восторжествует.

За спиной послышался нерешительный голос Нэнси:

— Мистер Уэлк…

«И грешники попадут в ад».

— Мне хотелось бы, чтобы вы правильно меня поняли, мистер Уэлк. Не подумайте обо мне плохо, но я…

«Бог все видит».

— Но я знаю, как вы интересуетесь фотографией… знаю, что обнаженная женщина для вас — только натура…

«И гнев Его будет страшен».

— Я хочу сказать… видите ли, я против ложной скромности… Я не какая-нибудь забитая провинциалка и понимаю ваше отношение к искусству. Поэтому, если вы считаете, мистер Уэлк, что я подойду как модель…

«В конце концов, есть такая вещь, как угрызения собственной совести».

Паркер обхватил руками лысую голову. Пот заструился у него по рукам, закапал с локтей на зеленую тетрадь. Он крепко зажмурился и почти прорыдал: «Нэнси… Нэнси…»

— Что с вами, мистер Уэлк?

— Нэнси, ты одна поняла меня, Нэнси…

Нэнси поднялась по приставной деревянной лестнице на темный чердак. Паркер запер двери, опустил шторы и зарядил «Поляроид» новой пленкой. Сверху доносились поскрипывания и шорохи. Он стоял у лестницы и ждал, дрожа и потея, пока, наконец, не услышал голос Нэнси: «Можно, мистер Уэлк». Он влез на чердак и увидел, что Нэнси стоит на одном конце старого армейского одеяла, прикрывшись другим концом почти до самой шеи. Паркер деликатно кашлянул. Он был очень профессионален. Проверил желтую лампочку у нее над головой, выбрал нужный ракурс, несколько раз навел фотоаппарат на Нэнси, заходя то слева, то справа. Наконец, пристроился с «поляроидом» в темном углу, прокашлялся и сказал: «Отпусти одеяло, Нэнси, и смотри прямо вперед». Ее тело было коричневым от загара, только две узкие белые полоски перечеркивали острые груди и крепкие стройные бедра. Она смотрела, куда он указал, и Паркер подумал, что Нэнси такая молодая и соблазнительная. Сделал снимок, потом, выждав время, необходимое для проявления пленки, щелкнул фотоаппаратом еще раз.

— Все, мистер Уэлк?

— Нет… Еще минуточку, Нэнси. — Он положил фотоаппарат на пол. — Нет, продолжай смотреть на ту стену… Не поворачивай голову… Не поворачивай, поняла?

— Больше не могу, мистер Уэлк. Свет бьет прямо в глаза.

— Минуточку… Не поворачивай голову… Минуточку…

Но Нэнси повернула голову и все увидела.

Паркер уже никогда не мог восстановить в деталях, что произошло потом. Видел, как она хватала ртом воздух, кажется, кричала, лихорадочно натягивая одежду, истерически всхлипывала и бормотала что-то несвязное, потом, спотыкаясь, побежала к лестнице. «Я уволюсь… Ноги моей больше здесь не будет… Я скажу отцу… Вас арестуют…» Вдруг она остановилась, бросилась к нему, выхватила из его безвольной руки две фотографии, разорвала их на мелкие кусочки, с размаху бросила об пол фотоаппарат, крикнула: «Грязный старикашка! Мерзкий старикашка!» — и бросилась вниз по лестнице через пропахшую чернилами комнату, в теплую темень летнего вечера.

Паркер долго лежал, не подавая никаких признаков жизни. Потом он пошевелился и посмотрел на разбитый «поляроид». Он чувствовал себя выжатым, как лимон. Конечно, она не посмеет сказать отцу, да и вообще, кому бы то ни было. Но все равно ему было очень грустно. Фотоаппарату крышка. Снимки порваны. А ведь Нэнси должна была завершить его коллекцию. Он стареет. И как бы замечательно все было, если бы она не повернула голову.

Он выключил свет и спустился по лестнице. Прошел мимо молчаливо стоящих печатных станков, нырнул в темноту и направился домой. Звонил пожарный колокол. Выли сирены, он думал о Нероне, который занимался пустяками, пока горел Рим. Он прошел по Главной улице, потом по улице Вязов. Мимо него с ревом пронеслись пожарные машины, послышались крики. Паркер обернулся, увидел на фоне неба красное зарево и подумал о том, что он, редактор «Кроникл», должен быть на пожаре. Только ему наплевать на пожар и на все остальное. «Мне все равно, мне все равно», — повторял он, подходя к своему темному неуютному дому и тяжело поднимаясь по ступенькам.

Полли сидела в гостиной, как всегда широко расставив слоноподобные ноги. Она спросила:

— Что это горит?

— Какая разница?

— Что это опять с тобой?

— Ничего… ничего. — Он поднялся в свою комнату. Открыл маленький металлический ящик, перебрал фотографии и подумал, что среди них нет снимков Фрэн Уолкер и Нэнси Месснер. А эта старуха Бетси с обвислыми грудями, официантка из гостиницы «Линкольн», и две тощие учительницы, отдыхавшие в Ист-Нортоне несколько лет назад, ему до смерти надоели. Какой смысл, думал он с горечью, какой смысл? «Мерзкий старикашка, — кричала Нэнси. — Грязный старикашка». Он уронил фотографии в пепельницу, сунул туда зажженную спичку и стал смотреть, как чувственно корчась, горят все эти лица, груди и ноги, оставляя после себя только зловоние и серый пепел.

Он спустился в гостиную.

Полли сказала:

— Сегодня я получила письмо от Алисы.

— Да?

— Собирается приехать к нам в августе, недели на две. К сожалению, Роберт будет в это время занят. Она приедет с ребенком. Мы ведь так давно не виделись с дочерью, Паркер…

— Несколько лет, — подтвердил Паркер.

— С тех пор как она вышла замуж, — Полли протянула ему фотографию: — Вот, прислала. Малыш очень подрос.

Паркер мельком взглянул на фото. Алиса в открытом платье сидела на деревянной скамье рядом с упитанным мальчиком. Да, малыш, определенно, подрос. А Алиса раздалась, подумал он. Пышечка. Пробудет здесь две недели. Можно, конечно, купить новый фотоаппарат, размышлял он, но если и собственная дочь окажется не в состоянии понять его страсть к искусству…

Полли сказала:

— Ради бога, Паркер, ты вспотел, как поросенок. — Она взяла снимок из его дрожащей руки. — И весь дрожишь. Что с тобой? Что случилось, Паркер?

— Полли… — проскулил он. — О Полли, Полли… Помоги мне, Полли. Умоляю, помоги мне… Помоги мне, помоги мне. — Он упал на колени и зарылся лицом в ее необъятный подол. Полли гладила толстыми пальцами его блестящую лысину и шептала: — Паркер… Паркер, я никогда не видела твоих слез, я так долго ждала, Паркер… — Выли сирены, гудел медный колокол, звонил и звонил телефон, а Паркер упоенно рыдал, уткнувшись в колени своей жены, и думал, что Полли, собственно, не такая уж толстая и что Господь все видит, и гнев его будет страшен, и грешники получат свое, и замучит их нечистая совесть, и в следующее воскресенье миссис Маннинг устраивает ужин «а-ля-фуршет»: пюре из курицы, запеченное в тесте, зеленый горошек и фруктовый салат, и он, конечно, пойдет… пойдет… боже, на этот раз, наконец, пойдет…

Сэм сидел, не зажигая света, в мертвой тишине гостиной и едва ли отдавал себе отчет в том, что он делал в последнее время и что чувствовал. За темным окном полыхало зарево отдаленного пожара. Выли сирены. Тревожно гудели колокола. Звонил телефон, не один раз, но он так и не снял трубки.

Пронзительно закричал Питер: «Давайте помолимся, черт побери». И Сэм сказал раздраженно: «Заткнись, Питер, заткнись!»

Когда это началось? Вчера? Позавчера? Он потерял всякое представление о времени. Наверное, это началось в тот день, когда Гай Монфорд притащил в город беременную жену Лэрри. Ему деликатно сообщила об этом Руфь Кили. Сначала на него напал смех, а потом как-то само собой получилось, что он выпил раз и другой, пока не накачался до чертиков. Где это все случилось? Здесь, в его собственном доме? На фабрике? В гостинице «Линкольн»? У Пата? У него вдруг помутился разум, и пришло решение убить Гая Монфорда. Но он не смог его осуществить. Испугался. Ларсон ведь сразу узнает, чьих это рук дело, и его снова упекут в каталажку, где он будет день напролет торчать у зарешеченного окна и смотреть, как греются на солнышке старики, а под сенью деревьев играет в волейбол молодежь.

Он пошел на фабрику. Сидел в своем кабинете и прислушивался к монотонному клацанью машин, которое действовало ему на нервы. Он выпил еще три рюмки, и тут вошла Руфь Кили и сказала: «Остановись, Сэм». Он ответил: «Хоть бы она умерла. Руки ее в крови Лэрри, так пусть же и она истечет кровью и умрет, как умерла моя жена, пусть восторжествует справедливость». Собственные слова еще больше подогрели его гнев. Руфь возразила: «Не может быть, чтобы ты так думал, Сэм». Он закричал: «Тебе-то откуда известно, о чем я думаю? Уйди с моих глаз, Руфь!.. Ты слишком стара, Руфь! Между нами все кончено, так что катись отсюда к чертовой матери!»

Она заплакала и ушла. Он хотел остаться один, но ему мешали эти лязгающие машины. Он заткнул уши и вдруг вскочил, бросился в цех и побежал между рядами машин, скользя на мокром полу, дико вскрикивая: «Остановите их! Убирайтесь домой! Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое!»

Рабочие молча по одному разошлись. Машины замерли. Он был теперь один среди тысячи рыбьих голов и двух тысяч мокрых холодных глаз, которые смотрели на него из большой деревянной бочки. Теперь ему мешали рыбьи глаза. Он попытался сдвинуть бочку с места, но она оказалась слишком тяжелой. Тогда он накрыл ее, однако холодные глаза продолжали смотреть на него через деревянные планки. И тут у него созрел коварный план. «Хорошо, хорошо. Я ухожу. До свидания, рыбьи головы, до свидания, до свидания. Я выключаю свет. Вы теперь здесь полные хозяйки».

Потом он крался по цеху на цыпочках, стараясь, чтобы его не заметили из бочки. Нашел керосин и бесшумно разлил его по всему коридору, держась подальше от рыбьих голов. Сунув зажженную спичку в ворох стружек, подождал, пока языки пламени не начали жадно лизать деревянные стены. И спустя минуту услышал доносившиеся из бочки ужасные крики. Он буквально покатился со смеху. Спотыкаясь и хохоча во все горло, бросился к машине. Он ехал домой, а позади него все выше поднимались в небо языки пламени, на пожарной каланче гудел колокол.

— Будете знать! — ликуя, кричал он. — Оставьте меня в покое, оставьте меня в покое!

Миссис О’Хара возилась на кухне. Он злорадно сказал:

— Вы уволены! Убирайтесь, убирайтесь!

— Вы пьяны, мистер Макфай.

— Оставьте меня в покое.

— Есть предел всякому терпению. — Миссис О’Хара торопливо упаковала вещи и отбыла в Харпсуэлл к родственникам. Звонил телефон. Выли пожарные сирены. Истошно кричали рыбьи головы. Питер со своей жердочки, как всегда, чертыхаясь, предлагал помолиться.

«Давайте помолимся, — долдонил над его ухом Питер. — Давайте помолимся».

Сэм медленно повернул голову. Питер смотрел на него круглыми злыми глазами — рыбьими глазами на зеленой птичьей голове. «Оставь меня в покое», — цыкнул он на попугая. Питер недовольно заклохтал, и Сэм сказал ему: «Рыбы сгорели, ясно? Так что оставь меня в покое и прекрати таращить свои глупые глаза… Перестань смотреть на меня!»

Питер не шевельнулся, только низко наклонил голову и стал похож на безобразную хищную птицу. Охваченный страхом, Сэм все же постарался пересмотреть попугая, заставить Питера отвести злой немигающий взгляд. Но не тут-то было. Тогда он решил сделать вид, что не замечает этого дьявола. Но круглые глаза буравили ему спину. Он налил себе виски, расплескал половину рюмки и разразился неистовой бранью. Он был пьян и знал это. В голове его все спуталось от спиртного, может быть, он сошел с ума. Вот и прекрасно, пронеслось у него в голове. К черту все и всех — Гая и Маргрет, Руфь Кили и миссис О’Хара. К черту все эти рыбьи головы и тебя, Питер!

— Кыш! — Он резко повернулся, надеясь застать Питера врасплох. — Оставь меня в покое!

Попугай не отводил немигающих глаз.

— Кыш из моего дома!

Самодовольные круглые глаза напоминали ему о Руфь Кили, о далеком прошлом, о том, что он потерял безвозвратно. Кровь ударила ему в голову, и он, вскрикнув, бросился на попугая.

Питер уже суматошно поднимался по лестнице, время от времени вспархивая, когда Сэм, сломав его жердочку, растянулся на полу, весь обсыпанный песком и пометом.

Питер в панике пронзительно вскрикивал. Сэм с трудом поднялся на ноги и страшно ругаясь, погнался за попугаем вверх по лестнице. Забежав в свою спальню, поскользнулся и упал на туалетный столик, с которого полетели щетки и лосьоны после бритья, запонки и тоник для волос, потом бросился в гостиную и увидел, что Питер пытается укрыться за портретом его умершей юной жены. Сэм ринулся на попугая, но тот выскользнул из его рук, а портрет в золоченой раме грохнулся на пол и разлетелся на куски. Потом он побежал назад, вниз по лестнице, через коридор на кухню, вернулся в столовую, снова примчался в гостиную, еще раз выскочил в коридор. Все это время Питер отчаянно кричал и хлопал бесполезными крыльями, а Сэм спотыкался и падал, срывая занавески, бил посуду, ломал мебель, свозил ногами плетеные коврики, смахивал со стен картины, а с полок — бесчисленные безделушки, думая лишь о том, что Питер — это его последняя связь с прошлым, которую необходимо порвать во что бы то ни стало..

Наконец, в гостиной, он поймал-таки попугая. Питер кричал, как сумасшедший, и яростно клевался, вырывая из руки Сэма окровавленные куски. Сэм, вцепившись в него мертвой хваткой, крутил голову попугая, которая продолжала издавать дикие крики, крутил до тех пор, пока руки его не обагрились кровью. Из кривого клюва вырвался последний булькающий звук, и все затихло. Сэм сидел на коврике, а с полочки над камином смотрел на него прадед-моряк. Его окружали семейные реликвии: морские раковины, реверское серебро, безделушки из слоновой кости и порванный китайский гобелен. Он сидел и держал на коленях, обтянутых серыми фланелевыми брюками, мертвую зеленую птицу с открытыми, наблюдающими за ним глазами.

Наконец-то он остался один. Но неожиданно ему стало страшно. «Питер, — прошептал он в тишине. — Питер?… Питер?» Не дождавшись ответа, Сэм расправил скрученную шею и стал нежно баюкать попугая, низко склоняясь к все еще теплому тельцу, ярким зеленым перышкам, забрызганным кровью. «Давайте помолимся. — Он горестно оплакивал мертвую птицу и свою бесполезную жизнь. — Давайте помолимся, черт побери, давайте помолимся».

Глава XL

В первые три дня после родов Мар была в веселом расположении духа, строила планы на будущее. Лишь несколько повышенная температура свидетельствовала о болезни. Она не нормализовалась и на четвертые сутки, а ночью у Маргрет начался сильный жар.

— Я назначил грамм стрептомицина четыре раза в день, — объяснял доктор Келси, — но вынужден был, к сожалению, увеличить дозу. Она жаловалась на шум в ушах.

— Но прошло уже четыре дня, — стоял на своем Гай.

— Да… Каверна открылась, Гай. На самом деле она была более обширной, чем показывал рентген, палочки продолжают бурно размножаться, несмотря на стрептомицин… затронуто второе легкое, заражена кровь.

— Она поправится, — упорствовал Гай.

Доктор Келси подергал косматые брови. «А ребенок держится молодцом, хотя, казалось бы, давно должен умереть. Конечно, сказать с уверенностью, что он выкарабкался, мы сможем не раньше, чем через три месяца. И вообще… все как будто встало с ног на голову… у меня даже есть ощущение какого-то фатума, Гай. Похоже, что ни от тебя, ни от меня, ни от медицины ничего не зависит, и исход предрешен.

— Она будет жить. И ребенок тоже.

— Гай…

— Не хочу ничего слушать!

Но он знал, что Мар уже не встанет. Продержится, может быть, еще несколько дней или неделю. Рентгеновские снимки оптимизма не внушали. Мар начала кашлять, жаловаться на боли в груди. Стали колоть морфий, по четверти грана каждые восемь часов, каждые шесть часов, каждые четыре часа…

— Расскажи мне о езде рысью, — прошептала она, когда Гай сел на краешек ее постели, глядя поверх ее головы на мыс Кивера, залив и «Джулию», которую, видно, уже не придется гнать в бухту Лесная. — Расскажи мне… расскажи мне…

— Когда едешь рысью, вставать нельзя. Бедра надо сильно прижать к бокам лошади и…

— И гибко держаться в седле, дорогой.

— Да, пока как следует не приноровишься.

— Не забывай, дорогой.

— Да.

— Помни все, чему я тебя учила.

— Да.

— Мы уедем на следующей неделе… в следующем месяце…

— Да.

— О Гай… О мой дорогой Гай. Ты сердишься на меня, правда? Если бы я не села тайком в яхту, если бы мне сделали кесарево сечение, со мной, наверное, сейчас было бы все в порядке… вот только для ребенка это был, может быть, единственный шанс… Не знаю… Не знаю… Я молюсь за нашего малыша, но мне жаль и себя. Мы все-таки поедем в Аризону, верно? Непременно поедем… — По щекам ее медленно катились слезы, потому что она тоже понимала, что вдвоем они уже никуда не поедут.

Гай жил словно в оцепенении. Он приезжал или приходил пешком в больницу, потом снова возвращался домой, иногда два-три раза на дню. Обычно вел себя так, как будто улицы были безлюдны, — смотрел прямо вперед через ветровое стекло или же шел, уставившись себе под ноги, — и отлично понимал, что у людей есть причина не любить и даже ненавидеть его. Он одурачил их, сыграл на их симпатиях, манипулируя ложью или полуправдой, и теперь ни от кого не ждал сочувствия — ни себе, ни даже Мар.

Впрочем, изредка кто-то заговаривал с ним или он сам перебрасывался с кем-то словом-другим. Однажды он обогнал Нэнси Месснер, которая как-то очень повзрослела за время его отсутствия. Она уволилась из «Кроникл», и глаза ее перестали быть простодушными и наивными, они смотрели теперь на мир цинично и жестко. Он поздоровался: «Привет, Нэнси». И Нэнси вдруг резко повернулась и посмотрела ему в лицо горящими от ненависти глазами: «Мужчины — свиньи, свиньи — все без исключения», — и быстро зашагала прочь, считая, видимо, что сказала все.

Мейди Боллз окинула его пренебрежительным взглядом. Эдна Уэллис от смущения не знала куда девать глаза. Даже теплая компания у Пата встретила его весьма прохладно. Отчужденно. Повернувшись к нему спиной, завсегдатаи ресторана обсуждали что-то очень тихо, и это лишало его возможности вступить в разговор. Он решил, что ноги его больше не будет у Пата. Когда все кончится, он уедет из города и на этот раз навсегда.

Среди моря неприязни попадались иногда редкие островки теплоты и понимания. В гостинице «Линкольн» Бетси, низко наклонившись к его столику, сказала: «Если бы ты знал… если бы ты только знал…» Но кто его действительно поразил, так это Паркер Уэлк. Вышагивая рядом со своей толстухой-женой и приехавшей погостить раздобревшей дочерью, он уже не выглядел прежним пакостником. «Рад возможности познакомить тебя с моей дочерью… Алиса живет в Питтсбурге», — он говорил медленно, усталый старик, несказанно усталый, утративший всякий интерес к чужим грехам и порокам.

А вот судья Маннинг совсем не изменился. Держался по-прежнему дружелюбно и с достоинством, опирался на трость и говорил надтреснутым старческим голосом. «Не хочу кривить душой, Гай. Ты обманул людей. Обманул и меня, что тут говорить. Но когда человека судят, когда на карте стоит ни больше ни меньше — сама его жизнь, — по-моему, в такой ситуации все средства хороши. Да и, в конце концов, ведь не было же лжи как таковой, ведь Колин и не спрашивал тебя о жене Лэрри… Он так ни разу о ней и не спросил». Судья, добродушно посмеиваясь, раскачивающейся походкой зашагал прочь.

Но в целом горожане были, конечно, настроены враждебно. Гай знал это и не винил их, а пожалуй, даже симпатизировал их чувствам. Он всячески избегал контактов с людьми и думал, день и ночь думал о том, что Мар умирает. И беспрестанно спрашивал себя — почему. Может быть, потому, что он в самом начале не настоял на аборте? Или потому, что поверил в Бога и науку, и они, уже во второй раз, предали его? Почему?… Почему он погубил тех, кого любил, — сначала Лэрри, а теперь Мар? Тех, кого любил, и даже тех, чья жизнь лишь соприкоснулась с его собственной…

Взять хотя бы Берта Мосли, которого жестоко избили и практически вышвырнули из города. А ведь именно из-за него Берту пришлось спешно покинуть Ист-Нортон, из-за него до помрачения рассудка напился, а потом поджег собственную фабрику Сэм. Из-за него отец Лэрри остался совершенно один, выгнав из дома даже свою кухарку, миссис О’Хара. И когда Ларсон Уитт вошел в тот вечер к нему в гостиную, Сэм, поджав ноги, сидел на полу и истерично рыдал, уткнувшись лицом в зеленые перья мертвого попугая. Сэма забрали на следующее утро. Он покорно сел в машину, и никто уже не надеется увидеть его снова.

Лэрри — Мар — Берт — Сэм. Все так или иначе пострадали, даже Фрэн Уолкер, которая, похоже, не отдавала себе отчета в том, как жестоко он с ней поступил, Фрэн Уолкер, которая тратила свое свободное время на уход за Лэрри, а теперь — за Мар, которая приносила ему кофе и говорила ему слова утешения и относилась к его сыну, как к собственному ребенку, и, похоже, не помнила обиды.

Гай удивлялся ей. Иногда, сидя у постели бледной, бесчувственной Мар, он поднимал измученные глаза и видел в дверях Фрэн Уолкер. Ее золотистые локоны ниспадали на плечи, в голубых глазах отражался солнечный свет, а белый накрахмаленный халат казался воплощением здоровья и чистоты. Он молча смотрел на нее и думал о том, как странно все получается, как странно, что эта девушка, безнадежно запутавшаяся в своих собственных чувствах, покаявшаяся в тысяче грехов, производила теперь впечатление самого непорочного человека в городе.

Когда уходила Фрэн, он опять смотрел на белые простыни и белое лицо Мар, а она иногда шептала: «Помни, дорогой, когда ты будешь учить нашего сына ездить верхом — Лэрри, ты должен назвать его Лэрри, — помни, дорогой, нельзя переходить с рыси на галоп… никогда, дорогой, никогда». И он, как эхо, откликался: «Никогда, никогда». «Никогда» — это теперь их пароль на вечные времена, думал он, и прижимался лицом к бледной щеке, и временами не мог сдержать безутешных слез.

К вечеру одиннадцатого дня жизни Лэрри Монфорда Маргрет открыла глаза и заговорила ясным спокойным голосом, впервые за последнюю неделю.

— Привет, — сказала она тихо. — Привет, дорогой.

— Здравствуй, любовь моя. — Он наклонился и поцеловал ее. Заглянув в черную бездну ее глаз, спросил: — Тебе лучше?

— Я прекрасно себя чувствую, дорогой. Все мне кажется просто восхитительным.

— Ты сама — чудо, — сказал он.

— Как наш милый малыш?

— Понемногу набирает вес.

— Думаешь, он будет атлетом?

— Непременно.

— Красавцем?

— Кумиром женщин.

— Добрым и замечательным, как его отец?

— Храбрым и красивым, как его мать.

Слабо улыбнувшись, она сказала:

— Все теперь кажется таким прекрасным. Обед в китайском ресторане, и наши прогулки на яхте, и наша любовь. Помнишь, как мы тушили на костре моллюсков, завернув их в водоросли, и как искали в песке наконечники стрел… А наша свадьба, дорогой? Помнишь, как Фрэнсис Треливен бренчала на расстроенном пианино, ты тогда был ужасно серьезный а маленький мистер Блассингейм прыгал вокруг нас по всей гостиной… Счастье, дорогой… счастье.

Она засмеялась. Смех был высокий и радостный. Однако через мгновение он превратился в кашель. Она попыталась сесть, но не смогла. Не отрывая от него блестящего взгляда, Мар сотрясалась от кашля, который становился все слабее и слабее, а глаза, между тем, сияли все ярче и, казалось, видели что-то недоступное ему. И не было в них ни страха, ни обиды, ни сожаления. «Счастье, дорогой…» — шептала она между приступами кашля и, наконец, очень спокойно — почти умиротворенно — закрыла глаза.

Красное солнце купалось в водах залива. Гай стоял у окна и смотрел на красные паруса, которые покачивались на красных волнах.

Он услышал, как в комнату вошел, глухо стуча по линолеуму тяжелыми башмаками, доктор Келси. Он что-то сказал Фрэн Уолкер. Зашуршали накрахмаленные простыни. «Гай…»

— Посмотри, какое солнце.

— Хочешь, я отвезу тебя домой?

— Нет, спасибо я пройдусь пешком. — Он повернулся и вышел из комнаты, не взглянув на кровать.

Когда он проходил по коридору мимо Иды Приммер, сидевшей за столиком дежурной медсестры, она сказала: «Я очень рада, что сегодня миссис Монфорд чувствует себя лучше». Он ответил: «Да, ей сейчас хорошо», — и спустился на лифте на первый этаж.

Раскинулись под теплыми лучами заходящего солнца огромные вязы. Уже целую неделю съезжались в Ист-Нортон первые отдыхающие. Одетые в бермуды и яркие рубашки, они со смехом толкались на тротуаре. Он их не замечал. Он думал, что вот, когда Джулия умерла, позвонил мистер Худ из похоронного бюро и спросил, на какую сторону она зачесывала волосы, а он не помнил. Мистер Худ попросил принести ее любимое платье, а ведь она всегда предпочитала рубашку и брюки. Нет, это не пойдет, сказали ему. А Мар совсем не носила пробора. Это он знал точно. Но любимое-то платье у нее должно быть… Только бы вспомнить.

Он налетел на встречного прохожего. «Куда тебя несет?»

— Домой. Я иду домой… — Он возвращался домой с похорон Джулии и всю дорогу обдумывал, как расскажет ей, кто там был, что говорили люди и что чувствовал он сам. Однако Джулии дома не оказалось, и это удивило его. Он на всякий случай трижды позвал ее по имени. Эхо разнеслось по пустым комнатам, и до него, наконец, дошло, что Джулия оставила его навсегда.

Солнце слепило ему глаза. Он подумал, что Мар умерла и дома его никто не ждет. Можно, конечно, пойти в «Линкольн» и напиться. Можно вывести в море «Джулию». Но назавтра он все равно протрезвеет. А яхта вернется к причалу. И он продолжал идти навстречу слепящему солнцу. Споткнувшись, прислонился к фонарному столбу у магазина Кастнера. Старый мистер Кастнер выглянул из-за выставленных в витрине рулонов яркой материи. Мимо прошла компания отдыхающих. Захихикал над ухом женский голос: «Боже, да он пьян в стельку».

Нет, он не был пьян. Выпрямившись, Гай увидел золотой крест на колокольне церкви Святого Иосифа. Он горел как солнце, проникал в мозг и притягивал к себе с такой силой, что Гай вдруг побежал. Спотыкаясь и падая, он бежал по залитым светом предзакатного солнца улицам все быстрее и быстрее, мимо супермаркета и винного магазина, черных пушечных ядер и удивленных прохожих, бежал, как слепой, к сияющему золотому кресту, пока, наконец, в полном изнеможении, не уперся в чугунные ворота церкви Святого Иосифа. Ухватившись за металлические прутья и тяжело дыша, он смотрел, как быстро садится солнце и наступают сумерки.

— О Боже… О Боже милостивый! — Гай толкнул ворота, и они со скрипом распахнулись. Тяжело волоча ноги, он поднялся по ступенькам и открыл тугую дубовую дверь. Потом двинулся к алтарю и большому распятию, тускло блестевшему в неясном свете, который пробивался через оконные витражи. Он встал на колени, изо всех сил стараясь вспомнить нужные слова, давно позабытый им ритуал. Но все попытки были тщетны, и он сказал первое, что пришло ему в голову: «Боже… Почему?… Почему Ты позволил ей умереть?… Почему?… Почему? Ведь я так сильно ее любил. Так сильно… О Боже, я любил ее… я любил ее… я любил ее…»

С минуту он беззвучно рыдал, закрыв лицо дрожащими руками. Потом очень медленно поднял голову и снова посмотрел на распятие, и вдруг ему все стало ясно, и он сказал: «Да, ребенок… ребенок… Ребенок был вначале, и теперь, в конце, снова ребенок… Грехи отцов, грехи матерей… Я все понял… Я понял и обещаю Тебе, клянусь Тебе… Если Ты сохранишь ему жизнь… Если не обойдешь его своей милостью… Клянусь, что грехи никогда не коснутся его чистой души… Я клянусь, клянусь, если он останется жив и если Ты не покинешь меня, Боже… Пойми меня… Было время, когда я молил о смерти, но теперь я молюсь за жизнь… Пойми меня и прости мне мои прегрешения, и помоги мне, Господи…» Поток покаянных слов, казалось, никогда не иссякнет, но вот, наконец, Гай опустошенно замолчал, поднялся с колен, механически повернулся и невидящим взглядом посмотрел на седого старика в черной рясе, опирающегося на изогнутую трость.

— Отец Серрано, — сказал Гай. — Святой отец… Я вовсе не Бог.

— Но сотворен по Его образу и подобию, — ответил старик и коснулся его руки.

Стемнело. Тоскливо скулил Цезарь. Фрэн включила на кухне свет и налила в собачью миску мясного супа. Она выглянула в заднюю дверь, потом вернулась в гостиную, села и стала ждать, слушая, как глухо шмякаются о сетку майские жуки. Прогудела в темноте машина, засмеялся ребенок, закричали над заливом чайки. Наконец, послышались шаги, дверь открылась и вошел Гай.

Он выглядел усталым, но каким-то странно успокоенным и, казалось, вовсе не удивился ее необычному визиту. Она сказала:

— Гай… Садись, Гай.

Он опустился на диван, глядя прямо перед собой.

— Дверь была незаперта, и я вошла.

Он кивнул.

— Я насчет ребенка, Гай. Насчет Лэрри. Он будет жить… Я знаю это наверняка… Шестое чувство. И когда его выпишут из больницы, о нем кто-то должен позаботиться.

— Я уезжаю, — сказал он. — Навсегда.

— Нет.

— Люди никогда не простят меня.

— Простят. Не забудут, но простят. — Она села рядом с ним и сказала: — Послушай, Гай… Я хочу жить здесь и ухаживать за Лэрри… Я буду ему нянькой. — Он покачал головой. Она сжала его руки и продолжала: — Послушай и, пожалуйста, постарайся понять… Да, я люблю тебя… Всегда любила и буду любить… Но я понимаю, каково тебе сейчас. Я знаю, как любил и что потерял ты… Поэтому я обещаю не лезть к тебе со своей любовью, не мучить тебя и не стоять у тебя на дороге. Но тебе тоже кто-то нужен, Гай… Как и Лэрри…

Он не ответил. Она тронула его за руку и сказала:

— Он будет жить, Гай, посмотришь… И неужели ты не понимаешь, что, кроме нас, у него никого не осталось… и я так люблю вас обоих, что мне иногда кажется — это и мое дитя тоже.

Он продолжал молчать. В дверь постучали. Поколебавшись, она встала и пошла открывать. За порогом стоял Шеффер-пьяница. Он был одет в свой потертый старомодный костюм, как всегда безукоризненно чистый: гетры, высокий жесткий воротник и свободно завязанный галстук с большой булавкой. Гладко выбрит, тщательно причесан, почти трезв и чем-то явно напуган.

— В чем дело, мистер Шеффер? — Не отвечая, старик прошел мимо нее в комнату. Он посмотрел на Гая, и тот, взглянув на морщинистое подергивающееся лицо, нерешительно поднялся. Старик шел к нему, бормоча хриплым пропитым голосом:

— Мне очень жаль… Я все понимаю… Не знаю, имеет ли это для тебя какое-нибудь значение, но я на твоей стороне, и ты можешь рассчитывать на меня… — Он хотел еще что-то сказать, но вдруг осекся.

Гай сказал:

— Спасибо… Если бы вы знали… Спасибо.

Неожиданно старик заплакал. Потом, взяв себя в руки, неловко усмехнулся:

— Надо бы выпить… Весь день во рту не было ни капли… Ни капли, и сейчас, ей-богу, грех не промочить горло. — Он засмеялся, а глаза его были мокры от слез. Тронув Гая за рукав, он нетвердой походкой вышел из комнаты и исчез в темноте.

Фрэн закрыла дверь и, нахмурившись, удивленно спросила:

— Ты что-нибудь понимаешь, Гай?

Он не ответил.

Она снова села и внимательно посмотрела на него. Гай сидел, уставившись в пол. Выглядел усталым, но довольно спокойным, как человек, только что закончивший долгий изнурительный бой, но уверенный в том, что, набравшись сил, будет сражаться снова.

Бились о сетку ночные насекомые. С залива доносились громкие крики чаек. Скулил и терся об ее колени Цезарь. Фрэн погладила его по голове и сказала:

— Все в порядке, старик. — Потом взглянула на Гая: — Кофе будешь?

— Да… Спасибо, Фрэн.

Она встала и пошла на кухню. В отличие от кофе, кофейник Фрэн искала целую вечность. «Сливки, сахар?» — спросила она, заглянув в гостиную.

— Черный и без сахара, пожалуйста.

— Ну, что ж, теперь буду знать. — Она смотрела на булькающую воду и думала о том, что ей предстоит еще многое узнать и многое запомнить. Но пройдет время… оно ведь не стоит на месте… И будет, обязательно будет жить маленький Лэрри, а она будет ждать, ждать, сколько потребуется… как ждет сейчас, застыв у плиты, глядя на медленно поднимающийся кофе, ждет и возносит молитвы в эту теплую летнюю ночь.

Примечания

1

Горячие подрумяненные ломтики хлеба. — Здесь и далее примечания редактора.

2

Вымышленный город на полуострове Кейп-Код.

3

Город на южном побережье полуострова Кейп-Код, штат Массачусетс.

4

Город на южном побережье полуострова Кейп-Код. Восточнее Фалмаута.

5

Мореходная яхта типа «бота», длиной 9,76 м, шириной 2,44 м, с палубой, рубкой со штурвалом и каютой.

6

Период экономического спада в США 1929–1932 гг.

7

Конечные железнодорожные станции на полуострове Кейп-Код, штат Массачусетс, северо-восточное побережье США.

8

Злокачественная лимфома.

9

Римский бог вина и веселья.

10

Лидер организации «Сыны свободы», принимавшей участие в борьбе английских колоний в Сев. Америке за независимость в 1773 г.

11

Слова из песни. — Прим. пер.

12

Такова жизнь… такова смерть (фр.). — Прим. пер.

13

Агентства Юнайтед Пресс и Ассошитед Пресс.

14

Опытный рыбак узнал тип яхты до ее реконструкции. — Прим. пер.

Content

Чарльз Мерджендал
Куст ежевики

ЧАРЛЗ МЕРДЖЕНДАЛ И ЕГО КНИГА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Примечания