Проскурин П. Л.

Собрание сочинений в 5-ти томах: Том 1

В. Чалмаев

СОТВОРЕНИЕ СУДЬБЫ

.. Дай мне до самого конца,

Единоборствуя с собою,

Остаться с факелом гонца,

Горящим над кромешной мглою.

Петр Проскурин. «Зов вершин»

…Обостренное любопытство к житейской биографии художника, к происшествиям личной жизни — не лучшее, вероятно, достижение литературного обихода наших дней. Иных поэтов это преувеличенное внимание публики к канве личной жизни заставляет создавать нарочито наглядные и «зрелищные» эпизоды биографии. Все так «занятно», так «нетрадиционно»!.. И уже как бы не «позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех»! А самых сложных, углубленных в социально-философскую проблематику эпохи, художников поверхностное и дурное любопытство ставит даже в неловкое положение — им «нечем» насытить его! «Хожу, курю и думаю», — сказал как-то о своей, «неинтересной» повседневной жизни Андрей Платонов.

Бесконечное пространство жизни, освоенной философско-исторической мыслью, преображенной в особый художественный мир, поглощает у настоящего художника всякие житейски-биографические подробности. Сотни раз «расщепляя» свой духовный опыт для создания разноплановых характеров, такой художник как будто забывает о том, чтобы запечатлеть себя, свой частный быт. Само время, бросая яркий свет на страницы книг романиста, оставляет в тени человеческое лицо писателя. И он нередко ощущает, как И. А. Бунин, что у него «нет чувства своего начала и конца» («Жизнь Арсеньева»).

Художественный мир, созданный лауреатом Государственных премий РСФСР и СССР Петром Проскуриным известной серией эпических романов, которую открывают романы «Горькие травы» (1964) и «Исход» (1966) и, как высшее достижение, завершают «Судьба» (1973) и «Имя твое» (1977), — это своеобразная, по-своему ограниченная и в чем-то увеличенная модель реальных судеб родной для писателя Брянщины. Этот художественный мир, включающий философски осмысленные события 30-х годов — коллективизацию, создание социалистической индустрии, события Великой Отечественной войны и, наконец, послевоенный атомный рывок страны, завоевание космоса — особая, вечно формирующаяся «галактика».

А где же сам автор? Как же отыскать героев, позволяющих увидеть не просто страничку биографии художника, а «завязь» его весьма сложного писательского характера?

Всматриваясь в обширнейшее, многофигурное полотно монументальных романов Петра Проскурина, его повестей и новелл, таких героев отыскиваешь с немалым трудом. Но найдя их, не просто ступаешь на тропинки детства и юности художника. Становятся очевидны истоки эпического мышления писателя, истоки народности и гражданственности его таланта.

«Родом из войны»… Так можно сказать о Петре Проскурине. И не просто из войны, а войны, прошедшей через его родную Брянщину, через его детство и юность. И с одной пространственно-временной точки на карте войны и началась самая важная страница его жизни.

…Летом 1943 года брянская земля, освобожденная от фашистских полчищ, являла собой картину небывалого разорения, о многом говорившую человеческому разуму и чувству. Развалины древних русских городов с проржавевшими, погнутыми балками, грудами дымящегося кирпича… Трепет, скрежет клочьев рваной жести по обнаженной балке, груде камня, другому куску проржавевшей жести был странной пугающей «музыкой» в ночной тьме… Пепелища безлюдных деревень — пепел был уже спрессован, прибит как пленка к земле дождями и ветром еще в 1941–1942 годах… Воронки и рвы в полях, вымахавший в рост человека бурьян на обочинах дорог…

Печальные приметы хрупкого человеческого жилья — темная яма погреба в кольце крапивы, груда кирпича и неестественно высокая оголенная печь, сиротливая стайка задичавших яблонь — они говорили о страданиях, о глубоких ранах самой земли. Война, как заметил А. Т. Твардовский, побывавший в том же 1943 году на соседней смоленской земле, «обживает и преображает на свой лад любую местность», вносит нивелирующее, скорбное однообразие разрушения в любой край. Здесь, на Брянщине, это удручающее однообразие запустения было особенно тяжким.

Но, пожалуй, именно здесь, у кромки Брянских лесов, в их раскаленном священной ненавистью пространстве впервые после освобождения открылось взору и нечто иное, говорившее о бушевавшем долгие месяцы сражении… Груды битой фашистской техники, ржавевшей уже с осени 1941 года, — на лесных дорогах. Обломки орудий, смятые грузовики, снарядные ящики — в кюветах шоссе. Локомотивы и остовы вагонов, выброшенные, казалось, вулканическим взрывом, — у мостов и насыпей железных дорог. Колючая проволока, сдернутая с кольев, спутавшаяся в комки. Темные громады разбитых танков, придавившие невысокие холмы, источавшие душный запах тления и гари. Как страшили они и возбуждали воображение уцелевших деревенских мальчишек!

И везде — мины, мины, мины… Зловещая паутина минных полей, паутина смерти, затаившейся и под узловатым корнем березы, и у порога уцелевшей избы, и на тропинке к одинокому колодцу. Особенно густой была она вокруг партизанских лесов…

В 1943 году Петру Проскурину, родившемуся в 1928 году в орловском поселке Косицы, было пятнадцать лет. Он был в эти месяцы буквально выброшен событиями взрывной силы — Курской битвой, наступлением Советской Армии — из родного поселка. Выброшен как щепка в водоворот скитаний по хуторам, лесам, возвращений на родные пепелища, в водоворот смертельных опасностей. На грандиозном, весьма изменчивом полотне событий, среди движущихся к фронту воинских колонн, среди полей, в которых веером лежала вокруг воронок черная земля, в робких, жмущихся к обочине группах крестьянок и стариков сейчас нелегко, конечно, отыскать фигуру истощенного в беспрерывных «бегах» от фашиста деревенского юноши.

И все же — биография всякого художника неизменно оживает, возрождается в преображенном виде в его произведениях. Попробуем отыскать эту фигуру, всмотреться в нее.

…Лесная дорога, уходящий на запад широкий — среди хлебов — след танковых гусениц, «перемоловших» до срока светло-зеленую рожь… Измученные ожиданием, разлукой, тревогой люди идут вслед за армией из лесов, оврагов, хуторов в родные деревни, торопясь, надеясь на скорую встречу с родными, отгоняя тревожные предчувствия о судьбе дома, родни. «Самое главное — немца стронули, немец ударился в бег!»

Кого же мы видим на этой узкой лесной дороге, идущей мимо мин, воронок, выбросов земли? В рассказе «Снова дома» — это бабка Палага и ее четырнадцатилетний внук Захар.

«Бабка Палага, широко переставляя усталые, мосластые ноги, не отставала от своего внука, четырнадцатилетнего худого Захара с лохматым затылком, и на ходу все думала: может, им еще повезет — и Авдотья, ее дочь, с младшим внуком Толиком отыщутся, всякие чудеса в жизни бывают, господь не без милости, думала бабка Палага, поднимая босыми ногами с черными, потрескавшимися пятками тяжелую пыль с дороги.

Бабка Палага несла всякую всячину, связанную полотенцем и перекинутую через плечо. Впереди висела плетеная корзина с крышкой, где сидела белая кура — бабка сумела ее сохранить на семя; сзади покачивался тяжелый узел с разным барахлом: четыре миски — три глиняных и одна жестяная, мешочек фунтов на десять пшена, немного сольцы, рваные Захаркины штаны и рубаха. И раза два уже бабке Палаге пришлось с помощью Захара перебираться через траншеи, пересекавшие дорогу…»

Стоит чуть пристальнее вглядеться в фигуру долговязого подростка Захара, о котором бабка думает — «не иначе как от страха парня вытянуло», в подробности его и бабки жизнеустройства в уничтоженном родном селе, как легко узнаешь страницу биографии самого Петра Проскурина, ощущаешь горький вкус его «хлеба ранних лет».

Народ — имя твое, вернее, первое из человеческих имен… Острое ощущение причастности к чему-то великому, беспредельному, неостановимому рано испытал будущий писатель. Инстинкт гнезда, обостренное понимание опасности отбиться от потока людей одной с тобой судьбы, от семьи и рода, — в сущности, очень многие из тех «глубинных зовов» степи, земли, истории, что слышат герои романа «Судьба» и «Имя твое», — всё формировалось в Проскурине незаметно, хотя и с беспощадной прямотой, реальными поворотами событий.

…Горькими были его впечатления от встречи с родным домом, с улочками тихого до войны городка Севска. «С какой-то устрашающей яркостью вижу в Севске, — вспоминал Проскурин, — на городской площади виселицу, а на ней трех партизан. И один — совсем мальчик, лет двенадцати…»

А до возвращения в родной поселок, еще весной, было отступление — нет, не к своим, — просто немцы очищали зону обороны от ненужных «элементов», не думая об их участи, от партизанских соглядатаев… «Я тянул сани с маленьким братишкой. Шли мы через луг, который был почти весь покрыт талой водой, — рассказывал в одной из бесед писатель. — У немцев стали бить тяжелые шестиствольные минометы. Летит мина, и такое ощущение, что сейчас именно в тебя попадет. Все внутри сжигала какая-то опустошающая жажда. Я стал пить из воронки. И вижу — лежит прямо передо мной оторванная рука. Я ее чуть губами не касаюсь… Отсюда, пожалуй, ощущение войны и самого главного в ней — ее античеловеческой сущности».

Простое накопление впечатлений, знаний, насыщение себя информацией еще не делает человека художником. Истинный художник не тот, кто много знает, ибо всякое «много» всегда относительно, условно. Карлик, влезший на плечи великана, как сказал Гейне, видит даже дальше и следовательно чуть «больше» великана. Но… Но в карлике «нет биения гигантского сердца», и потому он не способен ничем обогатить мир, пережить и одухотворить увиденное.

В неопубликованном фрагменте «Страницы автобиографии» — снова цепочка воспоминаний — Проскурин, оценивая впечатления юности (1943–1946), писал о стихии народной жизни, невольно «учившей» и его многому:

«Все эти годы — работа, работа, работа. Крестьянская, когда не считают времени и сил, и все-таки по вечерам — песни и гармошка. А с самого начала, когда немцы были разбиты на Курской дуге и мы вернулись в поселок, жили в немецких землянках… Вокруг брошенные мины, снаряды, разбитые танки, гранаты, на десятки километров минные поля и ряды колючей проволоки, в кустах, в зарослях находили трупы немцев и стаскивали с них сапоги — крепкие, кованые — на пять лет потом хватало… А на солдатских, широких, на весь орудийный расчет, нарах отходила бабушка Настя, мать матери, она умирала от живота, чего-то съела невпопад, и истощенный организм не смог пересилить расстройства. Ее отпаивали травами, настоем сушеных метелок конского щавеля, но ничего не помогло. А наши войска все шли и шли, к Днепру, на Киев, и я только недавно, через два десятка лет, понял скорбную торжественность и величие того времени. А тогда, несмотря ни на что, была радость, радость освобождения, радость от возможности спокойно спать, ходить, не скрываясь, дышать и смотреть в небо без страха».

Что рождали подобные впечатления в душе пятнадцати-семнадцатилетнего юноши?

Если говорить о главном моменте внутренней биографии Петра Проскурина в эти годы, то он и состоял в затянувшейся, мучительно-сложной попытке осознать себя через судьбу народа, «определиться в событиях», опираясь на впечатления реальной жизни.

Стихи тех лет — а их за неимением бумаги будущий писатель писал на иллюстрациях Г. Доре к Библии — утеряны, забыты. Но чем иным, если не эпизодом внутренней биографии, фрагментом ритмически организованной исповеди, навеянной, конечно, по-ученически тщательно усвоенными «Словом о полку Игореве» и гоголевскими монологами о Руси, является одно из лирических отступлений в первом романе Проскурина «Глубокие раны». Слишком тонка, «прозрачна» здесь перегородка между литературой и дневником… Слова горят трепетным светом юной души. «Огонек» мысли колеблется на ветру, но он упрям, дерзновенен…

«Русь! Вздыбилась ты, огромная и неоглядная, заслонила истерзанной грудью Вселенную, и заалели снега твои от крови, поредели леса твои от пламени…

Неисчерпаемыми оказались силы твои. Скажи, Русь, как назвать тебя? Несгорающим факелом, осветившим жизнь человечеству на многие годы вперед? Страдалицей? Героиней? Ты и то, и другое, и третье, Русь!

Похожа ты на звенящий полет стрелы, на шелест знамен. Но стонут дочери твои, угоняемые на чужбину, и падают сыновья твои, раскидывая руки, мутнея взглядами, падают, чтобы никогда не встать. И, очевидно, поэтому перепоясалась ты, Русь, по белому снежному платью трауром многочисленных пепелищ…»

Все мы, в известном смысле, живем на содержании юности… Это юношеское стремление увидеть сразу всю Россию, научиться мыслить о судьбах народных — не в нем ли истоки главных свершений писателя?

..После службы в Советской Армии, где Петр Проскурин по-прежнему продолжал писать стихи, он решил по вербовке уехать на Дальний Восток. Здесь — на Камчатке — он и проработал три с половиной года — лесорубом, сплавщиком леса, шофером, плотником. Пылкое юношеское воображение, искавшее жизненной опоры в своем «полете», пробуждающийся талант художника неожиданно обрели в Камчатке, в сопках Приамурья, в порожистых реках, близком океане, в нелегком, граничащем с подвигом труде рабочих желанную «фактуру», достоверный фон. Для чего? Для достоверного, отнюдь не бесплотного воплощения самых обобщенных мыслей о Родине, ее исторических судьбах.

«Мы возвращались со сплава к месту постоянной работы уже осенью, — вспоминал Петр Проскурин об одном из эпизодов своего житья-бытья на Камчатке. — Как-то мы остановились на ночь у невысокой безымянной сопки, и, пока суть да дело, четверо из нас решили взобраться наверх, посмотреть. Таких звучных красок, как в тот раз, я уже больше не встречал. В той стороне, где стояла вечерняя заря, дымил вулкан, и дым его тяжелой, расплавленной тучей стоял неподвижно, он-то и придавал всем другим краскам особое свечение, и все было настолько прозрачно, что угадывались и казались издали необычайно хрупкими небольшие изломы сопок. Представляете, тончайший малиновый, розовый, лимонный, темно-красный цвета и черные снизу: четкие громады сопок со всех сторон. И тишина, совершенно фантастическая тишина. Того и гляди, появится какое-нибудь сказочное, неземное совершенно существо» («Страницы автобиографии»).

В суровых просторах Камчатки, где «человек стоит ровно столько, сколько стоят его божества» (Экзюпери), будущий писатель столкнулся с людьми, в которых словно в замороженном, оледенелом состоянии жил огромный внутренний драматизм. Огонь под пеплом, головешки грандиозных пожаров — таковы многие характеры, собиравшиеся у таежных костров. По своей и чужой воле. Были здесь и идеалисты, «разбившиеся» о какие-то сложности и грубые преграды жизни. Были юноши, жаждавшие увидеть край света, бросившие вызов домашнему уюту. Были и такие, как будущий герой «Судьбы» и «Имени твоего» Федька Макашин — начальник полиции в годы оккупации, в душах которых «словно опустилась тяжелая плита», отделив прошлое…

Среди сплавщиков встречались люди, полюбившие эту работу за элемент риска, свободы, известной «безначальности». В бригадах лесорубов появлялись беглецы нередко от собственной тоски, разъедавшей их среди размеренной, упорядоченной жизни. Чудаки и правдолюбцы, обнаженные души, которые вовремя не умели себя «сузить» («широк русский человек, не мешало бы сузить»), сходились на таежных тропах. «…На пути встречались то и дело яркие сильные характеры, люди с богатыми и сложными судьбами, легкие и певучие люди, словно бубенчики, или наоборот — все в себе, многослойные, заговорившиеся от жизни намертво, и проходил не один день и не два, чтобы человек приоткрылся», — вспоминал впоследствии писатель в «Страницах автобиографии».

И вот по ночам, когда в поселках лесорубов переставал работать движок, достав свечи, недавний солдат, юный пахарь на Брянщине, начинал писать. Но где взять веру в свои способности? Ту счастливую убежденность, что в тебе достаточно и нервного движения, и «пламени ума», которые способны создать, «смоделировать» художественное пространство, самодвижущиеся характеры?

К счастью, на пути молодого писателя встретился интересный человек — журналист Л. С. Рослый…

Он давно заметил высокого спокойного человека, в кирзовых сапогах, с обветренным лицом, с руками, явно умевшими «ладить с работою любой». Прирожденный газетчик, любивший жить и работать, как будущий Семен Пекарев («Судьба»), в газете, «этом нервном, мгновенно отзывающемся на малейшие изменения и перемены организме», он уловил в неловком, крепко скроенном рабочем особое богатство. Нет, не просто богатство зрительных впечатлений, слуха на народную речь.

«Чувство катастрофы — это категория души русского интеллигента», — замечал М. М. Пришвин. В Петре Проскурине жил целый мир смятенья, тревог, борьбы. Чувство катастрофы, тревоги, обостренной боли за каждого человека, брошенного в пространство истории, — оно и делало накопленное богатство впечатлений активным богатством! Это прозорливо угадал Рослый, первый наставник и друг Петра Проскурина. Он угадал и жажду художника найти выход для людей из «дня смятенья» (название одной из книг Петра Проскурина), из «века смятенья»… И выход не иллюзорный — угадать сквозь толщу бед вестников добра, услышать именно «совесть», голос братства, родства.

Именно Рослый настоял на том, чтобы Петр Проскурин — ему было уже за тридцать — дописал до конца свой первый роман «Глубокие раны» (1960). Вместе с небольшой книжечкой «Цена хлеба» (1961) этот роман и стал серьезным литературным дебютом писателя.

* * *

В романе Леонида Леонова «Русский лес» юная Поля Вихрова, попав в Москву из лесного городка Лошкарева в канун Великой Отечественной войны, не умея деликатно промолчать, искренне возмущается: ее весьма пожилая собеседница, Наталья Сергеевна, штопая на кухне чулок, три раза повторила в беседе с ней слово «судьба». Поле кажется, что слово «судьба» попросту придумано людьми как помощь… своей слабости, оправдание своего ничтожества!

«— …Мы на эту тему даже коллективное обсуждение у себя в Лошкареве провели, два дня бранились и выяснили наконец, что это — вредное слово слабых, ничего не выражающее, кроме бессилия. Так что судьбы-то нет, а есть только железная воля и необходимость.

Наталья Сергеевна улыбнулась, и за весь разговор это была первая ее улыбка.

— Все зависит от того, Поленька, откуда рассматривать человеческую биографию, с начала или с конца. В вашем возрасте мы тоже мечтали о великих делах, читали рефераты, с динамитцем играли, спорили до хрипоты… И вот через тридцать лет я чиню чужой немытый чулок, чтоб заработать на молоко для внучки. А ведь я бывала на самом верху жизни… и, признаться, вовсе не сожалею о том, что она разжаловала меня… просто в люди! Но я не знаю, как это получилось. Человеку и свойственно меру своего удивления называть судьбою, вот. Однако вы правы в том смысле, что молодость длится до той поры, пока он не произносит впервые это слово судьба в применении к себе».

Создавая свой первый роман «Глубокие раны», обретая в мучительном труде голос повествователя — всегда немного задумчивый, напряженный, не резкий, а скорее глуховато-сосредоточенный, отчасти страстно-проповеднический, — Петр Проскурин опирался, конечно, всецело на внутреннюю биографию, на опыт чувств и раздумий над участью своего поколения. Он сам — из поколения той же Поли Вихровой из «Русского леса». Следует сказать, что этот роман Леонида Леонова — одна из дорогих для автора «Глубоких ран» книг. И герои романа — Виктор Кириллин, Андрей Веселов, Сергей Иванкин, любимая девушка того же Виктора, Надя, — очень похожи и на Полю и Сережу из «Русского леса», и на фадеевских героев из «Молодой гвардии». И еще больше — на реальных героев-подпольщиков разных городов и поселков Брянщины.

В этом романе он впервые поставил проблему «сотворения судьбы», обретения человеком системы взглядов и жизнеощущений, создающих уверенность в прочности, великом смысле жизни. Перед героями его впервые встал пушкинский вопрос:

Дар напрасный! Дар случайный!

Жизнь, зачем ты мне дана?

И впервые герои писателя задумались над тем, как сделать этот дар, дар жизни, не напрасным и не случайным.

Роман «Глубокие раны» занял особое место в творчестве писателя. Благородная решимость — не боясь перегрузок, на страшась скудости опыта — создать многоплановое лиро-эпическое произведение о судьбах человеческих — судьбах народных; богатство повествовательных интонаций, острота «детального» зрения — все это обеспечило роману немалый успех. Молодой писатель — в 1962 году Петр Проскурин был принят в Союз писателей — приглашен в Москву на Высшие литературные курсы. После окончания их — переезд из Хабаровска в Орел, работа над новыми произведениями. В 1967 году Петр Проскурин переезжает в Москву и становится специальным корреспондентом «Правды»…

* * *

Когда-то Р. Роллан сказал о героях, сердца которых словно аккумулируют искры великих взрывов, героических событий, общенародных свершений: «Молния ударяет, когда и куда хочет. Но ее с особенной силой притягивают вершины. Есть местность, есть души, где сшибаются грозы: здесь они возникают, сюда их влечет как магнитом».

Для героев Петра Проскурина грозы и бури исторической жизни — не внешний фон их судеб. Они — в их душах, в их сердцах. Удары молний эти герои притягивают, в свете их стремятся постигнуть самые величественные мгновения народной истории.

Даже тишина, которую герой романа «Камень-сердолик» художник Савичев пытался запечатлеть в картине, словно соткана для него из взрывов, криков, треска автоматной пальбы, гула набата. Он разделяет тишину на мелодии, выкрики, плачи, извлекает из нее всю полноту звучания. «Савичев сжал кулак, чувствуя теплую, нагретую солнцем до бархатистости зелень горькой травы, с напряжением прислушался; того, что он хотел услышать, не было, была жизнь и ее голоса… Ему необходимо было увидеть взвившиеся вверх огненные потоки над избами, увидеть смерть там, в оврагах, лица, безумие; ему необходимо услышать взрывы и пулеметы, пусть гарь залепит ему гортань, пропитает насквозь от подошв до сердца», — таков, может быть, самый характерный герой Проскурина, герой, душа которого словно «притягивает молнии», ощущает все сдвиги, толчки в исторической, социальной почве, «переводит» их на язык нравственно-философских исканий.

В период создания романа «Глубокие раны», в годы работы над вторым романом «Корни обнажаются в бурю» (1962) и позднее Петр Проскурин создал множество новелл, повестей, в центре которых именно «дни смятенья», мгновенья, когда молнии ударяют в вершины. «Цена хлеба», «На изгибе», «Над Амуром», «Мост», «Луна», «Шестая ночь», «Зеленый шум» — это малая проза глубокого напряжения, душевных движений огромного драматизма.

* * *

Созданию романа «Корни обнажаются в бурю», двух интереснейших повестей о нравственном становлении молодых рабочих в суровых условиях Камчатки и Дальнего Востока «Тихий, тихий звон» (1966) и «Тайга» (1970) предшествовали особые «удары молний» в сверхчуткое сознание писателя. Эти удары, на первый взгляд, исключительно мягкие, отнюдь не насильственные. Но как важны они в сотворении судьбы!

Ход кеты в дальневосточной реке… «Пожалуй, то чувство, что постепенно охватывало меня, передать невозможно, да я и сам не знаю до сих пор, что это было: пожалуй, можно сказать одно — какой-то глубинный, извечный ход жизни затягивал и затягивал меня в свой процесс; происходило нечто такое, о чем я до сих пор и не подозревал и что глубоко и как-то болезненно ярко отражалось во мне, не в душе, не в сердце, а как бы во всем моем существе, и я опять начинал чувствовать себя всего лишь ничтожно малой и все более растворяющейся частью мощного и непрерывного потока жизни», — вспоминал писатель в одной из автобиографических повестей.

Мгновенно возникающее в такие минуты чувство противоположности единичной и потому бессильной человеческой личности и многочисленной и всемогущей жизни природы рождает страстное желание — хоть на миг заглянуть в тайные глубины этой родовой жизни, понять суть судьбы человеческой…

«Рыбы, с загнувшимися челюстями, горбатые, с обтрепанными хвостами, рыли ямки с необычным упорством и терпением. Они шевелили песок и гальку носами, помогали себе плавниками, извивались из последних сил всем телом, колотили о дно хвостом, ложились на бок и бились о дно всем телом и опять начинали раздвигать песок и гальку все в одном и том же месте носом. И когда все было готово, в углубление на дно откладывалась розоватым бисером икра, вспыхивало облачко молок, и рыбы начинали теперь уже нагребать на оплодотворенную икру песок и гальку… обессиленные, еле шевеля плавниками и хвостом, они становились на караул, каждая у своего бугорка; они неумолимо засыпали, уходили из жизни, но до самого последнего конца продолжали держаться у гнезда своего будущего потомства»…

Великие пути проходятся иногда малыми и неспешными шажками… Эти рыбки, существа смертные, предельно уязвимые, сохраняют свое существование не тем, что пребывают в застылом, неизменном состоянии, подобно маскам богов, а том, что стареющее, исчезающее оставляет поело себя другое, юное и подобное себе. Божество жизни остается вечно юным.

Роман «Корни обнажаются в бурю» — первое обращение писателя к остродраматическому материалу современности — и стал средоточием множества характеров, ищущих, подобно самому автору, высшего смысла своего существования, сущности тех таинственных закономерностей, что выявляются в жизни тайги, океана, рек… Значительную часть оценок, суждений о жизни, вообще социально-нравственной проблематики романа Петр Проскурин связал с молодым героем, вчерашним десятиклассником Сашей Архиповым. Ему предстояло — и это труднее всего — «вписаться» в жизнь взрослых людей, прошедших войну, уразуметь те скрытые еще для него нравственные устои, которые скрепляли народ, делали его сильным и вечным в час катастроф и испытаний.

В маленьком поселке леспромхоза, где живет с матерью Саша Архипов, его старшие друзья — бывший фронтовик Васильев, директор леспромхоза Головин, гибнущий во время таежного пожара, и протекает сложное, изобилующее множеством внутренних коллизий, становление характера молодого героя. Он видит и борьбу Головина за будущее лесов и вод, активно участвует в схватках его с демагогом Почкиным, живущим без мысли о будущем, поплевывающим на всякую мечту: «Из мечты супа не сваришь!» В таком «реализме» Почкина, в явном индивидуализме Косачева, залетного художника из Москвы, для которого тайга, пожар лишь повод заглянуть в себя, в свое «непомерно разросшееся „я“», молодой герой почувствовал душевную дряблость, опустошенность, безответственность перед народом и его будущим.

И герой повести «Тихий, тихий звон» Сергей Тюрин, работающий в артели сплавщиков, после многих встреч, драматичных событий (гибель друга) осознает, что, помимо забот дня текущего, есть у настоящего человека и высший смысл жизни. «Урвать да удрать» — к этому звал его циник Козин. Но в конце повести молодой герой, многое усвоивший у своих старших друзей, вроде Самородова, заслышал в себе тихий-тихий звон, зов вершин. Герой понял, что в этом спокойном, внешне однообразном и тяжком труде Самородова есть смысл, который именуется зарождением, развитием, приумножением жизни, в конечном счете творчеством. Тюрин видит нерестилище кеты, сокровенное место, где также зарождается жизнь, и впервые обнаруживает там не хаос и бессмысленность, а сложный порядок, видит стихийное самопожертвование и исполнение долга.

«Что и как бы я ни подумал об этих рыбах, им наплевать, они выполнили свое, раз и навсегда им заказаны свои пути, и они никогда не свернут с них, сколько угодно можно иронизировать, ничто не изменится в этой не зависимой ни от кого жизни. Наконец я отрываю глаза от воды и как-то сразу понимаю, что никуда не уйду от этой реки с таким звучным названием Игрень, не смогу уйти», — этим наивным, но чистым нравственным обязательством, данным самому себе, начинает утро своей зрелости герой Петра Проскурина.

* * *

У впечатлений детских лет — огромная «сила всхожести»! Современный человек не всегда может вспомнить все, что промелькнуло в спешке вчерашнего дня, но что случилось на заре туманной юности не только вспоминается с необыкновенной четкостью, внутренним удовлетворением, но нередко и набирает силу, «обрастает» новыми, все более яркими подробностями. «Время проходит!» — говорим мы по привычке, по инерции. Память о детстве как будто опровергает этот взгляд: «Время стоит — проходим мы»… И как ни сурово было порой детство — особенно у тех, кто пережил, «захватил» хоть краешком жизни Великую Отечественную войну, — богатство и яркость впечатлений детских лет не тускнеет, остается значительным и возвышающим душу.

Роман «Горькие травы» (1964) — одно из лучших произведений писателя — возвращение Петра Проскурина к событиям 1945–1953 годов в брянской деревне, к впечатлениям юности, все более далекой и все более важной в процессе самопознания, развития писателя. И возвратился он в эту эпоху обогащенный опытом работы над двумя романами, сборниками рассказов. И многим другим — возросшим запасом высоты социально-философской мысли, историзмом мышления, напряженной, порой взрывчатой силой тревог и мучительностью нравственных исканий.

В неопубликованном фрагменте «Страницы автобиографии» Петр Проскурин так — бесспорно, заостряя дорогую ему идею, — говорил о социально-философских истоках романа «Горькие травы», принесшего ему всесоюзную известность сразу после публикации в журнале «Сибирские огни»: «Собственно, о русском мужике, о его исторической судьбе вынужден думать любой философ и любой писатель, потому что в нем (в мужике) первооснова государственности… А на тяжких судьбах русской крестьянки были особенно видны здоровье и сила народа — с детских лет перед женщиной — крестьянкой, перед ее жизненностью, трезвостью на все время осталось чувство преклонения и почитания. Хоть частично пытался высказать это в „Горьких травах“».

…Уже пролог романа — панорама движения людей к родному очагу, движения в «ломающемся», сумеречно-тревожном освещении костров, автомобильных фар, — говорит о возросшем мастерстве художника. Приглушенное волнение, величавая напряженность мысли о родной земле в час горестных испытаний захватывают читателя и в первой картине «Горьких трав», картине возвращения солдата Степана Лобова на свое пепелище, к одиноко вспыхнувшему в ночи костру деда Матвея… Писатель словно напоминает: точно так же — с бранных полей, из лесов — сходились и раньше русские люди, белорусы, украинцы к не остывшим еще пожарищам. Не раз за тысячелетнюю историю сходились они, чтобы вновь, как говорили летописцы, «собирать землю», рубить города и избы, продолжать необорванную нить жизни, растить хлеб…

Костер деда Матвея в селе Зеленая Поляна, к которому идут и вчерашний солдат Лобов, и девушки-полонянки с неметчины, «с иной, бог весть какой далекой стороны», к которому приходит затем и племянник деда, Дмитрий Поляков, потерявший временно рассудок и память, — и реальный очаг жизни, и символ силы народного духа. У этого костра никто не учится настороженности и скрытности, его свет разоблачает мнимых борцов за счастье людей. Возвращение к нему, как к своему корню, рождает успокоение и равновесие душевных сил. Именно в свете этого костра, в час первого, горестного свидания с Родиной, писатель и увидел истоки нравственных сил нескольких главных героев романа — Степана Лобова, ставшего впоследствии председателем колхоза, его жены Марфы, Дмитрия Полякова. Увидел их правоту в весьма драматичном, а порой трагическом, конфликте с деятелями иного склада, с людьми, жившими даже в эти годы как бы не на уровне народной судьбы.

Главный конфликт романа, в котором постепенно приняли участие и Степан Лобов, тот однорукий фронтовик, что вернулся в село еще летом 1943 года, и жена его Марфа, и Катя Солонцова, одиноко растящая сына, «пожалевшая» высокой жалостью Дмитрия при первых проблесках его возрождения, — это конфликт, отражающий дух обновления, перестройки методов руководства в условиях роста нравственного самосознания народа. В романе появляется во многом новый для Петра Проскурина тип руководителя, созидателя новых форм руководства — первый секретарь обкома Николай Дербачев, возникает острейший спор между ним и Юлией Борисовой, одержавшей временную и зыбкую победу над ним в канун 1953 года. По сути дела, писатель показал, как в остродраматичной форме, в спорах, в мужественной борьбе, коллективном поиске рождались новые, вытекающие из всего нравственного опыта народа-победителя принципы гуманистической заботы о человеке.

Споры Дербачева с Юлией, убежденной в универсальности волюнтаристских приемов, разрыв Дмитрия Полякова с ней, некогда любимой им, глубокая жалость Марфы к тем, кто прожил свою жизнь пустоцветом, — все эти остродраматические ситуации доносят главную мысль романа: жизнь над народом — жизнь вне народа. Нельзя быть творцом, созидателем, игнорируя главного мастера истории — народ. Вне народа можно сделать — и то ненадолго — карьеру, обрести «стаж», но нельзя сотворить судьбу как главное оправдание прожитого.

Эти же идеи, мечта создать летопись судеб народных — судеб человеческих — одухотворяли Петра Проскурина, создателя романов «Исход» (1966) и «Камень-сердолик» (1968). Романы эти — оживший голос партизанского набата, голос Брянских лесов в дни партизанской страды. «Видели они (Брянские леса. — В. Ч.) и летучие отряды половцев, и неисчислимые орды Батыя; рвались и навсегда увязали в них и нашествия с Запада. Многие народы уже закончили свой исторический путь и рассеялись в дымке прошлых эпох, а Брянские леса все стоят и стоят», — писал Петр Проскурин о великой воле к жизни, сокрытой и в этом уголке России (Сотворение судьбы — «Советская культура», 1980, 8 июля).

Читая роман «Исход», не просто переносишься мыслью и чувством в осенние ночи 1941 года, в отряд капитана Трофимова, бывшего окруженца, и в атмосферу схваток с карателями, постоянных утрат и лишений. Что вело людей на борьбу? В каждом индивидуальном случае?

Интереснейший народный характер создал писатель уже в первых главах романа — характер Павлы Лопуховой, крестьянки из села Филипповка, которая первой бросила вызов врагу.

Что привело ее в отряд?

В тот момент, когда ее, в числе жителей Филипповки, вели на расстрел, она единственная в гудящей толпе расслышала в горящей своей избе крик трехлетнего сына Васятки. Это страшное потрясение. Она с тех пор долго, «почти каждую ночь по нескольку раз просыпалась с коченевшим сердцем и не могла продохнуть — она слышала тот, последний, крик сына, мучительно вслушивалась, крепко зажмуривала глаза, стараясь заснуть, надеясь снова услышать его голос во сне».

Павла в первые недели помрачена горем, безумная идея убить некоего «главного» немца владеет ею. И писатель очень точно, психологически прозорливо воссоздает ее решение. Предмет рождает идею, как небольшой уклон создает «течение» воды. Павла случайно наткнулась «на старый заржавевший топор и долго рассматривала его, потом подняла, провела по щербатому острию пальцем и, забыв, зачем она сюда пришла, долго стояла неподвижно, даже улыбалась заветревшими, шелушащимися губами»… И вот, уже одичавшая как лесной зверь, этим же заржавленным топором она убивает зазевавшихся, отставших фашистских солдат, сея страх, порождая среди врагов фантастические предчувствия, толки, даже легенды о «черной ведьме». Это не патриотизм еще, а месть отчаяния, инстинктивная реакция на фашизм.

В неосознанном порыве ненависти и мести Павлы, правда, уже присутствовало начало всеобщей, объединяющей народ силы. Она помогла другим осознавать необходимость борьбы с врагом любыми средствами. Она, первый сорвавшийся с горы камешек, влекла за собой другие, сдвигала их, как лавину, с места… Легенда о «черной ведьме» окрыляла людей. И когда героиня явилась в отряд Трофимова, то командир, не желая брать ее, испытывает все же в разговоре с ней ощущение непреклонной, словно из земли идущей силы: «…уже тогда он знал, что будет по ее, и для нее не важно, что думает он, Трофимов, главное для нее свое решение, и она может сидеть вот так на стуле неделями и молчать; вывези ее из лесу, она вернется и раз, и десять, но от решения своего не отступится» (разрядка моя. — В. Ч.).

В лихорадочном, стремительном темпе развиваются события и драмы партизанской жизни.

Борьба партизан с карателями, необъявленный поединок гуманиста Трофимова и садиста Зольдинга — это борьба двух жизненных философий, борьба звериного индивидуализма, бездушного национализма с человечностью, мужеством советских патриотов. И большой победой реализма П. Проскурина является эта глубина замысла, изображение войны как великого противостояния гуманистической и варварской философий.

Роман «Судьба» (1973) — первая часть дилогии Петра Проскурина, завоевавший признание миллионов читателей в нашей стране и за ее рубежами, обретший благодаря работе кинорежиссера и актера Е. Матвеева вторую жизнь на киноэкране, — создавался в условиях, когда началась решительная перестройка былой русской деревни, «индустриализация» русского поля. Старая деревня безвозвратно уходила в прошлое. И писатели, чье детство и юность прошли в русской деревне 30—40-х годов, со старинными «журавлями» — колодцами у бревенчатых изб, с добродушными крестьянскими лошадьми, работающими уже рядом с тракторами, с хлебом домашней выпечки, с поэтичными, хотя и нелегкими трудами на пашне и сенокосах, оказались в современном литературном процессе неожиданными счастливцами. Они вдруг — как последнее поколение, выросшее в этой, ушедшей ныне, деревне, — стали обладателями богатств, уже недосягаемых, недоступных другим. Муки нужды, лишения и утраты суровых предвоенных, военных и послевоенных лет, даже тяжесть былого деревенского труда — чаще всего ручного, безмашинного — как-то улетучились, перестали быть острым, почти болезненным ощущением. Зато обнаружилось (и творчество П. Проскурина, Вас. Белова, Ф. Абрамова, В. Астафьева, В. Шукшина, С. Залыгина, В. Распутина, Е. Носова, М. Алексеева, И. Акулова и ряда других современных русских прозаиков убеждает в этом) редкое богатство неповторимых впечатлений, удивительный «слух» на народную, очень колоритную речь, обилие невымышленных сюжетов, на редкость предметное видение мира.

Надо было запечатлеть уходящее, спасти от забвения все лучшее в нем. В зону забвения не должно было попасть ни крупицы драгоценных моральных качеств тружеников земли.

Петр Проскурин помимо этой гуманистической заботы о традиционных богатствах былой деревни постоянно имел в виду и другие ценности, накопленные в крестьянстве после Октября, в годы Великой Отечественной войны. «Пришлось заглянуть в прошлое России, нельзя было и войну обойти — именно по ней, по средней полосе, пришлись тяжелейшие ее удары, — пояснял писатель характер намечавшейся эпопеи. — Потребовался и космос. А иначе образ Захара Дерюгина — главного героя романа — получился бы неоправданно фисгармоничным. Этот могучий человек выдержал на своих плечах всю тяжесть валившихся на него бед, неудач, но он должен был понять, ощутить и великую справедливость своей судьбы. Потому в космос летит именно его сын, Николай Дерюгин» (Жанр гибкий, жизнеспособный. — «Литературная газета», 1978, 11 октября).

…Пролог к «Судьбе» — небольшая поэма в прозе, какой-то вулканический выброс страстей, мук — поражает концентрацией мотивов смятенья, тревоги и стихийного творчества природы. Молодая женщина, нищенка, бог весть как забредшая на околицу брянского села Густищи, в грозовую ночь разрешается от бремени прямо у хаты главного героя — создателя и председателя местного колхоза Захара Дерюгина. Он находит ребенка — это был мальчик, — принимает его, словно заранее ему предназначенного, в семью, вплетает некую обрывающуюся нить чужой жизни, чужого рода в свою жизнь.

Кто эта женщина? Элемент монументальности, бесспорно, есть в этой крестьянской Мадонне XX века. Ведь не очень простого «младенца мужеска пола» принесла эта нищенка: именно из этой избы начнет путь в космос Николай Дерюгин в романе «Имя твое»… И он погибнет, испытав в последний миг ощущения, поражающие редкой глобальностью мысли: «Был яркий, мгновенный взблеск, ничтожная точка в безбрежных пространствах, и все погасло, и ничто, кроме сжавшихся двух человеческих сердец рядом, не отозвалось на эту тихую вспышку, хотя жизнь готовилась к ней необозримые миллиарды лет; беспредельный океан был нем и как всегда недвижим, его законом были вечность и покой безмолвия. Он обнимал все миры и все, что являлось Вселенной — праматерью всего сущего… крестный путь человечества к звездам не мог прерваться» (разрядка моя. — В. Ч.).

…Изба Захара Дерюгина оказалась вовсе не тихой обителью для будущих покорителей космоса. Она — своеобразный атом, малая единица исторического пространства и движения.

Писатель говорит в одной из начальных глав «Судьбы» о решающей закономерности исторического бытия страны в первое десятилетие после Октября: «Огромная отсталая страна утвердилась на самом острие социальной эволюции мира».

И изба Захара, все село Густищи, с хуторами, одинокими дворами, стало как бы той расплывшейся, раздираемой противоречиями точкой, где давление перемен, обновляющих мир преобразований сконцентрировалось, уплотнилось… Давление это создало особые скорости, резкость нравственных сдвигов, породило опасность срывов, катастроф, нередкой ломки характеров, не выдерживавших чрезвычайных перегрузок.

Захар Дерюгин выброшен на гребень сложнейших событий именно историческими временами. Привлечение миллионов таких, как он, к участию в историческом творчестве и создало гигантское ускорение событий. Но, внося ускорение в борьбу и движение, сами новые и новые миллионы людей испытывали сложнейший процесс внутренней ломки. Те самые «швы» между социальными прослойками — середняк, бедняк, сочувствующий, колеблющийся и т. п. — прошли своеобразным образом через характер и все поведение Захара Дерюгина. Организатор колхоза, он не может часто «организовать» себя, победить многие стихийные настроения, анархию сырых эмоций, нелепых поступков. Он не может отказаться от свободы бесшабашного, молодецкого разгула, идет часто навстречу любым своим страстям… И тот же Тихон Брюханов вынужден — в связи с глухой молвой о связи женатого и многодетного уже Дерюгина с Маней Поливановой — грубовато напоминать ему:

«— Значит, говоришь, Советскую власть на… променял?

— Знаешь, Тихон…

— Я тебе не Тихон в подобном разговоре, а секретарь райкома, — жестко и коротко сказал Брюханов, по-прежнему не повышая голоса. — Мы только-только на ноги пытаемся стать, а такие, как ты, тут же под корень ее, любую новую идею, в глазах крестьянина… За это расстреливать надо…»

Сложность этого характера в том-то и состоит, что он и «новую Россию хочет строить», строить неистово, торопливо, и «свою любовь», привычки жить всецело, по веленью природы, не оглядываясь на суд людской, не заботясь о развитии в себе более сложного строя чувств, он не может прикончить.

При всем этом именно он, Захар, потерявший пост председателя колхоза, избитый братьями Мани Поливановой, в годы войны вообще исчезнувший из поля зрения односельчан, — подлинный центр всей движущейся панорамы романа. И жена его Ефросинья (замечательный женский характер, наделенный всевыносящим терпением, добротой), и дети Захара, и тот же Тихон Брюханов постоянно ищут у него ответа на самые важные вопросы бытия. Враг нового строя Родион Анисимов, сыгравший роковую роль в судьбе Захара, страшится, как и кулацкий сын, полицай Федька Макашин, даже биологического роста — детей Захара. И стреляет в тень, в подобие Захара!

Подобное доверие людей, надежды, обращенные к нему, создают в герое, живой частице народа, особую жизнестойкость, остроту зрения, исторический оптимизм. В часы Смоленского сражения Захар слышит голоса из прошлого, видит картины осады и подвиг мещанина Белавина. А когда он же, израненный и почти умирающий, лежит на краю минного поля — фашисты заставили его, пленного, тащить бороны через это поле, — в нем рождается великая уверенность: «…Он узнавал в себе нечто иное и готов был задохнуться от подступавшего к самому сердцу безжалостного острия — ведь если он, мужик в самой силе, ничего не мог, то что говорить о детишках, о бабах? Он был сейчас беспомощен и слаб, в любую секунду жизнь его могла оборваться, но именно от этой смертельно тающей остроты в себе появилась, окрепла уверенность, что никакого успешного продвижения немцев к Москве нет и не может быть, что война вот теперь только начинает бушевать вовсю и что против разгоревшегося в ненависти сердца народа не может устоять никакая сила» (разрядка моя. — В. Ч.).

* * *

Роман «Имя твое» (1977) был написан одновременно с появлением повестей Валентина Распутина «Последний срок» и «Прощание с Матерой», повести Виктора Астафьева «Последний поклон» и его же романа «Царь-рыба», чуть позднее повести Виктора Лихоносова «Люблю тебя светло», некоторых рассказов и повестей Василия Белова, то есть тех произведений, которые выдвинули деревенскую прозу — в определенный момент — в центр внимания критики. В этих произведениях произошло, отмеченное сразу же критикой, качественное изменение природы деревенской прозы: в ней ослабел в известной мере интерес к событийной экономической и социологической стороне жизни села, к «производственным» узелкам сюжета, углубился интерес к моральным проблемам, к сдвигам и изменениям в нравственном фундаменте деревенской жизни.

В круг этих же вопросов вводит читателя и роман «Имя твое». Всем — от директора завода Чубарева, академика Лапина, секретаря обкома Петрова (его «голос» как бы из небытия доносится до Брюханова со страниц тетради-дневника!), — всем важна возвышенная связь времени, залог прочности всех дел, всех завоеваний. В связи с этим в романе еще более возрастает значение главного героя. В связи с Захаром — он фактически и живой человек, и легенда — происходит множество событий, «развязывающих» давно завязанные узелки. О порог дома Захара — в леспромхозе на Каме или снова в Густищах — бьются волны высоких, трагедийных страстей.

Вот бывший бендеровец Загреба… Он и здесь, на Севере, терроризировал всю округу… Но власть его не полна, не «природна», не действительна, пока еще есть в мире Захар. Он ищет ответа на муки совести у Захара:

«— К тебе люди тянутся, ты в передовиках ходишь, а люди тянутся к тебе, хотя здесь передовиков не любят. Значит, ты зачем-то им нужен. Зачем же?»

Дело не только в защите Захаром несчастной, многодетной, униженной Загребой семьи Брылика… Захар убивает в самом Загребе убеждение, на котором держится его самоуверенность, власть над людьми. Террор страха, «расцвет» низменных инстинктов, бандитская мораль «умри сегодня ты, а завтра я» — на всем этом держится царствие Загребы. Оно все — от мира сего в его худшем исполнении. Но доволен ли сам Загреба, устойчив ли он хоть временно?

«— Пожар у меня все по ночам в голове, Дерюгин… мозг горит. Неужели все только приснилось — надежды, счастье, сказочные страны, все рассыпалось падучей звездой? Теперь только тьма, комарье, — передернул плечами Загреба, — медвежатина, бандиты, грязь…»

Другой моральный поединок, совсем уж без физического действия со стороны Захара сгубивший полицая Макашина, — встреча Захара с этим недобитым, давним недругом нового мира. Макашин, спрятавшийся от суда, сжившийся с маской, умело скрывший ото всех свое прошлое и даже покоренный, «смиренный» той добротой, которую к нему, мнимому окруженцу, проявляют лесорубы, сплавщики, вдруг увидел портрет Захара Дерюгина, ударника лесопогрузки, в малоизвестной газете. И в нем тотчас же родилось «неутихающее желание встречи с ним». Макашина тянет к Захару как к свидетелю его предательства, измен, его спора с эпохой. Он является к Захару с одной целью — увидеть и его в ничтожестве, увидеть и Захара песчинкой, гонимой историей…

Макашин знает одну школу человеческих успехов… «Скажи, ну чем ты лучше меня сейчас, что выиграл? Глотку драл, с людьми зверем был, — говорит он Захару, — выселял их куда-то на Север, сколь за ту стужу на тебе проклятий да слез понавешено… И что? По твоему рвению тебе бы в министрах, самое малое — в генералах щеголять, а ты вон лес рубишь, всякое самое дерьмовое начальство тебе бог и царь… Ну чем тебе лучше против меня?»

Захар, выслушав Макашина, отослал его за «правдой» в Густищи, к народу… Он раскрыл ему глаза на неизгонимый страх, боязнь возмездия, в его же душе. Это страх, взращенный в Макашине не в тюрьме, не в ссылке, а среди доверявших ему людей. И Захар спокойно, угадав раздавленность Макашина именно слепым доверием людей, говорит:

«— Счастливый я для жизни… Я в это счастье потрохами прирос. На кой же черт мне в каких-то генералах ходить? Да я по своему этому счастью любого маршала выше — вот чего тебе не понять».

Столкновения и драмы в душах героев, рождения внуков и гибель Николая Дерюгина в космосе, сложная судьба Аленки, в душе которой, заслоняя и Брюханова, и Хатунцева, живет образ молодого разведчика-партизана Алеши, искания художника Рославлева — все это необычайно раздвинуло рамки повествования в романе. Романы Петра Проскурина «Судьба» и «Имя твое» — произведения сложной реалистической структуры. Главный принцип, подчиняющий себе и процесс сюжетосложения, формирования стиля, искусства портрета, диалога, особенно очевидный в «Имени твоем», можно определить, вероятно, так: Петр Проскурин стремится «повествовать, рассуждая» и одновременно — «рассуждать, повествуя»… Этот метод рассуждающего повествования приводит к известной свободе перехода образа (того же Захара), картины (той же степи с ее глубинными зовами, группы берез с ее «песней берез») в общую, отвлеченную мысль и, наоборот, рождению образов, сцен, картин из общей мысли, из раздумья, в достаточной мере отвлеченного. Уже сейчас очевидны выигрышные моменты движения художнической мысли Петра Проскурина — одного из мастеров современного русского романа. Ему удалось создать собирательный образ народа, живущего, сражающегося и, самое главное — глубоко осознающего себя в бурном и изменчивом мире. В сущности, Захар Дерюгин при всем изобилии невероятных, парадоксальных деяний, падений и взлетов предстает в современном литературном процессе как живое воплощение безграничных возможностей народа-созидателя, народа-творца.

У «звездного порога» — как называется последняя глава «Имени твоего» — перед новыми свершениями, обещанием их, является и небольшая, полная пронзительной силы любви к матери, к Родине, великой и «малой», деревенской, повесть «В старых ракитах» (1980); в предчувствии новых забот и открытий остановился сейчас талантливый писатель. Но остановка — не прекращение развития, движения мысли. Многообразие тревог, глобальность помыслов и задач — от порога деревенской избы до звездного порога, стремление запечатлеть человека в его необыденных связях с миром — все эти черты, присущие Петру Проскурину, талантливому певцу современности, весь пройденный им путь, делают его работу в будущем все более интересной массовому читателю.

Виктор Чалмаев

КОРНИ ОБНАЖАЮТСЯ В БУРЮ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В июне было много солнца, с утра и до ночи оно стояло в небе, и в нагретой сырости появились тучи гнуса, он облеплял все живое, и олени уходили на открытые, ветреные места, у людей распухали и горели лица.

От низин несло холодом, там еще лежал нерастаявший, ноздреватый снег, а на возвышенностях уже запестрели цветы: карликовый камчатский лавр, подснежник, голубика, жимолость; косяки уток носились над разбухшими протоками и речками, густо шел на нерест в залитые водой травянистые места плодовитый карась. На сопках, наполовину белых, холодно искрились в синей высоте еще не тронутые снега; тайга у их подножий была испещрена недолговечными ручьями, в смолистом, словно промытом дождями воздухе стойко удерживались запахи прели и сырости.

Было воскресенье, на делянах лесорубов стояло затишье, молчали передвижные электростанции и тракторы, не было видно людей; когда на одной из дорог раздались голоса, проворная белка стрелой взметнулась по старой лиственнице на самую вершину, сердито фыркнула, торопливо замелькала по голым сучьям, иногда останавливаясь и замирая, присматриваясь к движущимся внизу людям, но они были заняты лишь собой, в их движении не было ничего угрожающего, и зверек скоро успокоился и стал чиститься. Александр, заметив его, тут же забыл и опустил глаза; он был высок и несколько сутуловат от возраста, лица его пока не касалась бритва, и во всем облике проглядывало много детского, неустоявшегося. Помахивая веткой, он шагал рядом с девушкой, осторожно обходившей непросохшие места, и не обращал, казалось, на нее никакого внимания, но это было не равнодушие, а скорее близость, когда люди, находясь рядом, понимают один другого почти без слов. И действительно, стоило ей слегка задуматься, как он тотчас спросил:

— О чем ты?

Он уловил в ее глазах растерянность.

— Никак не могу представить, что мы уже взрослые, Сашка… Ты вот уже окончил школу, мне остался один год…

— Да, — улыбнулся он неопределенно, — говорят, выпущенная из клетки птица долго не решается улететь.

— Человек не птица, и все же…

— Что? — спросил он, с любопытством взглянув ей в лицо.

— Непривычно как-то. Десять классов — и ты взрослый человек.

— Удивительное открытие!

— Смеешься!

— Приходится… Да ты погоди! — Он взял ее за руку. — Я ведь шучу. Зачем мне смеяться? Вот я недавно слышал от Генки Калинина, что ты меня любишь, ему вроде бы сестренка сказала.

С его стороны это была всего лишь шутка, но она сразу посерьезнела, она и раньше чувствовала перемену, назревавшую в их отношениях, только когда все это началось? Жили рядом, думала она, с усилием хмурясь, росли на глазах друг у друга, вместе учились, и всегда им было друг с другом интересно и свободно, а вот с некоторых пор он стал глядеть как-то иначе, словно бы со стороны, словно что-то отыскивая в ней и оценивая, и все это начинало ее тревожить, хотя и само смутное, не совсем приятное чувство беспокойства было ей приятно. А он старается делать вид, будто все остается по-прежнему, и они продолжают приглядываться друг к другу и ищут, все время ищут встреч. Видеться хотя бы мельком, хотя бы издали стало какой-то непреодолимой потребностью; вот и сейчас в его шутливых словах опять чувствуется желание отвлечь ее от главного, и в голосе у него неуверенность, почти просьба, а глаза странно вызывающи.

— Перестань, — негромко попросила она.

— А все же?

Молча посмотрев на него, она резко повернулась, и он едва успел удержать ее, схватив за локоть.

— Ведь да? Это ведь правда? Генка…

— Оба вы с Генкой идиоты. Вам бы…

— Ну ладно, кончено и забыто, Ирка, — сказал он, — я ведь тоже понимаю, что у тебя отец директор леспромхоза, а я… Ну кто такой я? — спросил он насмешливо, и она, быстро взглянув на него, с досадой отвернулась.

— Знаешь, Сашка, перестань, — сказала она медленно. — Ты меня всякими глупостями не удивишь, да ведь только к чему они?

Чуть приотстав, он нагнулся за еловой веткой, но девушка чувствовала на себе его взгляд, и это сердило ее и несколько волновало.

— Подожди, Ирина, — окликнул он другим, более спокойным, тоном, — давай лучше к озеру сходим, красотища там сейчас, воды полно, на зорях карась балует. Ты знаешь, Раскладушкин туда недавно ходил, пятьдесят штук принес.

Свернув на влажную, еле обозначавшуюся тропку, ведущую вглубь, они пошли друг за другом молча, девушка впереди, Александр — за нею, тропинка была слишком узка и неудобна. Все так же, не выпуская из рук еловой лапы, не отрываясь, он смотрел на шагавшую впереди девушку, и опять, в который раз уже, на него нахлынуло радостное ощущение силы, ему захотелось подхватить ее на руки, и даже мускулы напряглись и стало трудно дышать. Только бы подхватить на руки, подумал он, весь настороженный, подхватить, чтобы она испуганно обняла его за шею, почувствовать ее руки, интересно, обидится она или нет?

Словно подслушав его мысли, Ирина оглянулась.

— Что ты?

Он с усилием заставил себя отвести глаза в сторону, пристально посмотрел на острую вершину молоденькой елочки.

— Я-я? Ничего. Подумал вот… Кем бы хотел меня отец увидеть после школы? Ты же знаешь, у меня ведь отца совсем не было. Нет, быть он, конечно, был, но я его совершенно не знаю. Мать не любит рассказывать, говорит, что погиб во время войны, в сорок четвертом. А вообще-то она на этот счет неразговорчива.

— Ты только об этом думал сейчас? — спросила Ирина, делая удивленное и непонимающее лицо; она молча развела руками, улыбнулась. — Тебе, Сашка, в артисты бы…

— Куда уж, — сумрачно усмехнулся он. — Мы как-нибудь попроще проживем, наши идеалы: бревно — рубль, рубль — бревно. Правда, выражаясь так, я теряю в твоих глазах, но что поделаешь?

Тропинка, идущая по мягкой, мшистой почве, затейливо петляла по тайге то в обход валежины, то по молодому подлеску; между деревьями по земле ходил легкий ветерок, и в его шум дятел сыпал частую дробь.

Александр остановился.

— Ирина… Постой, Ирина!

Таким тоном он никогда еще не разговаривал с нею; и она, удивленно оглянувшись, споткнулась о корень и в следующую минуту оказалась у Александра на руках; ахнув, она испуганно обхватила его за шею и совсем близко, рядом увидела его светлые, показавшиеся огромными глаза.

Он хотел поцеловать ее в губы, но она резко откинула голову, и он прижался губами к ее шее, чуть ниже уха, и ей показалось, что вдруг установилась полнейшая тишина, и в первый момент она замерла от неожиданности, затем, вывернувшись у него из рук, отпрянула в сторону и прижалась к толстому стволу. Не отрывая от нее глаз, Александр медленно приближался, и она, забыв обо всем на свете, вскрикнула:

— Сашка!

Он остановился, поглядел на нее, моргнул и сел на валежину, спиной к Ирине, и она, постояв немножко, неуверенно пошла к нему; толстый слой мха скрадывал ее шаги, но он услышал и глухо сказал:

— А может, я тебя люблю…

— Да, любишь, — ответила она после долгой паузы, и ее голос прозвучал по-детски обиженно. — Любят, наверное, не так.

Прикрывая шею тонкими смуглыми пальцами, она наглухо застегнула воротник блузки, отодвинулась, и Александр медленно встал; они смотрели прямо в глаза друг другу.

— Нет, — внезапно произнесла она враждебно и четко и сейчас же смягчилась, повторила: — Нет, Саша, ты подумай, к чему это?

— Мне девятнадцатый год, я окончил школу и могу работать.

— Ну что школа, — прервала она, втайне довольная переменой разговора. — Десять классов сейчас ерунда, всего-навсего грамотный дворник.

— А это? — Александр выставил вперед большие исцарапанные руки, растопырил пальцы. — А это? Или ты хочешь сказать, что тут пусто? — шлепнул он себя по лбу и замолчал, приглядываясь к темневшему из-за воротника блузки пятну. — Знаешь, ей-богу, я не хотел, — проговорил он глухо. — Сам не понимаю, как получилось.

— Ладно уж. Вот если только отец заметит, влетит мне. Послушай, Сашка, не смей больше этого делать, ты, пожалуйста, руки не распускай. Никогда не смей, — повторила она резко, сдерживая неожиданное смятение в себе; ей больше всего хотелось сейчас уйти от него, остаться одной, сесть где-нибудь, и поглядеть в небо, и подумать, что происходит; но уж была какая-то особая нить, связывающая их иначе, чем это было часом раньше, и она понимала, что, если чересчур резко натянуть ее, будет и больней, и нехорошо, и неприятно.

Ближе к озеру настороженность у них возросла, им вдруг послышался чей-то голос, они остановились, прислушиваясь и выжидая.

— Дела, — пожал Александр плечами и решительно двинулся вперед; Ирина взяла его за руку, и они, прижавшись друг к другу, осторожно раздвинули кусты и переглянулись. У самой воды, по неширокой галечной отмели быстро и нервно расхаживал невысокий человек, он временами останавливался, кажется, о чем-то вслух рассуждал с собою, и со стороны это выглядело нелепо.

— Это ведь Павлыч, — сказал Александр удивленно. — Ты смотри, как он важно вышагивает, вот дела-то.

— Пьяный, наверно, — вслух подумала Ирина. — Пойдем, не надо к нему подходить, пьяный он нехороший, такой злой, ругаться начнет. Ну его…

— Подожди, надо же узнать, в чем дело, — остановил ее Александр. — Какой он злой, несчастный он, я у него всегда книги беру. Все свои деньги он на водку да на книги тратит. Знаешь, таких книг и в городе, пожалуй, не встретишь. Чудак-человек, чего это ему вздумалось забрести в такую глушь?

— Бывает же, хочется человеку одному побыть, — сказала Ирина. — Если не пьяный, тем более нечего ему мешать, у меня отец тоже любит один бродить. Подожди, — взглянув снизу ему в лицо, она поправила свисшую на лоб и растрепавшуюся прядь светлых волос; как раз в это время Васильев опустился на гальку и замер, зажав ладонями уши, ему словно мешала стывшая вокруг таежная тишь, отражавшаяся от спокойно светившейся темной поверхности озера, окруженного со всех сторон большими мшистыми деревьями. Где-то недалеко в ненасытной истоме закричала утка, и Васильев озабоченно поднял кудлатую голову, прислушался, затем взял удочку и, помедлив, взмахнул ею.

— Нет, он не пьяный, — сказал Александр, — я все-таки выйду.

Легко раздвинув заросли, он выбрался на песок и медленно пошел к Васильеву, сидевшему к нему спиной; он знал, что Ирина не любила и боялась этого человека, но сам он был привязан к Васильеву с детства и остро переживал частые его запои; этот человек не был похож на остальных, и одно это делало его в глазах мальчика интересным, он то смотрел на Васильева волчонком, то тянулся к нему, а когда Васильев, живший рядом, однажды взял его на колени, то он сразу притих, впервые почувствовав руки мужчины. Таким мог бы быть и отец, подумал он тогда, чувствуя дрожь сильных, сжимавших его рук.

Так и началась их дружба; все это как-то сумбурно и сразу вспомнилось Александру, но не смогло перебороть его радостного настроения и того, что Ирина близко и он только что поцеловал ее; он подошел к Васильеву по мягкому песку, скрадывавшему звуки шагов, но Васильев все равно почувствовал и оглянулся, и Александр увидел его пустые, безразличные глаза.

— А тебя чего сюда занесло? — спросил Васильев с холодным удивлением, почти враждебно.

— Дело было, — отозвался Александр. — Здравствуй, Павлыч.

— Здравствуй. Уж если пришел, садись, покурим, а?

— Спасибо, не хочу тебе мешать.

— Ну если не хочешь, уходи, — сказал Васильев и отвернулся, все время подергивая удилище, и Александр видел, как плясал на воде пробковый поплавок; вот уж действительно старик не в духе, подумал он, словно тебя ледяной водой окатило. Что это с ним опять?

— А может, все-таки побыть с тобою? — неуверенно предложил он; Васильев лишь сильнее дернул удилище и остался сидеть, так же выставив широкую спину.

— Уйди, ради бога, Сашка, — сказал он неожиданно, — ты же знаешь, я, часом, сам себе не рад.

Помедлив, Александр вернулся к Ирине, и они побрели назад, долго шли молча и оживились у самого поселка, лишь встретив идущего куда-то хромого Раскладушкина — полнеющего мужчину лет сорока пяти, с бабьим, лишенным растительности лицом, над которым почти в открытую смеялись, потому что в последних числах каждого месяца от него уходила жена и Раскладушкин дня три-четыре разыскивал ее, обходя участок за участком, расспрашивая каждого встречного. Наконец ей надоедала холостяцкая жизнь, она давала себя найти, и оба возвращались домой успокоенные, примиренные и утомленные: она — бурно прожитой неделей, он — треволнениями долгих бесплодных поисков.

Проходя мимо, Раскладушкин молчаливо кивнул Александру, задержался взглядом на Ирине и, вздохнув с видом все понявшего человека, захромал дальше.

— От него вчера опять Марфа сбежала, искать отправился, — сказал Александр без тени улыбки на лице. Сумбурная и нелепая жизнь Раскладушкина предстала перед ним в каком-то ином виде, и он пожалел его за выпавшую на долю безалаберную судьбу и за непрестанные насмешки от старых и малых.

2

Игреньск — небольшой поселок, в центре — магазин, клуб, столовая, три небольшие улицы, вокруг — поредевшая, но все еще дружная тайга, которая в осенние дожди и ветра темнела и начинала гудеть. Зимой на поселок часто обрушивались метели, в сильные морозы деревья звонко постреливали, на крышах домов, у печных труб, находили глухарей. Весной было много воды, и через улицы перекидывали высокие дощатые мостики. Летом по таежным дорогам днем и ночью шли тяжело груженные лесовозы. За какой-нибудь месяц работы Александр врос в беспокойную шоферскую жизнь, привык к специфическим запахам бензина и масла, к грязной диспетчерской, ночным рейсам и узким, неудобным дорогам. Правда, ему дали старенькую газогенераторную машину, но для начала и это было неплохо; в первые же дни Александр открыл, что изношенный, залатанный газген стяжлив, хотя на него порой находили непонятные приступы: он останавливался, окутываясь удушливым дымом, и его нельзя было заставить сдвинуться с места самым героическим усилием. Нужно было просто оставить его на время в покое, пока где-то в его трубах и переходах не восстановится равновесие; тогда он вдруг мгновенно заводился и бодро тянул вперед до следующего каприза.

Заканчивая последний рейс, Александр, то и дело прибавляя газу, как раз вспомнил об этом; сегодня Ирина обещала побродить вместе по тайге; она встретилась ему утром с ведром воды и в ответ на его слова походить перед вечером вдвоем скупо улыбнулась и, не останавливаясь, кивнула.

Сдав машину сменщику, скуповатому украинцу Ивану Шамотько, Александр отправился домой, поглядывая на стекла окон, обращенные к западу и отсвечивающие густым багрянцем. По улице, поднимая пыль, наперегонки бегали ребятишки и собаки; мать встретила его у крыльца; она чистила карасей на ужин, и крупная карасиная чешуя, облепившая ей руки, отсвечивала медью; устало отерев лоб тыльной стороной ладони, она отложила нож и сказала:

— Рано что-то сегодня.

Не останавливаясь, Александр прошел в дом, и губы женщины тронула слабая улыбка, ну вот, ну вот, сказала она себе, все идет как надо, и то, чего была лишена она сама, даст бог, будет щедрее отпущено сыну, так в жизни и получается.

Она посмотрела на остановившегося у калитки Головина, сразу чувствуя себя стесненно и неловко, и, сердясь на него, стала поправлять платок, стараясь не загрязнить его руками.

— Здравствуй, Трофим Иванович, — сказала она и, как всегда при встречах и разговорах с ним, вся сжимаясь, уходя в себя и жалея, что в какой-то момент их простые, дружеские отношения кончились, и нужно притворяться и скрываться, и, самое главное, что это все ни к чему. Дети ведь стали совсем взрослыми, и ей нечего ему сказать; он ведь умный мужик и сам хорошо все понимает. Ничему между ними не быть, знает, а не хочет остановиться, будут бабы зря языки чесать, и перед Сашкой стыдно, он теперь понимает.

Досадуя на себя, что не удержалась и высказала свое волнение, Нина Федоровна, пряча нездоровые, темные пятна под глазами, опустила голову, нащупала клейкий от рыбной слизи черенок ножа, выловила в ведре толстого золотистого карася и положила его на доску перед собой.

— Как мой там, справляется с машиной? — спросила она внезапно, не поднимая головы и ловко соскабливая с рыбины чешую.

— Да хлопец смышленый, кажется, — сдержанно отозвался Головин.

— Ирину в институт думаешь отправлять?

— Очевидно, через год, вот и подошло время, один остаюсь.

— Ненадолго.

— Почему?

— Еще спрашиваешь, ваш брат долго не выдержит.

— Интересно, зачем и кому это нужно такое воздержание?

— Тш-ш, — прервала она, увидев вышедшего на крыльцо сына; Александр, приглаживая встрепанные волосы, сказал:

— Добрый вечер, Трофим Иванович.

— Здорово, Саша. Вот на карасей к вам напрашиваюсь.

Покосившись и пряча светлые глаза, тот пожал плечами.

— А чего… Приходите, хватит.

Позванивая ведрами, он пробежал мимо, Головин проводил его взглядом.

— Растут дети. Что ж… учиться дальше не думает?

— Не знаю, пока нет. Привык, говорит, к тайге, в городе скучно, мол, будет.

— Хороший хлопец.

— Жаловаться не приходится.

Ополоснув руки, Нина Федоровна стала собирать сухие щепки, чувствуя его взгляд спиной, и думала, что ему пора бы уйти, и, точно поняв ее мысли, Головин пошел к своей калитке; она услышала, как поскрипывали его новые кирзовые сапоги, и облегченно вздохнула. Кончился еще один долгий весенний день, вот и на лесопилке уже проверещала сирена, в поселок со всех сторон потянулись рабочие; у столовой в ожидании ужина собралась холостая молодежь, и во дворах начинали дымиться летние кухни; она разожгла огонь, поставила сковороду с маслом, налила в глубокую тарелку молока и, окуная в него карасей, клала их на шипящую сковородку; нет, нет, думала она в это время, никаких изменений для себя ей не надо, она, может, дождется, когда женится Сашка, он ее не обидит, а больше ей ничего и не надо. Раньше она даже не мечтала о таком вот хорошем и спокойном времени: он ей и воды наносит, и дров наготовит, и зарабатывает хорошо; ей остается только накормить его, сходить в магазин, прибраться дома. Им хорошо вдвоем, к чему же все это рушить, от добра добра не ищут. Да и какая из нее теперь жена, все болеет, постоянная слабость в теле, хочется подольше полежать.

И, накрывая стол, незаметно и споро делая домашние дела, Нина Федоровна по-прежнему была в каком-то непривычном состоянии и все думала и думала, и, когда сын, уже при свете поужинав и накидывая на плечи пиджак, сказал, что сходит к Васильеву и чтобы она ложилась и не ждала его, она, убирая со стола, лишь молча кивнула.

Давно прошло то время, когда она не могла уснуть, если сын задерживался, а теперь ее лишь удивляло порой, как быстро промчались годы. Ведь давно ли, кажется, рвалось в родовых муках тело и землянка, в которой она лежала, содрогалась от тяжелых взрывов бомб, но потом наступило затишье, и появился ребенок, и она, искусав от боли руки, долго глядела на него с испугом и недоумением. Ей было в то время чуть больше восемнадцати, и по земле шел тот самый сорок второй, когда дороги были густо завалены трупами, а соли было невозможно выменять и на золото.

3

Остановившись у клуба прикурить, Александр замешкался, ему не хотелось, чтобы Шамотько спросил, куда он так спешит. Шоферы, человек шесть, спорили о нормах вывозки. Шамотько горячился, то и дело хватал подвернувшегося кстати Александра за пиджак, и Александр насилу выбрал момент, чтобы незаметно отойти от него и нырнуть за угол. Он чуть не столкнулся с Галинкой Стрепетовой — молодой приемщицей леса на береговых складах.

— Ох, чтоб тебе, — сказала она, не двигаясь с места, и тут же рассмеялась. — Ты на пожар летишь, что ли?

Он не видел выражения ее глаз в полумраке, но видел ее высокую грудь, поднимавшуюся от легкого испуга, и заторопился сильнее.

— Некогда, — уронил он уже на ходу, и Галинка пожелала вслед ни пуха и ни пера, сказала что-то еще звенящим голосом, но он не расслышал.

Ирина ждала, она вышла ему навстречу из-за толстой березы и сказала неожиданно просто:

— Вот и я. Бежал?

— Ага! Ребята, понимаешь, встретились, задержали.

— Я здесь недавно. Стою и думаю, что тайга тоже спит.

Он сделал вид, что прислушивается, затем попытался взять ее за плечи, но она отодвинулась.

— Ирина… Знаешь… — Он оборвал; невозможно сказать ей вот так просто, что он без нее не может, что им нужно пожениться.

Было ветрено, они стояли в полном одиночестве, далеко от поселка.

— Не любишь ты меня, — неожиданно сказал Александр. — Так все, попусту, даже поцеловать не захотела.

— Сашка, ну как тебе не стыдно? Чего это вдруг целовать тебя? Чего ты хочешь? Мы же договорились, окончу десятый класс…

— Легко сказать, как старуха, по пальцам высчитываешь. А я только и думаю, вот вечером увижу…

Она шагнула к нему, взяла за руку; вот он сейчас поцелует меня, я знаю, поцелует, сказала она, и когда он в самом деле поцеловал ее раз и другой и все стоял, не отпуская, и она, волнуясь от его близости, от горячих губ и рук, вдруг сама быстро и неумело поцеловала его и, с каким-то пугающим замиранием в сердце освобождаясь, быстро сказала:

— Ну вот я, какая есть, думай что хочешь. И подожди… наверное, это не сразу рождается. Мне сегодня тоже весь день хотелось, чтобы постоять с тобой, одним… вот так…

Она опять несмело прижалась к нему, и Александр почувствовал, как вздрогнули ее руки, у него потемнело в глазах, и он заставил себя отстраниться.

— Ты вот, возможно, учиться уедешь, — сказала она, заглядывая снизу ему в лицо и стараясь рассмотреть в темноте выражение его глаз. — Разве можно так?

Казалось, она говорила, как всегда, спокойно, и он не мог не сердиться.

— Учиться? — переспросил он. — При чем здесь это? Ты же знаешь: матери трудно работать. И потом, вряд ли мне выдержать конкурс. Пожалуй, я подготовлюсь получше, как следует, а пока работать буду. Там дело покажет.

— Хорошо, я же ничего не говорю. Я лучше пойду сейчас, уже поздно, отец тревожиться будет. До свидания, Саша.

— Мне с тобой можно? — спросил он, и она почувствовала в его голосе обиду; вот и хорошо, подумала она, ну что он какой-то прямо сумасшедший.

— Знаешь, Саша, только до поселка, — сказала она. — А там я сама… Хорошо, ты не будешь сердиться?

— Как я буду на тебя сердиться? — отозвался он сразу; сейчас ему даже хотелось, чтобы она ушла, и он, сдержанно попрощавшись с нею за руку, подождал, пока ее фигура исчезла, словно растворилась в темноте, и затем еще долго бродил по поселку и забрел наконец на берег Игрени, присел на камень, прислушался. И ему самому скоро показалось, что он куда-то движется вместе с рекой, и эта иллюзия движения в нем все усиливалась; в темной холодной воде перед ним то проплывало лицо Ирины, а то вдруг мелькнула и растаяла гибкая фигура Галины-приемщицы с туго обтянутой платьем грудью. Он закинул руки за голову, потянулся. Всего этого, пожалуй, не понять, пойти бы сейчас куда-нибудь дальше и дальше, идти бесконечно, дни и ночи в этом мраке, а потом взойдет солнце, и станет светло, и будет какая-то особая, непонятная жизнь. Незнакомые дороги, и реки, и люди, и на каждом шагу свои тайны и новости; сколько в мире разных людей, и городов, и девушек, и ведь все они кому-то встречаются и с кем-то целуются, кого-то любят; идет, идет эта дорога в ночном сумраке, в теплом, живом; и все что-то происходит, меняется, исчезает. Он стоял лицом к реке, жадно втягивая через ноздри сырую прохладу; потом его ноги в тяжелых кирзовых сапогах вдруг оказались в воздухе, он прошелся на руках, упал на песок, засмеялся. «А может, я какой-нибудь музыкант? — подумал он. — Или поэт? А что, если посвататься к Ирине? Так, мол, и так, дорогой Трофим Иванович…»

Он еще раз походил на руках, поболтал в воздухе тяжелыми сапогами и вернулся домой совершенно успокоенный.

На крыльце молча покурил, послушал собак и тихонько, стараясь не разбудить мать, открыл дверь.

4

Последнее время у Александра с Васильевым складывались какие-то непривычные отношения; он уже не мог прийти к нему просто так, посидеть, поговорить, порыться в книгах; между ними словно пролегла тень, и Александр, сам того не осознавая, начинал все больше присматриваться к Васильеву, оценивать его с беспощадной, свойственной молодости резкостью; Александру не нравилось, что Васильев много пил, он все чаще, словно невзначай, приносил с собой свежие газеты и, видя, как Васильев хмурился, был в душе доволен; все-таки я тебя пройму, думал он, если тебя ударила чем-то жизнь, нечего портить ее другим, другие здесь ни при чем.

В этом было много детского, и Васильев старался не обращать внимания на то злое и нехорошее, что появилось у Александра в отношении к нему; он любил этого парня, видел его словно насквозь, но что-либо менять в своей жизни не хотел и не мог, и, когда Александр как-то забежал к нему, положил перед ним газету и спросил, читал ли он о новом постановлении ЦК, Васильев, покосившись на его румяное, оживленное лицо, про себя усмехнулся, свернул не спеша самокрутку и, прикурив, со скрытой издевкой спросил:

— А что там читать-то? Это не в новость, Сашка, давно из младенческого возраста вышел. Все хорошо, только вот слов, слов много, покороче бы, попроще.

— Ну так ведь все книги из слов, — сказал Александр быстро и со значением. — Это еще Шоу сказал. Не злись лучше, Павлыч, смотри-ка вон, что пишут.

— Опять о культе, что ли? — нехотя спросил Васильев, скашивая насмешливый темный глаз. — Мне что-то неинтересно, надоело. Помер, похоронили — ну и кончено, и хватит.

— Речь не о мертвых — о живых, — все с тем же чувством превосходства перебил его Александр. — Для них нужно иногда вспоминать и говорить. Ты, вероятно, и сам так думаешь. Ты это должен понимать лучше всякого другого.

Глядя на Александра и наблюдая за ним, Васильев густо дымил, ему было интересно, как повернется разговор дальше, и он сказал:

— Может быть, и понимаю, только это разговор особый.

— Как это?

— Кончай, Сашка, не время сейчас. Ты ведь, как молодой воробей, вылетел из гнезда — и все тебе интересно. Не хочется мне свои старые болячки бередить, после поговорим.

— Ну сколько ты еще молчать собираешься? Тебе далеко не двадцать, Павлыч. А мне, например, очень хочется верить в хорошую жизнь. Понимаешь, на тебя глядеть порой тошно, Павлыч, сидишь в какой-то темной норе. Да, да, в норе, — повторил он смелее, заметив, что Васильев нахмурился. — Ты считаешь себя умнее всех, тебе, может, и разговаривать со мной скучно. Дело-то не в этом, в самом тебе. Ну, чего ты смотришь?

— Ничего я не смотрю, — отозвался Васильев, — ты же на меня наскакиваешь. Верь себе на здоровье, верь, поживем — увидим. Тебе легче поверить. Борьба шла, может, и прошла, а корешки остались. Это как пырей — корнистая штука. Что там говорить о высокой политике, в ЦК правильную линию взяли. Только трагедия остается трагедией, Сашка. Народ — это много, для народа всего лишь этап! Тяжелый, но только этап. А для людей, попавших в это чертово колесо, — вся жизнь. Здесь как, по-твоему? Когда-нибудь придут люди ясного ума и большой души. Наверное, они напишут трагедии вроде греческих и все поймут правильно, они будут глядеть на нас с высоты, может, ты и доживешь до этого, только не лезь ко мне сейчас, а то я и обругать могу.

Он говорил с усмешкой. Александр заметил, как он отстегнул верхнюю пуговицу, тут же опять застегнул ее, молча и жадно затянулся, глядя прямо перед собой, и Александру стало как-то не по себе; он тоже закурил, скрывая растерянность, пытаясь придумать, как смягчить возникшую между ними враждебность; пожалуй, старик прав, подумал он, я ведь почти ничего о нем не знаю, как он раньше жил и что с ним случилось, и туда же, лезу учить.

— Знаешь, Сашка, — сказал в это время Васильев, — иди-ка ты домой. У каждого своя жизнь, я уже не способен видеть все в розовой дымке, стар. Иди, зачем нам-то с тобой ссориться?

— Да ведь и я, Павлыч, не хочу ссориться, — горячо и быстро сказал Александр и неожиданно вздохнул: — Не понимаю я тебя, ты ведь никогда о себе не расскажешь.

— К чему ворошить погасший костер, Сашка… Только глаза засоришь, огня все равно не добудешь, — сказал Васильев со скупой и короткой усмешкой, и Александр, присев рядом с ним, задумался, сутуля плечи.

— Ну, Павлыч, как хочешь, — сказал он, — только не пойму я, зачем себе во вред делать? Твоя жизнь — значит, твоя, но ты болеешь всякий раз после пьянки. Вот прошлый год с работы турнули. Головин все говорил, что назад не возьмет, сколько можно? Тебе-то это зачем?

— То же, что и раньше, — равнодушно ответил Васильев, выстукивая «Марш артиллеристов» о край табуретки. — А Головин… Что ж, всякому порядочному директору с нашим братом пьяницей положено не на живот, а на смерть биться, до последней капли крови, лично я не в обиде. Ему руководить, мне — пить, одно другому не мешает. Ты его зря недолюбливаешь, это умный и честный человек, таких, Сашка, в жизни не так много. Он, конечно, со своими причудами, у кого их нет… Тебе до него расти да расти, Сашка, а я сам виноват, тут винить некого. Да и потом, что Головин, никуда он не делся, работаю же и работать буду. Ты лучше скажи мне, как ты сам дальше жить надумал.

— А что я могу надумать? — пожал Александр плечами. — Я здесь решил остаться пока, немного поработаю, а потом дело покажет.

Он старался говорить небрежно, как о деле давно решенном, и Васильев не скрывал своего неодобрения, отчего лицо у него сделалось насмешливым и даже злым, время от времени кивал ему, затем встал, пошел к порогу, выпил воды и опять сел на свое место.

— А теперь, Саша, послушай, что я тебе скажу. Ты сегодня уж и так и эдак меня переворачивал, а что я? У меня все как раз ясно и прямо, мое дело на сей планете к концу подходит. А вот ты останешься в этой чертовой дыре, сдуру поскорее женишься, начнешь детей плодить, и все будет для тебя кончено. А величайшее благо жизни человеческой, наслаждение мыслью, знанием, останется для тебя за семью замками. А тебе ведь жить да жить. Ты же умен, чертушка… Эх, да, впрочем, что с тобой толковать, подай-ка вон кисет.

Он закурил, откинулся, устраиваясь удобнее, к стене с давно стершейся в этом месте побелкой.

— А впрочем… Инженер, профессор, земляной червь, вождь, не все ли равно? Живи, брат, живи как хочешь, не все ли равно, кем ты будешь?

— И речи у тебя, Павлыч, — покачал Александр головой, — черны, страшны, от вчерашнего, что ли? Помнится, ты рассуждал по-другому. Сам говорил, что главное в жизни — труд.

— Труд… Черны… А тебе светленького захотелось? — Васильев глядел исподлобья с нехорошей пристальностью. — Светлыми, Сашка, только дураки бывают да пуговицы у солдат: первым по природе, вторым по уставу положено. Не спорь сегодня со мной, лучше переменим пластинку. Почему долго не был? Молчишь? Ну, ладно, не красней, как девчонка, правильно, Сашка, все правильно, все идет своим чередом. Одно ваше мгновение где-нибудь наедине дороже любой философии… Да… Понимаешь, жить, жить — вот главное, и, пока ты живешь, чувствуешь, ты юн и счастлив. Видишь, как я сегодня много болтаю, а это потому, что ты мне не нравишься сегодня.

Александр принужденно засмеялся; он больше не стал ничего говорить, попрощался и вышел; после душной, прокуренной комнаты Васильева мир показался особенно чистым и просторным, в небе были крупные звезды; он постоял немного, прислушиваясь к голосам на другом краю поселка, и, хотя было рано, в клуб идти не хотелось; у своего дома он встретил только что вышедшего из калитки Головина, и тот, не ожидая этой встречи, прошел молча.

Мать сидела у окна; встретив ее взгляд, далекий, нездешний, Александр неожиданно почувствовал себя неловко и скованно, словно нечаянно заглянул в дверь чужой квартиры и увидел неположенное постороннему; он разделся, лег и неожиданно быстро заснул.

Утром опять началась привычная жизнь; тяжелый разговор с Васильевым как-то отодвинулся и вскоре забылся; он вставал затемно и приходил поздно; последние дни он избегал Ирины, чувствуя, что не удержится и опять его занесет не туда. Но это мало помогало, по ночам, часто просыпаясь, он потом уже не мог заснуть, лезла в голову всякая чертовщина, и он, стараясь избавиться от нее, отчаянно курил; уплывая за перегородку, дым вызывал кашель у спящей матери.

Стажировка, первый месяц работы, связанные с нею перемены захватили его на время полностью, он даже задерживался с ответами на письма своему школьному другу — Генке Калинину. Иван Шамотько, с которым они работали на пару, все трогал и подправлял усы.

— Не горячись, Сашко́, або пару не хватит на всю дорогу. Она у тебя длиннющая, як та самая… ну, галактика. Побереги пуп, Сашко, все мы смолоду рысаками голову дерем.

В разговоре Шамотько часто притрагивался к усам тыльной стороной ладони и густо прокашливался, и Александр, на которого обрушивались потоки его острот, шуток, анекдотов, скоро привык и только иногда хмурился. Он знал, что Шамотько подтрунивает всегда и над всеми, и жена его, спокойная, неторопливая женщина, часто на людях сокрушается, что мужик-балабон в могилу сведет ее своим дурацким языком. Александр отчасти был даже доволен — веселый напарник ему попался, часто он думал о другом и не слышал слов Шамотько — тот ненадолго обижался и, хитровато щурясь, уже в следующую минуту спрашивал:

— Эй, Сашка! Ты жив або концы отбросил? Н-ну, хлопец, треба тебе дивчину заиметь, от сумности не ожидай добра, а сумность твоя только от этого… Чуешь?

Александр привык к машине, его интересовали скрытые в ней возможности, с первых же дней он стал превышать дозволенные скорости, ему нравились движение, быстрота, и он не замечал ни дней, ни недель, ни солнца, а были в его памяти одни лишь дороги.

5

Тайга впервые покрылась изморозью, как-то в одну ночь загорелись березы червонной медью, тускло и скупо засветилась багрянцем дрожащая листва осин; хвою лиственниц тоже тронула желтизна, и только ели, массивные, коренастые, темнели на посветлевшем фоне тайги внушительно и строго.

Возвращаясь из последнего рейса, Александр часто курил, хотелось поскорее сдать машину и уйти домой спать; смена была тяжелой, дорога петляла, как все таежные дороги, проложенные наспех; на рытвинах и выбитых корнях сильно встряхивало, и пружины сиденья, сжимаясь до отказа, заставляли морщиться и ругаться…

«Заменить надо сиденье, только где ты его достанешь?» — подумал он, одной рукой придерживая руль, другой ухитряясь закурить.

Жидкое голубое утро мчалось навстречу, кострами пролетали мимо редкие старые березы. Тревожное чувство, не оставлявшее его весь день, вновь прихлынуло, он весь подобрался, глаза еще посветлели, руки тверже легли на баранку.

Машина теперь летела стрелой, грохотал сзади прицеп, но Александр, напряженно вглядываясь, все увеличивал скорость, зазевавшийся на дороге глухарь едва успел взлететь; Александр усмехнулся его неповоротливости.

Ветер гудел в приоткрытых щитках; погасла зажатая в уголке рта тощая папироса. Разве с чем сравнить ощущение собственной силы, быстрое пожирание пространства и чувство, что завтра опять будет день и Галинка-приемщица вновь будет дразнить его? И почему он при ней теряется? Что ей надо? Чертова девка! Иван начинает уже посмеиваться… «Что, хлопче, жидковат в коленках? Это тебе не книжки читать. Разумеешь?»

Александр беспричинно рассмеялся, раздувая тонкие ноздри, и все крепче сжимал баранку; он уже не ощущал нарастания скорости, не слышал высокого гула двигателя, ему казалось, что это всего лишь встречный тугой ветер, временами он словно приподнимал машину, и тогда захватывало странное ощущение облегченности, педали ускользали из-под ног, и пропадало всякое чувство опасности и осторожности. Чрезмерным напряжением воли он еще заставлял себя глядеть на дорогу, руки и ноги механически, независимо от него, продолжали делать свое дело, но он не в силах был сбавить скорость, не мог остановить сумасшедшего бега машины, и крутой поворот стремительно мчался навстречу. Очень крутой поворот, он ясно представил это себе, и озноб пронизал его с головы до ног, он уже не слышал ни ветра, ни машины.

Поворот надвигался неумолимо, секунда… вторая… третья… Еще немного — и все исчезнет. Все. И тогда он закричал, и не от страха — от какого-то звериного, острого восторга, и машину швырнуло в сторону, приподняло правой стороной, опять швырнуло, и разом все оборвалось, он почувствовал свои руки, ноги, и тело ослабло; помог ли взлетевший в воздух прицеп, но в следующую секунду машина опять мчалась по дороге, постепенно теряя скорость, мчалась как ни в чем не бывало, и только на бледном лице Александра выступили крупные капли пота.

Принимая смену, Шамотько спросил о количестве вывезенного леса, Александр не ответил. «Что это было?» — продолжал думать он уже с некоторым испугом.

Придя домой, он торопливо умылся, поел, лег спать и словно провалился в темную глубокую яму, лишь в последний момент услышал приглушенный кашель матери, звон тарелок; он заснул с ощущением надежности и теплоты и, когда проснулся, долго не мог прийти в себя; было в нем и вокруг него какое-то тихое движение.

— Смотри, Павлыч… Павлыч… — донеслось до него откуда-то сверху, он, ничего не понимая, с усилием открыл глаза и увидел лицо матери. Мягкий вечерний полусвет скрадывал усталость и морщины, она показалась ему необычно молодой, и в глазах у нее были растерянность и радость.

Он увидел, как мать шевельнула сухими губами и, не отрывая от него глаз, медленно выпрямилась.

С возрастающим недоумением Александр приподнялся на локти, огляделся; чувствуя сильный голод и необычную легкость в теле, он перевел взгляд с матери на Васильева.

— Здравствуй, Павлыч. Что такое? Случилось что-нибудь?

Мать тяжело и неловко опустилась на стул.

Васильев задумчиво потрогал отросшую щетину на щеках и сказал:

— Ничего особенного, верно, переутомление. Странно, ты, как Святогор, проспал почти сутки. Как тебе нравится? — Он поднял руку и полушутливо, полуторжественно окончил: — Ничего не скажешь, случай забавный. Нина Федоровна перепугалась окончательно, никак разбудить не могла. Угораздило же тебя.

Александр взглянул ему в лицо и не сдержал улыбки, но, увидев мать, умолк на полуслове. Глаза у нее были закрыты, под ними еще резче проступила нездоровая, размытая тень; Нина Федоровна сидела, сдвинув плечи и сложив руки на коленях, и он впервые подумал, что мать еще молода, одинока и не очень счастлива.

Он вспомнил давний, полузабытый случай, лет десять назад, когда мать вернулась с работы вся вымокшая, оставляя на полу мокрые пятна, растопила плиту и долго отогревала непослушные, закоченевшие руки, он подошел, дернул ее за юбку и позвал:

— Мам…

— Что тебе? — она не глядела на него и не двигалась с места.

— Я есть хочу, — сказал он.

— Подожди немного, сейчас суп доварится.

— Из картошки?

— Нет, картошка кончилась, дорога она здесь, не подступишься. Из пшена, с рыбой варю.

— Опять с рыбой?

Мать не ответила и стала отжимать подол кофты, и капли воды, попадая на плиту, шипели. Рассерженный ее молчанием, он отошел и решил не есть суп из рыбы, мать потом долго его уговаривала и, вконец разозлившись, стала искать ремень.

— Ну, ладно, — сказал он из угла. — Буду. Только мне рыбы не надо, одного супу.

Он глядел исподлобья, со злом, и мать неожиданно для него повеселела и рассмеялась; сейчас Александру казалось, что все это было очень давно и с кем-то другим, но запоздалая нежность к матери пришла к нему, и он украдкой взглянул в ее сторону.

Нина Федоровна сидела у окна; переместившись, густой отсвет заходящего солнца падал прямо на нее, и волосы ее слегка пушились в свете.

— Тс-с, — кивнул Александр Васильеву, заметив, что тот хочет что-то сказать. — Тс-с…

Нина Федоровна открыла глаза, выпрямилась.

— Господи, кажется, задремала, — сказала она смущенно, встала, поправила платок на груди, вздохнула: — Если бы ты знал, как я испугалась!

Александр молча и признательно кивнул ей; ему казалось, что другой думает и чувствует за него, более мудрый и опытный; ему сейчас не хотелось разговаривать, и он закрыл глаза.

Нина Федоровна, еще помедлив, ушла готовить ужин. Васильев посидел рядом, покурил, потрескивая цигаркой, и тоже тихонько вышел.

Сумрак быстро заполнял комнату, вещи принимали расплывчатые очертания; Александр только сейчас осмыслил слова Васильева, что проспал он почти сутки, ему вспомнилось то странное состояние, когда он возвращался с работы; неясный, меняющийся свет на ветровом стекле, сумасшедшая гонка; он подумал, что последнюю неделю почти не спал, всего лишь два-три часа перед самым рассветом, не больше; еще и сейчас продолжало звенеть в ушах и слегка кружилась голова.

«Все же что это было?» — думал он.

За столом его продолжали одолевать те же мысли, и Нина Федоровна, приписывая его молчаливость болезни, осторожно спросила:

— Тебе плохо, Саша?

— Перестань ты, мам, я себя очень хорошо чувствую.

Он глядел на ее руки, и она спрятала их под фартук.

— Понимаешь, — сказал он, — за сутки могло многое случиться. Могли улететь на Марс, начать войну. Немножко странно, правда?

— Мысли у тебя — не дай бог, — покачала мать головой. — Успокойся, ничего не произошло. Письмо тебе от Гены Калинина, а больше никаких новостей нет.

— Да? — спросил он тихо и как-то безразлично.

Пока он читал письмо, Нина Федоровна убирала со стола. Ей снова было хорошо и спокойно оттого, что сын рядом; втайне она гордилась им, парень вышел работящим и красивым, а когда он родился, ей было меньше, чем ему сейчас.

Почти два десятка лет пролетело; о господи, что это было за время, вспоминала она то невольное чувство враждебности, с которым встретила первый его крик на этом свете, и только, пожалуй, совсем недавно она поняла, как он для нее был нужен. Когда он подрос и стал расспрашивать об отце, она скупо рассказывала, стараясь как-нибудь увести в сторону, и он, очевидно, почувствовал и больше к этому никогда не возвращался. И сама она успокоилась и забыла, тогда ей приходилось много работать, боже, боже, сколько она работала, сколько работала, чтобы сын был накормлен, одет и обут не хуже, чем другие, чтобы он ни в чем не чувствовал разницы с теми, у которых были отцы; в любую погоду его приходилось затемно тащить в садик и сразу уходить, и он скоро привык и перестал цепляться за нее; господи, а как она плакала от радости, когда он первый раз пошел в школу, кажется, тогда же ему в драке оторвали борт у нового костюмчика… Так вот и шла жизнь, и ребенок рос, ничем не виноватый, такой же, как и все остальные на земле, никто не знает, как много было от него тревоги и горя, как смотрела она на него в долгие ночные часы, когда он спал и, улыбаясь, шевелил губами; а теперь он все чаще занят своим, чем-то отдельным от нее; его школьные товарищи разлетелись по разным местам, этот Гена Калинин был тщедушным белобрысым мальчуганом, а теперь вот где-то на пароходе, он дружил с Сашей еще с первого класса и всегда говорил о море. Наверное, и сейчас о море пишет и зовет Сашу к себе, и она действительно многое угадала из письма.

Александр, дочитывая его, вздохнул и задумался. Где-то был большой город Владивосток, и шумный порт, и множество кораблей, а в море рядом с пароходом, кувыркаясь, играл кит. Он снова пробежал глазами конец: «С океанским приветом. Черкни, пожалуйста, парочку строк, как ты, еще не женился?»

Некоторое время именно эта фраза не укладывалась в сознании, потом Нина Федоровна услышала тихий смех сына и выглянула из соседней комнаты.

— Это я так, не обращай внимания, — сказал он в ответ на ее немой вопрос. — Пойду погуляю немного, на улице тепло?

— Ты пиджак все-таки накинь, — посоветовала она. — Иди, конечно. Чего тебе дома сидеть, еще успеешь, насидишься.

6

Тайгу окутывал синий полумрак, все вокруг было неясно и расплывчато, над дальними сопками стояла большая огненная заря, она еще набирала силу, и ее краски были переменчивы и неуловимы, от этого и на земле все было неясно и приглушенно, и поселок, готовясь ко сну, казался успокоенным и чистым.

Александр сел на скамейку, идти ему никуда не хотелось, и он стал глядеть, как Марфа Раскладушкина гонялась за курицей, которая, распустив крылья, судорожно и бестолково металась из стороны в сторону; наругавшись вволю и набегавшись, Марфа хватала горсть земли и начинала манить:

— Тип!.. тип!.. тип!.. Чтоб ты, шелудивая зараза, сдохла!

Марфе помогал восьмилетний сынишка Ивана Шамотько — белоголовый Васек; услышав оклик Александра, он остановился, глубокомысленно поковырял в носу и, не говоря ни слова, побежал дальше; Александр рассмеялся, младший Шамотько всегда смешил его своей серьезностью. Сын не пошел в отца, чем не раз досаждали веселому украинцу друзья-шоферы; и Александр знал, что Иван даже имел на этот счет полусерьезное, полушутливое объяснение с женой.

Проводив мальчугана улыбкой, Александр потянулся.

Темнело, по улицам ползли тени, временами с тяжелым рокотом проходили лесовозы с зажженными фарами. Вспыхнуло электричество, и сразу потускнела, отодвинулась заря, скоро из-за недалеких сопок вышла луна, ее тонкий, неверный свет залил землю. Становилось прохладно, и Александр поднялся, плотнее запахнул пиджак; раздумывая, куда бы направиться, он нерешительно оглянулся и увидел Ирину, она была в демисезонном пальто, шла, задумавшись, опустив голову; он подождал и окликнул ее, и она, остановившись, повернула голову, присматриваясь.

— Что же ты проходишь, не здороваешься? — спросил он мягко, вспоминая, как они встречались последний раз, и это сразу же напомнило что-то очень свежее и очень волнующее.

— Не успела. Здравствуй, Саша, — сказала она. — Как у тебя дела?

— Здравствуй. А что дела? Все, кажется, в порядке.

— Скучаешь?

— О ком?

— Тебе лучше знать. У вас там такая приемщица… Вы там, говорят, все от нее с ума сходите.

Он сразу понял, о ком идет речь, и, довольный прозвучавшей в ее голосе настороженностью и скрытой тревогой, подвинулся к краю скамьи, освобождая место. Ирина подумала и села.

— Это Галинка-то Стрепетова? — спросил он. — Кто же это говорит? Ты слушай больше, у нас наговорить умеют, разукрасят, сам себя не узнаешь.

Ирина пожала пленами, тщательно вычерчивая носком туфли треугольник по земле, и простодушно вздохнула!

— Она такая красивая…

— Вот как, а я и не знал. Да ты не бойся, не укушу, что ты все отодвигаешься? — спросил он, испытывая сильное желание обнять ее и поцеловать; он вдруг отметил про себя, что она сейчас какая-то совершенно другая, ведь вчера еще, кажется, по заборам вместе лазили и звали ее Иркой Головешкой за угольно-черные глаза и смуглую кожу. Странная она, Ирина, сидит и упорно молчит, и может промолчать весь вечер, а потом встанет внезапно и уйдет. С откровенно дерзким любопытством он, наклонив голову, заглянул ей прямо в глаза и, опасаясь опять спугнуть, осторожно предложил:

— Ты посиди со мной немножко, а? Куда тебе сейчас торопиться?

— Да я и не тороплюсь, — улыбнулась она. — Привет тебе от Ольги Поляковой, она теперь в Москве, вчера от нее письмо получила.

— Спасибо, для меня это, безусловно, важнее всего. А ты знаешь, эта Ольга была страшной обжорой, на уроках всегда ела тайком. Как-то ее даже из класса выставили, идет, а у нее крошки на платье. Ну вот, ты и рассмеялась, ты, оказывается, даже смеяться умеешь, — сказал он. — Послушай, давай теперь каждый вечер встречаться?

Она сбоку взглянула на него, почему-то она сейчас не верила его словам, слишком легко и бездумно они прозвучали.

— Ты же сам этого не хочешь, — сказала она, — позавчера увидел меня, скорее назад в гараж нырнул, чего же я тебе буду навязываться?

— Да ты что, Ирка, — сказал он от смущения грубовато. — Это все не так, я тебя, наверное, не видел или работа какая была… Неужели ты в самом деле обиделась?

Она промолчала, глядя на небольшое светлое пятно у края неба, оставшееся от перебродившей зари, и, чтобы не дать ему сказать что-нибудь еще, спросила, удерживая руки на коленях и слегка шевеля пальцами:

— Тебе Генка Калинин пишет? Слышно, он матросом стал.

— Да, на сейнере, — с некоторой растерянностью отозвался Александр. — Последний раз все селедкой восхищался. Что ты его вдруг вспомнила?

— Так. Из вашего класса один ты остался в поселке, все разъехались. Да и тебе, наверное, в армию скоро.

— Не знаю… Возможно, еще и не возьмут.

— Кто знает. Хорошо бы… Впрочем, не знаю, хорошо это или нет, тебе, пожалуй, было бы полезно, пообтерся бы немного, а то ведь ты медведь медведем, кроме себя, ты никого больше не видишь и ни о ком не думаешь.

Он, не перебивая, слушал ее все с большим интересом: вначале в нем шевельнулась обида за ее холодность, какой-то чужой, посторонний взгляд, но он и сам хорошо знал, что она права; она ему сейчас еще больше нравилась своей резкостью и открытостью.

— А ты сама, — сказал он медленно, — что будешь дальше делать? Ты вроде в педагогический хотела?

— Нет, я никуда не поеду, — тихо и твердо сказала она, как о деле давно решенном, и от этих ее будничных, простых слов он почувствовал себя хорошо и покойно.

— Почему? — спросил он, глядя на нее с затаенной нежностью и стыдясь этого, и она промолчала, но глаз не отвела, и оба смутились; ей показалось, что опять он придвинулся слишком близко; слегка отстранившись, она зябко повела плечами, сразу чувствуя отчуждение к нему; как-то странно, подумала она, ведь совершенно чужой человек, а хочется быть рядом и разговаривать, и он словно чего-то ждет, да ведь она знает, чего он ждет, все они, мальчишки, такие, даже стыдно подумать об этом.

В поселке пахло дымом, запоздавшие хозяйки готовили ужин и громко, иногда через улицу, переговаривались, выкладывая свои домашние новости.

— Мальчишкой я часто рвал штаны, — сказал Александр. — Здорово доставалось, бывало, от матери.

— Интересно, — отозвалась Ирина. — К чему вот только такое приятное воспоминание?

— Да просто потому, что сейчас мне в таких случаях не попадает.

— Наверное, стоило.

— А мне жалко. Знаешь, иногда хочется вернуться куда-то назад, ведь все было так просто, оказывается. Только я не думал об этом. Ты, например, думала о любви? — спросил он, удивляясь своей нерешительности, он чувствовал себя так, словно впервые встретился с нею, а раньше ничего не было. — По-настоящему, по-серьезному, раньше ведь все это так… детство.

— Любовь — это жизнь, — уверенно сказала Ирина.

— Травка тоже живет, и рыбка плавает, — сказал он неопределенно.

— Взбалмошный ты, Сашка. Иногда я тебя совсем не понимаю.

— Зря ты меня видишь как-то очень уж лохматым.

— Ты раньше понятнее был, хотя это вопрос, конечно, другой, — сказала она, однако отмечая про себя его слова. — Помнишь, как ты хвастался мне первой получкой? У тебя такие глаза были… Я чуть не рассмеялась.

— Помню. Семьдесят четыре рубля. Теперь я зарабатываю до двухсот, свои деньги есть, а все равно жаль детства. Бывало, мать принесет конфет-подушечек — такая радость! Скажи, Ирка, почему человеку всегда чего-нибудь не хватает? Что ему нужно… понимаешь, чтобы он совсем был доволен.

— Как раз этого ему, наверное, и не надо, — ответила она.

Александр поглядел на нее, поправил сползавший с плеча пиджак.

— Ишь ты… может, ты и права. Слушай, Ирка, давай сходим в клуб.

— Я не пойду.

— Как хочешь, — сказал он с деланным равнодушием. — А я пройдусь, я сегодня отоспался. Ну пойдем, чего ты, в самом деле?

— Я же сказала… Иди, сегодня танцы, я объявление видела. Отчего бы тебе не сходить? В самый раз — все в сборе.

— Опять намеки?

— Что ты… Разве я имею право? Просто мне некогда, стирки много набралось.

— Ладно. Спокойной ночи, Ирина.

— Спокойной ночи.

Они разошлись, не решившись подать друг другу руки, и оба не понимали — почему, и только Ирине захотелось догнать его и пойти рядом, и она, упрямо сведя брови, стала считать шаги до своего дома, шла и считала, и все кругом было для нее привычное и свое, и она скоро успокоилась.

7

Возвращаясь домой ближе к полуночи, Александр бездумно насвистывал немудрящую песенку; было свежо, по сторонам темнели спящие дома, широкие ветровые полосы неясно перечеркивали небо. «К погоде», — подумал он, останавливаясь и напряженно присматриваясь: впереди на дороге что-то темнело. Он подошел ближе и различил сидящего человека, сразу подумал о Васильеве, и хорошее настроение словно ветром сдуло, он подошел ближе, присел на корточки и спросил удивленно и с досадой:

— Павлыч, ты?

В ответ раздался хриплый смешок. Васильев засмеялся прямо в лицо Александру, и тот невольно поморщился от едкого водочного перегара.

— А, это ты, Сашка? — сказал Васильев, делая руками вокруг себя что-то непонятное. — Видишь, шел домой и присел на минутку отдохнуть. Ты иди себе, иди, не мешай.

— Хватит, Павлыч, вставай, пойдем домой.

— Э-э, постой. Ты что — не один? Кто это с тобой?

Присматриваясь, Васильев тяжело ворочал головой.

Александр, морщась, отмахнулся от липших к лицу комаров, пытался приподнять Васильева, захватив его сзади под мышки, но тот упирался, растопыривая локти, и опять оседал на землю.

— Тебе же на работу завтра, вставай, — убеждал Александр. — Да и нельзя же тебя так бросить, комары за ночь сожрут.

— К черту, всего не переделаешь. Я больше не работаю, все. — Васильев сгреб с дороги пыль, неловко завернул руку себе за голову. — Вот посыплю пеплом дурацкую свою голову — и в Иерусалим…

Александр оттолкнул его руку.

— Вставай, хватит, какой еще Иерусалим?! Я тебя домой лучше отведу.

— Домой? Нет, ты постой, братец, ты разве знаешь, где мой дом? Не знаешь ты ничего.

— Да вон же рядом стоит, рядом, налакался же ты, — сказал Александр, не зная, что делать, и вдруг услышал какие-то непонятные звуки, похожие на частую, судорожную икоту.

Васильев не то засмеялся, не то заплакал и все никак не мог успокоиться.

Александр присел рядом с ним и спросил:

— Ты что, притворяешься, Павлыч?

— Упаси бог, сроду не притворялся. Это ты сам сказал, что дом вон он — рядом.

— Ну, а где же он?

— Это, Сашка, всего лишь куча бревен, а дом у человека в нем самом, конечно, если он есть, этот дом.

— Ладно, хватит чудить, — Александр подхватил его под мышки и поставил на ноги. Где-то пропел ранний петух, и ему отозвались другие по всему поселку, разноголосо и бойко.

— Ишь, стервецы, — пробормотал Васильев, наваливаясь на плечо Александра. — Радуются. А потом их — во щи или в студень. Пробовал когда-нибудь куриный студень?

— Конечно, вкусная штука, мать как-то варила.

— Чего?

— Спать, говорю, пора.

— Если свиней не есть, брат, они так расплодятся, что сожрут всех людей. Ты думаешь, я пьян?

— Нет, ты как стеклышко, перегруза никакого.

— A-а, не веришь, ну так смотри.

Оттолкнув от себя Александра, он покачнулся и остался стоять тяжело, точно пробуя крепость земли.

— Видишь?

— Не слепой.

— То-то… А теперь ступай спать.

Покачнувшись, Васильев повернулся к своему дому спиной и пошел не оглядываясь.

Александр догнал его и попросил:

— Подожди, Павлыч, дай закурить.

Васильев на ходу поискал по карманам и коротко бросил:

— Дома должны быть. Слушай, а почему директор стал к вам захаживать частенько?

Остановившись, он взял Александра за борт пиджака, и тот увидел тусклые белки глаз Васильева и, обняв его за плечи, придерживая, стронул с места и повел, все время повторяя: «Ну, пошли, пошли, Павлыч, хватит», и Васильев молчал, и, казалось, успокоился, и только перед самым домом еще раз остановился, развел руками и спросил:

— Нет, ты скажи, у других все получается, а у меня как нарочно. Все шиворот-навыворот… вперекос…

— Брось, о чем ты, — осторожно сказал Александр, начиная и сам чувствовать какую-то мутную, глухую тоску.

— Пошли, насыплю тебе махорки, если хочешь, я тебя, Сашка, такой махоркой угощу! Я к ней с фронта привык, все эти папироски — бабья дрянь, Сашка, как, впрочем, и все на свете бабы дрянь и дерьмо.

8

Скрипнула калитка, по сырым, оземленевшим доскам, проложенным от калитки до крыльца, глухо послышались неровные шаги; Александр ввел Васильева в дом, в комнате везде валялись окурки и книги, на столе и под столом тускло поблескивали пустые бутылки. С плиты им навстречу спрыгнула большая рыжая кошка и стала тереться о ноги Васильева, он наклонился и, растопыривая пальцы, осторожно взял ее на руки.

— Мой дом — моя крепость.

Не выпуская кошки, Васильев прошел к столу и сел. Александр заметил, что он много бледнее обычного, и подумал, что он все же пьян, и сильно. Они ведь совсем недавно виделись — и вот тебе перемена. Александр перешел к столу, закурил, Васильев сидел к нему спиной, выставив широкий лохматый затылок.

— Надо бросить спирт, Павлыч, — сказал Александр настойчиво, и Васильев, что-то пробормотав, смахнул с колен кошку — она мягко шлепнулась на все четыре ноги и пошла к порогу, обиженно вздрагивая хвостом. В комнате было душно, Александр только сейчас это заметил и толчком распахнул окно; в комнату сразу понесло свежестью.

— Сашка, — позвал Васильев. — Мне что-то плохо, сердце заходится. Помоги-ка, пожалуй, я лягу.

Он с трудом приподнялся и, взявшись за плечо Александра, дошел до кровати, и лег, почти упал на нее, в глазах мутилось, и в груди похрипывало, и он безразлично подумал, что зря пил сегодня, совсем от этого ослаб, ни к черту не годится. Выпал же такой неудачный день, и, самое главное, что они к нему пристают? Куда ни ступи, там долг, скоро и продыхнуть нечем будет. Головин, сам по себе неплохой парень, все допытывается, все копается. А зачем? Он никому не жалуется, живет, работает, ну и оставили бы в покое.

Александр стащил с него сапоги — Васильев, кажется, этого не заметил, только сильнее вжался в подушку и прикрыл глаза ладонью. Немногие о нем заботились вот так, без громких слов, бережно, не требуя взамен ничего, все-таки Сашка хороший парень, хоть и надоедлив подчас, и самоуверен от молодости, и даже глуп. А я вот люблю его как сына, вот перед ним мне действительно совестно.

— Воды принести? — спросил Александр, и Васильев, прислушиваясь к его голосу, сделал отрицательное движение головой, с трудом перекатив ее по подушке из стороны в сторону.

Александр придвинул стул к кровати и сказал:

— Я сюда поставлю кружку с водой, Павлыч. Захочешь…

— Нет… Садись, чего мечешься… Садись сам, — потребовал Васильев, пытаясь приподняться, и, подчиняясь чьим-то посторонним сильным рукам, легшим ему на грудь, сразу же успокоился, и было все неясно, и все плыло, и сильно подташнивало. Это Сашка, сказал он себе, хороший он парень, этот Сашка, а впрочем, что он — Сашка? Ах, Сашка, Сашка, младенец. Потолок, стены. А вот под потолком словно ком огня, и в теле огонь, и в животе, в ногах, сильно очень жжет. Ну не хитри, не хитри, стыдно тебе перед ним, вот и расскажи, наконец, все как было. Конечно, курам на смех что-то такое рассказывать сопатому мальчишке, да ведь тебе именно от него оправдание нужно. А ведь это мерзко, что ты какое-то оправдание ищешь, тут же обрадовался он, никакого тебе оправдания не нужно, ты этого не переносишь, просто тебе выговориться захотелось, а он и подвернулся под руку. Да, тут же сказал он себе опять, ведь если даже захотелось просто так выговориться, так надобно это сделать, и пусть он думает что угодно, у каждого есть прошлое, и оно иногда возвращается. Оно возвращается, подумал он, и с ним приходится бороться, ведь все его считают пропащим, оскотинившимся человеком, ну и плевать ему на всех, ему бы с собой сладить…

Внезапно потеряв мысль, он глухо, сжав губы, замычал от ощущения все усиливающейся боли где-то в животе и, скосив глаза, увидел Александра и обрадовался.

— Садись, садись, — повторил он, — я тебе хочу один такой забавный случай рассказать, Сашка. Ты знаешь, когда я его вспоминаю, так мне всегда весело становится, до чего я везучий человек. На мне можно интереснейшие проблемы изучать, вот как. Да садись же ты, неужели у тебя полчаса времени не найдется?

Александр сел, все с большим вниманием присматриваясь к Васильеву, руки которого с давно не стриженными ногтями не шевелились и глаза были в тени; с ним что-то происходило, но Александр ничего пока не мог понять и молча ждал; кто-то с разухабистой песней прошел мимо по улице, и опять наступила тишина; взглянув в лицо Васильева, Александр вдруг совершенно неожиданно понял, что тот боится остаться один, и эта почти случайная, но очень верная мысль еще больше удивила и насторожила его.

9

Это случилось под Белгородом и было похоже на отвратительный сон; отчаянная атака под вечер, в ясный безветренный день, черный от дыма, тогда Васильеву было немногим более тридцати лет, позади оставалась жизнь, семья, два года войны, госпитали в Казани и Саратове. Когда наступающие цепи накрыл артиллерийский шквал, в густых клочьях разрывов взлетела в воздух земля, вывернулись бревна из землянок и стали падать люди; в общем гуле и грохоте стонов не было слышно. Васильев помнил поле с деревушкой на горизонте, с размашистым косогором на пути; на косогоре пересохшие от летней жары крошились степные травы. Во рту стояла горькая сухость и болело, гребень косогора все гуще обрастал всплесками взрывов, и грохот вытряхнул из Васильева все, кроме одной мысли: добежать до косогора и хоть на минутку прилечь и почувствовать себя в безопасности. Он не успел какой-то секунды: прямо перед ним вывернуло дымящуюся землю, и у него не хватило времени даже упасть, его ударило грохотом и гарью, опрокинуло навзничь, земля осела на него со свистом и воем и раздавила его. Боли сначала не было, он ее не почувствовал, он просто распался в пыль и смешался со смрадной землей и уже потом увидел себя сверху, там нога, там рука; он удивленно поднял голову, показавшуюся ему до безобразности большой, обеими руками и стал сшивать ее, и было не больно.

Он собрал себя по частям деловито и сосредоточенно, проверил, крепко ли держится пришитая рука, нашел вещевой мешок, прилег рядом с ним и заснул; ему снилось, что лежит он в теплой и влажной постели и сверху на нем лежит нечто плотное, пахнущее свежей кровью, и давит, давит… «Кровь…» — подумал он, не в силах проснуться.

Кто-то рядом:

— Хлопцы! Белгород наш!

Он силился открыть глаза и, наконец, увидел мелькавшие мимо сапоги, много сапог, он лежал неловко, боком, и было очень жарко, и не хватало воздуха; кто-то наклонился над ним, он почувствовал тень на лице.

— Пойдем.

— Куда?

Он по-прежнему силился открыть залитые густой и плотной массой глаза, и от этого где-то под черепом вспыхнула и загорелась, разливаясь, боль, и он мучительно стиснул зубы…

— Да вставай же, капитан, вставай, вставай…

И Васильев увидел вдруг, что лежит почти засыпанный землей, увидел сквозь потекшие непроизвольно слезы заходящее солнце — он лежал неловко, боком, подвернув под себя ноги, и на уровне его глаз полз огромный блестящий жук, осыпая черными мохнатыми лапами измельченную в тонкий прах землю.

Кто-то невидимый очень внятно, с привычным спокойствием повторил:

— Вставай, капитан, ничего страшного, поваляешься пару неделек, и все засохнет, опять будешь как новенький.

Подавшись вперед, Александр сидел неподвижно, ему хотелось переменить положение тела, посвободнее откинуться на спинку стула, но он не решался, потому что шум, происшедший при этом, мог бы перебить голос Васильева; налетевшие из открытого окна комары, издавая слабый, раздражающий писк, толклись вокруг лампочки, Васильев лежал по-прежнему навзничь и рассказывал; и Александр вдруг подумал, что у этого человека было много вот таких ночей, когда он лежал один, и глядел в потолок, и думал, и ему было страшно и пусто одному, и об этом никто не знал; он лежал и думал, потому что из-за этого в общем-то случая переменилась потом вся жизнь, и уже ничего нельзя было сделать и остановить, и война продолжалась не в памяти, а наяву, продолжалась каждую ночь в этой душной комнате; стоило лишь остаться наедине, и опять возвращались к нему те, последние дни боев за Берлин, когда вместо убитого в батальон был только что прислан новый командир из штаба дивизии, некий майор Порошин, совершенно неизвестный человек, всю войну просидевший в тыловых штабах и под конец решивший отличиться, урвать свою долю от великой и трудной славы народа. Он спешил, этот майор Порошин, он не хотел остаться с пустыми руками, ему не было дела до того, что слава народа не могла быть делимой; он не думал об этом, как не думал о том, что слава народа всегда чиста, всегда непорочна и не терпит малейшей корысти. Ах, как он спешил не остаться в тени, этот майор Порошин, и рота Васильева была брошена им на лобовой штурм одного из домов необдуманно, лишь бы опередить других, пока не поздно, обратить на себя внимание. Много тяжкого выпало на долю Васильева за годы войны, но тогда он знал, что иного выхода не было, а теперь оставались считанные дни, возможно, часы до того момента, когда можно будет открыто сесть хотя бы посредине берлинской улицы, медленно закурить, бездумно стряхнуть пепел на эту закованную в камень землю.

Через час Васильев вбежал к нему в подвал с обожженным лицом, и, взглянув на него, радист сдвинул наушники, а Порошин, высокий, щеголеватый блондин с расстегнутым воротом, бледнея, медленно поднялся навстречу, одергивая гимнастерку. Он уже знал, что произошло.

— Взят сорок шестой объект, — неестественно растягивая слова и заикаясь, доложил Васильев. — Я потерял половину людей. С некоторыми я… от самой Москвы… Пятьдесят один человек!

— Я же дал приказ отойти.

— Поздно, майор Порошин. Тогда уже нельзя было отступить… чтобы не потерять остальных. Мы уже ворвались в этот распроклятый универмаг, там, понимаешь, хрустела эта посуда, чашки, тарелки…

Слабея от нечеловеческого напряжения, от ненависти к этому красивому испуганному человеку, он опустился на стул и бессильно заплакал; подняв голову, он увидел, что майор держит перед ним кружку воды, невольно потянулся к ней и увидел на своих пальцах запекшуюся кровь.

Он опустил руку и сказал опустошенно и безразлично:

— Мерзавец! Ты, наверное, даже не заглянул в карту, там ведь были безопасные пути подхода.

— Выпей воды, Васильев, — вновь предложил командир батальона настойчиво, с трудом разжимая зубы. — И успокойся, на войне убивают.

И Васильев понял, что ему предлагают совершить подлость; он поглядел и коротким движением вышиб кружку из рук майора.

— Из-за таких, как ты, мы в сорок первом города отдавали, — сказал он тихо и равнодушно от усталости. — А вы отсиделись в штабах, а теперь начали выползать, пора для вас пришла медок собирать.

Тогда, почти не владеющий собой, он и не подозревал, во что обойдутся ему последние слова; глядя мимо Александра, он долго молчал, прислушиваясь к мерной и тяжелой боли в себе и не понимая, зачем ему вздумалось рассказывать о том, что было так давно и дорого лишь ему самому, дорого всего лишь как оправдание.

— Мне нужно было или молчать потом, — сказал он устало, — или тут же его пристрелить, по крайней мере, одним гадом стало бы меньше в жизни. И отвечать было бы за что. А так… Он оказался сильнее и, главное, изворотливее, Сашка, смолчал в ту минуту, сумел. Зато потом уже ничего нельзя было доказать, что я говорил, чего не говорил… У него в штабе были свои пружинки. Да что… Шрамы одни остались — этих орденов не смогли снять, прикипели навечно. Неснимаемые, несмываемые, называл их мой старшина Ласточкин, ростовчанин. Погиб мужик тогда же в Берлине, полчерепа ему так и срезало. Он меня в сорок первом прямо из-под танка выхватил, мне тогда позвоночник ушибло. Я его голос до сих пор помню, понимаешь, кожей помню. Иногда задумаюсь ночью и вздрогну. У других ордена, медали, а я вот этот голос, которого давно нет на свете, берегу.

— Не надо больше, — тихо попросил Александр. — В другой раз расскажешь.

Брови Васильева шевельнулись и опять застыли.

— Да ведь другого такого раза у нас с тобой, Сашка, не будет, — сказал он. — Я ведь и сам не знаю, зачем я тебя среди ночи держу и рассказываю. Ну зачем? — он попытался засмеяться, недовольно сморщился и слабо шевельнул руками; слишком часто вставало перед ним последние годы это короткое и беспокойное слово «зачем?»; и оно достаточно надоело, и если говорить честно, то он просто и сам не знал, кто виноват в случившемся с ним и виноват ли кто-нибудь вообще. У него еще оставались надежды, семья, жена, дочь и сын, сколько времени он не знал, что с ними. Его освободили досрочно, какой это был день, какой день, он помнит его до мельчайших подробностей, он, как величайшего блага, ждал дня и часа, когда сможет, наконец, переступить порог родного дома, отдохнуть, он понимал, что дети за это время стали взрослыми, дочери двадцать, сын должен был кончать десятилетку, это уже мужчина. Глядя на мелькавшие мимо взгорья, поля, станции, он ничего не видел, еще не все было потеряно и можно жить. Но вместо него уже был другой, и дети не знали о своем настоящем отце; два дня он ходил по Киеву, не решаясь встретиться с женой. Он еще тогда сказал себе: зачем? Что будет, если станут оживать мертвые?

Ему только издали удалось взглянуть на сына, все было как-то нереально и словно не с ним — и угол дома на Крещатике, и одуряющий запах цветущих каштанов, и кресты, сиявшие на Владимирском соборе. Он стоял и узнавал самого себя в юности — сын, которого он оставил, уходя на фронт, ребенком, шел, ничего не замечая, с красивой девушкой, что-то увлеченно говорил ей. И они прошли мимо, слепые, счастливые, занятые друг другом, и остались в памяти, как тени, но он помнил, что сын был одет в куртку с «молнией», на нем были старательно отутюженные брюки; его длинноногая нескладная фигура, по-мальчишески тонкая загорелая шея и копна русых волос потом снились несколько раз, и девушка, что с ним была, снилась, она как-то неловко вскидывала голову и весело смеялась.

— Понимаешь, гляжу вслед и ничего не вижу, словно туманом застелило. Представить себе нельзя, как я ему желал счастья, этому парию; и не потому, Сашка, что это был мой сын. Такое уж настроение вышло, я ни раньше, ни потом такого не переживал. Наверное, хорошо было бы после просто лечь и умереть. Вот, думаю, она и проявилась, высшая справедливость жизни. А впрочем, что говорить, какие там думы… Добрался я после этого до вокзала, купил билет на Москву, сел. Какое-то тупое успокоение навалилось, и все равно — куда и зачем ехать, лег я на полку, подложил под голову ватник. Почти двое суток не спал до этого — снился барак, сны меня тогда одолевали; не успеешь глаза закрыть, сразу какая-то чертовщина начинает мерещиться. То в атаку бегу, то тайга на меня валится, то вдруг рядом со мной будто тот самый майор Порошин. Орет, папироса в зубах, дымом пахнет, а у меня от ненависти в висках стучит, вот-вот сорвусь. Не хочу я его рядом видеть, говорю, уходи, мол, а он курит, глаза холодные, злые, слышу, вроде спрашивает что-то. Становлюсь, как положено, спрашиваю: «Что вам, гражданин начальник?»

«Да вот, Васильев, спрашиваю, как, нашел правду?»

«Нашел, — говорю, — гражданин Порошин, вот она, родимая!»

Не ожидал он, что достану ломом, только хрястнула голова, как гнилая тыква, и мозг полез. Ударил и проснулся. Голоса кругом, смех, поезд стоит, а за окном бабы яйцами торгуют, черешней. Взял я свой ватник и вышел из вагона, ветерок меня охватил, на солнышко я прищурился и присел на лавочку. А поезд тем временем пошел. Гляжу вслед, а подняться сил недостает. Куда, думаю, ехать-то, теперь уж мне все равно.

Васильев вернулся в Киев еще раз, да и не мог не вернуться: даже зверь не сразу уходит от разоренного логова. Ему необходимо было встретиться с женой, и он, выбрав время, когда она отправилась на рынок, пошел следом; она мало изменилась, но располнела, и ему опять казалось, что все это происходит с кем-то другим. Он шел узкими тротуарами, не замечая людей, затем по старой, мощенной булыжником улице, он подходил к ней все ближе и, наконец, выбрал момент и окликнул.

— Здравствуй, Анна, — тихо сказал Васильев, стыдясь своего вида и поэтому все время стараясь улыбнуться, и она удивленно оглянулась. — Не узнаешь? — спросил он с каким-то посторонним, горьким любопытством, и она медленно качнула головой. У нее были те же глаза — вросшие в память за годы войны и тюрьмы, те же губы — небрежно, слегка косо подкрашенные. «Да вспомни же! Вспомни!» — беззвучно попросил он и увидел, как меняется у нее лицо; безразличие перешло в удивление, затем были страх, растерянность, немой и долгий крик.

— Иван, — прошептала она едва слышно и, словно защищая себя, отодвинувшись неловким движением, обессиленно привалилась спиной к кирпичной кладке дома.

— Как я потом смеялся, Сашка, — сказал Васильев. — Сам уж перепугался себя, хочу остановиться и не могу, разрывает меня всего изнутри…

Александр медленно отвернулся, встал и отошел к окну; он в первый раз почувствовал, что этот человек с оплывшим лицом и вспухшими глазами может быть страшным, до холода в груди чужим; пригнувшись, Александр подставил голову ветру.

— Она поверила, Сашка, всему, что ей сообщили, да ведь и ее нечего винить, она о детях думала, — сказал Васильев, и опять наступило молчание; издалека, словно из-под земли, донеслось конское ржание, и Васильев, как автомат, вытолкнул из себя:

— Слышишь, главного инженера откуда-то несет, его конь, по голосу узнаю. Скотина бессловесная, а конюшню знает, тоже привыкает к дому.

Впервые за вечер он тяжело заворочался, помогая себе руками, поднялся и, шлепая босыми ногами, прошел к шкафчику, достал стакан и бутылку.

— Не надо, Павлыч, — попросил Александр, оглядываясь и быстро подходя к нему; теперь они стояли друг против друга; Васильев покосился, помедлил и стал наливать.

— Слушай, это же ни в какие ворота не лезет. Выпил, и хватит, что же ты насильно глушишь?

— Милый ты мой, хороший, я тебя люблю, Сашка, — сказал Васильев, — но ты мне не мешай, не надо. Мне нельзя мешать, я всегда считал тебя умным парнем. Будь здоров, я за тебя хочу выпить. — Он запрокинул голову, и Александр видел, как двигается его кадык.

— Хорошо… Выпьешь? — спросил Васильев. — А впрочем, черт с тобой, не надо тебе привыкать к этой дряни, ничего доброго не будет, — он поставил на стол бутылку, отодвинул стакан и вытер губы, с пьяным, насмешливым прищуром все время следя за Александром.

— О чем думаешь? — спросил Васильев, стараясь говорить спокойно, и, не дожидаясь ответа, лег, заскрипев пружинами кровати. — Пора спать, Сашка, иди, иди, спать хочу. Вот еще немного глотну…

— Знаешь, Павлыч, если ты сам не остановишься, позову ребят, свяжем.

— Почему?

— Я не позволю тебе заниматься самоубийством. Не дам, Павлыч, нельзя тебе.

Васильев видел, как Александр взял бутылку за горлышко и выбросил ее в окно, в последний момент он хотел остановить, но тело словно прикипело к кровати, налилось немыслимой тяжестью, жидким свинцом, и стали гореть ноги.

— Мерзавец ты, Сашка! — сказал он хрипло. — Что же ты чужим добром швыряешься, нехорошо.

От его голоса Александр хищно, как звереныш, оскалился:

— Брось! Ты что задумал? Я только сейчас понял, что ты задумал. Сжечь себя — и готово? А мне как? Жить, я спрашиваю, как?

Васильев неловко запрокинул голову.

— Это к тебе не относится, — он длинно, нескладно выругался. — Ты живи, отчего тебе не жить? — он поморщился, стараясь сохранить лицо спокойным и не выдать той боли, что все сильнее начинала жечь грудь снизу, от живота (чтобы ослабить боль и привыкнуть, он положил на саднившее место руки, и боль слегка затихла). — Удивительно, — сказал он больше самому себе, — я сегодня прорву выпил, как говорит Раскладушкин, а голова совершенно ясная. Можно подумать, мимо себя лил. Так пронзительно вижу все, самое интересное, Сашка, кажется, только сейчас увидел и узнал. Ну ясно, меня обидели, поступили нехорошо со мной, ты смеяться будешь. Дело в том, что я уже не могу и никогда не мог вернуться назад, ты понимаешь, назад к себе, я другой смысл жизни узнал, вот в чем дело!

— Узнал и живи, зачем же себя калечишь?

— Рад бы, грехи не пускают, Сашка. Не перебивай меня, времени мало. Я знаю, подлость над собой делаю, и другим плохо, а удержаться не умею, хочу и не умею, тянет меня в это дело.

Он все старался казаться спокойным, и словно не о себе говорил, издалека, и в то же время ни на секунду не упускал разраставшейся боли; он все время словно чего-то ждал, ждал холодно и бесстрастно, и, когда наступил этот момент (он почувствовал его безошибочно, сразу забыв и Александра и всю свою жизнь, потому что это было больше, и непонятнее, и могущественнее, чем и сама жизнь, и тысяча жизней, и весь мир), он в первый момент испугался, и по всему лицу сразу проступил пот; еще оставался какой-то узкий и пронзительный луч в надвинувшемся мраке. Он вдруг понял, почему случилась такая ночь и почему перед ним все время было лицо Александра (он подумал о нем из странной удаленности и равнодушно), и опять сразу забыл, еще нужно было сделать самое главное — вытерпеть до конца.

Чувствуя растущую после напряжения слабость, Александр потянулся за папиросами и краем глаза заметил растянутые в улыбке губы Васильева, странно побелевшие глаза, услышал медленный шепот:

— Все равно теперь поздно, я сегодня выпил почти полтора литра, чистого…

Васильев оборвал на полуслове, коротко и жадно вздохнул, болезненно прислушиваясь к растущей во всем теле скованности, боль разгоралась и под сердцем, и воздуха уже не хватало, воздух стал теплым и густым, и его словно надо было жевать, и он, не замечая, все время шевелил языком и губами, и потом, он все время думал о том, что в груди пусто, мучительно пусто, и старался вздохнуть поглубже. Грудь его, высоко и уродливо приподнятая, дергалась; вот она еще больше поднялась и опала, и губы сразу сделались неподвижными и стали быстро чернеть.

Попытавшись приподнять его за плечи, Александр тут же опустил его на место, рванул на нем ворот рубахи, беспомощно оглянулся. Он знал, что значили эти угольные пятна, и выскочил на улицу как ошалелый.

Рука Васильева шевельнулась, бессильно свесилась с кровати, и потом уже не было никакого движения, в комнате пахло выдыхавшимся спиртом, табаком, и от горевшего света запах этот казался сильнее.

И как раз в это время какой-то посторонний шум разбудил Головина, спавшего по привычке всегда чутко. В комнате начинало светать, кто-то барабанил в дверь дома на противоположной стороне улицы с такой силой, что разносилось по всему поселку. Торопливо накинув на себя одежду, Головин вышел на крыльцо, напротив жил главный врач больницы, вероятно, у кого-нибудь произошло несчастье. Было тихо. От докторского дома наискосок через улицу пробежали двое: высокий и чуть пониже, толстый, Головин крикнул им вслед, что случилось, но никто из них не отозвался, и он, постояв, решил вернуться домой.

10

По обе стороны узкой дороги стояла мокрая, черная тайга; два дня назад началось внезапное потепление, юго-восточный ветер нанес дождей, и все сразу раскисло, дороги стали проваливаться; в защищенных от ветра местах держались густые, едкие туманы, и сопки были второй день в низких, набрякших тучах; стекла кабины сек мелкий, спорый дождь, колеса вертелись на одном месте, выбрасывая фонтаны жидкой грязи, и Александр, попытавшись выехать на первой скорости, плавно и ритмично посылая машину вперед, наконец, оставил эту попытку, откинулся на спинку сиденья, достал папиросы и закурил, наблюдая, как сбегают по всей поверхности стекла потоки воды.

— Готово, сели теперь к черту, — сказал он, коротко взглянув на Галинку. — Ну кто в такую погоду лес возит?

Галинка засмеялась и, откровенно поддразнивая, шевельнула плечами; глядя на раздосадованного шофера, она весело щурилась, ее забавляло смущение Александра, когда она на поворотах приваливалась как бы невзначай вплотную к нему, и он жался в другую сторону, к дверце, и делал равнодушное, застывшее лицо. Она была старше всего на пять лет, была вызывающе красива, и его равнодушие злило ее; поначалу он и в самом деле как-то не замечал зеленоглазую, озорную, тонкую в кости приемщицу и, оказавшись наедине с ней под дождем посредине дороги, не знал, как себя вести, и молодая приемщица, искоса наблюдая за ним, едва сдерживала смех.

— И чего, спрашивается? — бросил он в сердцах. — Чему радуешься?

— А чего грустить? Такой замечательный парень рядом…

Пряча улыбку, он выскочил из кабины, попробовал подложить под колеса ветки, но тяжело груженная машина оседала все глубже, и, вконец измучившись, он выключил мотор; сразу стал слышен настойчивый шум дождя, низкий монотонный гул осенней тайги. Полуприкрыв глаза густыми ресницами, Галинка придвинулась ближе к Александру, и тот почувствовал, как горячеет плечо; повернув к ней голову, он встретил ее ждущий, с тихой искринкой взгляд и, невольно понижая голос, спросил:

— Что?

— Ничего, Сашка, на тебя даже посмотреть нельзя, что ли?

— А все же?

— Как тебе сказать…

— Слушай, — спросил он с простодушным удивлением, — зачем ты меня всегда дразнишь?

Она молчала, лишь чуть-чуть приоткрыла губы.

— Перестань, — попросил он, чувствуя нелепость своей просьбы и внутренне закипая.

Галинка по-прежнему смотрела на него, смотрела не отрываясь; под глазами у нее были тени, черная прядь волос выбилась из-под небрежно повязанного платка.

— Ты на ведьму похожа, — сказал он хрипло, внезапным резким движением схватил за плечи и прижался к ее губам. — Ведьма, — повторил он, отрываясь.

Вторично его заставило оторваться от ее губ тихое покашливание; отшатнувшись друг от друга, они увидели в двух шагах Раскладушкина в коротком плаще, в нахлобученном на голову громадном капюшоне, и в глазах у него было печальное смирение. Александр не выдержал и рассмеялся. Раскладушкин ничего не сказал, повернулся и пошел, и в мутной сетке дождя долго маячила его одинокая фигура.

Поправляя платок, Галинка сердито перевела дыхание:

— Поднесло лешего, теперь раззвонит по всему поселку.

— А тебе что? Боишься?

— А ты как считал? Не замуж ведь идти за тебя, за младенца безгрешного. Впрочем, шофера много зарабатывают. Я одеваться хорошо люблю, когда, если не сейчас, помодничать?

Она шутила, но Александр, отодвинувшись в угол, достал папиросы, закурил; тотчас уловив перемену в его настроении, она тихонько позвала:

— Брось, Сашка, на меня не надо сердиться, я шалопутная. Ладно?

Он покосился, уловил блеск ее глаз, услышал барабанящий по кабине дождь, и с тайным чувством растерянности, недоумения и тревоги от непривычного томления в теле торопливо нажал на стартер, и стал вслушиваться в заработавший мотор, затем плавно выжал сцепление, и машина после двух рывков неожиданно легко тронулась с места, и только на берегу, становясь под разгрузку, Александр снова посмотрел на Галинку. Глаза ее по-прежнему смеялись; тайга теперь была не черная, а какая-то рыжая — очевидно, где-то сквозь тучи слегка прорывалось солнце.

— Знаешь, Сашка, — Галинка внезапно придвинулась к нему совсем близко, касаясь грудью, — знаешь, в субботу я одна дома буду. Мать в гости собралась уходить.

Выпрыгнув из кабины под дождь, она ушла, не оглядываясь, и он все думал о ее словах и чувствовал, как приливает к лицу отяжелевшая кровь.

11

На время потеплело, словно опять вернулось лето, дожди кончились, и вечера были погожими. По утрам похрустывал ледок, а в полдень становилось даже жарко, Васильев лежал в больнице, и все решили: спился мужик окончательно; врачи нашли его состояние крайне серьезным: общий токсикоз, поражение центральной нервной системы грозили тяжелыми психическими последствиями и полной неподвижностью; сам Васильев оставался глух ко всему; ни увещевания Ивана Никифоровича, главного врача, ни кислород подкожно не смогли вывести его из состояния прострации. За сутки он не произносил больше трех-четырех слов, к пище почти не притрагивался, на соседей, пытавшихся завести разговор, не обращал внимания, словно их и не было. Приходил Александр, приносил папиросы, какую-нибудь снедь, приготовленную матерью. Васильев не протестовал, у него были безразличные, пустые глаза, и Александру казалось, что Васильев сердится на него, но это было не так. Васильев просто не замечал Александра, как не замечал никого и ничего вокруг, ему было трудно вернуться из-за той последней черты, которую он для себя уже переступил; но однажды ночью все в палате проснулись от его вскриков; он словно бредил во сне, часто говорил, что ему душно, просил убрать с него какие-то камни; его с трудом разбудили, он, приподняв растрепанную голову, молча и долго глядел на соседей, всех он их знал: и маленького завхоза Костина, любившего лечиться и жаловаться на болезни, и Пантелеева, угрюмого, неразговорчивого вальщика леса с четвертого участка, и татарина Валеева, работавшего бухгалтером в конторе, и молодого широколицего парня Авдюшкина, приехавшего в леспромхоз сразу после армии в прошлом году; и оттого, что он всех их знал, у Васильева явилось вдруг новое, совершенно особое чувство слабости и умиления; и в лице у него что-то дрогнуло, и выражение глаз переменилось, и он, скрываясь от людей, перевернулся на другой бок, лицом к стене, и затих.

Утром Иван Никифорович почему-то предложил ему спирту, и Васильев со слабой усмешкой на губах отказался.

— Спасибо, доктор, не хочу, — сказал он тихо.

Смешно ведь, над ним хлопочут, и все что-то говорят ему о жизни, и Сашка смотрит на него осуждающе, не нужно было всего рассказывать ему; что-то в последнее время он и сам не может относиться к Сашке по-прежнему, он начинает раздражать, слишком все для него ясно, его теперь как-то неловко видеть, раньше-то этого не было, а если проще, так Сашка становится взрослым, сказал себе Васильев, пытаясь найти причину своей болезненной зависимости от простого, в общем-то ничем не выделяющегося среди других парня. Ну горяч, так в молодости кто не ищет, да и не спотыкается, и дело не в нем, а в самом тебе, он в тебе, оказывается, настоящего мужчину видел, а ты вон какой мужчина, чем думаешь мир удивить, что же ты ему дать можешь? Научить спирт пить, так он этому без тебя научится; он теперь и сам проживет, а вот тебе он нужен, и всегда был нужен, даже когда рукавицей сопли подбирал, просто нужно было, чтобы он рос, бегал в школу, дрался, иногда приходил со своим нехитрым миром, и теперь он уже не может так, и ты от этого злишься. Ты ведь привык разрешать себе все, только о себе у тебя забота и боль, в тебе самом надо и причину искать.

«Ну кто ты и что ты? — издевался он над собою. — Ведь ты уже ничего не можешь, иначе зачем бы тебе сидеть столько лет в леспромхозе, на краю света, ты ведь военное училище окончил когда-то, мог бы чем-нибудь более полезным заняться, знаешь, что мог бы, и не хочешь. И сейчас ты врешь даже себе, ничего ты уже не можешь, привык и обленился, вот именно, обленился; здесь ведь ничего не надо, вали себе лес, денег хватает, дуй спирт, так по-скотски и живи, вот что, тебя все другое страшит, высунешься из раковины, любого прикосновения не вынесешь, вот чего ты боишься. Если бы ты чувствовал себя правым и свою жизнь правой, ты бы не стал глушить себя, с болезнью ты бы справился».

Он думал и думал, и все больше о своих отношениях с Александром, подспудно понимая, что этим он стремится уйти от главного в себе; а может, это и было основным в жизни, и не стоит излишне все усложнять и мудрствовать; ведь иногда людей связывает друг с другом нечто большее, чем родственная кровь, и связи эти бывают и болезненны и остры.

Когда в первую октябрьскую субботу Александр пришел под вечер в больницу, он сразу уловил перемену в состоянии Васильева; он не стал ничего говорить или спрашивать; в палате было тихо и чисто, пахло свежей жареной рыбой, двое больных играли в домино, и Александр, подсев к кровати Васильева, кивнул на шахматы.

— Давай, — сказал Васильев, оживляясь, нащупывая ногами тапочки. — Как мать-то?

— Мать? Ничего, по-прежнему, — сказал Александр, хмурясь и присматриваясь к фигурам. — Сегодня на четвертом участке одного хлыстом зацепило, метров десять по воздуху летел. Представляешь, ни одной царапины, — повезло.

Они говорили о каких-то простых, незначительных вещах, и от этого им было хорошо и покойно, как в старые времена, когда Александр был еще школьником, но играл он сегодня настолько невнимательно, что Васильев, наконец, подняв на него глаза, усмехнулся и промолчал; задумавшись, Александр глядел в окно, на задернутые предвечерними тенями склоны далеких сопок.

«Вечная история, — подумал Васильев. — Приходит время, и человек влюбляется».

— Ну, что ты там? — спросил он, помедлив. — Играть так играть, а что же это такое… И потом, что ты, говорят, вытворяешь на машине?

— Уже не вытворяю, Павлыч. Пересадили на более медленную технику. Почкин мне КТ-12 всучил.

— Поделом. Остынешь чуть, а то ведь говорят, что носишься ровно угорелый, земли не видишь.

— А я и сам не против. Газген старый, поднажал маленько, у него и отскочил передок. Почкин чуть не съел, а разобрались — ничуть я не виноват, все изношено, хоть на свалку. Ничего, КТ — машина сильная, отчего бы и не поработать.

Александр передвинул пешку.

— Понимаешь, нравится мне побыстрее гонять, жмешь, в ушах ветер, и кажется, что ты в какой-то другой жизни. Мне бы в летное, что ли, податься? Как-то даже не верится, что всякие там войны бывают, кто же теперь, думаешь, посмеет?

— Тебя спросят, — неожиданно прервал его сосед Васильева по палате, страдающий почками. — Так еще тарарахнут, что только пыль полетит. Тебя много спрашивали, когда пересаживали на трактор?

— Мефодий Раскладушкин тоже так треплется, — бросил Александр, не любивший маленького истеричного завхоза. — Что с вами спорить, пролежите лишнюю неделю от расстройства — опять профсоюзу убыток.

— Подожди, еще насмеешься, — буркнул завхоз с плохо скрытой неприязнью вечно больного человека к здоровому и сильному. — Вот женишься, сразу узнаешь, почем лихо.

И все в палате поняли его раздражение, и сразу стало еще веселее и проще; все уже каким-то образом знали об отношениях Александра с Галинкой, и один из игравших в домино, ни на кого не глядя, важно и значительно сказал:

— С Галинкой-приемщицей не пошуткуешь, эта девка кого хочешь в чертову дугу своротит.

Краснея, Александр еще раз обругал про себя завхоза, смешал фигуры на доске; избегая встретиться взглядом с Васильевым, попрощался и вышел, придерживая полы короткого, чуть ниже пояса, халата.

12

В этот вечер Александр не знал, что делать; в общежитие к ребятам идти не хотелось, там все те же шахматы, разговоры о бабах, а то скинутся по десятке, сбегают к Люське-продавщице, и все равно придется уходить, начнутся пьяные песни и шутки; была суббота, и можно покуролесить, а за выходной отоспаться и отдохнуть.

«Знаешь, в субботу я одна буду…»

Александр шел по улице, стараясь не думать о Галинке; уже стемнело, и в поселке зажглись огни. Он остановился возле ярко освещенного здания школы — как раз кончались занятия второй смены. Раздался звонок, и минуты через две из дверей стали выходить школьники; он увидел, как Ирина, глубоко спрятав руки в карманах, медленно сошла с крыльца, и шагнул ей навстречу.

— Здравствуй, — сказал он и пошел рядом, приноравливаясь к ее шагам. — Почему молчишь? — спросил он с легкой обидой. — Наверное, двойку схватила? Брось, это ведь такая ерунда, ведь это все приблизительно, двойки, пятерки.

Некоторое время Ирина шла молча, не обращая на него никакого внимания, затем внезапно и резко остановилась; в электрическом свете диковато сверкнули ее глаза.

«Что, в самом деле, за настроение сегодня», — подумал Александр и вздохнул.

— Напрасно ты за мной ходишь, — отчетливо и враждебно сказала Ирина. — Иди, пожалуйста, к своей Галинке.

Она повернулась и пошла к дому, и он, догнав ее, протянул руку:

— Давай сумку, помогу донести.

— Брось, Сашка, нашел дурочку, в другой раз посмеешься.

Он стоял посредине улицы и прислушивался до тех пор, пока Ирина не хлопнула калиткой, и тут он как-то сразу понял, что всю неделю ждал субботы, ждал с нетерпением, хотя боялся признаться самому себе.

Запрокинув голову, он стал глядеть, как в небе дрожали звезды, и припоминать, что он когда-нибудь читал о звездах, и планетах, и о солнце, о скоплениях межзвездного газа.

«Врешь! — отчетливо прозвучал в нем чужой, незнакомый голос. — Наплевать тебе сейчас на вселенную. Иди».

— И пойду, — сказал Александр вслух, отошел в сторонку и сел на вывороченный пень, несколько раз провел по лицу руками, нерешительно засмеялся, встал; его зазнобило, он стал медленно все оглядывать кругом и подумал, что ночь сегодня холодная и нужно было захватить пиджак.

Он сам не помнил, как очутился у домика Галинки, подошел к двери, взялся за ручку; в коридоре, в темноте, он за что-то задел плечом, кажется, на стене висел мешок с ненужным старым тряпьем. Он нащупал дверь в комнату и вошел без стука; Галинка шила. Она медленно поднялась ему навстречу с раскроенной блузкой в руках, откусила нитку.

— Здравствуй, — сказал он, прислонясь плечом к дверному косяку.

Боясь насмешки, готовый повернуться и выбежать, он с безотчетным вызовом бросил:

— Сегодня суббота, принимай гостя. Приглашала?

Галинка, понимая его состояние, отложила блузку и, не сводя с Александра глаз, опустилась на стул.

— Проходи, раз пришел, я от своих слов еще никогда не отказывалась.

Он стоял как приклеенный и только после вторичного приглашения с трудом оторвался от косяка и подошел к столу. Галинка подвинула ему табуретку, он в ответ слепо улыбнулся; была слабость и дрожь в коленях и странная сухость во рту.

— Нет, не могу, — сказал он тихо, поставил табуретку на место и впервые взглянул Галинке в глаза. — Смеешься?

— Как же, стала бы я ради этого огород городить, мать в гости посылать.

— Не могу, — повторил он шепотом, и лицо Галинки залил румянец.

— Я дверь закрою, — тихо отозвалась она, поднимаясь.

— Зачем?

Вопрос был глуп, и он сам это понял; Галинка, не поднимая глаз, с тихим лицом прошла мимо, обдав его ветром и неуловимым горьковатым запахом одежды.

— Галинка…

— Что? Ты, может, немного выпьешь? У меня есть.

Она глядела на него вполне серьезно, у него были большие пухлые губы и уже отчетливо начали пробиваться темные усы; она увидела, что он весь дрожит, и, отвечая на его волнение, потянулась к нему, и в следующее мгновение он стал целовать ее. Она с трудом высвободилась…

— Погоди… Сумасшедший… Я свет погашу, ты раздевайся.

— Совсем?

Засмеявшись и щелкнув выключателем, она отдернула занавески на окнах: мягкий сумрак наполнил комнату. Александр со злостью рвал с себя заевший ремень, путался в брюках и когда, наконец, освободился, Галинка лежала в кровати, укрывшись до подбородка, и он, не смущаясь наготы, подошел к ней, откинул простыню, лег рядом, нашел ее губы и притих.

— Что же ты? — спросила Галинка, дыша ему в лицо неровно и жарко. — A-а… Господи, я-то… дурища…

Она тихонько засмеялась, подсунула ему руку под голову; он увидел ее полуприкрытые глаза; прошла минута, и ему показалось, что он теряет сознание и проваливается, он падал долго, долго, и тело исчезло, и все исчезло, и остались только руки Галинки и ее теплое частое дыхание.

— Что это было? — спросил он, с трудом приходя в себя, и Галинка поцеловала его в губы.

— Ты становишься мужчиной, Сашка, ну какой же ты смешной… Да не смотри ты так, господи, глаза-то, что у волка, горят.

Она выпроводила его под утро и перед этим, полуодетая, хлопотала у плиты, и он все мешал ей, и она его шутливо отталкивала.

— Господи, ненасытный, — говорила она, — садись лучше поешь, а то не успеешь до работы. Да перестань ты, Сашка, в самом деле, оставь что-нибудь на другой раз.

Она смеялась, дразнила его, и он ушел от нее неохотно, и весь день в нем жило ощущение прошедшей ночи, он то и дело глядел на часы, а под конец едва не заснул в углу гаража, где шоферы и трактористы сошлись покурить.

Приглядываясь к нему, Шамотько в конце концов не выдержал:

— Что ты сегодня, будто Христос, тихонький? Думаешь, в трактористах лучше будет? Одна бисова душа — бензин да грязь. Туточки, по крайней мере, хоть быстрота, а там — тьфу! И чего тебе вздумалось соглашаться? Шоферскому делу изменил, смотри ты, обиделся… Велика беда, покричали на него. На то оно и начальство, чтобы нашего брата прорабатывать. За что же им тогда деньги будут платить? Тебе-то хоть поделом досталось, а мне как-то штраф ни за что закатил инженер. Ты что, сегодня закончить думаешь? — спросил он, указывая на разобранный мотор, и Александр молча кивнул, думая о том, что скоро конец работы, вечер, и жалея Шамотько за его непрестанные заботы о заработке, за нудные разговоры о семье, о том, чтобы как-нибудь не поругаться с начальством, и, самое главное, что Шамотько никогда не узнает того, что он узнал; он ведь о женщинах говорит всегда недовольно, как о чем-то неприятном, приевшемся, но теперь-то Александр знает, что это не так.

Он вышел на улицу, глубже натянув от ветра фуражку; перед гаражом машины размесили землю совершенно в грязь, опять сыпался дождь, и небо было низкое и тяжелое. «Здорово-то как», — подумал он, радуясь и дождю, и грязи, и себе, и только неожиданная мысль о матери смутила его.

13

Осень наступила незаметно, вначале чуть зажелкли осины, березы, стала сохнуть необобранная ягода, и дни были теперь короче, и дожди пошли затяжные и частые. Уже кончался осенний ход кеты, у рыбацких избушек мокли тяжелые жерди с юколой, дымили коптильни. В тайге была своя жизнь, в ее глухомань теперь не каждый день проникало низкое солнце. На дремучих озерах откармливались перед отлетом хлопотливые стаи уток, сторожких гусей и лебедей; тут же бесшумно, стараясь не замочить лап, кружили лисы, и по ночам иногда в прибрежных зарослях раздавался отчаянный крик, хлопанье крыльев, хруст, и тысячи птиц, торопясь, наталкиваясь друг на друга, с шелестом отплывали от берегов — в лунные ночи они казались издали крупной рябью.

Скоро они снимутся по тяжкому, неслышному зову, взлетят, и их уже нельзя будет остановить, будут по пути гибнуть обессилевшие, и будет идти все тот же круговорот древних законов и движение земли и воды, и воздушные потоки будут упруго обтекать стремительные тела птиц; они пролетят над границами и постами и будут свято блюсти раз и навсегда установленные пути, и люди будут прислушиваться к ним, с непонятной грустью провожать их глазами. Неосознанные и тревожные, в их крови тоже проснутся, прозвучат голоса давно ушедших поколений, и они забудут на время о своих делах; многим захочется уединения, многих потянет в хмурые просторы тайги.

На одной из Веселых проток старый большой медведь ловил отметавшую икру, плывущую сверху, обессилевшую рыбу. Он был хозяином этого места, здесь же у него была и привычная берлога, он уже начал готовиться к зиме, к тому времени, когда нужно будет опорожнять желудок к долгой зимней спячке, но люди спугнули его недавно, растревожили, и в нем сместились инстинкты, и он опять стал деятелен и недоверчив и, вспоминая о встрече с людьми, тихонько рычал, топорщил шерсть на загривке и усиленно внюхивался в запахи, и, не находя в них ничего чужеродного, успокаивался постепенно, возвращался к привычным делам. Сейчас он, шевеля мокрыми бурыми боками, сидел у самой воды, на небольшом каменистом выступе, по-собачьи угнув круглую голову, он замечал рыбу издали, потому что она плыла почти на поверхности, выставив обтрепанные, неподвижные плавники, или ее волокло течение совсем боком, она выполнила свое дело, оставила на подводных отмелях икру, слегка закрытую песком, и теперь, облегченная от бремени жизни, легко засыпала; ее набивало на берега, разносило по протокам, ее не успевали поедать ни птицы, ни звери, и в воздухе стоял сладковатый запах разложения.

Медведь неуклюже сползал с выступа, поднимался на задние лапы, входил в воду; когда он, широко раскрывая пасть, хватал рыбу, взлетали тучи холодных брызг, вода мутилась. Медведь недовольно фыркал, нес добычу к берегу, бросал ее в общую кучу в небольшой расщелине, и если рыба была жива и шевелилась, медведь, некоторое время наблюдая за нею, тихонько рычал — в это время он напоминал ребенка. Затем он возвращался к берегу, на выступ, и начинал старательно вылизывать светловатое широкое брюхо. Он вел себя спокойно, по-хозяйски — люди сюда почти не забредали, здесь на десятки километров тайгу и тундру испещрили бесчисленные протоки Игрень-реки, и только геологи да редкие охотники разжигали здесь костры и, взбираясь на высокие береговые кручи, привычно оглядывали дикую, первозданную красоту.

— Эх, здорово как, кто ты меня из дому вытянул, — прошептал Александр Васильеву, не отрывая глаз от медведя, тащившего к берегу очередную рыбину. — Только никак я не пойму, на черта ему столько рыбы, все равно ведь не сожрет.

— Инстинкт, Саша. Старый бродяга… знает, верно, почем фунт лиха.

Выйдя из поселка накануне перед вечером, они заночевали в тайге, такие охотничьи вылазки им приходилось совершать и раньше, но эта была для Александра неожиданной. Он забежал к Васильеву после работы (тот утром как раз выписался из больницы) и, увидев ловко и тщательно уложенный рюкзак, прислоненное к столу ружье и набитый патронташ, молча повертелся по комнате, взял ружье, заглянул в ствол и опять поставил на место.

— Далеко? — спросил он, с интересом наблюдая за сборами Васильева.

— Хочу на Веселые протоки прогуляться, — отозвался тот, заглядывая в шкафчик на стене. — Года два уже не был, потянуло. Еще три дня сидеть на больничном, с тоски околеешь.

— Так ты что, подлечиться там думаешь? Скучно одному будет.

— Ничего, я привык, не первый раз.

— А меня возьмешь? — спросил Александр, и Васильев молча покосился через плечо, показывая выбритую щеку, и промолчал.

— Я в самом деле мигом соберусь, — заторопился Александр, не ожидая, пока Васильев что-нибудь скажет. — Завтра выходной, потом у меня один отгул, только к Назарову сбегаю. А мать пока что-нибудь приготовит, чего ты смеешься? Я серьезно, день еще у мастера выпрошу, а нет — успею, вернусь.

— Я не о том, ты хоть разрешения-то спросил у своей крали? Гляди, будешь потом меня же ругать.

Александр пожал плечами и промолчал: пять минут назад он и не думал ни о каких протоках, впереди был вечер, новая встреча с Галинкой, он и спросил-то у Васильева так, из вежливости, но теперь знал, что пойдет обязательно. И самому захотелось побыть наедине с собой, подальше от глаз матери, от шуток товарищей, да и перед стариком как-то неловко было пятиться; кроме того, не каждый день найдешь попутчика на Веселые протоки, о которых так много говорят старые охотники в поселке. Можно и не ходить, Васильев, конечно, ничего не скажет, но и с ним будет труднее, вон как смотрит, ведь все понимает, старый бес, не нравится ему, что я у Галинки бываю, и все.

— Ну так как же? — спросил Васильев, действительно глядя на Александра как-то вприщур, выжидающе.

— Иду. Иду, Павлыч, назло тебе.

— И себе.

Оглянувшись уже с порога, Александр после никак не мог понять, почему ему стало так весело при виде невозмутимой, широкой спины Васильева.

14

Вторую ночь они провели под высоким каменистым обрывом, густо поросшим шиповником, листья снизу уже опали, открыв густо сидевшие на ветках красные крупные ягоды; перед вечером небо прояснилось, жидкий осенний закат поджег сопки на западе. Еще засветло натаскав сушняку, Александр оставил Васильева у костра жарить уток, а сам взобрался на самую крутизну и, придерживаясь за камень, похожий на гигантский зуб, взглянул вокруг. От высоты и прозрачности воздуха стеснило дыхание, он понял, почему Васильев пришел именно сюда и почему они все время разговаривают вполголоса; когда-то, возможно, именно отсюда выплеснулась на землю жизнь, но потом время забыло об этой долине; века, тысячелетия проносились где-то стороной, мимо, мимо, ничего не трогая здесь, не разрушая, не добавляя, ее пощадило время, пощадила история, и даже человек со своей извечной склонностью все переделывать и везде оставлять свои следы еще не успел пройти здесь.

— Ну и Веселые протоки, — сказал он, поднимая руку к лицу и щурясь. — Да это прямо из детской сказки…

Перед ним разгорался закат, охватывая бугристые сопки, уходившие во все стороны выше и выше, самые дальние и высокие были в снегу. Справа парили гейзеры, по всей долине, рассекая тайгу, виднелись бесчисленные темные ленты проток. Краски вечера легли на долину, серый цвет у подножий сопок светлел к вершинам, сменялся веселым ликованием огня, и парившие гейзеры казались затухавшими кострами; ветреное небо раздвигало горизонты, и Александр в этой дикости, какой-то бесстыдной обнаженности невольно чувствовал себя лишним и даже убогим, его подавляли тишина, простор, необычные, почти звучавшие контрасты красок, он совершенно забыл о Васильеве, наблюдая, как все меняется на глазах, как темнеет тайга, и вершины сопок быстро угасают, и мягкий покой ощутимо оседает вокруг, и тишина становится все прозрачнее и звонче.

— Па-авлыч! — закричал он, не выдержав, размахивая свободной рукой. — Павлыч! О-о! Где ты там?

Ему отвечало эхо, многоголосое и оживленное: «А-ам! а-ам!», и тотчас с ближней протоки взлетела стая уток, затем донесся тревожный голос Васильева:

— Сейчас же спускайся, эй, альпинист! Черт тебя занес, голову смотри не сверни! Осторожней!

— Я тебя не вижу, старик! Где ты?

— Не балуй, Сашка… Ребенок… За сто километров в тайге не шутят, что мне потом делать с тобой?

— Иду, Павлыч, иду!

Вокруг, сразу в трех или четырех местах, прошумело: «У-у-у!» И потом в тайге что-то еще долго переворачивалось и укладывалось все медленнее и глуше, пока не затихло окончательно.

Они поужинали, крепкий чай остро припахивал дымом, и усталость была мягкой, приятной. Александру не хотелось спать; поджав ноги, он лежал на ворохе еловых лап и глядел в небо. Васильев молча курил; от костра шло густое тепло.

— Скажи, Павлыч, почему ночью больше всего думается? — вздохнув, спросил Александр.

— Гм… От безделья, вероятно. Лежишь… А что еще делать? Темно, ничего не мешает. Вот и начинаются мысли, которых днем не бывает.

— Люблю почему-то ночь, вся жизнь меняется.

— В твои годы естественно. А вот я — нет.

Заворочавшись, Александр сел, обхватив колени руками, покосился на освещенный пламенем костра почти отвесный каменный обрыв; обветренное лицо Васильева виделось резко. Потрескивал костер, слышалось усиленное тишиной журчание воды в ближней протоке; ночь была темной и безлунной, густой мрак подступал вплотную к костру; очевидно, в такие ночи на землю и выходит зло, нечто безликое и бесформенное, стелется по земле невидимым дымом, заползая в дома, смещая все представления и размеры; Александр подумал об этом вслух.

— Я тебя понимаю, — отозвался Васильев. — Много нехорошего пока и в самих людях. Не так уж надолго и приходят они на землю, должны бы добрее друг к другу относиться.

— Не о том я, Павлыч, не понял ты, я о большом зле. Живут, живут люди спокойно, друг к другу в гости приезжают, хорошие слова говорят. А потом начинают один другого убивать и калечить, только пыль столбом. — Зябко передернув плечами, Александр потер заслезившиеся от дыма глаза и замолчал; наверное, в такой глухомани, рядом с веселым костром не понять жестокости и явной неразумности. Васильев, глядя в костер, что-то тихонько напевал, какой-то один бесконечный мотив без слов, и сразу было видно, что ему хорошо и нет ему сейчас никакого дела ни до войны, ни до мальчишеских рассуждений Александра.

— С этой долиной, Сашка, связана одна из лучших историй, которые я когда-либо слышал, — сказал он, поправляя обгоревшие и опавшие в стороны от огня сучья. — Коряки рассказывают ее нараспев. Лет пять назад я ходил на сплав, у нас там был повар-коряк, безбородый такой человечек, как высушенный корешок, вот он и рассказывал по вечерам всякие вещи, со всех бригад приходили слушать.

— Расскажи, — попросил Александр, приподнимаясь на локоть и сонно моргая.

— Долгая история… Поздно, зарю проспим. Ты сегодня ахал весь день, а вот посмотришь еще, какие здесь зори.

Васильев стянул сапоги, придвинул к огню ноги, от насыревших портянок сразу заструился мутный парок.

— Да я так и не смогу рассказать, это надо коряком, вероятно, родиться. И вроде бы ничего особого и нет в этой истории — отец, сын и охотница-девушка… Корячка. А сын с отцом русские, даже дворяне. Они вроде бы поселились в этой долине еще в прошлом веке, после того как отец, молодой гвардейский офицер, застрелил свою жену и ее любовника, чуть ли не генерала. Сыну было всего два года, когда они здесь появились. Отец думал воспитать сынишку, чтобы тот и не знал о существовании женщины, тогда на земле еще могла быть такая возможность. Он объявил Веселые протоки своим владением, построил юрту, стал охотиться и торговать с американцами мехом и золотом, завтра я покажу тебе это место. Коряк называл офицера «большим господином», говорят, к нему сами приходили соболи — он, очевидно, их прикармливал. А потом случилось то, что всегда случается в таких историях: сын вырос, разумеется, встретил девушку-охотницу и ушел вместе с ней. Отец проклял его и умер, а у девушки родился сын-богатырь, он спасал людей от бед и врагов — видишь, как просто. А когда коряк рассказывал, то у него и ветер был, и деревья в тайге падали, и волки выли, и куда-то стада олешков неслись. Я слушал и всегда чувствовал, что где-то рядом край земли. Океан… Ну ладно, давай спать. Хватит. Подвинь немного в костер вон тот пенек и спи.

— Спокойной ночи, Павлыч. Ты думаешь, это правда?

— Думаю… Ты видел когда-нибудь нашего председателя облисполкома? Его фамилия — Голицын, Андрей Павлович Голицын… Говорят, один из потомков того богатыря. Ладно, Сашка, спи.

Но сон прошел, хотя на часах перевалило за десять, где-то забеспокоилась, захлопала крыльями и хрипло закричала на взлете утка.

— Соболь озорует, — отметил Васильев, прислушиваясь. — Мал, да кровожаден зверек. Ты не спишь еще?

— Да нет, что-то об отцах и детях задумался. Когда они перестают понимать друг друга, человечество, очевидно, и перешагивает через новый рубеж.

— Где ты вычитал? — удивился Васильев, поворачивая к нему голову, про себя радуясь тому все увеличивающемуся чувству покоя и равновесия, которое словно навсегда отодвинуло от него горечь и беспокойство жизни, оставив лишь самые примитивные ощущения и мысли; он, может, только поэтому и обратил внимание на непривычно тяжелые и холодные слова Александра и удивился.

— Да нет, нигде я ничего не вычитывал, — сказал Александр, не сдерживая зевоту. — Кажется, что-то такое приснилось.

— А, значит, сам дошел. Ну, спи.

— А если не спится?

— Тогда разговаривай. Мне тоже не спится, снег, что ли, думает пойти? Ноги ломит… И тишь какая, словно тебе в могиле. Всегда вот так действует.

В паузах было слышно веселое потрескивание костра, у Александра все неудержимое начинали слипаться глаза. «Хорошо-то как, — подумал он уже в полудремоте. — Кажется, Павлыч о чем-то говорит».

Сонно приподняв голову, он поморгал на огонь, и от этого в глазах пошла золотистая чернота.

— Я говорю, сам ты думаешь об отце?

— Об отце? Теперь чего о нем думать. Не знаю, что у них с матерью стряслось… Я отца из книг больше представляю, мать, вижу, не хочет рассказывать. И знаешь, Павлыч, мне никогда не удастся увидеть его… Ну вот как тебя, например. — Помолчав, Александр добавил: — Давай спать, что ли, так мы до утра проговорим.

Он уснул, свернувшись и чему-то улыбаясь во сне. Васильев, подбрасывая в костер, вспоминал; у него бывали такие ночи, когда он не мог сомкнуть глаз, вот и сейчас вроде бы устал, и воздух свежий, а сон не шел. Глядя на улыбавшегося во сне Александра, он курил, прислушиваясь к ночным звукам и шорохам; хорошо, что он не отговорил парня пойти, и он из того же поколения сыновей, никогда не знавших отцов, хорохорится, а ведь мальчишка еще, во сне так совсем по-детски беспомощен. Ему достанется в жизни — он из тех, которым всегда достается; ловчить не умеет, будет ходить в синяках и шишках.

Васильев подавил вздох, шевельнулось в душе что-то давно забытое, словно встали и тут же рассеялись далекие, неясные тени, и детская кроватка была когда-то, слабое тельце, вздернутый носик, пух на мягком темечке, до чего же беспомощным приходит на этот свет человек, просто удивительно, а потом растет, улыбаться учится, лепечет что-то.

«Папка! Папка!»

С замершим сердцем Васильев оглянулся, темная громада тайги нависала со всех сторон, и Васильев, сдерживая дыхание, придвинулся к Александру, поправил на нем теплую куртку и потом долго не мог попасть концом потухшей цигарки в красноватый уголек.

В поселок они вернулись только на третий день, обвешанные связками уток, уставшие и довольные, вволю накупавшись в горячих озерах, исходив всю долину Веселых проток, и в них еще жил сумрак бездонных, темных расщелин, в глубинах которых клубился теплый туман и в которые они заглядывали. Васильев чуть не подстрелил горного барана — красавца с мощными выгнутыми рогами; рассказывая об этом матери, Александр возбужденно развел руки чуть ли не на два метра в стороны, и она, радуясь его возвращению и тому, что он невредим и весел, стала молчаливо собирать на стол.

— А мне что-то второй день нездоровится, простыла, видать, а так ничего, — сказала она. — Назаров тебя спрашивал.

Стащив набухшие, тяжелые сапоги, Александр размотал старые портянки и, оставшись в одних носках, с наслаждением пошевелил пальцами ног.

— А чего он беспокоится, мне на работу только завтра с вечера. Почты, мам, не было?

— Газеты… Мишка заходил к тебе с утра.

— Анищенко?

— Да, комсомольское собрание сегодня у вас. Садись, остынет.

— Сейчас.

— Ешь, я постелю тебе, пока поспи немного до собрания.

— Не надо. Эх, мам, какие мы видели места! Я расскажу потом — век не забудешь, сказка… А что у тебя, борщ? Горчицы нет?

Она глядела на него, на то, как он ест, и, улыбаясь про себя, думала, что ничего он не расскажет, забудет, а если и расскажет, то не ей, такова, очевидно, жизнь, и тут ничего не попишешь.

— На второе у меня оленина, — сказала Нина Федоровна, тихонько и привычно покашливая. — Хотела пельмени сделать, да больно мясо попалось жесткое. Пока дошла, все расхватали.

15

Забежав после работы к Васильеву домой, Александр сразу понял, что тот не в духе: сидя у окна, Васильев чинил спецовку, и Александр, покурив и понаблюдав, хотел было уже уходить, но Васильев остановил его.

— Погоди, — пробормотал он, перекусил нитку и стащил с себя неуклюжие очки, делавшие его непривычно добрым и старым. — Вечно ты куда-то несешься. Взгляни на себя, один нос остался.

— Не заедайся, Павлыч. Нет, я уж лучше пойду, да и есть хочу, живот подводит.

— Погоди, говорю, ишь ощетинился. На рыбалку завтра хочешь?

— Нет, некогда.

— Жалко. А я думал на зорьке побродить. Или у тебя другой улов: золотая рыбка, серебряный хвост?

У Александра начинали сжиматься губы — первый признак близившейся вспышки, и Васильев примирительно предложил:

— Закурим?

Взяв кисет, он медленно свернул самокрутку, изредка поглядывая на Александра и посмеиваясь про себя, в то же время обдумывая, как подступиться к довольно щекотливому разговору, о котором его уже несколько раз просила Нина Федоровна, пожалуй, зря он пообещал ей, от этого толку мало бывает.

— Так, значит, решительно отказываешься на рыбалку поехать? — спросил он, лишь бы как-нибудь начать, и Александр, пожевывая мундштук папиросы, засмеялся.

— Все равно из себя не выведешь, хоть ты и дока по этой части.

— Куда нам, — смиренно проговорил Васильев, ощупывая заплату на брюках. — Мы теперь не маленькие, ложку сами ко рту носим, лес самостоятельно возим и даже самостоятельно к бабам бегаем.

Александр смял окурок в тарелке, служившей пепельницей.

— А что, тебя приглашать надо за проводника? — спросил он с некоторой досадой, и Васильев, не ответив, прошелся по комнате; привалившись к книжной полке плечом, Александр ждал.

— Ничего не скажешь — вымахал в полверсты, — сказал Васильев. — А я тебя вот такого знаю, — показал он рукой с метр от пола, — с восьми лет, ты тогда плохо рос, в последнее время подпрыгнул. Помню, как-то осенью приходишь в материнских валенках, под носом красно — морозцы ударили первые. Я на охоту как раз собирался, ружье у порога стояло. Ты меня дедом звал. «Ты куда, — спрашиваешь, — дед?» «На охоту, — говорю, — Сашка». Лет одиннадцать тебе было, я вот в том углу сидел. Не помнишь?

— Нет…

— Взял ты ружье и целишься в меня. «Застрелю тебя, дед», — говоришь. А мне любопытно стало. Ружье заряжено дробью на глухарей. Смеюсь, а сам боюсь шевельнуться. «Ты лучше в окно, — говорю, — ударь». Ты опустил его дулом в пол и спрашиваешь: можно, мол, в окно? «Можно», — говорю. Ты и тарарахнул, все стекла начисто вынес.

— Точно. Было, Павлыч, вспоминается.

— Все от матери тогда прятался, — засмеялся Васильев. — Уж она тебе всыпала, и мне досталось. Да, идет время…

— Идет… А ты все тот же, Павлыч. Сколько я помню, все такой же, не постарел, не помолодел. Как валун каменный. Зима, весна, лето — все одинаковый. Помнишь, ты меня рыбачить учил на Зеленом озере?

— Ты тогда чуть не утонул, шестом тебя подцепил в последний момент.

— Ага… Потом долго болело.

Теперь они сидели друг против друга, Васильев оживился, но Александр чувствовал, что он чего-то недоговаривает. «Волнуется старик, — отметил он про себя. — Неужели в самом деле из-за меня? Далась им Галинка, не ребенок ведь…» Непривычно хмуря лоб, он думал, что пора послать их всех куда подальше, и Васильев, словно почувствовав его состояние, положив ему руку на колено, тотчас убрал.

— Слушай, Сашка…

— Я давно слушаю.

Васильев выдвинул ящик стола, порылся в нем, достал толстый конверт и протянул Александру; стараясь догадаться, тот взвесил его на ладони.

— Дело принимает неожиданный оборот, кажется. Можно вскрывать?

— Сберкнижка… Еще одно чудачество деда, Сашка, вскрывай.

Разорвав толстый, грубый конверт, Александр повертел сберкнижку; он развернул ее и недоуменно поднял голову, сберкнижка была на его имя.

— Там пять тысяч…

— Что это значит, Павлыч?

— Ровным счетом ничего. Просто думал, что ты поступишь в институт, твоей матери приходилось туго, на глазах баба таяла, а я много зарабатывал. Куда мне?

Взяв сберкнижку двумя пальцами, он подержал ее на весу и бросил на стол.

— Теперь ты больше меня зарабатываешь, — сказал он, отходя к окну.

Александр глядел ему в спину и не знал, что сказать; третьего дня выпал первый снежок, и проем окна казался просторнее и чище, и недавно выбеленные стены комнаты были с синеватым, холодным отливом; Александр вспомнил, как неумело разводил известь и как сначала ничего не получалось, пришлось просить Афоню, который раньше работал маляром. И Галинке ничего не сказал, хотя она обижалась, что он долго не приходил, ему просто не хотелось, чтобы старик возвращался из больницы в заплеванную конуру; нужно было видеть глаза Васильева, ту боль, что проглянула в них и почти сразу исчезла, когда он, переступив порог, огляделся и скупо уронил «спасибо». Александр тогда словно прикоснулся к чему-то недозволенному, а теперь еще эта сберкнижка, не слишком ли? Туда не ходи, этого не трогай, и вообще, какое им всем дело до его отношений с Галинкой?! Ну хорошо, спрашивал он себя, для матери он по-прежнему ребенок, понятно, она и про институт каждый день песню заводит с утра пораньше. «Я тебя в люди тянула, а ты баранкой от мира загородился, на Гальку свою не надышишься…» Хоть из дому беги. И Павлыч туда же… завел лазаря, мужчина ведь, должен бы иначе смотреть. Тоже стоит, отвернулся. Кто его просил… благодетель какой.

Как бы читая его мысли, Васильев глухо спросил:

— Сердишься?

— Ну, Павлыч, чего же на тебя сердиться, ты ведь мне добра хочешь.

— Дурак, ты лучше пойми…

— Не надо, Павлыч, нам с тобой цапаться. Мы и без того один другого понимаем.

— Ну, хорошо… Не надо, не будем, — отозвался Васильев, по-прежнему стоя к Александру спиной и глядя в окно, и Александру захотелось выругаться; шевеля носком сапога, он подумал, что начинает сказываться усталость тяжелого дня — машину давно на ремонт ставить надо, и только упорство заставляло трактор двигаться, новая работа требовала особой сноровки, и вдобавок отношения с Галинкой совсем запутались; поселковые кумушки глубокомысленно покачивали головами, ребята подшучивали, и мать понимающе вздыхала, тяжело кашляла по ночам; оттого и дома почти перестал ночевать, а встречаясь с Ириной, молча кивал и торопливо проходил мимо, избегая ее пристального, ждущего взгляда; где уж тут заметить, что Головин, если это правда, стал бывать в их доме чаще.

И Васильев в то же время думал о том, что за окном пусто и черно и что он, в сущности, завел какой-то детский разговор, а перед ним, кажется, взрослый человек и, естественно, слушает его и про себя ухмыляется, да и вообще глуп он в роли наставника и гувернера. Ясно ведь нежелание парня продолжать этот разговор, надо отдать ему должное, он умело обходит все острые углы, и от этого приходится только покачивать головой и пошучивать. Не признаваться же, что Нина Федоровна советовалась с ним, плакала и просила как-нибудь помочь; он почему-то не мог спокойно видеть ее исхудалого лица, теней под глазами и зябкой, незащищенной фигуры в сером платке и поэтому решился сегодня поговорить с Александром, хотя сразу понял, что разговор этот будет неприятен и нехорош.

— И все-таки не пара она тебе, Сашка, — вздохнул он. — Конечно, я тебя понимаю, сам молодым был, но ты уж слишком… Словно жениться на ней хочешь. Или как?

— А может, и хочу, — отрезал Александр, все больше уходя в себя. — Какое кому дело?

— Ну, Сашка, это брось, что ты, в самом деле? Связался черт с младенцем. В конце концов куда тебе торопиться? Или тебе жить осталось неделю?

— Ладно, Павлыч, кончай. Ну, прошу тебя, хватит, лучше вставай, пошли к нам ужинать, а не то я один пойду, мать заждалась теперь.

— А ты не лезь в бутылку, — опять остановил его Васильев, — тебе добра хотят. Совсем заполошным стал, не хочешь, так и скажи, молчать буду.

— Ты тоже, Павлыч, не сердись, надоело мне, ей-богу. Вчера Головин что-то бормотал, сегодня ты взялся. — Увидев, что Васильев выжидающе смотрит, Александр нехотя продолжал: — Зайди-ка, говорит, Архипов, поговорить надо, а там и пошел чистить, словно я и на его директорском глазу бельмо.

Натягивая пиджак, Васильев утешительно хлопнул его по плечу.

— А ты другого хотел? Тебе от твоих юбочных геройств, конечно, похвальба положена. Да, как там у Головина этот парень поживает? — спросил он неожиданно, и Александр, вертевший в руках какую-то растрепанную, затертую книгу, недоуменно спросил:

— Какой парень? Первый раз слышу.

— Ну, брат, ты явно отстаешь, там парень — закачаешься. В гости, что ли, к директору приехал, говорят, где-то в газете, в Москве работает. У Головина сейчас пусто, дом большой, а этот приезжий, слышно, сын его фронтового друга, вот Головин и решил его взять на квартиру.

— А… он молод? — небрежно спросил Александр после небольшой паузы, вспоминая темные глаза Ирины. Он смотрел с нарочитой невинностью пятилетнего ребенка, и Васильев, устав от неприятного объяснения, понимающе и просто вздохнул.

— Смотри, Сашка, женщины до хорошего не доведут.

— Ничего, как-нибудь сдюжим.

— Спохватишься, еще вспомнишь мои слова, будь я сукин сын, вспомнишь. Другой бы на твоем месте… Променять институт на бабу… Тьфу!

— Ерунда, Павлыч, можно подумать, что сам ты вот таким в пятьдесят с лишним и появился на свет.

— Обормот, я же не об этом толкую. Похоронишь себя в медвежьем углу, а дальше что?

— Ладно… Ты ведь живешь здесь?

— Живу… Существую, брат, а что толку? Тут нельзя сравнивать, тебе жизнь начинать, твое место в студенческой аудитории, лучшие, Сашка, должны идти дальше.

— Да брось ты, старик, ну какой я лучший, что за чепуха! Ты готов? Пошли, Павлыч, в самом деле есть хочется.

Свежий снежок похрустывал под ногами, заходящее солнце освещало дымы над поселком; у дома Головина Александр сразу увидел несущую охапку дров Ирину; высокий человек лет двадцати восьми пытался ей помочь, но девушка, смеясь, упрямо отказывалась, и Александр слышал их оживленные голоса.

— Видишь? — подтолкнул Васильев. — А ты говоришь…

— Я ничего не говорю, я молчу, а вот тебя, Павлыч, действительно не узнать сегодня. Чего ты меня шпыняешь?

В голосе Александра прозвучала еле уловимая обида, ему захотелось узнать, что говорит этот неожиданный гость Ирине, почему они смеются. «Ишь, ловкач, — подумал он, — не успел приехать…» Но другой голос тут же возразил: «Не все ли тебе равно, а? Ревнуешь, что ли?»

Была слышна далекая песня — это возвращались с работы, с дальних лесосек.

Ой, на гори та женцы жнут,

А попид горою,

Яром-долиною козаки идут…

В противоположной стороне, в тайге, эхо туманно и неразборчиво частило: «Аки… Тут… Ут!.. Ут!..»

16

За ужином Александр был молчаливее обычного, на вопросы матери что-нибудь отрывисто и нехотя отвечал невпопад, а вечером ушел к Галинке, он хотел решительно поговорить с нею и добивался этого с полмесяца, а Галинка все отшучивалась и, наконец, только вчера согласилась. Но с первых слов Александра она изумленно подняла брови, затем рассмеялась и долго не могла успокоиться.

— Да ты в своем уме, Сашка? — спросила она. — Господи, тоже мне муж нашелся… Да что я с тобой делать буду? В куклы играть?

Он не ожидал такого оборота и растерянно глядел на нее.

— А сейчас что делаешь?

Она села, крепко обхватила полные колени.

— Это совсем другое. Жить по-семейному — дело серьезное, одних поцелуев мало. Ты хорошим мужиком будешь, да не про меня. Господи, тебе ведь в армию идти, и моложе ты на пять лет… Нет, замуж я за тебя не пойду, Сашка. Ей-богу, курам на потеху.

Она, не шевелясь, глядела куда-то мимо него, и Александр рывком сбросил с себя одеяло; в последний момент Галинка успела удержать его.

— Пусти, — попросил он угрюмо, впрочем, не слишком стараясь освободиться. — Так я не могу, мне в поселке проходу не дают. Да пусти ты, закурить хочу.

— И мне, — сказала Галинка не сразу и, заметно посерьезнев, попросила: — Не надо глупить… Ты думаешь, мне легко? Мать твою вчера встретила, не знаю, куда глаза девать… Уеду я… — В ее голосе прозвучала тоска, и он, затушив окурок, присел на край постели.

Наступило молчание; Галинка туго обтянула простыней колени.

— Кончать надо, — сказала она тихо скорее сама себе, чем ему. — Молодой ты, разве я не понимаю, не пара, а сделать с собой ничего не могу.

— Я не отказываюсь.

— Да брось, не надо, вот уж благодетель непрошеный нашелся. Мне серьезный муж нужен, тебе со мной не справиться, что ты в жизни понимаешь-то, отрок?

— Галинка…

— Знаешь, Сашка, — прервала она, хрустнув пальцами, — ты не приходи больше.

— Почему?

— Не спрашивай. Другой мне в душу запал, это я со зла с тобой. Прости, Сашка, больше не приходи, пусть это последний раз будет. Ты еще мальчик, чистенький, хорошенький, не нужно тебе со мной. Ты меня не знаешь еще, я злая, по-своему жить привыкла, что ж тебе мучиться-то со мной? Будет в поселке еще одна пара Раскладушкиных. У меня характер тяжелый, не бабий, мне от этого выть порой хочется, от такой тоски, — она придвинулась к нему, положила руки ему на грудь. — Ты уж меня прости… На меня прямо темнота нашла, ты, бывало, проходишь по улице, а я за тобой из-за занавески слежу, глаз не спускаю. Тебе, Саша, бабу не понять, ты вот глядишь на меня и бог знает что думаешь.

— Что мне думать, — сказал он, удерживаясь, чтобы не оттолкнуть ее, почему-то ему были сейчас неприятны ее руки, и ее голос, и вся она, он не верил ни одному ее слову. — Я тебе навязываться не буду, смотри, я мужчина, мне что, — сказал он неожиданно с отчужденной усмешкой (он часто слышал об этом от других на работе, и теперь ему казалось, что сказать это необходимо) и тут же почувствовал, как загорелось лицо; Галинка опустила руки.

— Что ж, и ты такой же скотиной станешь потом.

Она быстро наклонила его голову, поцеловала в губы.

— Слышишь, Саш, ты потом все поймешь, ты только зла в душе не копи, другие-то не виноваты. Хорошую девушку встретишь, она при чем?

— А что же ты так, — сказал он со скрытым ожесточением, — сама себя плохой считаешь? Не надо, все равно этой твоей тонкости никто не поймет.

— Дурачок… Какой же ты еще дурачок, — повторила она без всякого укора.

Он хотел уйти сразу и не смог, хотя понял, что она решила окончательно, и ушел от нее только перед рассветом, и, когда одевался, Галинка все ходила по комнате и вздыхала. Он поцеловал ее на прощание сдержанно, осторожно, и ее губы были неподвижны и холодны, и он еще долго не мог отделаться от неприятного ощущения обиды и отвращения и к себе, и к Галинке, и к тому, что они, встречаясь, делали раньше.

На второй день с утра было ветрено, с вершин облетал снег и садился на все вокруг сверкающей сухой пылью. Разогрев двигатель, Александр попробовал трактор, переключил его на холостой ход; в тайге еще стоял сумрак, и от крепчавшего ветра был сдержанный глубокий шум, в который начинали постепенно вплетаться привычные рабочие звуки лесосеки. Неподалеку заработала передвижная электростанция, кто-то громко спорил с мастером; прислушавшись, Александр узнал голос Васильева. Спорили о направлении валки. Начинали обычный рабочий день, на делянах кое-где загорались костры. Заработала пила; распустив хвост снежной пыли, упала первая лиственница.

Несмотря на совершенно бессонную ночь, Александр не чувствовал усталости; он сотни раз и до этого видел лесосеку, но у него никогда не возникало сразу столько мыслей и не было такого скверного ощущения своей ненужности; он боялся встретиться с кем-нибудь глазами, почему-то казалось, что о нем все знают, и он без надобности то и дело прислушивался к работе двигателя и, не замечая, тер щеку, оставляя на лице пятна от грязных пальцев; он не понимал Галинки. «Врет, кого она может любить? — думал он, перебирая в уме всех знакомых, не находил и злился. — Вот тебе и любовь», — сказал он с неожиданной усмешкой, вспоминая прошедшую ночь, слова Галинки, свою растерянность.

Один за другим уходили тракторы на лесосеки, издалека похожие на черных гудящих жуков. С веселыми шутками проехала бригада конной трелевки; бригадир Гринцевич, поляк громадного роста, сидел на своем тяжеловозе боком и на ходу пил из фляжки, в субботу Гринцевич выдал замуж старшую дочь, и вид у него был тяжелый и недовольный, и конь, словно понимая скверное состояние хозяина, переступал косматыми ногами осторожно и мягко; конь этот по кличке Серый славился на весь леспромхоз, потому что был под стать хозяину, не только по силе, но был и необычайно привязан к своему хозяину и сметлив, и если бригада, находясь по какой-либо причине в простое, скидывалась по десятке, по две и праздновала вынужденное безделье (Головин пока тщетно боролся с этим давним обычаем) и Гринцевич, взобравшись с какого-нибудь пенька после двух-трех попыток на Серого, почти сразу же начинал дремать, иногда обхватив коня за шею, тот обязательно привозил его к дому и останавливался у калитки. Если Гринцевич не мог проснуться и Серому надоедало стоять и ждать, он каким-то неуловимым движением сбрасывал с себя разомлевшее тело хозяина и один шел на конюшню, и кореец Ким, конюх, видя его, сразу понимал, в чем дело, и, возмущенно прицокивая, стаскивал с Серого хомут, вел в стойло и наутро, коверкая русские слова, долго и неумело выговаривал Гринцевичу. Александр года два назад сам видел подобную картину и сейчас при виде Гринцевича подумал, что у него болит голова и, очевидно, трелевщики под вечер опять соберутся опохмеляться.

Пора было и самому выезжать, но прицепщик-чокеровщик по имени Афоня Холостяк запаздывал; Александр обошел вокруг трактора и увидел прицепщика перед собой; маленький, рыжий, губастый, он, отдуваясь и опережая Александра, издали поднял руку.

— Ладно, старшой, не ругайся, всего ведь десяток минут. Такое дело, понимаешь, еле сапог нашел. Маруська в райцентр с отчетом поехала, а он, проклятый, завалился за печь — и хоть ты ноги протяни! Битый час искал, поесть не успел.

На ходу проверяя исправность своего хозяйства, он обошел трактор, шлепнул рукавицей по плите и спросил, плутовато щуря небольшие глаза:

— Что смурый такой, не выспался? Хоть снегом вытрись, погляди, вымазался, как трубочист.

Александр не расслышал или не захотел отвечать, молча полез в кабину.

В обед подъехал Головин на своем вездеходе. Александр как раз грел на костре копченую колбасу и, увидев директора, стал тщательно подправлять костер; для него уже не было секретом, что Головин обхаживает мать, полмесяца назад он не придавал значения шуткам на этот счет, но теперь при виде Головина в нем всякий раз появлялась сдержанная неприязнь, и он старался как-нибудь отойти в сторону; да и сам Головин прекрасно чувствовал, что на пути к Архиповой стоит этот длинноногий, по-мальчишески нескладный парень со своими, порой наивными и неясными убеждениями о жизни; Головину раньше не раз приходилось сталкиваться с ним в разговорах, и он всегда испытывал некоторую растерянность или, точнее сказать, любопытство. Слишком угловато и резко для своих лет толковал Александр те или иные явления, слишком откровенно касался тех вопросов и сторон жизни, которые предпочитали замалчивать более опытные люди. В разговорах с Александром Головин нередко оказывался в роли обвиняемого, это несколько смешило его и заставляло присматриваться более внимательно и к собственной дочери. Он начинал корить себя за то, что уделяет ей слишком мало времени и почти ничего не знает, чем она живет и как.

Сегодня Головин был в отличном настроении; поздоровавшись с рабочими, он заговорил с Назаровым — мастером центрального участка. Александр не слышал, о чем они толковали, но понял, что речь идет о приехавшем, тот, в телогрейке и валенках, стоял рядом и, склонив голову, внимательно, с легкой улыбкой слушал; поглядывая на него со стороны, Александр хмуро жевал горячую колбасу с хлебом; сидящий рядом Афоня Холостяк пошевелил костер и отодвинулся, защищая лицо от полетевших искр.

— Вишь, хлыщ, личико что у барышни, — сказал Афоня недовольно. — Тоже мне, жизнь изучать, будто она без того неизвестна.

— Красивый парнишка, завидуешь, Афоня, — возразила рослая широколицая девушка-бракер и, постукивая затвердевшей мазутной рукавицей по бревну, добавила: — Такого бы приголубить… Москва… Ессентуки… Разлюли-малина.

Шевельнув рыжими бровями, Афоня поглядел на нее значительно и ласково.

— Эх, Маруська, Маруська, — сказал он с легким вздохом. — Погубишь ты свою молодую жизнь. Ты лучше меня полюби, не гляди, что я ростом не взял: мал золотник, да дорог. А я таких уважаю, господи боже, казенник-то… хоть сваи заколачивай, двуспальный. Дух захватывает! Слышь, Марусь…

— Не торопись, дурак, не зарься на чужое, ишь губы распустил, не про тебя.

— Брось ругаться, на что тебе Ессентуки… Давай махнем в Паратунку, там, говорят, вода сильнее — раз искупался, месяц будет…

Назаров вместе с новеньким подошел к костру, и Афоня оборвал свой не совсем приличный рассказ о свойствах паратунской воды; все у костра перестали жевать, повернули головы к немногословному, всегда угрюмому Назарову.

— Вот, Архипов, новый прицепщик тебе, — сказал тот, присев у костра на корточки, — пусть пока с Холостяком поработает, а потом посмотрим. Фамилия его Косачев, звать Павлом, а дальше сами разберетесь.

Пожимая протянутую руку, Александр ухватил краем глаза дурашливо вытянутую физиономию Афони; у Косачева была узкая горячая ладонь, глубокие серые глаза, несколько холодноватые и настороженные.

— Александр.

— Павел.

— А я Афанасий, Холостяк — это фамилия такая.

Бракерша поправила платок и, отодвинув Афоню, перебивая, пропела:

— Маруся Буканова… Бракер.

— Очень приятно.

Наблюдавший за ними со стороны Головин, коротко взглянув на Александра, пошел к машине; обеденный перерыв кончился, минута в минуту зарокотала электростанция, проезжавший мимо Шамотько замедлил ход и погрозил Александру кулаком.

17

Трактористы стояли кружком, и Анищенко укоризненно глядел на Холостяка, а тот, потряхивая сломанной елочкой, огрызался, косил глазами.

— Посмотрите на него, ребята, очумел, — говорил он, обращаясь ко всем сразу и удивляясь. — Ну, сломал — подвернулась под руку. Тебе-то какого черта? Вон, посмотри, их тысячами ломают, твое, что ли? Тоже мне поп-батюшка нашелся…

— Ну, что ты, Афоня, я же так, просто к случаю, мысль такая пришла, чего же ее скрывать от тебя? Своих-то у тебя не густо, ну и решил просветить твою нетронутую девственность.

Афоня пожал плечами, недоверчиво промолчал, он недолюбливал Анищенко, тот под момент любил поиздеваться, не заметишь, с какой стороны и прицепится.

— Говорят, колхозники хлеб сеют, а мы тут хлеб вроде бы едим. Представляете, подползает наш Афоня к спелому полю, а в руках у него спички…

— Сравнил. То ж хлеб, ты что же, вредительство мне думаешь пришить?

— Ну, кому ты нужен, у тебя ведь не психология, Афоня, а доисторическая окаменелость, все равно ничего не поймешь. Вот разве взять да и свернуть тебе голову — тогда, может, дойдет.

Афоня оглянулся, засмеялся, он не любил ввязываться в споры с Анищенко, никогда нельзя было понять, всерьез ли тот говорит или шутит, ему лишь бы себя показать, из любого пустяка представление устроить, и лучше с ним не связываться.

— Я человек, — сказал Афоня миролюбиво, — у меня дети есть, два маленьких советских гражданина, и тебе никакой закон не позволит меня тронуть даже пальцем. Я — кормилец, а ты пока пустое место.

— Удивил! — тотчас подхватил Анищенко. — Дети у каждого дурака могут быть. Через пятьдесят лет у этой елочки тоже были бы такие кудрявые ребятишки. Ты и не подозреваешь, сколько на твоей каменной совести жизней, ах, Афоня, Афоня! Ты одним разом целую рощу в будущем уничтожил, да еще обиженного строишь… По-хорошему, тебя в три шеи из тайги надо гнать.

— Руки коротки! — обозлился, наконец, Афоня. — Не дал бог свинье рог — всех бы переколола.

— Хватит, ребята, — вмешался Александр. — Что вы, в самом деле, расчепушились? Заставим его весной два десятка новых посадить — пусть знает. Пошли, пошли, Афоня, двигатель застынет.

Анищенко поправил шапку, отвернулся, все-таки было обидно, что так повелось в тайге с незапамятных пор: никто ничего не жалеет, валят, рубят, ломают, словно так и надо, а когда скажешь, всерьез ведь и не принимают, и этот новенький блестит глазами, да ведь и сам он, если честно, не очень-то задумывался над тем, что говорил сейчас Афоне, и говорил с таким видом, чтобы его нельзя было принять совершенно всерьез, и только в последний момент собственные мысли показались ему нужными и важными, но он тут же засмеялся над собою и над своим желанием что-то кому-то доказать.

Главный инженер леспромхоза вывернулся неожиданно: маленького роста, смуглый до черноты, он подъехал верхом на своем Монголе — злом, низкорослом и выносливом коньке с косматыми ногами; увидев его, Афоня бросил папиросу, придавил ее ногой и стал первым застегиваться, взял рукавицы.

— Домитинговались, ребята, влипли, — сказал он вполголоса. — Робот пожаловал, давай расходиться.

Но Почкин уже спрыгнул с Монгола и, накидывая поводья на сломанную в пояс березку, поздоровался; по своему обычаю он был в галифе и щегольских бурках с двойными подошвами, в теплой спортивной куртке на «молниях», глубокая фуражка-кепи с опущенными ушами придавала его лицу какое-то диковатое и в то же время умное выражение. Удивительно подвижный и легкий для своих пятидесяти лет, он отличался цепкой и точной памятью, и все это знали. Неизвестно, когда и кто прозвал его Роботом, но кличка сразу к нему прилипла, она шла ему, как идет женщине выбранное со вкусом платье; ему было известно в леспромхозе совершенно все, и больше поэтому его побаивались.

— Загораем? — спросил он у трактористов глубоким мягким баритоном, подходя ближе.

— Сейчас начнем, — ответил Александр.

— Пора, пора, дорогие товарищи, время для нас — деньги, и немалые, — сказал Почкин, присаживаясь к костру и грея озябшие руки; с трактористами центрального участка у него сложились особые отношения, почти все они были молоды, никто из них не постесняется выступить по любому вопросу на собрании, в этом сказывается, конечно, следствие позиций, занятых последнее время Головиным, но нужно видеть глубже: у Головина дальний прицел, для осуществления своего проекта ему необходима поддержка рабочих, и вот здесь нельзя промахнуться; покосившись на беспокоившегося Монгола, Почкин расстегнул куртку и опять потянулся к огоньку; сам он был глубоко убежден, что Головин не прав, леспромхоз есть леспромхоз, его дело — давать лес. Одна задача, и все должно быть подчинено только ей. Был простой выход — предоставить решение вопроса времени, но он не привык отступать, борьба давно переросла отношения только двух человек, в нее втягивались все новые и новые силы. Одно время Головин почти капитулировал, теперь видно, что это всего-навсего ловкий ход. Да, Головин — достойный противник, кому-кому, а ему, Почкину, такие ходы не в диковинку, ловко сыграно, ничего не скажешь, и глаз на это закрыть нельзя, ведь значение любого начинания в последователях, но с другой стороны — какие это последователи? Даже искушенному человеку трудно понять, на что надеется Головин, затеяв эту игру в мамки-дочери, ведь там, в верхах, давно сказано по этому поводу веское слово, так нет тебе, опять какая-то возня вокруг, теперь уже в местном масштабе, какие-то кружки, беседы с этими молокососами; поглубже разобраться, и вывод явится. Бывают же на свете чудаки; отчего-то запала ему в голову особая идея, вот и носится с нею как с писаной торбой, такому чудаку ведь не важно, кто его слушает и что понимает, лишь бы говорить. И специалист считается хороший, и руководитель проверенный, но вот это свое чудачество ему, пожалуй, ближе и дороже всего. Есть в его упорстве и здоровое зерно, он делает то, что в его силах, и с такой стороны можно на этот вопрос взглянуть, но тогда отпадает всяческое чудачество и налицо далекий и тонкий расчет.

Сидя у костра и щурясь от огня, Почкин шевелил полуобгоревшей палкой раскаленные угли; трактористы больше не услышали от него ни одного замечания, он не поинтересовался новым чокеровщиком, и только Анищенко почувствовал смутное беспокойство: главный инженер рассматривал его так пристально, словно впервые видел.

«Уставился, дьявол, — подумал Анищенко со злом. — Сказал бы прямо, если заметил что…»

Когда трактористы расходились к машинам, Почкин окликнул Афоню:

— Холостяк! Сходи, пожалуйста, найди Назарова. У тебя, я вижу, воз готов, к следующей ходке поспеешь. Я подожду здесь, у костра.

— Сию минуту, Вениамин Петрович.

Прежде чем взревел первый мотор, Анищенко еще раз услышал голос главного инженера.

Поправляя на своем Монголе седло, Почкин негромко запел:

Ой вы, кони мои вороные,

Черны вороны, кони мои…

Анищенко представил главного инженера в хоре поселковой самодеятельности, улыбнулся и включил пускач; сильный внезапный стрекот заставил Монгола вскинуть голову, затанцевать на месте.

— Но, но, Монгол! Успокойся! — сказал Почкин, похлопывая коня по шее, и тот скосил на хозяина злой, настороженный глаз.

18

В конторе Головина встретил чем-то рассерженный парторг, остановил его в коридоре и, здороваясь, сказал:

— Мы тебя с утра разыскиваем, все участки обзвонили.

— Не нашли? А я по лесосекам проехался, знаешь, все-таки нечисто у нас работают, по весне придется зачищать основательно.

Они прошли в кабинет. Головин снял пальто, оборвалась вешалка, и он зацепил его на крючок воротником. Глушко, опершись на спинку кресла, молча ждал. Приглаживая волосы, Головин прошел к столу, был он в потертой теплой безрукавке на собачьем меху — часто ныло простреленное плечо. Глушко подумал, что эта безрукавка и низко опущенные, вислые, как у грузчика, чуть косоватые плечи знакомы ему уже лет десять; сейчас он прежде всего подойдет к столу, подумал Глушко, поправит телефон и начнет перебирать почту, и, когда Головин сделал все точно так, Глушко засмеялся.

— Выкладывай, Данилыч, — сказал Головин, одновременно просматривая бумаги, и, не дождавшись ответа, поднял голову, встретил взгляд Глушко.

— Кузнецов приехал.

— Из Совнархоза?

— Откуда же еще его принести может, орла.

— Ну и чего ты веселишься? — недовольно спросил Головин.

— С ним ревизор-бухгалтер, понимаешь…

На лице Головина мелькнуло удивление.

— Прекрасно, не первый раз, а за нами вроде бы никаких грехов по-прежнему, пусть покопаются. Надо же и им место под солнышком.

— Я тоже так думал, но ревизор, оказывается, явился по докладной Почкина, не выдержал, собачий сын, настрочил.

— А он не скрывал, — с досадой сказал Головин. — Здесь противник принципиальный, сам знаешь, второй год на ножах.

— Ерунда, Трофим, все ты благородную базу подводишь. Гнать таких в шею, вот что надо, я тебе об этом сколько раз говорил.

— Почкин — толковый инженер, этого у него не отнимешь.

Глушко раздраженно двинул кресло, сел.

— Хватит толстовщины, Трофим, давай лучше подумаем, что делать.

— У нас есть основания, нам-то с тобой о чем говорить?

— Ты имеешь в виду решения съезда?

— Да ты чего ко мне, Данилыч, прицепился-то?

— Средств на это дело пока никто нам не отпускал.

А Почкин действует хитро, он обвиняет тебя в растрате четверти миллиона не по назначению…

— Ты же знаешь, Данилыч, глупости. Тысяч пятьдесят наберется, все остальное из экономии.

— Я-то знаю, а тебе опять морока, будешь доказывать да объяснять.

— Что мне доказывать, на это документы есть. Работы проводились экспериментально, в рабочее время, инициативной группой молодежи и, заметь, совершенно добровольно. Расходы идут только по бензину и амортизации техники, вот и все разъяснения.

Глушко неловко задвигался в кресле.

— Это и есть главный козырь Почкина.

Он хотел что-то добавить, но вошла секретарь, высокая, стройная девушка со строгим выражением лица, в котором особенно привлекал нежный пухлый подбородок, отчего все лицо казалось породистым и умным и, скользнув по Глушко безразличным взглядом, сказала:

— К вам, Трофим Иванович, товарищ Кузнецов.

19

Светоглазый, подвижный, с небольшим брюшком, Кузнецов вошел с некоторой стремительностью, цепко и весело оглядел холодно посторонившуюся девушку-секретаря и, дождавшись, когда за ней закроется дверь, полувосхищенно, полуиронически развел руками, обращаясь к Головину:

— Ну и секретарша у вас — королева. В приемной она встретила меня как своего личного врага.

Он засмеялся, но заметив выжидающее молчание хозяина кабинета, быстро прошелся взад-вперед перед столом, что-то обдумывая; у него были неровные губы, один уголок рта выше, и он казался добродушным, совершенно безобидным; приступая к делу, доверительно улыбаясь, он быстро и точно ознакомил Головина с целью своего приезда, и из его слов внимательно слушавший Глушко окончательно уяснил суть дела: Головин ни мало ни много обвиняется в незаконных действиях, в бесцельном растранжиривании государственных средств; говоря, Кузнецов слегка наклонял голову вправо, как бы к чему прислушивался, и Головин, молча вертевший в руках карандаш, под конец не выдержал.

— Простите, Николай Николаевич, — остановил он Кузнецова. — В чем же конкретно ваши обвинения? Ей-богу… не знаю, как наш парторг, а я пока ничего не понимаю.

— Ну что вы, Трофим Иванович, — сказал Кузнецов, делая почти неуловимое движение руками. — Я и не думаю никого обвинять. Но, сами понимаете, разобраться надо, проверить, уточнить, раз есть сигнал, необходимо его проверить.

Кузнецов взглянул на часы, когда стрелки показывали ровно два, и подумал, что хорошо было бы выкурить очередную папироску, достал портсигар, закурил, с наслаждением затянулся и, взглянув на Головина, подчеркивая неприятность своего положения, с полушутливой улыбкой сказал:

— Хочешь не хочешь, но… Так уж устроено в жизни, здесь нам не дано что-либо изменить.

Находясь в стороне, Глушко, решив до поры не вмешиваться, мог беспрепятственно наблюдать и за хозяином кабинета и за его гостем; он давно знал Кузнецова и не любил его как раз за то, что привлекало к нему других, именно за ту симпатичную безобидность и обтекаемость, когда человек ничего не скажет напрямик, а всегда как-то в обход, не совсем ясно, не вполне твердо.

Глушко вступил в разговор неожиданно.

— Да подождите, Николай Николаевич, что же вы в роли прокурора-то? — сказал он. — Давайте спокойнее, по-хорошему разбираться, Головин не себе в карман деньги сунул. Для народа они не потеряны, пошли в нужное дело.

Он встал, почти вполовину выше Кузнецова, и просторный кабинет сразу уменьшился; слушая, Кузнецов страдальчески морщился. Его явно не понимали; этот громадный мужик в свое время, очевидно, окончил четыре начальных класса и по своему рабоче-крестьянскому происхождению пошел потом вверх, и теперь думает, что он действительно пуп земли и имеет право вмешиваться и решать любые вопросы. Глупо вести себя так, будто он, Кузнецов, лично против мероприятий по лесовосстановлению. Но закон есть закон, деньги по этой статье не отпускались, деньги израсходованы, пусть из каких-то там сэкономленных средств… что еще, впрочем, нужно проверить. И все равно анархию поощрять нельзя, так по копеечке и все государство можно растащить, здесь дело не в личных обидах.

Уверенный в своей правоте, он старался объяснить как можно понятней и очень расстроился, когда Глушко почти грубо опять оборвал его:

— Ерунда, Николай Николаевич, при чем здесь обида? Головин разумный хозяин.

— Да поймите вы меня, наконец, товарищ Глушко, есть ведь государственный бюджет, он кое к чему обязывает. У вас было разрешение? — Кузнецов повернулся к Головину, и тот резко, с нескрываемой неприязнью уронил короткое «нет».

Кузнецов, не желая замечать враждебного тона, добродушно развел руками и сказал:

— О чем тогда говорить? Вы умные люди и все понимаете, а если действительно уверены в своей правоте, надо добиваться законного разрешения, к чему и себе и другим неприятности устраивать?

— А время? Тайга гибнет и не ждет, любые законы от человека начинаются.

— Простите, но это уже не наше с вами дело. Я обязан следить за использованием государственных средств по назначению.

Глушко шумно вздохнул.

— Ох и трудно с вами, Николай Николаевич. Ну, а сами вы как думаете?

Спросил и пожалел, ведь этому светлоглазому, плотному, в чем-то доброжелательному, пожалуй, человеку безразлично, будет ли вновь расти на вырубках тайга или они превратятся в пустоши, лишь бы все было по закону, и, наверное, он с чувством выполненного долга получает свою зарплату, водит детишек в цирк, ездит с сослуживцами на рыбалку и спит всегда безмятежно.

Заканчивая разговор, Головин спокойно сказал:

— Не горячись, Данилыч, не надо. А у вас, Николай Николаевич, есть все возможности досконально проверить сделанное. Что же касается законности моих действий… то я уже потерял надежду на признание моего проекта законным делом. В масштабах одного экспериментального участка, одного, пусть крупного, леспромхоза, никакого ущерба стране быть не может. Я вам честно говорю, Николай Николаевич, марать бумагу надоело. И тайгу эксплуатировать варварски больше не могу и не хочу. Не нравится — снимайте. Можете отдать под суд, проверяйте, смотрите. Съездите на те вырубки, где мы провели часть мероприятий по лесовозобновлению, потом решайте.

— Хорошо, — помедлив, ответил Кузнецов. — Но только я хотел бы прежде увидеть главного инженера.

— Он в тайге, на участках, он у нас оригинал, любит ездить верхом… вряд ли его по телефону найдешь. Впрочем…

Головин придвинул телефон: поймав на себе упорный взгляд Глушко, Кузнецов повернулся к Головину.

— Трофим Иванович, не стоит пока. Я буду у вас дня три-четыре, не к спеху. Лучше поедемте, сами посмотрим. — Кузнецов отошел от стола, прижался ладонями к теплому кафелю печи. — Холодновато у вас в кабинете, дрова, что ли, тоже экономите?

В его голосе послышалась ирония, и Головин, направляясь к вешалке, ничего не ответил.

20

Они выехали на сорок четвертый квартал, на вырубки трехлетней давности; сидя рядом с шофером, Головин курил и насупленно, вобрав голову в воротник, глядел по сторонам. Он был уверен, что все обойдется, в крайнем случае дадут выговор. Глушко о чем-то говорил с Кузнецовым, но Головин почти не слышал, думал о словах Кузнецова; ему вспомнилось старое, разве он не пытался настоять на своем? А много толку?

Он забыл, что из тех, кто провалил его предложение, давно уже никого не было в области, кроме профессора Гуляева, ни разу за полтора десятка последних лет так и не выехавшего в тайгу. «Запасы леса безграничны… Паника… Дезорганизация лесного хозяйства… Нужды хозяйства и страны — прежде всего… Люди могут истребить в том или ином месте леса, они могут их и насадить». Общие фразы, подкрепленные десятками технических терминов и слов. Демагог… Головин тяжело поворочался, устраиваясь удобнее, он знал лесное хозяйство не только своего края, он был знаком и с лесными богатствами всей страны. При Петре Первом большая часть европейских областей России была покрыта лесом, и все же и тогда начинала ощущаться нехватка нужной древесины, и впервые в истории России сам Петр Первый стал закладывать новые леса. А его указ о запрещении вырубать дуб? «Вырезав ноздри и учиняя наказания, посылать в каторжную работу».

Как можно не понимать теперь, что лес — это влажный, устойчивый климат, думал Головин, плодородие почв, неиссякаемость рек, здоровье и настоящих и будущих поколений? Ведь деревце, посаженное или сохраненное отцом, — лучший подарок сыну, живой и вечный друг, и пусть это звучит несколько высокопарно, но это же так, и разве в непонимании здесь дело?

Теперь он жалел о поездке в тайгу, нужно всегда смотреть правде в глаза, кто-кто, а уж Кузнецов никогда не поддержит.

В это время шофер резко затормозил, и Головин, подавшись вперед, увидел на дороге худощавого, невысокого паренька, поднявшего руку; это был один из трактористов, и Головин сразу узнал его. Он вышел из машины и спросил:

— Ты, Анищенко? Что-нибудь с трактором?

— Нет… Все в порядке. Меня отстранили от работы, Трофим Иванович.

— Кто?

— Мастер. Я не знаю… Он говорит, что по распоряжению главного инженера. Из-за дороги. Короче, мол, вдвое. Дорогу к складу с делян… не в объезд, как сейчас, а прямо через сорок четвертый. Не знаю… Я отказался, товарищ директор, поскандалил, — безобразие это, вот что, мы же сами этот квартал обрабатывали, старались, вы только посмотрите! — волнуясь, Анищенко, у которого было сейчас угловатое лицо подростка, обращался теперь не только к Головину, но и к парторгу и к Кузнецову, которые тоже вышли из машины. — Сделанное своими руками разрушать не буду! К черту!

— Успокойся, Анищенко. Вероятно, мастер ошибся и не так понял Почкина. Возвращайся назад и передай Назарову мой приказ: никакой дороги.

Они стояли как раз в том месте, где с одной стороны была нетронутая, старая тайга, отсвечивающая понизу красноватыми стволами, а по другую поднималось густое море невысокого молодняка и кое-где одиноко торчали деревья-семенники; это как раз и был участок, названный мудреным словом «экспериментальный», где человек помогал вырубленному лесу подняться и зашуметь вновь.

— Трофим Иванович… Вы же сами учили беречь. А они… Саботажник… Это я — саботажник!

Головина сейчас бесил светлый, несколько насмешливый взгляд Кузнецова, он понимал, как сильно возбужден тракторист, как старается сдерживаться.

— Побереги силы, Анищенко, — сказал Головин. — Они еще пригодятся.

Осмотрев сорок четвертый квартал, Кузнецов с парторгом вернулись в поселок, Головин остался на лесосеке. Во рту был неприятный привкус не то от подмоченных папирос, не то от слов Кузнецова, который так и не высказал ничего определенного и повторил свои мысли о плановости хозяйства и недопустимости какого бы то ни было анархизма.

«Дался тебе Кузнецов», — сердито подумал Головин и, затянув голенища теплых сапог, шагнул с дороги в сторону; рыхлый, неглубокий снег еле-еле доставал до колен, идти было легко, и Головин решил напрямик добраться до лесосек центрального участка, поговорить с Васильевым. Он вспомнил, что Назаров вторично жаловался на него; звено Васильева не выполняло последнее время норм, и все будто бы потому, что после больницы Васильев совсем от рук отбился и разговаривать с ним не стало никакой возможности. Головин хорошо знал Васильева, но еще лучше Назарова, и первое время молчал, пытаясь понять не то, почему упала выработка в лучшем звене по заготовке сортимента, а то, почему испортились отношения между старыми друзьями, какими всегда были Назаров с Васильевым.

— А твое мнение, Назаров? — спросил он как бы между прочим. — Перевести его на другую работу или просто уволить?

Мастер по давней привычке полез в ершистый затылок, нерешительно кашлянул, в то же время хитровато присматриваясь к Головину.

— Знаешь, Трофим Иванович, — сказал он наконец, — жалко, старый рабочий. Подумать надо.

— Вот и подумай, потом и решим. Нам торопиться некуда в таких вопросах, закон законом, разумеется, да ведь и законы для людей писаны.

Назаров выловил в глубине кармана ватных брюк папиросу, спросил, можно ли, и, прикуривая, попыхивая дымком, помолчал.

— У меня их, Трофим Иванович, пятьсот с лишним, — сказал он затем с некоторой обидой. — Там не поладили, там подрались… попробуй за всеми углядеть, обо всех подумать, голова разъедется на три половины.

— Ты, Назаров, может, выпиваешь с ним… того, зря? — спросил Головин, поглядывая в сторону, словно заметил там в эту минуту нечто уж очень занимательное.

— Только по праздникам, другое совсем, — с обидой сказал Назаров, и на лбу у него появилась толстая складка, отчего в лице выступило недоумение, словно он хотел сказать, что вот этого он не ожидал от умного и уважаемого им человека и не может он только потому, что работает мастером, жить бирюком и ни с кем в свободное время не посидеть за столом, и Головин почти дословно понял его и, сохраняя серьезность, опять поглядел в сторону.

— Ну, допустим, — сказал он, — да ведь я ничего, я лишь хотел…

— Да, ей-богу, только по праздникам, Трофим Иванович!

— Ладно, ладно. — За много лет работы Головин изучил хитрого, знавшего себе цену мастера. — Вы с ним разговариваете о чем-то за поллитрой?

— С ним поговоришь… Пьет и молчит как сыч. Песни поет. И с самого начала такой был, помните, он у нас появился? Годов одиннадцать прошло… В глаза не взглянуть, конченый человек. Ну отсидел ни за что ни про что… Мало ли таких было? Живут ведь.

— Легко говорить, — недовольно отозвался Головин. — Иногда другую меру хорошо поискать. У человека ни семьи, ни дома, здесь он за одиннадцать лет с людьми пообтерся, к месту привык. Нет, Назаров, ну что ж человека так запросто — ведь не горсть мусора. Давай еще посмотрим. Ладно, ты занимайся своим делом, я сам как-нибудь приеду, постараюсь разобраться.

Обдумывая этот недавний разговор с мастером, он пытался еще понять и другое, относящееся уже непосредственно к его личным отношениям с Васильевым, который последнее время стал поглядывать на него почему-то неприязненно. Он вспомнил, что раньше, встречаясь иногда по вечерам, они охотно разговаривали.

Остановившись перед толстой валежиной, укутанной полуметровым слоем снега, Головин прищурился, потер глаза; белизна нарушалась лишь крапинками облетевшей хвои лиственниц. Ветки на березах пригнулись под тяжестью налипшего снега, молоденькие елки лишь угадывались, тайга и тайга. Можно идти день, идти неделю, и будет все то же безмолвие снегов, ни следа, ни человека, а потом начнет давить тишина, и захочется, нестерпимо захочется человеческого взгляда, слова, тепла, так уж когда-то с ним было, но вот когда, не вспомнить. Вот такая же замерзшая тайга, снег, синеватый отлив берез, молчание. Впрочем, что ему перед самим собою скрывать, ему-то хорошо известно, почему между ним и Васильевым наметилась неприязнь, это с год назад, с тех пор, как у них зашел разговор об Архиповой; тогда он не придал значения словам Васильева: «Нет, Трофим Иванович, эта женщина не для меня. Стар я для женитьбы, как-нибудь доживем и без этого».

Головин перелез через валежину, отряхиваясь от налипшего снега, пошел дальше, ему не хотелось встречаться с Васильевым, и он пытался подавить неожиданное раздражение.

Лиственницы, березы, ели стояли густо, и снег был пушист и мягок. В одном месте он глыбой рухнул с дерева, от этого внизу пошел белый туман. Головин поднял голову и увидел соболя. Зло пофыркивая, ловкий черно-серебристый зверек метался по сучьям невысокой осины. «Каменный соболь, — определил Головин породу. — Как это его занесло сюда?» Он еще полюбовался на четкие тени лиственниц на снегу и подумал, что все это уже было в жизни сотни и сотни раз и не стоит обращать на это внимания; это жизнь, нужно вот идти, встречаться с людьми, разговаривать. Каждый год по вербовке прибывает много новых, и далеко не самых лучших, вечно какие-то конфликты, недоразумения.

Через полчаса стал слышен шум лесосек, натужный рокот тракторов, тоненькое, пронзительное пение пил, людские голоса. Головин подошел к участку Васильева со стороны тайги, двое разнорабочих, окапывающих снег вокруг лиственниц, не замечая его, спорили; они были, вероятно, из новой, недавно прибывшей партии вербованных — Головин их не знал. Один, в матросском бушлате, худой и длинный, как шест, подпирая спиной ствол окопанного дерева и навалившись грудью на черенок деревянной лопаты, что-то ожесточенно доказывал и в ответ на приветствие Головина недружелюбно буркнул:

— Салют, папаша. И шляться тут нечего, запрещается, валка идет.

Второй, пониже, широколицый, толкнул его ногой:

— Потише Федька, ты видишь перед собой самого товарища директора, папаша твой дома на печи сидит, щи хлебает.

Высокий моргнул, отставил лопату в сторону и поздоровался вторично.

Головин шагнул из снега на тропинку, не обращая внимания на смущение высокого, весело спросил:

— Как работается, ребята?

— Работается, — хмыкнул высокий, принимая прежнюю позу. — Простой почти вторую неделю, тридцать кубиков в день… на хлеб да на квас. Возится бригадир с этим молокососом, а у него то пилу зажмет, то он кабель перережет, то муфту сожжет. Вон везде поют, — окончил он, прислушиваясь к пилам, — а у нас молчат. Опять Марья щи пролила, Фрол голодный ходит.

— Да, — неопределенно отозвался Головин, — бывает.

— Вы бы разобрались, товарищ директор. Когда старый был раскряжевщик, по две нормы давали. Шутка ли! Сезон пройдет, а потом что?

Головин кивнул; уже отходя, издали услышал, как высокий, оправдываясь, сказал:

— А я что? Не угадал, у меня близорукость. Вон меня и с парохода списали из-за этого. Тоже мне директор, бродит черт знает где…

— Ладно, Федька, тише.

Федька, как видно, был не из боязливых; услышав его ответ, Головин долго не мог согнать с лица улыбку.

21

В этот день директора видели и на складах, и на погрузке, и на тракторных волоках, потом он опять о чем-то говорил с мастером, и тот, разводя руками, оправдывался.

У Александра, особенно после обеда, не ладилось: вначале треснула свеча, затем забилась подача горючего, а в довершение Афоня Холостяк сразу принялся учить Косачева цеплять хлысты, и, как только Александр включал лебедку, тяжелые лесины срывались, и воз получался неровным. Не выдержав, наконец, Александр обругал Афоню.

— Мне приказали обучать или нет? — невозмутимо возразил тот, весело щурясь и похлопывая рукавицей по гусенице.

— Хватит, берись сам, — сказал Александр. — Пусть присмотрится дня два, потом за чокер. Не видишь, что ли, сегодня лес трудный — понавалили, сам черт не разберет.

— Красный флажок потерять боишься? — спросил Холостяк, нехотя натягивая рукавицы, хотел что-то добавить, но увидев проходившего мимо директора, опять плутовски прищурился. — Сашка, — позвал он, приближаясь, и Александр недовольно высунулся из кабины.

— Чего тебе еще?

— Посмотри, директор в поселок пошел, — подмигнул Афоня. — Пока ты доберешься домой… Ты что это… Постой!

Он не успел отшатнуться, Александр, перегнувшись, поймал его за ворот, подтянул к себе, и он, глядя Александру прямо в глаза и чувствуя, что его сейчас ударят, попросил:

— Пусти, я пошутил. Нужны они мне, слышишь?

И совсем тихо добавил:

— У тебя вон красный флажок на кабине…

— Дурак, — Александр разжал онемевшие пальцы. — Не лезь, куда не просят.

Косачев возился с зацепкой и не заметил этой короткой сцены.

Быстро разливался вечерний сумрак, на соседних делянах то затухали, то вновь разгорались костры; ушли домой вальщики, с обычным шумом промчалась конная трелевка. Оттащив очередной воз, Александр подозвал Косачева и сказал:

— Вы идите. У нас смена долгая — еще четыре часа, хватит вам на сегодня.

Афоня, стоявший тут же, хотел запротестовать, но, вспомнив недавний инцидент, промолчал. «Псих ненормальный, — подумал он. — И какая его муха укусила? Что же теперь: раз мать, без мужика ей всю дорогу?»

Ползавшие по волокам тракторы наполняли тайгу хрустом и рокотом, костры постепенно угасали.

22

В субботу вечером Ирина решила заняться уборкой, отца как раз не было, квартирант ушел, и она была одна. Протерев окна и мебель, она принялась за полы, но, отставив ведро, подошла к окну, стала соскабливать с подоконника темное чернильное пятно. «Покрасить надо», — подумала она и тут же забыла, глядя на улицу, где как раз напротив раскачивался от ветра электрический фонарь; от его неверного света снег тускло и неровно мерцал.

Девушка прижалась лбом к настывшему стеклу; за поселком была тайга и тайга с ее бесчисленными тропами, озера, ручьи и реки, и все это сейчас было под глубоким снегом.

С тех пор как умерла мать, Ирина из девочки превратилась в девушку и давно привыкла хлопотать по хозяйству. Свободного времени у нее оставалось мало: школа, дом, школа. Когда отец предложил взять домработницу, девушка запротестовала, она любила мать — в доме все о ней напоминало, а чужой человек принес бы свои привычки, настроения и свои вещи. Ирина не хотела этого, постоянные хлопоты помогали отвлечься, но в последнее время все неспокойнее становилось на душе.

Ирина повернулась спиной к окну: ей показалось, кто в комнате кто-то есть; она сразу подумала, кто это, видимо, от обиды, ведь так было бы хорошо, если бы он взял сейчас и вошел. Ей вспомнилось детство; они и росли вместе, Сашка был худым вспыльчивым мальчишкой. Они и бегали втроем — он, Ольга Полякова, дочь главного врача, и она, Ирина. Александр любил командовать и решительно пресекал любую попытку к неповиновению, а Ольга была плаксой — сразу пускалась в рев, Ирина — наоборот, если он начинал дразнить ее, дергал за волосы или толкал, показывала ему язык, лезла в драку, и он ее уважал за это и считал своей ровней.

Она вспомнила случай, когда Ольга заболела — осенью, лет десять назад. Александру было скучно без нее, и он ходил хмурый и злой. Ирина с утра играла во дворе; он бесцельно слонялся по улице, гонял пустую консервную банку. Ирина вышла за калитку, села на бревна и смотрела на квочку с цыплятами, беззаботно болтая ногами. Он подошел к ней сам, постоял, поковырял палкой землю и сказал, что нужно сходить за голубикой в тайгу.

— Ольке ягоды нужно есть, — сказал он, по-взрослому хмуря брови. — Разве с тобой дело сделаешь?

— А я пойду, — неожиданно заявила она. — Вот… Только одна пойду. Я с отцом ходила и знаю, где голубика, папа показывал. Не хочу с тобой идти… Одна пойду.

— Не хочешь?

— Нет… Не хочу.

— Ну и дура.

Они, конечно, пошли вдвоем; Ирина помнила дорогу — по сторонам были впритык навалены старые штабеля полусгнившего леса.

Они свернули в тайгу, минули вырубки и вошли в чащу; мягкий глубокий мох, валежины, сумрак, все это окружало их со всех сторон, и еще были толстые, обросшие мхом деревья, бородатые пни, коряги; детские глаза узнавали в них свой сказочный мир. Она называла деревья, травы — Александр слушал, раскрыв рот; она уверенно вела его по тайге. Отец часто брал Ирину с собой, рассказывал о жизни леса, и она хорошо помнила рассказы отца и про себя думала, что деревья тоже люди, большие и маленькие, только заколдованные.

Упала сверху еловая шишка — им показалось, что загрохотало по всей тайге. Потом они вышли на небольшую светлую полянку, которую тесно обступали громадные ели, недалеко тоненько пинькала синица; оба устали от долгой ходьбы, но, увидев заросли голубики, с веселыми криками набросились на крупную и прохладную ягоду. Ирина увлеклась настолько, что не заметила, когда исчез Александр. Глухо треснуло дерево, она поднялась и увидела, что осталась одна. Девочка оглянулась, запрокинула голову, острые вершины были далеко, и ей невольно вспомнился колодец в поселке, глубокий и темный, из которого пахло сырой землей, и стало холодно и неуютно, а ночью сюда может прийти медведь. Окликнув Александра раз, другой, Ирина присела на пенек, тихая до этого тайга полнилась теперь незнакомыми голосами и шорохами, и девочка почему-то вспомнила хмурую, сердитую прачку Авдотью, приходившую к ним недавно белить.

Ствол ели тихо, угрожающе гудел, потом раздался тяжелый вздох — точно ворочался кто-то большой и страшный. Девочка втянула голову в плечи, она была уверена, что деревья рассердились на нее, ведь это она привела сюда незнакомого мальчишку без разрешения, а он так плохо вел себя всю дорогу — сбивал палкой ветки, гонял белок. Отец учил ее быть маленькой хозяйкой большого-большого леса, он умел понимать деревья, умел слушать их. «Они самые верные, самые молчаливые, самые терпеливые наши друзья, ты их уважай, дочка», — вспомнились ей слова отца и его добрая улыбка, отец всегда улыбался, когда деревья трогал. А дома он редко улыбался, потому что в лесу ему было лучше.

Ирина прижалась щекой к стволу ели, кора, нагревшись за день на солнце, была твердой и теплой. «Ишь, гудит, сердится, — прошептала девочка и, вздохнув, поднялась с пенька. — Пойти еще поискать Сашку. Ох, эти мальчишки всегда натворят что-нибудь — как сюда приходить потом».

Она его увидела почти сразу за кустом шиповника: забравшись на корягу и пригнувшись, он вертел головой во все стороны, высматривая ее, а когда увидел, выпрямился как ни в чем не бывало и сердито спросил:

— Где ты потерялась? Какие девчонки глупые, вечно теряются.

— Это мальчишки глупые…

Поправляя растрепанные косички, она отвернулась, готовая заплакать от обиды.

— Рева-корова!

Она поглядела на него и не заплакала.

Они вернулись домой уже мирно, с полными ведерками; у Сашки были перепачканы голубикой губы и кончик носа, она ему не говорила об этом, и он никак не мог понять, отчего она все время смеется.

23

На противоположной стороне улицы был дом главного врача Игреньской больницы Ивана Никифоровича Журавина, одутловатого человека, вечно конфликтовавшего с районом и с облздравотделом из-за недостающего оборудования и недостатка врачей, а с руководством леспромхоза — по самым различным поводам и делам: из-за дров, профилактических осмотров рабочих, благоустройства территории вокруг больницы; человек он был добрый и как-то даже постоянно испуганный и, когда приходил к отцу требовать и спорить, упорно глядел куда-нибудь в угол; и теперь, вспоминая, Ирина думала, что он все-таки очень смешной человек, все уговаривает ее поступить в медицинский, показывает письма от дочери, которая послушалась его и теперь пишет, что не жалеет.

Комната, в которой Ирина находилась, раньше была родительской спальней; в углу стояла широкая деревянная кровать, что и при матери, та же медвежья шкура лежала на полу; в детстве Ирина любила играть на ней, зарываться в душный мех лицом.

Опустившись на колени, она тихонько, ласково, узнавая, погладила ее и подумала, что сегодня и отца почему-то долго нет, и вообще слишком грустно, и, поднявшись, пошла в свою комнату, включила свет и остановилась у зеркала. Конечно… Острые плечи, худая шея, ноги длиннющие.

— Ну и пусть, — сказала она со злостью, по-разному приоткрывая ворот блузки, примериваясь. И сразу иным стало лицо, легкая улыбка пробежала по губам, осветила мрачноватые глаза, густо затененные ресницами; Ирина с досадой отвернулась от зеркала. Куда там, далеко ей до Галинки. Девчонка… Последнее время он никакого внимания на нее не обращает; ведь он даже и не подозревает, что она знает каждый его шаг, знает его привычки и вкусы. С чаем он любит черный хлеб. Впрочем, что ему до этого? Он ведь ничего не знает, да и не нужно ему знать.

Когда отец вернулся с совещания, девушка домывала пол; вытирая пот с лица, она подняла руку с засученным выше локтя рукавом, и Головин ласково поправил ее густые волосы.

— Ужинать будешь, папа? — спросила Ирина.

— Нет, дочка, я сыт, потом дашь мне чего-нибудь полегче.

— Ладно, папа, я сейчас, только полы домою.

— Ты мне не мешаешь, Иринка. Ну, как у тебя дела?

— Хорошо.

В ее голосе прозвучала грусть, но он не заметил; день был слишком напряженный, привязался этот Кузнецов как клещ, ведь стало уже забываться старое, а теперь опять все всколыхнулось, не остановишь. Пусть он в свое время вынужден был отказаться от дальнейшей борьбы за проект, только не Кузнецову быть здесь высшим судьей, ему все равно — ни холодно, ни жарко. Почти десять лет потеряно напрасно, правда, написаны три исследования, одно из них, «О сроках созревания лиственницы и ели аянской в бассейне Игрень-реки», вызвало одобрение лесоводов, но что это в сравнении с его замыслами? Капля… Ведь он ставил перед собой задачу практически связать лесопромышленные и лесовосстановительные функции хотя бы в пределах своего леспромхоза. Чем больше жил, тем больше убеждался в своей правоте, технические возможности человека растут день ото дня, развитие одной только химической промышленности требует невероятного количества древесины, а лес растет по своим древним законам: восемьдесят — сто пятьдесят лет. Вспомнилось море костров на лесосеках, на стене словно заплясали их отблески — мимо прошумел лесовоз.

Головин присел к столу, с затаенной нежностью прислушался, как Ирина застучала на кухне тарелками; затем опять наступила тишина. «Надо работать, работать, — подумал он, подбадривая себя, пытаясь преодолеть неуверенность и расслабленность. — Все остальное ерунда, самое главное — самому не сдаться, не подчиниться». Выдвинув нижние ящики стола, он коротко вздохнул, стал перебирать старые папки, расчеты; пожелтевшая от времени бумага шуршала под руками как-то по-другому; он прислушался. Мешали сосредоточиться доносившиеся звуки капающей из рукомойника воды на кухне, и он, встав, плотнее притворил дверь, постоял у нее без всякой мысли и опять вернулся к столу.

Нет, идти до конца: в этом смысл жизни, бьют — иди, больно — рычи, но иди по-прежнему, не останавливайся, какое ему дело до всех Кузнецовых на свете, этих куцых, удобных человечков? Нужно добиваться официального признания своей правоты, тогда никто не посмеет потешаться над ним, как это случилось сегодня. Почкин просто недалекий человек — дальше своего носа не хочет видеть.

Незаметно появилась Ирина и поставила на стол молоко.

— Спасибо, дочка, — сказал он, задерживаясь взглядом на ее руке и вспоминая, как в долгие часы работы над проектом она маленькой девочкой подкрадывалась сзади, карабкалась на кресло и обхватывала его тонкими смуглыми ручонками за шею, потом, чуть повзрослев, всегда норовила увязаться с ним в тайгу…

— Ну что, папа? Как у тебя с этим инспектором?

— Все в порядке, не беспокойся.

Она медлила, и он добавил озабоченно:

— Ничего, Иринка. Иди.

Он потер большим пальцем подбородок и не заметил, как Ирина, помедлив, ушла, беззвучно притворив дверь за собой. Под руку ему попался карандаш, он достал из стола складной охотничий нож и долго задумчиво рассматривал его, пробовал остро отточенное лезвие на палец.

24

Длинны зимние вечера на Севере, студены, в безветрие слышно далеко вокруг; скрипнет снег, треснет от мороза дерево — все замрет, прислушиваясь, выжидая. В такие вечера не уследи — и мгновенно побелеет нос; на той неделе за поселком нашли замерзшего человека, и, когда укладывали на сани, звонко стукнуло, точно льдинка раскололась.

В такие вечера тоскливо воют собаки, и голоса у них продрогшие и визгливые, и от этого и у людей появляется особая собачья тоска; в такие глухие часы все чувствуют себя неуютно и стараются собраться вместе — сосед идет к соседу, молодежь больше тянется в клуб, в котором через день показывают кино; зимними вечерами клуб — самое веселое место в поселке, сюда и старики частенько заглядывают, им бывает интересно поглядеть на молодежь, к случаю вспомнить былое, бросить соседу снисходительно:

— Куда им… Вот в наше времечко…

И начнется долгий рассказ о давнем, полузабытом, и от давности и невозвратности все в таком рассказе приобретает особые краски и особый смысл.

Поселковые остряки состязаются в остроумии, Мефодий Раскладушкин, покачивая корявым пальцем у носа собеседника, строит прогнозы насчет дальнейшего развития международных отношений, разглагольствует о врожденном коварстве женщин; последние дни у него появилась новая фантазия: он усиленно уверяет, что генерал Франко кровный брат Гитлера, что мать одна у них, только отцы разные. На этом Раскладушкин всегда обрывает, хотя дает понять, что его осведомленность простирается намного дальше.

Здесь же у крыльца вспыхивают иногда короткие, яростные схватки на кулаках, сойдутся — руки в карманах, глаз прищурен.

— Значит, так?

— Значит, так. А еще как?

— А вот так…

И в скулу — хрясь!

Но и противник не из робких, покачнется слегка, прицелится неуловимо, и — бац! — хрустнет нос, нальется зловещей синью.

— Ах, сволочь! Уродовать?

— А як же? По головам тоби ходить?

Через полчаса идут мириться — один с раздувшейся скулой, второй — с носом набекрень, клянутся друг другу в дружбе до гроба.

Разношерстен по населению Игреньск — поселок, заброшенный от любого мало-мальски стоящего города не меньше чем на пятьсот километров: Раскладушкин — пензяк, бригадир трелевщиков Гринцевич — с Западной Украины, Глушко — с низовьев Волги, есть корейцы, коряки, поселившиеся здесь с давних пор, есть старожилы, деды которых были высланы за свой неуживчивый нрав «в места не столь отдаленные», одним из них как раз и был отец Головина.

Ирина знала, что в последние дни Александр часто приходит в клуб, возможно, поэтому пришла и она сегодня с подругой, но Александра не увидела. В клубе играли в домино, читали, танцевали, и вокруг Раскладушкина тесно сдвинулись человек десять мужчин, слушали, готовясь в первый же удобный момент захохотать. В соседней комнате репетировал оркестр, из нестройных, рассыпавшихся звуков выделялось пиликание скрипки. Ирина, прислушиваясь, поморщилась и облегченно вздохнула, когда оркестр, наконец, умолк и из дверей шумно повалили знакомые музыканты: бухгалтер леспромхоза, лысый и в очках, несколько школьников, заведующая сберкассой, низенькая женщина со странным, неподвижным лицом, она не была замужем, и о ней много говорили в поселке.

Заметив Ирину, подошел Косачев, попросил разрешения, сел рядом и, поглядывая на танцующих, задумался. У него был сейчас четкий профиль, тонкие узкие пальцы беспокойно мяли кожаные перчатки, даже у женщин Ирина раньше не видела таких рук, и было как-то неловко подумать, что он работает в лесу. Почему-то он был ей не по душе с первого дня, слишком он был весь неопределенный, внутренне угасший, и от этого на нем чувствовался налет какой-то нарочитой усталости. И его утонченные манеры казались нарочитыми, далеко отставленная тонкая кисть с сигаретой в затейливом мундштуке, аккуратный подрез на ногтях не вязались в представлении Ирины с понятием мужчины; ей казались легковесными его высказывания — слишком небрежно жонглировал он именами и терминами, слишком беззлобно судил обо всем на свете, что не касалось его жизни. И все-таки разговоры с ним привлекали: он умел говорить и рассказывать и при этом оживлялся, глаза у него становились насмешливыми и дерзкими.

Во время уборки его комнаты Ирина подолгу останавливалась перед небольшой картиной, которую он привез с собою: на фоне тропической зелени сидела полуобнаженная женщина, подогнув ноги, опершись одной рукой о землю, и морские волны легко касались ее колен. Чуть запрокинув смуглое лицо, женщина глядела на море, и в ее неподвижном влажном взгляде было невысказанное обещание, боль, исступленное проклятье, — Ирина не могла долго глядеть в эти глаза. Странный человек Косачев, два раза нарисовал ее очень похожей, даже отец похвалил, но затем, небрежно вырывая листы из блокнота, как-то неприятно засмеялся и сказал, что все это ребячество и плохо и что у него иногда начинает зудеть рука, видите ли, атавизм просыпается. Потом Ирина узнавала у отца, что это за слово.

Ирине вспомнилось его возвращение в первый день после работы с расцарапанными в кровь руками, то, как он рассматривал их, поднося близко к глазам, а потом отмывал одеколоном; заглянувший к нему перед ужином отец молча постоял в дверях и тихо притворил дверь: уронив голову на раскрытую книгу, Косачев спал.

Ирина не заметила, что в клубе стало намного оживленнее, и даже Раскладушкин прервал свой рассказ; в круг вошла Галинка-приемщица, раскинула руки, приглашая, подлетела к соседу Ирины раз и другой, попутно обожгла девушку взглядом, отступила, пошла на поднявшегося Косачева грудью.

— А ну, москвич, покажи, чего стоишь!

У Ирины тихо и неспокойно сжалось сердце, она только сейчас поняла, как остро и по-детски беспомощно ненавидела эту красивую распутную бабу, и от собственной беспомощности съежилась, опустила глаза.

Косачев оглянулся по сторонам, пожал плечами, Ирина впервые увидела его усмешку, неторопливую и умную; пригладив обеими руками волосы, он, к изумлению девушки, пошел, подергивая плечами и неся руки слегка выставленными, ладонями вперед и вверх.

Александр появился, когда пляска была в самом разгаре; за ним боком протиснулся Афоня Холостяк, он был без шапки, и оба еле держались на ногах; Ирина увидела, вернее, почувствовала Александра сразу; она сидела спиной к двери. «Да мне-то что, мне что, — подумала она, — он ради нее пришел, ну и пусть, пусть полюбуется на эту бабу, вон как она заливается! У него даже гордости никакой, напился до свинства, еле на ногах стоит».

Ах, барыня, барыня,

Ты моя сударыня…

Но это уже не Галинка, не та Галинка, какой ее знают в поселке; в плавных изгибах рук, в победной посадке головы, в осанке нечто дразнящее, бесстыдное, и беззастенчивый зов, и женское лукавство, и страсть.

— Бес-девка! — восхитился кто-то из зрителей.

— Смотри, смотри!

Галинка скромно потупилась, поплыла вокруг Косачева, близкая и недоступная, дразнящая; вот-вот покорно опустятся руки, и все кончится, но всякий раз она ускользала, смущенно встряхивая головой.

На крылечке на моем

На крылечке на моем

Взгляды танцующих прикованы друг к другу, Косачев на ходу сбросил пиджак, и зрители настроились еще теплее, потому что был он тонок и строен — совсем мальчишка на вид.

— Хороша пара! — выдохнул кто-то у двери. — Эх, куда, куда вы улетели?

Растолкав людей, Александр шагнул в круг и остановился, покачиваясь, перед отбивавшей чечетку Галинкой, руки у него были в мазуте, не умывался после работы, и взгляд тяжелый и мутный. У Галинки со щек медленно сходил румянец, на лице четче вырисовывались брови; она ловко обходила неожиданное препятствие, темп танца все убыстрялся.

Та-та-та… Та-та-та…

И вдруг все услышали тяжелое, хриплое:

— Ах ты… с-сука!

В следующий момент Ирина едва не вскрикнула, Галинка почти незаметно взмахнула рукой, и голова Александра неловко откинулась, потом все увидели, что у него из рассеченной губы ползет темная струйка крови.

— Сопляк! Пить не умеешь — не берись!

Баян пустил петуха и смолк, кто-то среди полнейшей тишины одобрительно вздохнул:

— Как она его… а?

На глаза Ирины мучительно наворачивались слезы; скрывая их, она повернулась к рассерженно шумевшему у двери Афоне Холостяку и увидела, как Александр, пошатываясь, бросился к выходу, перед ним поспешно, со смехом расступились, и Галинка, бледная и решительная, повернулась к баянисту:

— Что замолчал, Васенька? Сыграй повеселей какую, где наша не пропадала!

И Александр, с порога услышав ее голос, оглянулся, ему хотелось сказать что-нибудь обидное и злое, ему было стыдно, и лица людей плыли, мешались; он выскочил за дверь, ненавидя себя, Афоню и особенно ее, он даже по имени сейчас не мог ее назвать, выбирая для нее самые последние ругательства, которые приходили в голову; он шел, спотыкаясь, и, когда огни поселка кончились, ему стало легче, его уже не преследовала мысль, что на него смотрят изо всех окон, а потом настроение у него совсем переменилось; попадая в сугроб, он начинал озадаченно ощупывать его руками и все смеялся над собой за неловкость. Нет, теперь я буду идти только прямо, говорил он себе, и не мог, опять куда-нибудь попадал, и опять смеялся, все вокруг казалось непривычным, и он поневоле таращил глаза. Все было голубое: и мерцание снега, и ледяное, в крупных звездах небо, и вдруг ставшая ровной на диво и податливой дорога. Что за дьявол?

Теперь он брел наугад, лицо горело, без шапки и рукавиц было жарко, в голове бродил хмель — пожалуй, он впервые был так пьян. Чертов Афоня уговорил отметить получку, нужно было сразу домой идти.

Поселок давно остался позади, по сторонам тайга, кажется, елки, наверное, это центральная дорога, а там кто знает, куда он забрел, ноги-то совсем не туда норовят, даже не остановишься. Вот чудеса-то! Хочешь сюда, а они тебя обратно тянут, надо как-то сладить с ними. А Галинка, сука, за что обидела? Теперь по поселку не пройдешь, каждый будет пальцем показывать.

Покачнувшись, он мягко опустился на дорогу, прижался к накатанной тверди щекой и засмеялся. Ну вот тебе и мороз, подумал он успокоенно, тут мороз, а там что-то есть, слышно, подает голос, наверное, разные червячки, букашки. Сквозь белое, сонное оцепенение донесся и человеческий голос, и Александр попытался приподнять голову.

— Вставай же, вставай, — опять услышал он. — Замерзнешь… Вставай, Сашка!

Кажется, это был голос Афони.

— Ты чего притопал? А, испугался. Не бойся, деньги целы, сам ведь отдал для сохранности, — отмахнулся Александр, силясь похлопать по карману, ему показалось, что он сказал это громко и внятно, но он лишь подумал об этом, и ему опять стало мерещиться нечто несуразное, все сразу: и сопка в цветущем багульнике, словно в тумане, и стадо оленей, и корячка с ребенком, и какая-то речка, и лицо матери, странное, слепое, с закрытыми глазами. Он подумал, что она сама еще не проснулась, а уже пришла будить на работу.

— Сашка… Сашка!!

Нет, это не мать, опять подумал он, не в силах проснуться и улыбаясь от приятного чувства успокоения и легкости в теле.

— Са-а-ашка!

Он с усилием открыл глаза, его трясла за плечи Ирина, старалась поднять, не могла и тихонько просила:

— Сашка! Вставай же, ну что за морока с тобой? Чем же ты лучше Павлыча, набрался, сапожник.

Ему удалось, наконец, справиться с непривычно тяжелой головой, он приподнялся на руках и, озираясь, никак не мог понять, где находится и что случилось; Ирина стояла рядом с ним на коленях и варежкой терла ему лицо.

Он оттолкнул ее руки, сел.

— Замерз бы, — сказала она с испугом, — хорошо, что я за тобой пошла.

— Ну и что? Подумаешь…

— Дурак, а о матери ты подумал?

— Ладно, я тебя не просил, нашлась сестра милосердия.

— Хватит, Саш, как тебе не стыдно! Вставай, пойдем домой, там тебя мать по морозу ищет. Со мной ты потом доругаешься, — она поднесла озябшие руки ко рту, подула в них. — Надо же, такой морозище. Ну вставай, вставай, еще тебя уговаривать, ребеночек.

— Иди, я за тобой.

— Ничего, и рядом можно, разрешаю, — сказала она, жалея его извечной и прощающей жалостью женщины.

25

Было тяжелое, пасмурное утро, на полу у приоткрытой двери мягко и бесшумно перемещались, трепетали блики от огня; это топилась плита. Он встал, умылся, болела голова, и не хотелось ни о чем думать.

— Уеду я, мать, — сказал он озабоченно, стараясь не глядеть на нее, и Нина Федоровна, ставя на стол картошку и кетовую икру, спросила:

— Может, опохмелишься, сынок?

Стыдясь поднять голову, он упрямо повторил:

— Уеду… Стыдно… Люблю я ее.

Вздохнув, Нина Федоровна опустила руку на его стриженый затылок. Александр почувствовал, как слегка вздрагивали ее пальцы, и не выдержал: поймал руку матери, прижался к ней щекой, рука была знакомая и теплая.

— Дурачок, скажи спасибо Ирине. Замерз бы, сорок с лишним на улице. Можно ли так? Свет клином на ней не сошелся, на этой Гальке, с кем этого не бывает.

— Не знаю… Не могу без нее… Уедем отсюда, мам?

— Зачем? Горе ты мое… Подумай, Сашка, ну что ты говоришь? Куда нам ехать-то с тобой?

— А вот куда-нибудь, разве мало места. Я слышал, на охотском побережье люди всегда нужны.

Не шевелясь, он молча смотрел на светлевшее окно, и Нина Федоровна ничего больше не стала говорить и лишь старалась как-нибудь нечаянным словом или улыбкой не обидеть его.

Головин не отпускал, на заявлении о расчете наложил размашистую резолюцию — отказать. Александр, дождавшись очереди, вошел к нему в кабинет и, положив заявление на стол, спросил:

— На каком основании, Трофим Иванович?

— Садись, Архипов. Доброе утро.

— Здравствуйте. О чем здесь разговаривать, это мое дело — увольняться или нет. Закон есть.

— А ты не злись, раздражение — плохой советчик. — Головин кивнул на стул, помедлил и повторил: — Не злись, не надо, ты на моих глазах вырос, я тебе не враг, Саша. Садись, давай поговорим серьезно. Что за спешка? Просто не узнаю тебя.

Александр сел и подумал, что вот так наедине они никогда раньше не виделись, хотя последнее время Головин явно искал сближения. И оттого, что накопившаяся между ними неприязнь давала себя знать, Александр не мог и не хотел быть с ним откровенным. И все доводы молча отметал и был от этого похож на ощетинившегося волчонка, и Головин про себя обрадовался телефонному звонку; он взял трубку и, ни на минуту не забывая об Александре, намеренно затягивая, долго говорил с диспетчером о лесовозах и о том, как лучше, на его взгляд, организовать смены шоферов.

Густая, плотная изморозь на окнах стушевывала резкий контраст между простоватыми стенами кабинета с отбитой кое-где штукатуркой и мягкой резной мебелью орехового дерева. Александр подивился этой обстановке, попытался разобраться в каком-то сложном графике на стене, но в это время Головин, закончив разговор, закурил, придвинул коробку по столу ближе к Александру, и тот, прежде чем взять папиросу, помедлил.

— Я тебя понимаю, Саша, пойми и ты меня, — сказал Головин, возвращаясь к прерванному разговору. — Государство, конечно, не пострадает, и сам ты отлично понимаешь, что суть в другом. Меня интересует твоя жизнь. Ты, верно, заметил — я ищу откровенного разговора, ты все время избегаешь… Почему?

— Да ведь это совсем другое, Трофим Иванович.

— Опять же почему?

Александр отвел глаза в сторону.

Топилась печь, в комнате становилось теплее, и внутренние рамы начинали оттаивать, по стеклам пошли потеки.

В какой-то момент Александру стало неловко перед сидящим напротив большеголовым спокойным человеком: чем, собственно, Головин виноват перед ним? Чего они не поделили с ним — человеком старше его, истоптавшим в жизни вдвое больше сапог, видевшим и знавшим тоже вдвое больше? И все же, подчиняясь безотчетному чувству протеста против вмешательства в его жизнь и еще чему-то более сложному, Александр не удержался:

— А вы мне пока не отчим, чтобы допрашивать, Трофим Иванович, — сказал он и, взглянув в лицо Головину, отвернулся; в глазах у Головина мелькнуло явное огорчение, на лице появилась скупая, понимающая усмешка. Некоторое время он сидел не шевелясь, и у него в вислых плечах и руках, тяжело опущенных на стол, чувствовалась усталость; подняв голову и с холодным любопытством взглянув на Александра, он встал, крепко растирая подбородок, прошелся по половице.

— Сиди… Говорить будем, раз так, по-мужски говорить будем, Сашка, нам торопиться не стоит, разговор-то у нас с тобой важный.

Он отошел к окну и стоял теперь к Александру спиной и, пристально рассматривая морозный рисунок на стекле, казалось, совершенно забыл о своих словах. В проталинку на стекле виднелась часть улицы, над заваленными снегом крышами поселка были дымы, у пекарни девушки в ватниках сгружали с машины кирпич. Трактор волок пучок бревен, а бежавшие следом мальчишки пристраивались прокатиться; тракторист, высовываясь из кабины, грозил им большим темным кулаком. Привычная, как хлеб, картина.

Когда он впервые приехал сюда, ничего этого не было. Ему тогда только что сровнялось тридцать, а здесь была непролазная глухомань. Он вспомнил разговор в обкоме, ему, инженеру-энергетику, показали карту огромного северного края. Шел третий год войны, и сам он только что оправился после тяжелого ранения. Но война была войной, а жизнь жизнью, страна не могла ждать, нужно было осваивать эту северную землю, и Головин навсегда запомнил секретаря обкома — инвалида без руки, сжигаемого скоротечной чахоткой. Когда он отрывался от карты, Головин старался глядеть в сторону: немощное, обессиленное болезнью тело и неукротимая страсть в глубоко запавших, точно обугленных глазах. Если он и колебался тогда, сомневаясь в своих силах, то недолго. Исхудалый, длинный, как карандаш, палец секретаря обкома ползал по карте, по изгибам Игрень-реки, рассекающей весь этот обширный гористый край. Лес, лес, лес, промышленным стройкам нужен был лес, основные запасы которого сосредоточивались в верхнем и среднем течении реки.

«Примерно где-нибудь здесь», — указал секретарь обкома и, подняв глаза от карты, внимательно посмотрел на Головина, которому вдруг стало не по себе. Это почувствовал и секретарь и негромко, растягивая слова, слегка картавя, посоветовал не брать пока семьи. А через месяц Головин высадил с баржи первую сотню рабочих в тайге на диком, необжитом месте; густой свет костров дробился среди деревьев, обступивших палатки, а утром рухнула первая лиственница; слабые не выдерживали, бросали работу, уходили, отсиживались по глухим местам, их отыскивали, судили, возвращали назад, заставляли рубить тайгу; шла война, и права на жалость не оставалось даже у самого народа.

Александр докурил папиросу, не нарушая молчания, достал другую и, глубоко затягиваясь, стряхивая пепел в чугунную пепельницу, пытался понять и обдумать происходящее, насильно приучить себя к мысли о неизбежном; мать всегда была только ему принадлежащей собственностью, и неосознанное чувство собственника продолжало жить в нем и теперь, но сейчас в нем появилось и все больше росло чувство неуверенности; он давно стал взрослым человеком, и то, что он раньше пропускал без внимания, как-то укрупнилось и стало резче, и ему больше всего хотелось встать и уйти, но этого сделать было нельзя.

Головин резко повернулся, и Александр увидел, что глаза у него добрые, грустные, а в опущенных крупных руках, в морщинах у рта какая-то непривычная и странная неловкость.

— Люблю я твою мать, Сашка, — тихо сказал он, как бы сам себе. — И давно… Как же нам поступить теперь?

Беспомощно и удивленно поглядев на него, Александр отвел глаза, его окончательно смутила такая откровенность.

— Это не мое дело, Трофим Иванович, — сказал он немного погодя.

— Ты думаешь?

— Что мне думать… Я ведь по другому вопросу.

— Разумеется, так, и все-таки, Саша, главный наш разговор об этом, — сказал Головин, опять чувствуя надвинувшееся безразличие, и пустоту, и свое неумение хоть как-нибудь примириться с этим парнишкой, заставить его понять, и от этого опять уходя в себя, в свою застарелую горечь и неустроенность. Ведь сколько рядом с ним всегда было людей, сотни, тысячи судеб, и пора бы, кажется, ко всему привыкнуть, да и сам Север в этом отношении особенно богат на всякое человеческое разнообразие, это ведь край неоткрытых богатств, нехоженых троп, историческое средоточение сильных характеров. Многие искали здесь спасения от житейских бед, забвения от истощивших душу неурядиц и неудач, сюда издавна спешили за славой и богатством, несли избыток сил и надежд. Да и он сам не дорос до ученого, как мечтал в молодости, остался серым хозяйственником, и когда года два назад его хотели послать на партийную учебу, отказался. И он привык уже, не хотелось оставлять мест, которым была отдана жизнь, и дочь здесь выросла, и жена похоронена. Сколько здесь было всего, если припомнить! Здесь родилась и мечта, и, казалось, на всю жизнь; иногда он закрывал глаза и видел широкие удобные дороги, светлые, просторные поселки лесорубов, окультуренную тайгу, мощные комбинаты по переработке древесины. Всю жизнь он был с людьми, должен бы появиться опыт, но все это, оказывается, пустые слова, вот он смотрит на простого, давно знакомого парня и чем дальше, тем острее понимает свою беспомощность и уязвимость, можно, пожалуй, отпустить его на все четыре стороны, но разве она останется, единственный ведь сын. И даже не это главное, а он сам, зашло слишком далеко, и оба они понимали, что надо кончать. Все главное уже сказано, и теперь лучше всего довериться времени; Головин, намеренно меняя разговор, восстанавливая нужную дистанцию между собой, пожилым человеком, и только-только начинающим жить парнем, сказал, что они сейчас не смогут до конца понять друг друга, но пройдет какое-то время, и они поймут, и что он не может сейчас отпустить Александра, даже если бы очень хотел, производство есть производство.

— Вчера вот Галине Стрепетовой расчет подписал, — сказал он после небольшой паузы, — нельзя же всех распустить. Какой из меня тогда директор будет?

Сразу поняв истинный смысл его слов, Александр лишь свободнее откинулся на спинку стула, шевельнул затекшими плечами и подумал, что надо бы сейчас встать, хлопнуть дверью.

— Директор, директор, — сказал он. — Здесь по-человечески подойти надо.

— Любопытно.

Взяв заявление со стола, Александр сунул его в карман.

— Значит, до весны, говорите?

— Если не раздумаешь. Вот дождемся курсантов, потом пожалуйста, отпущу. Подожди, что ты хотел все-таки сказать?

— Ничего особого, Трофим Иванович. У нас ведь на человека привыкли глядеть только как на работника в муравьиной куче, в этом его все изучают, классифицируют, так сказать. А до большего никому нет дела, в том числе и директору, я не о вас, вообще, — тут же добавил он с легкой улыбкой, как бы говоря, что слушать его, конечно, неприятно, но ничего не поделаешь; кроме того, он все время помнил слова Головина о Галинке Стрепетовой, следовательно, и о нем самом; пусть это была мелкая обида и не стоило обращать на нее внимания, но он и здесь не мог позволить вмешиваться.

— Ты, Саша, вероятно, думаешь, что жизнь для тебя — это такая скатерть-самобранка, — сказал Головин. — Развернул, и топай себе без сучка, без задоринки.

— Ну, ясное дело, разве мы можем о чем-нибудь другом думать? — спросил Александр внешне спокойно, но с тем внутренним ожесточением, когда уже не важно, что говорить и как, лишь бы зацепить побольнее. — Зато вы ни о чем таком не думаете, товарищ директор, — продолжал он, — лишь бы план перевыполнить да премию за это получить.

— Ну, ну, давай, что ты еще скажешь? — спросил Головин, опустив косоватые — одно выше другого — плечи, низко склонив лобастую голову и глядя злыми зрачками в упор, и Александр, как ни старался выдержать, все же моргнул, отвернулся.

Успокаиваясь, Головин коротко вздохнул.

— Не надо все же быть таким нахалом, Сашка. На каком основании судишь?

— Я…

— Нет, судишь. Не уклоняйся! Это оружие труса, а не мужчины, Саша, это я тебе говорю уже не как директор. Не согласен — бей прямо, не оглядывайся.

Они стояли друг против друга; Александр, взъерошенный, слегка растерянный, не зная, что ответить, все-таки никак не мог повернуться и выйти. Он опять напоминал загнанного в угол волчонка, и Головин про себя усмехнулся, в свое время он и сам был похож на этого парня, тоже мог ворваться в кабинет и, не обращая внимания на занятость или нежелание хозяина, часами доказывать правильность своей теории; в Александре было много от молодости, и Головин неслышно вздохнул, прошелся в угол, вернулся, сухощавое лицо его как-то смягчилось, исчезла из глаз злая усмешка.

— Все-таки мы с тобой подружимся, Саша, незачем тебе уезжать, давай подумаем еще. И я и ты…

Под конец разговора пришел начальник снабжения. Головин указал ему на стул глазами, и тот, покашливая, сел, но уже через несколько минут беспокойно заерзал, заморгал безволосыми веками.

— Ладно, Трофим Иванович, я пойду, — сказал Александр.

— Хорошо, подумай, Архипов. Прошу тебя.

Александр кивнул и молча вышел; от разговора у него оставалось чувство неполноты и незаконченности, он хотел сказать много, а не сказал ничего и завел какую-то тягомотину о человечности, и теперь у него был нехороший осадок от встречи с Головиным, и от разговора с ним, и от того, что он позволил себя уговорить.

В этот вечер он заступил на работу с обеда, и заменявший его Афоня Холостяк с деланной неохотой вылез из кабины.

— А я-то, грешным делом, решил, что ты уже где-нибудь в Москве чаи распиваешь, — сказал он.

— А ты поменьше решай. Как Косачев?

— Вроде бы ничего, денька через два можно будет на самостоятельную переводить.

Думая о своем, Александр сказал:

— Послезавтра за горючим посылают на базу в Средне-Игреньск. Два трактора пойдут.

— Я не поеду, отпрошусь. — Афоня похлопал затвердевшими рукавицами, посмотрел поверх головы Александра.

— Почему не поедешь?

— У жинки опять с отчетом возня, малого не с кем оставить. Может, того, из Москвы, возьмешь?

— Косачева, что ли? Ладно, там посмотрим…

Вечером, возвращаясь с работы, Васильев долго смотрел на ребятишек, сооружавших снежную крепость; они весело кричали, шмыгали носами, валили друг друга в снег; проходившего мимо Александра атаковали градом снежков, и, отбиваясь, он прокричал Васильеву:

— Завтра уезжаю, Павлыч! В Средне-Игреньск за горючим, время есть, приходи, поужинаем вместе.

Прямо в лоб ему попал увесистый снежок, и Васильев невольно рассмеялся; согнувшись, Александр вытряхнул из-за шарфа насыпавшийся туда снег и сказал:

— Так ты приходи, ладно? И мать о тебе уже несколько раз спрашивала. А мне в контору заглянуть надо, командировку получить.

В безоблачном совершенно небе начинали проступать розоватые оттенки от загоревшейся зари, и мороз ощутимо усиливался; Васильев проводил прямую высокую фигуру Александра взглядом, ему не хотелось возвращаться в пустой, настывший за день дом, почему-то представилось, как он будет чистить картошку, растапливать плиту, потом одиноко сидеть за столом.

На дороге зашевелился, пополз снег, и скоро у ног стал расти белый косой бугорок. «Метель будет, пожалуй, — подумал Васильев, глубоко вдыхая сухой от мороза воздух. — Дня через два начнется, опять от безделья взвоешь».

Он вздохнул и с тихой успокоенностью пошел по самой середине улицы; конечно, к Сашке он сегодня не пойдет, нечего ему там делать, да и работы по дому у него накопилось порядочно, той работы, которая его всегда незаметно успокаивала. Надо было побольше дров натаскать в коридор, дверь поправить, что-то перекосило ее, плохо закрываться стала.

Он долго и недоверчиво разглядывал свой сжатый кулак, шел, загребая снег толстыми носами валенок, и все думал о том, что ему нужно сделать в ближайшие дни; какая-то женщина с ведрами на коромысле поздоровалась с ним, но он не ответил и спохватился, когда она отошла, и он не мог узнать ее со спины.

26

Снежная буря прихватила трактористов уже на обратном пути из Средне-Игреньска, встречные порывы ветра несли тучи снега, приходилось то и дело останавливать трактор, счищать снег со стекол кабины. Косачев тоже вылезал на гусеницу, неловко отворачивая лицо в затишье, и, моргая слезящимися глазами, помогал.

По расчетам должны были вот-вот подъехать к Жохману — незамерзавшей речонке, на всем протяжении которой били горячие ключи, там вполне можно было остановиться, выспаться и переждать, пока стихнет метель.

Второй трактор шел следом; время от времени оборачиваясь, Александр видел расплывчатое пятно света от его фонарей; издали оно лишь чуть-чуть проступало, но на его фоне было особенно заметно, как сильна метель. Косачев то и дело начинал дремать, часы показывали одиннадцать, значит, прошло уже около суток с тех пор, как выехали с базы, и Александру иногда казалось, прошла вся неделя, а то и месяц. Метель, густая сетка мечущегося снега, придавала всему вокруг расплывчатость, и неверный свет фар через силу отвоевывал три-четыре метра. Дорога шла по густой тайге, и только это не позволяло сбиться в сторону; часто на повороте величественная ель показывала иссиня-темную изнанку пригнувшихся под тяжестью снега лап, а то перед самым радиатором откуда-то появлялся облепленный снегом пень, и Александр останавливал трактор, будил Косачева, и они, проваливаясь в сугробах, с трудом нащупывали дорогу.

По расчетам нужно было давно подъехать к Жохману, но они по-прежнему петляли по тайге; наконец, когда Александр потерял терпение и хотел остановиться, чтобы дождаться второго трактора, луч фары уперся в отвесную скалу.

«Ага, Жохман», — с облегчением вздохнул он, расправляя затекшие плечи, и, осторожно направляя трактор, обогнул скалу и остановился, переключив двигатель на малые обороты, и от этого Косачев сразу проснулся.

— Приехали? — спросил он, широко зевая и заслоняя рот грязной ладонью.

— Вылезай, — сказал Александр. — Пойдем избушку отыскивать.

— Это где Сердечный ключ?

— Другого жилья здесь и нет. Да ты, может, влюблен, полечим тебя маленько, — засмеялся Александр, вспоминая Галинку и защищаясь от крутившего за скалой ветра; Косачев, слегка пришедший в себя после неспокойного, дурманящего сна, прокричал, что с больной головы всегда валят на здоровую; заглушая вой метели, подошел и второй трактор, и Анищенко, чертыхаясь, вывалился из кабины и, приблизив лицо к Александру, клацнул зубами.

— Ты с ума спятил, Сашка. Почему на обед не остановился? Кишки смерзлись и срослись.

— Ладно, прикрой сопло. Ты же знаешь, в леспромхозе ни капли бензина не осталось, тебя бы заставить вручную пилить.

— Заливай. Кто в такую погоду работать будет? Скажи уж лучше, бури испугался.

Разминаясь, они увесисто потолкали друг друга в бока, проверили, опорожнились ли радиаторы, и всей гурьбой отправились отыскивать жилье; от ветра их защищала теперь темная высокая, массивная скала, но снегу в затишь навалило чуть ли не в два метра, и пока добирались до избушки, Косачев несколько раз проваливался с головой, и его со смехом вытаскивали из рыхлых наносов. Освободив общими усилиями дверь избушки от высоченного сугроба, ввалились внутрь; в лицо сразу ударил теплый серный запах, словно в избушке долго жгли спички, но это ощущение вскоре притупилось, а затем и совсем прошло.

Александр поднял над головой фонарь, осмотрелся; все в избушке было как неделю тому назад, во время их первой ночевки по пути на базу, те же общие нары из жердей, прокопченный дымом бревенчатый потолок. У печурки были сложены дрова, на столе стояла старая консервная банка, за перегородкой слышался источник; несмотря на шум ветра, журчание воды доносилось совершенно отчетливо, и после метели, холодного, сухого ветра, рева моторов, еще гудевшего в ушах, шум теплой воды казался ненастоящим, и трактористы долго прислушивались, сдерживая дыхание.

Косачев думал о Москве, о друзьях, многие из которых считали его талантливым человеком, только никто из них не мог точно сказать, в чем именно заключался его талант; прерывая его мысли, Александр с грохотом бросил мерзлую сумку с продуктами на сбитый из досок стол.

— Ладно, ребята, давай устраиваться, сейчас выкупаемся, поедим и спать. Еще сто километров осталось — изрядный кусочек. Не стесняйся, Мишка, зарази нас комсомольским примером, давай разводи огонь.

— Нашел чучело, — проворчал Анищенко, стаскивая шапку и с нескрываемым наслаждением расчесывая свалявшиеся волосы. — Сейчас мы огонек, конечно, наладим, посушимся. Сашка, давай спички, какое чудо, можно разжечь огонь! Не мешайте мне, я сам совершу это таинство, сегодня я дежурный жрец.

Встав на колени перед печуркой, он быстро и ловко наладил огонек, дождался, пока он разгорится, затем поставил кипятить чайник. Избушка медленно нагревалась, и все трое, поеживаясь, разделись догола и, прихватив фонарь, ушли за перегородку, где из-под большого камня, булькая и пузырясь, выбивалась горячая вода и, сливаясь в естественное углубление в почве, вымощенное камнем, образовывала небольшое, дымящееся паром озерко, ее излишек уходил в каменистую щель под стеной избушки.

Осторожно попробовав воду ногой, Александр ахнул с наслаждением, попятился назад.

— Горяча… Смотри, Мишка, сваришься.

Тот с интересом, оценивающе оглядел Александра.

— Ерунда. У тебя и вариться нечему: кожа да кости, на голодном пайке ты сидишь, что ли?

Высоко поднимая ноги, он шагнул в воду, присел и, тотчас подскочив, плеснул на Александра, тот испуганно охнул, и вскоре они лежали в воде все трое, пыхтя, терли друг другу спины, чувствуя, как уходит усталость, и только Косачева слегка замутило под конец.

Ужинали оживленные, посвежевшие, ели много, и Александр стал с опаской посматривать на мешок с продуктами; вместе с усталостью прошел и сон. Александр беспокоился, чтобы в остальную часть пути не случилось бы какой-нибудь поломки, ведь помощи в таком случае ждать не приходилось, и мать осталась совершенно одна, и хотя перед отъездом она, конечно, уверяла, что все обойдется, но сейчас, неизвестно почему, он думал о ней все с большей тревогой, ясно представлял себе ее лицо с запавшими глазами, с нездоровым румянцем и думал, что нужно было отказаться и не ехать.

Рядом на нарах беспокойно устраивался на ночь Анищенко, и Александр, ничего не говоря, слегка отодвинулся; вой ветра над избушкой стал громче; теперь, когда слышался лишь плеск воды за перегородкой, особенно ощущалась сила разыгравшейся метели. Постепенно начинало казаться, что на свете нет больше ничего, кроме беспрерывно бушующего снежного океана, снега, ветра, тьмы, и больше ничего — ни земли, ни людей, только снег и ветер.

Анищенко встал покурить, сел к столу, с удовольствием выпустил густую струю дыма и, неловко почесывая зудевшее от серной воды тело, сказал:

— Знаете, ребята, почему ключ называется Сердечным?

— Чего тут знать, — отозвался Александр, — целительная вода для сердечников. Кажется, в «Северогорской правде» писали, что источник не совсем исследован пока.

— Ха! У тебя ни капли фантазии. Не обследован? — Анищенко говорил с превосходством взрослого человека. — Ничего вы, ребята, не знаете. Если хотите, расскажу, история что надо, такую не сразу выдумаешь.

Не дожидаясь согласия, он притушил папиросу, откинулся на спину и, глядя в потолок, сказал:

— В прошлом году встретился я с одним человеком, с охотником местным с Верховьев…

Не слушая, Александр думал о своем, о разговоре с Головиным, о Галинке; уехала, даже не попрощалась, говорят, с дороги прислала письмо матери. Сложная все-таки штука — жизнь, хочешь сделать что-нибудь — тысячи «нельзя»; может быть, в самом деле подготовиться и попытаться пробиться в институт? И Васильев то же говорит; вон ведь и помощь предлагал старик, если аккуратно вести, за глаза хватит, да еще если со стипендией… Обидел ведь его тогда, пусть он виду не подал, а все равно обиделся. Галинка уехала, и пусто, так пусто… Васильев, может, и прав по-своему, но ведь не каждый после десятилетки попадает в институт, многие остаются рабочими.

Он поймал себя на мысли, что никогда об этом не задумывался серьезно; опять же если поступить по совету Васильева, то как же быть с матерью, кому она нужна, кроме него, сына? Он поглядел на Косачева, заинтересованно слушавшего Анищенко. Тоже вот человек, подумал он, институт у него за плечами и Москва, а зачем-то его занесло сюда, слушает Мишку, о чем Мишка рассказать может? Какая-то любовь, зима, и январь с метелями, да нет, вроде бы ничего Мишка треплется, так бывает, наверное, что со звоном лопается от мороза лед на Игрень-реке, а сонные медведи сердито поворачиваются с боку на бок в своих берлогах, видят голодные сны и тихонько повизгивают. Пятьсот верст шел влюбленный парень по тайге в метель совсем один, а только напрасно сбивал он в кровь ноги и голодал, и так тоже бывает. А может, она испугалась его, он ведь любил ее по-настоящему, а у нее оказалось бедное сердце. Возможно, и это. Она сказала ему, что напрасно он пришел… Все возможно, только потом была минута тишины. Парень повернулся и вышел, и она выбежала вслед за ним.

«Погоди! Куда ты в ночь? Не хочешь переночевать — возьми что-нибудь в дорогу. Погоди, я вынесу тебе хлеба!»

Он не оглянулся, ему было нужно или все, или ничего, он не хотел подачек, и когда в предвечерней мгле исчезла его фигура, девушка почувствовала, как заныло ее сердце от тяжкого предчувствия, и стало ей одиноко и нехорошо, и она заметалась и стала звать его, но было поздно, он уже скрылся в метели, и были кругом один снег и мгла.

Анищенко рассказывал неторопливо, как-то неловко сгорбившись. Александр не узнавал всегда тихого, часто насмешливого товарища; как-то Мишка хотел поговорить с ним о Галинке, но с первых же слов Александра сбился со строгого тона, с любопытством школьника спросил: «Значит, у вас все по-настоящему?» Он напоминал выросшего не по годам ребенка, и Александр не мог удержаться и не прихвастнуть. Сейчас Анищенко рассказывал какую-то местную легенду, но трудные сутки в метели, черные стены избушки придавали ей достоверность, и даже Косачев, заслушавшись, забыл о папиросе.

— Если раньше вела парня любовь, то теперь он не знал, куда идти и зачем, и брел, изнемогая, по тайге час за часом, и не мог остановиться; он чувствовал, что любит ее еще сильнее. Ему казалось теперь, что не сердце в груди, а одна боль. Он глотал пригоршнями холодный хрустящий снег, и все равно его томил жар; он подставлял грудь ветру — только напрасно. Три дня была над землей метель, и он уже не знал: то ли явь это, то ли бред, шел и шел, и ему казалось, что его опутывают холодные сети, и он рвал их и шел дальше, и только на четвертые сутки остановился он у большой черной скалы. В лохмотья превратились его торбаса[Торбаса — меховые сапоги.], он уже не чувствовал собственного тела и, когда перед ним выросла отвесная скала, даже не подумал достать кукуль[Кукуль — спальный мешок.]. Сел он с наветренной стороны, тесно прижался к настывшему камню, и на него сразу надвинулись снежные вихри, задрожала скала под ударами ветра, начал расти сугроб. Стихли визг и грохот, показалось ему, что где-то далеко зазвучала песня, и были ее слова нежны и непонятны. Зажал парень уши, знал, что нельзя слушать этот дурманящий звук, нужно встать, стряхнуть с себя оцепенение, закричать. Не смог он этого сделать, не подчинялось измученное тело, и ослаб разум, убаюканный песней. Увидел он, что стоит перед ним длинноволосая девушка, тянется к нему руками, но холодны ее поцелуи и цепки объятия. «Ты мой, — уговаривает далекий и ясный голос. — От моей любви не уйдешь, унесу тебя в свою землю, где нет людей, нет и страданий. Мой! Мой!»

Снова попытался он встать, возмутилось в нем уснувшее мужество, в последний раз прилила к сердцу сила.

«Нет, — сказал он, и скала отозвалась из глубины тихим эхом. — Нет, ты всего лишь белый обман. Не хочу тебя, отстань, уйди».

Но холодные руки сжимались, не отпуская его, и он, чувствуя смерть, тоскливо и страшно закричал, и пошатнулась от его крика скала, и на какое-то мгновение улеглась вьюга, и долго звенела над тайгой тишина. А когда вновь скрыла скалу метель, человек исчез. На том месте, где он сидел, бил из скалы горячий ключ, и медленно разливалось прозрачное озеро. Падая в воду, каждая снежинка превращалась в крохотный багряный цветок, и там, где таял снег, начинала зеленеть трава. А потом прошло несколько месяцев, и молва о горячем ключе у Медведь-скалы разнеслась далеко вокруг по стойбищам и поселкам, люди говорили, что вода у скалы исцеляет неизлечимое: отвергнутую любовь. Достаточно один раз искупаться в источнике, и обновлялась душа у человека; и забывал он прошлое, и раскрывалось его сердце навстречу новому. Говорили еще о приходившей к Медведь-скале чернобровой девушке из Унгура. Два года она кого-то разыскивала и нигде не могла найти, а когда подошла к Медведь-скале и разделась, вода неожиданно забурлила, взметнулась метра на два, и девушка в страхе вскрикнула. Говорили, что увидела она того, кого искала, и в следующее мгновение окатило ее с головы до ног, и опять спокойно заструился ключ, лишь цветы на дне его почернели и начали исчезать. Девушка ушла успокоенная, но с тех пор ничего не растет у Медведь-скалы, и земля голая и тяжелая, а каждый месяц, в тот самый день, когда у скалы появилась девушка из Унгура, ключ начинает бурлить, вода взлетает выше человеческого роста, и в белых струях четко вырисовывается мужская фигура, вот потому люди и прозвали ключ у Медведь-скалы Сердечным ключом, стали сюда приходить и приезжать, купаются, пьют эту воду.

27

В избушке была тишина, и только слышался плеск подземного ключа. Прислушиваясь к нему, Александр вздохнул.

— Ты, Мишка, наговоришь, хорошо бы на самом деле: искупаться — и здоров. Очень красивая сказка, вот в жизни бы так.

— Что ты понимаешь в жизни?

— Ничего, Мишка, ни больше тебя, ни меньше. Признайся, о ком-нибудь думал, когда рассказывал?

— Я вижу в женщине не физику, а такую, знаете, эстетику, — решительно сказал Анищенко, лениво рисуя руками в воздухе нечто волнообразное, и сам засмеялся; Косачев, неловко затянувшись, закашлялся.

— Хватит тебе накручивать, — оборвал Александр, зевая. — Спать пора. Подумаешь, эстетика. А детей кто рожать будет?

— Ну, Галина Стрепетова не родит, сколько ты ни потей, — рассмеялся Анищенко, и Косачев, слушавший до сих пор с интересом все, о чем говорилось, чувствуя в теле теплую усталость от дороги, закрыл глаза, лениво думая, что любовь всегда была предметом искусства, и очень по-разному каждый из великих воплощал в теме любви свою боль и скорбь, и получались шедевры. Вспомнилась «Вирсавия» Рубенса, «Влюбленные» Пикассо. Еще мальчишкой Пикассо потряс его беспощадным реализмом чувства и условностью формы. Собственно, с той поры много улетело, и сейчас бы он не стал так по-детски восхищаться, сейчас он все больше начинал ценить материальность и простоту — уже подошвы очередного поколения оставляли от всяческих изысков лишь никому не нужную пыль; у всякого поколения, думал он, свои изыски и изломы, а истинное и вечное одно на всю историю человеческую с ее определенными и непреходящими ценностями красоты, совести и добра, и только тот, кто проникнет силой мысли в это нетленное святилище, оставляет неподвластные времени следы. Впрочем, какое отношение имеет к этому какая-то дикая, только что услышанная легенда? Совершенно никакого отношения, хотя повод для всего в жизни можно найти; сколько раз и раньше, словно бы ни с того ни с сего он, взвинченный, выходил на улицу, часто далеко за полночь, бродил по пустынным гулким набережным Москвы-реки; на рассветах первые лучи солнца золотили купола и бойницы Кремля, и оживали громады мостов, просторы улиц и площадей, он любил не похожие ни на что другое зори Москвы и однажды в такую пору забрел на Казанский вокзал.

Случилось какое-то особое настроение, потому что он всю ночь не спал и думал, что он совершенная бездарь, и никогда ничего ему не добиться, и взять к себе женщину он не может потому, что эгоист и, кроме себя, ничего не видит, а взять жену — значит поступиться чем-то, и он на это не способен.

«Я ведь исключительный, — издевался он над самим собою, — ведь я самое главное в мире, этакий новейший супермен духа, а в рестораны ходить люблю и к тем же женщинам чуть ли не каждый день таскаюсь, и вокруг все меньше людей», — говорил он себе, вдыхая густой, спертый воздух, и вокруг был гул голосов, плакали дети, морщинистый одноглазый старик с темным пятном кожаной повязки на лице разрывал темными и сильными руками сухую селедку, и единственный его глаз смотрел вокруг весело, с добрецой. Мужчина лет сорока с растрепанной русой головой спал, склонившись на потрепанный чемодан, чуть в стороне от него молоденькая лоточница заворачивала горячие пирожки в промасленную бумагу высокому, не отрывавшему от нее глаз и плутовато щурившемуся матросу. Но большинство спало, ноги, руки, лица, полуоткрытые рты, где-то в далеком углу назойливо и монотонно пиликала гармоника.

Косачев медленно шел по узкому проходу, и никто из многих сотен людей не обращал на него внимания. Здоровая баба с огромным чайником кипятка, сильно толкнув его локтем в бок, недовольно и подробно осмотрела, как нечто ненужное, и обозвала растяпой. И Косачев растерянно рассмеялся, этой жизни он не знал, здесь были свои неотложные заботы, и никому не было никакого дела до его метаний и поисков, до его утонченной души. В первый раз в жизни он смотрел на людей растерянно, и в голове назойливо вертелась мысль о какой-то иной жизни — многоголосой, большеглазой и незнакомой… Что он знает о ней, даже о такой, частицу которой увидел сейчас? Она и без него была и останется…

Вспоминая, Косачев лежал и слушал, как шумит тайга; его разморило, после холода было непривычно тепло, и глаза слипались. Пожалуй, впервые ему было хорошо и просто, и он, засыпая, повернулся к стене и задел коленом Александра, который тотчас слегка отодвинулся, приподнял голову и что-то спросил, но Косачев уже не слышал.

Александр поправил свернутую телогрейку под головой и закрыл слипавшиеся глаза, чувствуя себя безопасно и покойно оттого, что над головой была надежная крыша и рядом спали другие. Анищенко вон рассопелся, прямо как самовар, а в углу обросшая копотью борода из мха; он заметил ее уже в полусне, подумал, что она совсем настоящая, и тут же огарок свечи, маленький, дымный огонь, догорел, зашипел и погас. Александр еще успел подумать о тракторах, завтра придется их откапывать, и заснул, легко и ровно дыша.

28

Метель захватила и Игреньск: в двух шагах ничего нельзя было увидеть, все было одинаково — и тайга, и поселок, и люди, все бело металось, и все знали, что это теперь надолго, дня на три, а то и больше, и занимались каким-нибудь домашним делом.

Как только Головин вышел, Нина Федоровна выключила свет, прислушалась; она растерялась, разговор смутил ее. В доме выстывало, она включила свет, нужно было запастись дровами, иначе до утра не выдержишь. Забравшись в полушубок, она обвязалась толстым платком; дрова были сложены недалеко, в пяти шагах, но, едва она приоткрыла дверь, ей в лицо ударило колючим снегом, и она, захлопнув дверь и прижав ее спиною, долго кашляла, и ей от этого стало жарко, и, только отдышавшись и отдохнув, она, закрывая лицо от ветра и снега, ощупью, наугад пробралась к дровам. Сухие, заготовленные с лета поленья (она их тоже брала ощупью) рассыпались в руках, но она, отдыхая, наносила их в кухню, чтобы хватило на несколько раз. За это время в коридор успело намести много снегу, она не стала его убирать и лишь отгребла ногой у самого порога, чтобы можно было закрыть дверь. Она сильно устала, сидя на стуле, расстегнула полушубок, развязала и откинула назад на плечи платок; сегодня от погоды, видать, нет-нет да и начинала беспокоиться.

Освободившись от одежды, она тихонько походила по комнате, потирая руки и стараясь успокоиться, какая-то невольная боязнь все время держала ее и не отпускала; опять, наверное, свалит ее, и придется лежать, и буря теперь надолго, вон какая сила, стены трясет, что делается, что делается, думала она. И голова не проходит, и ноги ломит, сказывается нажитый в годы войны ревматизм, и вторую неделю Сашки нет, какая тоскливая пустота в квартире без него. На Севере можно ожидать чего угодно, правда, за горючим ушли два трактора, но кто знает…

Присев у окна и раздумывая над словами Головина, Нина Федоровна тихо улыбнулась. Чудак… Можно ли в тридцать семь лет начинать все сызнова? Большой, добрый чудак… Куда уж идти за него замуж, а Сашка что скажет? Кому больная баба нужна, это же ему сейчас все просто, а потом что он с ней делать будет? Потом он мучиться будет, и все смеяться начнут, по поселку спокойно не пройдешь. Какие уж там курорты, ей теперь ничего не поможет. Ну люди ездят, веселятся, так это ведь другая жизнь, не по ней. Ну что она видела? Работала, пока могла, вот Сашка вырос, теперь на своих ногах, он теперь и с женщинами бывает, только бы с пути не сбился.

Нина Федоровна сама не заметила, когда стала думать о себе и жалеть себя, но уже не могла остановиться и все удивлялась, что хорошего нашел в ней такой человек, как Головин, и, очевидно, поэтому все думала о себе и о своей жизни, и вся жизнь представлялась ей сплошной работой, и она ничего, кроме работы, не могла больше вспомнить; вот все работала и работала, говорила она себе, все не хватало, сколько одному Сашке нужно было, три рубля на кино себе истратить жалела, а теперь она никому не нужна, и сыну с ней тяжело, теперь за него бабы цепляются, вырос. Она ведь и сама ему говорила, чтобы женился, если хочет. Пришло время, ничего не поделаешь — сам теперь зарабатывает. Раз не может без этого, пусть женится, хотя было бы лучше еще поучиться, да ведь и он прав, куда там в институт, а с ней что делать? Пенсию, конечно, ей дадут, если что, а как же она одна может быть? Ни воды принести, ни дров, а в институт надо в город ехать.

Нина Федоровна была измучена бессонницей, недомоганием, все чаще накатывал кашель, она подносила ко рту платок и долго рассматривала на нем густые пятна. Об этом тоже никто не знал, и сын не знал, дети редко бывают внимательны к матерям. Теперь она уже не боялась этого, вот полгода назад, когда в первый раз случилось, страшно стало, и она, долго скрываясь от сына, плакала. Тогда она еще могла работать и все думала, что это пройдет, и лишь когда совсем стало плохо, пришлось бросить работу; она уставала, едва-едва выбравшись из постели. И сегодня, открыв глаза, она первым делом подумала, стоит ли вставать: и в плечах ломило, и сына не было, на работу не идти, в постели тепло и покойно, не так страшно слушать, как бьется в окна ветер. И утро слепое, и жизнь мутная, слепая, господи, как все быстро прошло, как нелепо все, непохоже на других!

Она лежала, зябко укутавшись до самого подбородка, в комнате медленно светало, тени отступали, яснее становились предметы, и это несколько успокаивало. Стол, шкаф, на стене единственная картина — какая-то церковь с крестом, ракиты. За перегородкой у сына не выключенное с вечера радио бодро приглашало на зарядку, обещая чуть ли не сотню лет жизни. «Хорошо бы плиту истопить…» — подумала Нина Федоровна и осталась лежать; к радио она привыкла и почти не слышала его и встала лишь ближе к обеду, весь день ходила неприкаянно. В комнате было жарко натоплено, но вой бури создавал ощущение холода, ей представлялись ночная тайга, пространство, охваченное снежной бурей. И не было людей, была одна тайга, глухая, холодная, и был один человек, а человек этот — она.

Потом она вспомнила, что еще не все сделала: уж слишком плохо она себя чувствовала, надо бы еще протопить на ночь, хотя бы компоту сварить, очень уж давит грудь, и шерстяной платок куда-то завалился, обмотаться, может, полегчало бы от тепла…

Нина Федоровна хрустнула пальцами, подумала, что надо бы кого-нибудь позвать, уж очень непривычно и плохо стало под вечер, а сейчас еще хуже, и всякая пакость в голову лезет; но разве доберешься в этот мрак до соседей. Вот и с матерью она плохо жила, так и не простила ее, подумала Нина Федоровна, а чем старуха виновата, она ей счастья хотела, боялась, в Германию угонят. «Нормальный человек разве враг себе? — часто говорила мать. — Все мы патриоты, пока выгодно». А сама она была всего лишь девчонка в свои восемнадцать, как же тогда трудно и плохо было. Сейчас некоторые недовольны — настоящего горя не видели. Как ее тогда в концлагерь ни за что загнали, остановилась вместе со всеми листовку на заборе посмотреть, шла куда-то и остановилась. Сашка так и родился бы в концлагере, если бы не партизаны, ох, какая ночь была страшная, мертвые на каждом шагу, а потом ведь всю войну по селам бродила с малым ребенком, домой-то вернуться нельзя, да и не хотела она возвращаться к такому мужу, и, кажется, ничего ведь плохого он ей не сделал, бывает ведь, что и старше на двадцать лет, а ничего, живут и довольны друг другом. А она ведь до сих пор спокойно не может вспомнить, как пришлось с ним ложиться в первый раз, и потом отвращение к нему так и не прошло, оттого и к сыну долго не могла привыкнуть, уже когда в школу пошел, привязалась. Такой здоровенный бугай, а с войны ушел, сапоги к хозяину нанялся шить. А уж как немцев боялся-то, по улицам шел, к стенкам лип, глаз не мог поднять, а дома начинал рассуждать, перед бабами норов показывать; что ж, пожалуй, в этом она грешна, мать матерью, а зачем было ее слушаться? Ну что, угнали бы в Германию, разве потом ей слаже пришлось? И перед сыном виновата осталась, никак ему об отце всей правды рассказать не может; это сейчас легко говорить, а тогда всяк по-своему с ума сходил, лишь бы жизнь спасти. Теперь она, может, и могла бы простить, все-таки потом, в сорок третьем, после оккупации и в армию его взяли, письма до самой смерти писал и о сыне беспокоился… Теперь вот, оказывается, и награды его отыскали, значит, было в нем что-то хорошее, да страхом было задавлено. Надо же, через семнадцать лет, подумала она почти равнодушно, потому что все равно не могла простить ему, что он ее силой да страхом взял, и была она от этого всю жизнь несчастна и противна себе. Надо Сашке как-нибудь все показать да рассказать, он теперь должен понять, тут же подумала она и вспомнила еще, как однажды очень уж невмоготу стало и она хотела убить Котова ночью во сне (она даже сейчас с собою наедине не могла назвать его мужем и думала, что это только он один был в том виноват, она ведь так просила его не трогать ее в ту ночь). Выдвинув из-под кровати фанерный ящик, Нина Федоровна отыскала туго замотанный сверток; ей показалось, что в дверь постучали, и она сунула сверток за пазуху, тяжело выпрямилась на кровати, прислушалась, пристально глядя на чучело белки над дверью, — Саша сделал его в шестом классе, хорошее время было, все просто, работа, сын, здоровье. Она вздохнула, наверное, бабка права, вернется Сашка, надо будет ему все рассказать и сверток этот отдать надо, пусть, уж ему-то об этом нужно знать, он себе не выбирал ни отца, ни мать.

Она прошла в комнату сына и вернулась назад с книгой, это был Сергей Есенин в очень редком издании на тонкой папиросной бумаге (Сашка взял недавно у Васильева почитать) — ей хоть чем-нибудь хотелось заняться; пододвинув стул к теплой плите, она раскрыла книгу, и, когда садилась, потемнело в глазах; последние дни это случалось часто, и она не обратила внимания, но читать как-то сразу расхотелось, и она уронила книгу на колени, ей и без этого было сейчас уютно и хорошо, она вдруг увидела себя маленькой девочкой с торчавшими в стороны косичками, в коротеньком платьице с голыми чистыми коленками и слабо улыбнулась. Как же их мало было в жизни — счастливых дней, кроме детства да Сашки, нечего и вспомнить. Плохо, что его дома нет, ненастье поднялось, носа на улицу не покажешь, можно было бы куда-нибудь сходить, посидеть, и время бы быстрее прошло, а то ведь прямо страх берет. Вот ведь дурацкая погода какая, в такую ночь одной и сробеть можно, надо было к кому-нибудь ночевать уйти.

Трещавший в плите огонь на время успокоил ее, были первые слабые признаки кашля, легкие покалывания в груди; она нагнулась, потолкала железным прутом дрова, одернула платье на коленях, притихла. Сын? Что сын, он теперь вырос, на своих ногах, о нем теперь беспокоиться нечего, да и не один он там, Мишка Анищенко и этот новый, из Москвы, как-нибудь выберутся.

Она не заметила, как наступила полночь, и дрова прогорели, красноватые угли медленно затягивались серым пеплом. Кажется, она задремала, но проснулась очень скоро — угли в плите еще не погасли. Она прислушалась к себе (больше ее ничего сейчас не интересовало) и так ясно вдруг почувствовала, что именно должно произойти, и обрадовалась медленному ознобу, охватившему тело, обрадовалась и испугалась одновременно.

Холод начался с ног — она их не чувствовала, она даже потрогала их, и они были чужими, какими-то деревянными. Нина Федоровна застегнула ворот платья, и страха не было, и она сама как-то стороной удивилась этому и тотчас забыла; торопливо покусывая губы, она все поправляла и поправляла на себе платье; были какие-то неизвестные голоса, звуки, лица, нечто постороннее и далекое обступило ее со всех сторон, и она растерялась и ничего не могла понять; и потом ей очень хотелось выпить горячего чаю с молоком, смягчить в груди, ей казалось, что от этого все еще может исправиться. Она стала думать, как бы превозмочь себя и вскипятить чай. Тяжелый и долгий приступ кашля выдавил слезы, она утерла их слабой, чужой рукой, она опять подумала о стакане горячего чая и решила попытаться встать, одной рукой придерживаясь за спинку стула, а другой упершись в колени; с усилием выпрямившись, пошла и взяла с полки чайник, налила в него несколько кружек воды и поднесла к плите. Теперь нужно было еще подложить немного дров, всего два-три полена, и оказалось, что это не так уж и трудно было сделать, вот только потом разогнуться было не просто, и все поплыло перед глазами и сместилось, и раздался в ушах тонкий, тупой звон, и, когда он оборвался, она словно переступила какую-то черту в иной мир и сама переменилась; ей представилось, что это хоть и знакомый дом, но это не ее дом, и она жила до сих пор, сама того не зная, в чужом доме, и что здесь есть свой хозяин, и что он все время бродит поблизости от нее и наблюдает за нею, вдруг ей показалась на стене смутная большая тень и опять исчезла, чтобы появиться через минуту в другом месте, и ей стало казаться, что она знает этого человека, и она все старалась не думать о нем; в ней установилось какое-то тихое спасительное равновесие, которое она сама неосознанно поддерживала; ей нравилось и нужно было такое состояние; она не могла припомнить, кто он, в чем-то он был похож и на бывшего ненавистного мужа, но это был не он, да и вообще в доме никого не было, она это знала. И, однако, никак не могла избавиться от ощущения присутствия постороннего, кого-то враждебного и совершенно чужого; ей казалось, что он непрерывно и упорно наблюдает за нею, иногда даже подходит и садится рядом, и ей было тяжко от этого; стискивая зубы, она отворачивалась к стене и вдруг опять начинала чувствовать: он идет, медленно, неумолимо, идет и глядит, идет словно сразу со всех сторон, и тогда она решила, что это нехорошо и нужно думать о чем-нибудь другом, потому что в жизни все равно ничего не прощается, ни одной малости. И вот перед нею опять был старый русский город, в котором она родилась и выросла, промозглая осень сорок первого года, недельные бомбежки, развалины, неприбранные, разбухшие трупы по сторонам дороги, толпы немецких солдат, хмельных от успеха, и ночи, ночи, ночи, полные страха и обреченности, облавы, ругань с матерью — недалекой женщиной, знавшей толк в одежде и ничего не понимавшей в происходящем. Но это было слишком тяжело, ей хотелось уйти еще дальше, куда-нибудь в детство, когда были тонкие, крысиные косички (кстати, она каким-то ощущением только их и помнила).

— Господи, что же это, зачем? — прошептала она почти бессознательно, потому что никак не могла отвязаться от темного, удушающего, он опять появился и глядел на нее остановившимися глазами, и она почувствовала покорность и безразличие, и, как только почувствовала это безразличие, он исчез, и у нее мелькнула слабая мысль о том, что все еще пройдет, и она дождется сына, и вовсе не так уж и плохо ей, было и похуже, но проходило. Будет совсем несправедливо, если она не дождется сына; самое главное — думать о чем-нибудь хорошем, и чай, кажется, закипел, нужно достать заварку, молока-то все равно нет. Но теперь она боялась вставать с удобного стула; теперь только этот стул был реальностью, надежной и твердой, а весь остальной дом принадлежал только ему; все ходит и ходит чего-то и глядит, то с одного места, то с другого, а ей трудно за ним уследить; вот возьму и забуду, и пусть он сколько хочет ходит, подумала она, и, едва успела подумать, он сразу исчез. Что-то толкнулось ей в колени, и Нина Федоровна, неловко скосив глаза, увидела кошку, выгнувшую спину дугой и державшую длинный пушистый хвост стоймя, его кончик то и дело прикасался к подбородку женщины. Кошка умильно и непрерывно урчала и топталась мягкими лапами, поворачиваясь круглой головой то в одну, то в другую сторону и всякий раз норовя при этом потереться хозяйке о живот, и оттого, что кошка была здоровая и сильная и требовала ласки и пищи, Нина Федоровна совсем успокоилась и забыла о чае, хотя чайник перед ней шипел и фыркал и нужно было снять его с огня. Но вместо этого она ослабевшими руками прижала к себе кошку и, все время боясь, чтобы она не вырвалась, после каждого шага останавливаясь и отдыхая, прошла к кровати и легла, все не отпуская кошку, и закрыла глаза; уютно устроившись у нее на груди, кошка свернулась калачиком, и от нее было тепло и тяжелей дышалось, но Нина Федоровна терпела и как будто стала дремать, но сразу же испуганно открыла глаза: он опять выступил откуда-то, увереннее и явственнее, чем прежде, и у нее появилась странная и больная уверенность, что он теперь не уйдет и будет до конца. Стараясь не двигаться напрасно, она лишь выпрямила чужие, непослушные ноги, хорошо было бы лечь под одеяло и по-настоящему согреться, но она уже начинала чувствовать недостаток времени, оно все сокращалось для нее, и мысли ее становились все слабее, бессвязнее и торопливее, потому что он, тот, которого она теперь знала, все приближался и приближался; ей вспомнилось, как молилась мать, став перед черной доской образа на колени и часто шепча сморщенными, сухими губами так и не ставшие ей известными слова, и ей самой захотелось помолиться; ах, господи, господи, Сашку бы женить надо, извертится парень по бабам, на молодое да красивое они липучие, а потом так и пойдет баловство. Взял бы за себя хоть Ирину, девушка хорошая, добрая. Трофим Иванович в жизни помог бы определиться, на ноги стать, в хорошую семью бы Сашка попал.

Кошка поднялась, насторожилась, уставив тупые уши, и беззвучно спрыгнула на пол, почувствовала мышей, но Нина Федоровна подумала, что это он подошел и спугнул, и сразу стало холодно в груди и пусто, и как-то все отодвинулось от нее, не было больше ни сына, ни мыслей, ни прошлого, ни дома, ни соседей, и был лишь тяжелый, сырой туман, но она еще довольно явственно услышала стук в двери, звуки падали гулко и редко и пропадали; она обрадовалась. Это Сашка вернулся, подумала она, вот кстати. Пойти открыть. Но она не могла встать и удивилась; вновь и вновь пробуя приподняться на локти, она даже не пошевелилась и от собственного бессилия стала кричать, не слыша своего голоса, но под конец глухота словно прорвалась, и она услышала, но не крик, а шепот, оказывается, она кричала шепотом; что-то зазвенело, ей показалось, что это ветер вынес стекла в окне, это была даже не мысль, а какое-то слабеющее ощущение. Оттого, что стало немного легче, ей очень хотелось спать, и она закрыла глаза; она не могла больше ни вспоминать, ни думать и только хотела как можно скорее уснуть.

29

К утру буря еще усилилась, стояла совершенная мгла, ветер не давал выходить дыму из труб, и все опять отдыхали; чтобы пробиться под вечер к магазину, пришлось пускать по улице бульдозер; тракторист ничего не видел в кабине и матерился; собралось человек тридцать мужчин, которым, по их словам, позарез было нужно в магазин за крупой и консервами, и, наконец, общими усилиями проход к магазину освободили, сходили за Люськой — завмагом, называя ее ввиду исключительности случая Людмилой Герасимовной и оказывая ей всякие знаки внимания и уважения, потому что всем очень уж хотелось, чтобы магазин открылся быстрее. И Люська, приземистая и крепкая, пришла, похохатывая и поругивая мужиков, не веря ни одному их слову о крупе и о масле, они и вправду стали брать больше спирт и вино, и, когда Люська напомнила им о крупе и прочих продуктах, бригадир трелевщиков Гринцевич перегнулся через прилавок, взял ее за воротник дорогой, от небрежной носки свалявшейся шубы и, чуть притянув к себе, шутливо чмокнул в нос.

— Ах, Людмила Герасимовна, если б я не поторопился…

— Брось, старый кобель, — беззлобно ругнулась она, отнимая у него воротник. — Полвека прожил, а поцеловать бабу не умеешь. То-то Марья твоя и высохла в щепу от такой жизни.

Заметив вошедшего Головина, она быстро поправила теплый пуховый платок и, сразу делаясь строгой и вежливой, показывая свою значимость, сказала:

— Отодвиньтесь, отодвиньтесь, прилавок опрокинете.

Поздоровавшись молчаливым кивком со всеми, Головин вышел и, проваливаясь в снегу, пробрался в контору, посидел за своим столом, вяло перебирая и просматривая бумаги, затем поговорил о жизни со старым истопником, выпил с ним кружку чаю, находясь в беспокойном и тревожном ожидании; сегодня с самого утра было какое-то непривычное настроение, и проснулся он затемно, часа в четыре, и уже тогда понял, что нужно ставить в жизни еще одну логическую точку — неопределенность в отношениях с Архиповой начинала мешать и мучить, и нужно было доводить разговор до конца, и за день это решение уже совсем закрепилось. Он все взвесил и обдумал и был почему-то уверен, что на этот раз будет хорошо. Он ведь и сам до этого ходил кругом да около, все раздумывал, а теперь он все скажет прямо, постарается убедить. Кстати, и сын у нее уехал сейчас, разговаривать будет легче; остановившись на этой мысли, он заторопился, уже начинало темнеть, а добираться в такую бурю нелегко, да и как она теперь там одна?

Едва он вышел за порог, его охватило слепящим, сухим снегом и ветром; чтобы устоять на ногах, пришлось пригнуться и идти по памяти, даже в двух-трех метрах ничего не было видно, и, когда он, наконец, наткнулся на стену дома, он постоял отдыхая. Добравшись до двери и с трудом расчистив ее от снега, он долго и сильно стучал, временами останавливаясь и прислушиваясь; его внезапно охватило бессознательное ощущение тревоги, несчастья, но он все еще успокаивал себя и говорил, что она, возможно, у кого-нибудь из соседей, испугалась бури и ушла и, пожалуй, лучше всего вернуться домой. Он еще раз прижался ухом к холодным доскам двери, прислушался, затем, не раздумывая больше, сильным толчком плеча сорвал запор и оказался в холодном и темном коридоре, и тут, в затишье от ветра и снега, чувство несчастья сразу усилилось, и стало жарко, снег за ушами и на шее потек, и он, не сдерживаясь, шумно распахнул вторую дверь, оказавшуюся незапертой, и, оборвав «можно?» в самом начале, присматриваясь, вытянул шею, затем подошел ближе; в комнате стоял вечерний сумрак, холодный, январский, заполнявший теперь дома рано, с трех часов дня, и хотя горел свет, сумрак стоял во всех углах; у него появилась внезапная боль и дыхание остановилось, он медленно поднял руку и стал мять занемевшее горло, он опустился на колени, боясь притронуться к неестественно запрокинутому лицу Архиповой, он лишь взял в руки ее ладони, прижал их к себе. Вдруг на мгновение ему показалось, что это всего лишь бред и они, эти маленькие застывшие ладони, еще могут отогреться, он поймал себя на том, что как-то по-особому, не мигая, глядит на них, и невольно вздрогнул, и ему показалось, что руки Архиповой шевельнулись. Он оставил их, осторожно отвел от себя. Его внимание привлек остро выдвинутый вперед подбородок умершей, и он, не отрывая от него взгляда, поднялся и слегка попятился. Наткнувшись спиной на стену, он потер лоб, чувствуя, что больше не может владеть собой. Все прежнее в жизни отступило, поблекло, и он со страхом почувствовал, что губы будто сами собой раздвигаются в мучительной усмешке; от звука вырвавшегося невольно жалкого смешка он крупно вздрогнул, заставил себя отойти от стены, поправил сбившееся на кровати одеяло, опустился рядом на стул, подумал, что нужно прикрыть ей лицо, но только подумал. Не хватало сил двинуться с места, а нужно было что-то делать, немедленно, сейчас, и он, беспомощно озираясь, встал, грузно походил по комнате, сильнее обычного перекашивая плечи; он не знал, что делать. Кричать? Звать на помощь? Вспоминались война, трупы, погибшие друзья, окопы, блиндажи, лагерфюрер фон Зоненберг, Штиберг, Кранц, Кригер, особенно Кригер — помощник начальника концлагеря. У этого было ангельской свежести лицо, ослепительная улыбка, он всех их узнал в лагере на Висле, где было два порядка дощатых приземистых бараков, как раз шла осень сорок второго, и мутные, сизые волны уносили трупы в Балтийское море. Они проплывали мимо круглосуточно, и офицеры концлагеря тренировались на них в стрельбе из пистолетов.

Усилием воли Головин остановил себя — этого не нужно было вспоминать сейчас. К чему? Ничего ведь общего с этой неожиданной смертью. Он взглянул на то, что от нее осталось. Не уберег, сказал он себе, не уберег, все могло быть иначе… Чуть-чуть внимания, и все могло быть иначе.

Не отрываясь Головин смотрел на Архипову, и опять перед ним была осенняя Висла, и в ушах стоял ночной рев Балтийского моря, по берегу которого они метались в поисках лодки после побега из концлагеря; очевидно, умершие все похожи друг на друга. Их было тогда пятеро, и трое, обессилев, остались среди ржавой осенней тьмы; они умирали на глазах, один за другим, едва успев хлебнуть неласкового соленого ветра.

Головин сел, опять встал, в окнах был один ветер, и сам он был один на весь этот холодный, промороженный насквозь мир, и еще пустота большой холодной комнаты, и неподвижность длинного прикрытого простыней тела. Нужно, пожалуй, растопить плиту, позвать людей, сын приедет, а ее уже нет.

Он встал, большой и бессильный сейчас, и уставился в чистый, выскобленный пол, его пугала неумолимость собственной мысли, он вспоминал то, чего не хотел. Он зачем-то долго смотрел на обшарпанный обметок веника в углу, на вымытую, аккуратно расставленную посуду на полке, на прикрытую чистой салфеткой тарелку с хлебом. Это она прикрыла, сказал он себе с пугающим равнодушием и подумал, что сам он почему-то спокоен, невероятно спокоен, словно это не близкий человек умер, а случилось нечто совершенно обычное, будничное.

Головин прислушался, к нему словно вернулся пропавший слух: кто-то пел низким страстным голосом; он медленно оглядел комнату, осторожно ступая, прошел за перегородку и, в недоумении остановившись перед репродуктором, слушая, никак ничего не мог понять. Очевидно, передача местного радио — странная, больная песня:

У девушки с острова Пасхи

Съели любовника тигры.

Ах, съели любовника,

Злого чиновника,

Тигры

В саду

Под бананом!

Никогда не слышал он песни непонятнее и глупее, нужно было выключить, но он дослушал до конца и только потом вынул вилку из штепселя.

Девушка стала мамашей,

И тигры давно облысели…

Какая-то чепуха, он, кажется, повторял назойливый мотив, он судорожно сжал кулаки, стиснул виски и почувствовал под руками частые глухие толчки крови.

— Какая чушь, — с внезапным отвращением прошептал он. — Вот чушь! Тигры не могут лысеть, черт бы вас побрал, как же они могут лысеть?

А потом он отупело сидел на кровати и никак не мог заставить себя подняться, и все ему казалось, что это не он, а кто-то другой, далекий, старый, отвратительно беспомощный.

Нину Федоровну Архипову похоронили только на четвертый день, народу было много, и женщины плакали; в последнюю минуту Головин не выдержал и, не обращая внимания на то, что на него смотрят, сгорбился, поднял воротник пальто и, забыв о машине, ждущей его тут же, пошел к поселку, глубоко засунув руки в карманы и почти не видя дороги, зачем-то считая про себя шаги.

«Пять, шесть, семь, — твердил он. — Семнадцать, восемнадцать… двадцать три, двадцать три, двадцать три… Что двадцать три?» — спохватился он, останавливаясь и боясь оглянуться назад.

Васильев, заслоняясь от колючей поземки, поставил в изголовье что-то вроде невысокого обелиска из лиственницы — тяжелого вечного дерева, и только благодаря этому Александр нашел через неделю заваленную снегом могилу матери.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Прошлое уходит по-разному; каким-то чудом у самого поселка сохранилась громадная, столетняя ель в два обхвата. Ее любили и берегли, и вот, когда солнце пригрело по-настоящему, с ее набитых старым снегом широких лап посыпалась густая капель, пробила снег у подножия до прошлогодней хвои.

Головин помнил еще то время, когда на месте поселка была глухая тайга, именно у этой ели он поставил себе палатку, а жена рядом устроила нечто вроде плиты: углубление в земле, несколько кирпичей, закопченная перекладина. Тогда Иринки еще и не было, она родилась года через два, когда на крутом игреньском берегу уже белел ряд домов и столовую построили; помнится, он специально выделил бригаду рыбаков в десять человек; в столовой кормили почти одной рыбой, тогда рыбы больше было, десять человек успевали заготавливать ее на всю зиму, больше сушили; не хватало самого простого — соли, а хлеба давали по пятьсот граммов, тяжелого, водянистого. Еще охота выручала, сейчас вот Мефодий Раскладушкин совсем опустился, а тогда в сопки ходил, специально ему карабин пришлось выпросить в военкомате, иногда по три-четыре человека с лошадьми отправляли за ним, чтобы добычу перетащить в поселок; помнится, однажды медведь вывернул ему плечо, повредил ногу, и он шестьдесят километров до поселка почти полз и только перед самой конторой свалился. Потом мальчишки ходили за ним, раскрыв рты, и надо же ему было связаться с такой бабой. Если бы не на глазах происходило, нельзя поверить, что человек может так перемениться. Да и вообще в жизни все идет по каким-то своим законам; вот и у него самого далеко не простые отношения с непосредственным начальством, с райкомом, областью, много дел, всякие планы и заседания, какая-то глухая тоска сделать нечто свое, а с другой стороны, он уже словно намертво связан со всеми людьми в поселке; он до мелочей знает их жизнь, их дурное и хорошее, и это тоже его жизнь, он обязан думать о них, вот Ивану Шамотько квартиру побольше нужно, ждет второго ребенка. Раскладушкин опять запил, ходит в пожарниках, старается, но как только жена начинает пить, все у него идет насмарку; и самое главное — что-то такое с Ириной творится, не поймешь, диковата стала, была бы мать жива — другое дело, а то как с ней до конца договорить. Стыдится, возраст такой, и ему неловко; вот завтра в область лететь, остается одна без присмотра, кругом парни, и Косачев рядом, в одном доме, опять бабы по поселку пойдут языками чесать. А у нее на носу выпускные экзамены; вот так и погрязаешь в мелочах, сказал он себе, вдыхая запах разогревшейся после полудня хвои, и поездку не отложишь, и никого другого не пошлешь. Почкин ничего не добьется, он отношений ни с кем не захочет портить, а там нужно будет и по столу стучать и в обком идти доказывать. Без дополнительной техники плана не выполнишь. Вообще-то странно, надо будет с Павлом поговорить; здоровый ведь парень, двадцать восемь лет, должен понять, что в таких местах с условностями приходится считаться, надо ему помочь комнатенку какую-нибудь подыскать.

Головин задумчиво посмотрел на далекую острую вершину ели (почему его все-таки тянет это дерево?), опять вернулся к беспокоящей его мысли о Косачеве. Интересно, что это у него с Галинкой Стрепетовой не сладилось, а видно, проняло ее, уехала, говорят, живет где-то в Днепропетровске. Да что это, впрочем, я, поморщился Головин, стыдно же, мельчать начал. Мало ли что бабье будет говорить, не от доброй жизни, видать, парня сюда забросило; как он об отце всегда расспрашивает, словно откровения ждет, а отцу тогда было чуть больше, чем сыну сейчас. Тридцать три года было Андрею Косачеву, и время тогда проще было, какие там поиски да сомнения, надо — значит, надо. Трудно умирал Андрей; удивительно, кажется, все забыто, но это только кажется, вот коснулось дело, и опять все перед глазами; как раз Смоленск оставили, их осталось всего несколько человек из роты; они шли каким-то болотом, грязные, оборванные, кто-то тащил тяжелый ПТР; когда под вечер выбрались, наконец, на сухое, тут же свалились в чахлый кустарник; Андрей все просил пить и бредил, и он, Головин, покачиваясь от усталости, ходил с какой-то жестянкой искать хорошую воду. Андрей умер утром, как раз солнце всходило, и перед самым концом ненадолго пришел в сознание, большеглазый, в неделю опавший до костей, он все говорил о сыне, о Москве; как-то разумно так говорил и ясно, как иногда говорят люди перед концом; но потом Головин забыл его слова и только одного забыть не мог: его рук, ощущения длинных узких ладоней, медленно и неумолимо терявших тепло; он все не отпускал Головина, и, очевидно, это последнее ощущение его умирающих рук помогло потом пройти сотни верст в текучих колоннах пленных, на тех бесконечных дорогах русской осени сорок первого.

Через несколько дней после отлета Головина в область, второго апреля, Александру сровнялось двадцать, и это событие решили сообща отметить.

Пришли вечером свободные от работы молодые шоферы, трактористы, чокеровщики. Иван Шамотько принес гармошку, поллитровку в кармане; женщин не было, и на двух столах, сдвинутых вместе, стоял графин с разведенным спиртом, разнокалиберные стаканы, вскрытые банки консервов; Афоня все пытался навести порядок, но никто не слушал, и он махнул рукой. Плотно стоя вокруг стола, выпили по первой, желая всякой ерунды и перебивая друг друга. Афоня зацепил масло, придвинул к себе тарелку с мясом, оглянулся, как бы приглашая заняться делом и остальных, и сказал:

— Любит попить да поесть рабочий человек в наш исторический век. Налегает понемножку на нож да на ложку, а тот, кто глуп, — на собственный пуп.

— Хорош соловей…

— Этого песнями не прокормишь.

— За столом хорош, в работе пригож.

— Работник из тебя, как из меня музыкант, Афоня.

— Рупь длиннее — жизнь короче, — хохотал Холостяк, закатывая от удовольствия глаза. — А кто этого хочет?

— Хватит, Афоня! Ну и людина же ты, сроду такого не бачил. Був бы при начальстве такой речистый. Сказывают, ты вчера с Роботом деляну зачем-то обмеривал?

— Я? — Афоня подсунулся под самый локоть Шамотько, и тот, усмехаясь, скосил на него темный блестящий глаз.

— Ты, сказывают люди, еще с этим… Кузнецовым из треста.

Александр, третий день как поставивший трактор на ремонт, переспросил:

— Кузнецов опять здесь?

— Туточки, промеряют чего-сь. Робот кругом его вьется, директора нема…

— Это элементарно нечестно! — Анищенко, волнуясь, с силой пригладил и без того послушные, мягкие волосы. — Ну Почкин недаром Роботом зовется, а от Кузнецова я не ждал: воспользоваться отсутствием Головина. Все равно Трофим Иванович свое докажет, зря ты, Афоня, стараешься, быть тебе вместе с Кузнецовым битым.

— А я что? — пожал узкими плечами Афоня. — Мне наряд в зубы — и давай. Кузнецов что-то насчет собрания говорил, меня выспрашивал. Вы, говорит, Афанасий Демидыч, как думаете?

— Афанасий Демидыч? — Шамотько смешливо прикрыл усы ладонью. — Неужто так и сказал: Афанасий Демидыч? Який же вежливый людина, ай-ай…

— Хохол безмозглый! Кузнецов культурный человек, он любого уважит. А ты дубина неотесанная, знаешь свою баранку и верти.

— Хватит вам…

— У тебя же практического смысла ни на грош, — наступал Афоня, — дочку вон хочешь. А что девка? Чужой товар, дрожи потом, чтоб не притащила в подоле; сын — другой табак, если принесет, то в кармане.

— И чего вы, Афанасий Демидыч, теряетесь? — невозмутимо осведомился Шамотько. — Пора с Почкиным блат заиметь. У него, я бачу, давно думка директором стать. А тебя в заместители. Так?

Афоня не успел огрызнуться — все засмеялись; Анищенко, слегка захмелевший, с пунцовыми щеками, стукнул кружкой и сказал:

— К черту Робота! Новорожденному Александру, для девочек — Сашеньке, а для нас примерному товарищу и трактористу, кто что припас — выкладывай.

Освободили на столе место, раздвинули стаканы и банки. Анищенко нашел свое пальто, принес галстук и электрическую бритву в красивом футляре. Шамотько достал откуда-то с радостной ухмылкой целую связку детских сосок, книги, набор гаечных ключей и отверток, губную гармошку в инкрустированном футляре. Афоня Холостяк деловито отвернул полу пиджака, извлек какой-то пакет, опрокинул его над столом, и на кучу подарков, звеня и переливаясь, хлынула струя мелочи. Иван Шамотько попробовал одну из монет на зуб, шевеля ноздрями, свирепо уставился на Афоню.

— Ребята, да це ж фальшивая монета!

Афоню подхватили на руки и, как он ни дергал ногами и ни кричал, протестуя, выставили за дверь; он тут же вернулся и с таинственным видом сообщил:

— Хлопцы! Тш-ш! Послушайте, за нами тут слежка, баб кругом полно…

— Ну…

— Провались я на этом месте!

Заслоняясь от света, Анищенко и Афоня прильнули к окнам, Александр остался у стола, сидел, сгорбившись, рядом с Шамотько и смотрел на пламя чадящих свечей, на шевелящиеся на стенах уродливые и большие тени. Косачев предложил было пригласить женщин, но на него дружно зашикали, и Афоня стал деловито завешивать окна. Было весело и неуютно; Александра сейчас раздражал шум, наспех, неумело собранный стол, раньше день рождения они всегда отмечали с матерью, с нею был дом, очаг; выходя на улицу, о нем не думаешь, но к нему всегда возвращаешься, чтобы согреться, а теперь были лишь пустые холодные стены. Возвращаясь с работы, он, не раздеваясь, садился на табурет матери в кухне, а потом уходил к ребятам в общежитие; на днях ему приснился неясный незнакомый город, горбатые, мощенные булыжником улицы, развалины зданий, взрывы, искаженное болью лицо матери. Все мелькнуло и исчезло — он проснулся, только часто билось сердце. Когда-то это было, он не сомневался, но когда, где? Спросить было не у кого, после смерти матери он сразу почувствовал, что почти ничего не знает о ней. Ослабевший от нервного сна и от смутной тоски, он лежал в постели и вспомнил, как шел по глубокому снегу к кладбищу и какой был жестокий мороз, звонкое стеклянное небо и пустота в голове. Деревянный памятник на могиле был занесен снегом — сиротливо чернела затесанная, залитая застывшей смолой верхушка, и он долго слезившимися от морозного ветра глазами глядел на нее, им владело странное чувство недоверия и нереальности.

Была незаметная, молчаливая женщина, мать, он вспомнил ее теплые руки, долгие зимние вечера, их чаепития втроем с Васильевым; он не мог представить ее всю, не мог вспомнить чего-то самого главного и говорил себе, что он мерзавец, эгоист, ничего не замечал, был занят собой, а рядом угасал человек, самый дорогой и близкий. Сейчас прежней остроты уже не было, но чувство вины не проходило. Почему он так и не узнал ничего об отце? Мама ты, мама, неужели бы он не понял? Что бы там ни было в твоей жизни, теперь все равно поздно, слишком поздно, теперь гадай, что случилось, какой недуг источил.

Александр окинул взглядом стол, лица друзей, он все время чувствовал себя скованно и неловко, и было в нем подспудное тоскливое желание освободиться, почувствовать себя увереннее, и он думал, что нужно жить проще, что не только он один виноват в случившемся, такая уж судьба, очевидно, и нужно заставить себя и встряхнуться как следует. И ребята собрались ради него, вон Шамотько с Афоней, им захотелось выпить, от жен отговориться чем будет, а Косачев пришел из любопытства, и все же ерунда получается. Мишка свечей где-то достал, словно хоронят кого, черти.

Но они шумели, не обращали на именинника никакого внимания. Шамотько доказывал Косачеву на клочке промасленной бумаги преимущество бензомоторных автомобилей перед газогенераторными, и тот, ничего не понимая, раздраженно косился на Анищенко, пиликавшего на губной гармошке; Афоня озабоченно рылся в книжном шкафу, и Александр подошел к нему.

— Я у тебя вот это возьму почитать, — сказал Афоня, протягивая увесистую пачку книг, и Александр, перебирая их, с интересом поглядев Афоне в лицо, с трудом удержал невольную улыбку; среди отобранного были «Житие протопопа Аввакума», «Театральный Париж сегодня».

— Протопоп-то зачем тебе, Афоня? Да нет, я ничего, бери, только не потеряй, книга-то не моя — Васильев дал посмотреть. Это уж действительно протопоп был, самого царя как хочешь обзывал, и бабы за ним бегали.

В окошко постукали, сдернув одеяло, Анищенко прижался лицом к стеклу и засмеялся.

— Видишь, за нами тоже бегают, кажется, девчата балуются.

— Ладно, вам бы только девки, — сказал Афоня, — давай лучше за стол. По посошку на прощанье, девки для вас найдутся, друзей берегите.

Выпив по последней, все отправились в клуб, киносеанс уже начался, и Александр, выждав время, выбрался из зала, ему не хотелось сидеть в духоте, возбуждение от встречи с ребятами проходило, и стало опять пусто; вот посидели, позубоскалили, а дальше опять то же самое, хоть в общежитие к ребятам переходи.

Запахнув легкое, короткое пальто, он остановился, идти было некуда. С берега тянуло сыростью, слышался шум ледохода; настроение совсем испортилось, когда он подумал о Васильеве, который ни с того ни с сего вдруг отказался прийти, а ведь после смерти матери сам предлагал жить вместе. Может, из-за этого обиделся? Надо как-то самому сходить, ведь никого у старика нет и не будет, и делить им абсолютно нечего. Да, впрочем, все это как-нибудь образуется; как жить дальше, вот что важно. При матери было все налажено и шло как-то само собой, задумываться особо и не приходилось, а теперь иной табак, оказывается, самое простое — это заработать сотни две, нужно еще уметь их истратить. Вот уже ни одной пары крепких носков не осталось и белья нет. Может, и в самом деле жениться? — подумал он, выходя на пустынный и темный берег, к штабелю старого, полусгнившего леса, сваленного здесь невесть когда и зачем и потом забытого. Отыскав место в затишье, он сел лицом к реке; редкие, проплывавшие мимо льдины иногда наталкивались друг на друга, раскалывались, и в пространстве над рекой непрерывно держался свой особый звук, какой-то осторожный, медленный шорох. И если раньше мысль о женитьбе проскочила как-то случайно и неожиданно и он подумал об этом с определенной долей насмешки, то сейчас, глядя на плывущие льдины, он опять вернулся к этой мысли, и она показалась ему не такой уж дурацкой; он вспомнил Галинку, и вдруг так ясно и подробно, что самому стало неловко и жарко; он расстегнул пальто, потянулся с каким-то долгим нечленораздельным звуком, смутившим его окончательно. Как-то ребята звали на второй участок, говорили, что там есть трое свободных баб, можно подбросить десятку и остаться на ночь; знать бы точно, где живут, можно бы смотаться, всего десять километров. Да, впрочем, и это не то, тут же подумал он, представляя, что придется говорить о деньгах, ну, принести бы там спирту, выпить вместе, другое дело. Гадость, гадость, сказал он с неожиданным отвращением; пожалуй, он все усложняет, вот тот же Афоня смотрит на это проще, рассказывает, если придется, без всякого стеснения. Это все оттого, что я пьян сегодня, решил он, а самое лучшее — это в самом деле жениться, взять Ирину, и сразу все наладится, станет на место. Но ему тут же стало окончательно нехорошо и стыдно оттого, что он именно сейчас подумал об Ирине; хотя он отрицал, была подспудная связь между мыслью о ней и тем, что он думал раньше.

2

И не хотел, а под вечер, возвращаясь с работы веселый и голодный, встретил Ирину, вернее, она сама вышла из калитки и сказала:

— Добрый вечер, возьми телеграмму. Тебя не было, я расписалась.

— Спасибо, — сдержанно сказал он, вспомнив вчерашнюю ночь и от этого смущенно хмурясь и вчитываясь в скупые слова телеграммы с большим, чем это надо бы, вниманием.

— От Генки Калинина, помнишь, — сказал он. — Так, ерунда, денег взаймы просит.

Сунув телеграмму в замасленный карман комбинезона, из которого торчал плоский гаечный ключ, и заметив ее взгляд, он добавил:

— Все на ремонте стоим, запчастей нет, заработка тоже. Что отец, скоро? Он там по этому вопросу должен хлопотать, — Александр посмотрел на нее тепло и открыто и тотчас опустил глаза; в конце концов после того, как он, пьяный, едва не замерз на дороге, а Ирина приволокла его домой, не мог же он не испытывать к ней просто чувства благодарности, и ему захотелось сказать об этом. Он спрятал в карман грязные, в ссадинах и порезах руки; улыбаясь, Ирина молча наблюдала за ним, Наискосок, на другой стороне улицы у магазина несколько человек о чем-то громко разговаривали. Гринцевич колот у своего домика дрова, высоко и сильно взмахивая топором; у конторы леспромхоза Раскладушкин копался у пожарного щита — летом пожарнику всегда прибавлялось работы. Увидел Александр еще и тайгу и далекие сопки с белыми снежными вершинами, а мысленно увидел еще дальше — года два назад он проехал по Игрень-реке до самого устья, до океана; тогда была самая пора осенних бурь, на берег наползали тяжелые непрерывные волны; он подумал, что сейчас океан, вероятно, другой, залитый солнцем, ленивый; он подумал, что ничего не знает, ничего не видел, только работа, лесовоз, трактор, вывезенные и стрелеванные кубометры, торопливые обеды у костров; и еще он понял, что совсем по-мальчишески волнуется; в нем почти с физической ощутимостью шевельнулась тоска по старым, простым и светлым отношениям с Ириной; он подумал, что она все время вдвоем с Косачевым, и у него сжались губы и потемнели глаза; он посмотрел на нее тяжело и пристально.

— Что это ты? — спросила она удивленно.

— Я люблю тебя, — сказал он неожиданно и для себя и для нее, каким-то чужим голосом, почти угрожающе, и увидел, что лицо у нее стало изумленное и растерянное, почти расстроенное; она беспомощно мяла свои пальцы, и ему мучительно хотелось взять их и поцеловать.

— Слышишь, я люблю тебя, — повторил он вместо этого угрюмо, сделавшись вдруг каким-то неуклюжим и неловким.

— Ну ладно, — опомнившись, сказала она тихо. — Пойду.

— Подожди, — остановил он, желая, чтобы она ушла, и боясь этого. — Как у тебя с экзаменами?

— Хорошо. Завтра последний, по физике. Зубрила всю неделю, а голова совершенно пустая, завалю, ох, завалю обязательно.

— Это всегда так кажется.

— Да, — отозвалась она неохотно, коротко оглядывая его, и оценивая, и настраиваясь уже полузатухшим, враждебным чувством неприязни к нему за старую обиду; больше всего она хотела бы сейчас уйти, но не могла этого сделать; после его неожиданных, даже каких-то диковинных слов между ними невольно установилась особая связь, и она чувствовала ее и не знала, как же ей быть дальше.

Проходивший с работы мимо них Анищенко взмахнул промасленной телогрейкой и сказал:

— Салют!

Они молча кивнули ему; они оба не хотели, чтобы он подходил сейчас, и это короткое единение что-то разрядило.

— Как ты теперь живешь? Трудно, поди, хозяйничать? — спросила она, по-прежнему пряча глаза, но успевая отметить про себя грязный ворот его рубахи, оторванную верхнюю пуговицу.

— Ну, это ерунда… — пренебрежительно отмахнулся он с облегчением. — У меня железное расписание, по субботам — мытье полов, по воскресеньям — стирка, для самого себя человек должен все уметь.

— Ого! А я-то хотела тебя пожалеть, ну, думаю, пропадет сосед без женских рук.

Они понимающе улыбнулись друг другу, посмотрели на Раскладушкина и опять улыбнулись, как заговорщики, и дальше, в продолжение всего разговора, оставалось ощущение, что они двое знают такое, о чем другие даже не догадываются; они разошлись с твердой уверенностью в скорой встрече, хотя ничего об этом не было сказано, и позже, когда светло-лиловый вечер надвинулся на поселок и в таежных дебрях звонко отзывалось эхо, Александр пришел к Головиным; на нем был лучший костюм, серый, чистая, плохо выглаженная рубашка. Косачев и Ирина ужинали, и он сразу почувствовал себя неловко и подумал, что зря вырядился, можно было прийти и в спецовке.

Ирина пригласила его к столу, и он, сам себе удивляясь, поблагодарил каким-то чужим, ненатуральным голосом, отказался и попросил взаймы соли.

— Понимаешь, сварил суп, а посолить нечем, в магазин бежать не хочется.

Косачев придвинул к себе тарелку.

— Куда это годится, старшой? Жениться надо, пора.

— А тебе никто не советовал этого? Ты, кажется, чуть старше, опыт есть, и шансов больше.

— Хватит вам, — вмешалась Ирина, — тоже нашли о чем говорить.

В комнате, уютной и светлой, золотились слегка обои, и в темных глазах Ирины, на смуглой коже был тот же золотистый оттенок. Александр опустил пакетик в карман. Пахло гороховым супом, весело потрескивала печь; ему не хотелось уходить, и, когда Ирина еще раз пригласила к столу, он сел. На второе была жареная медвежатина с моченой черемшой; придвигая к Александру черный хлеб, Ирина поймала его взгляд и сказала:

— Ешь… Ты же любишь, вон как отощал, ты хоть в столовую дорогу знаешь?

Ловко действуя ножом и вилкой, Косачев положил кусок в рот, удивленно присвистнул:

— Честное слово, не блюдо — азиатская фантазия.

Александр покосился в его сторону, ничего не сказал, на работе он, несмотря на молодость, привык чувствовать себя старшим, и бывали минуты, когда, разгорячившись, он даже покрикивал на своего чокеровщика, и тот ни разу не огрызнулся, лишь как-то странно и сухо улыбался одними губами. Но вот таким, изящным, легким, улыбающимся, Александр видел его впервые; сейчас Косачев небрежно, и, может быть, невольно, нет-нет да и подчеркивал каким-нибудь замечанием или жестом разницу между Александром и собой, и Александр это безошибочно чувствовал, и у него появилось и все росло озлобление. Он был сильнее Косачева и знал это, но дракой здесь нельзя было помочь, он это тоже знал, и было трудно и непривычно сдерживаться, когда можно было решить все просто и быстро, и от такого непривычного состояния он терялся все больше. Он знал за собою одну слабость и боялся ее, и Васильев говорил, что нельзя делать вид, будто тебе все всегда известно, — лучше промолчать и послушать. Когда Косачев зачем-то завел разговор о Москве, о Греции, стал называть неизвестные имена и книги, Александр, удерживаясь, молчал, хотя сразу почувствовал, что удержаться не сможет, сорвется, и со стороны опять будет смешно до нелепости; и потом у него была твердая уверенность, что, затеяв разговор о всяких высоких материях, Косачев просто хочет ему с Ириной, самое главное — ему, показать себя во всем блеске и то, что он, хотя и ест за одним столом и на работу вместе ходит, не чета им, и они никогда не смогут дотянуться до него, вон уже за римскую историю взялся, подумаешь; Крассу отрубили голову и носили на копье перед легионами, мало ли с тех пор срублено других голов.

— Что это, — весело сказал он, прерывая рассуждения Косачева на самом интересном месте, — лекция для малограмотных?

— А что в этом плохого? — тут же, словно ждала, вмешалась Ирина. — Мне, например, интересно, продолжайте, Павел Андреевич, пожалуйста.

— Так а я о чем толкую? — Александр недоуменно пожал плечами, уткнулся в тарелку, но тут же вновь поднял голову. — Я ведь без всякого, без обиды, в жизни так устроено — одним одно, другим другое. Кому здесь, кому в Москве или Париже. В иную книжку заглянешь, вроде она и о каких-нибудь краях отдаленных сделана, а сразу видно, что вдали ее сработали от этих краев-то, откуда-нибудь из Москвы.

— Ну, это ты зря, — сказал Косачев, — это от другого зависит, от таланта. Я в этом, например, твердо уверен, хотя большому художнику, созревшему, необходимо быть в гуще различных течений, а они, как правило, больше всего и чувствуются в столицах. К сожалению, и ценности мировой культуры сосредоточены в немногих местах.

— Ну еще бы, где же вам еще жить, как не в Москве? Это уж нам, сиволапым…

— Брось, Саша, я же серьезно говорю. Для таланта важен не местный колорит, не отдельно взятая область жизни, а концентрированный дух эпохи. Где сильнее всего кипение умов, борьба течений? Ты же не станешь отрицать, что не здесь, среди лесорубов.

— Ну чего ты споришь, Саша, — вмешалась Ирина, — ведь Павел Андреевич больше нас знает.

— Я, я, — рассердился Александр. — Я об этом и думать не хочу; мое дело простое. Какое мне до этого вообще дело?

— В самом деле, расходился, — остановила Ирина его, стараясь смягчить разговор. — К чему такое ребячество? Мне, например, и не представляется, как бы я жила без того же князя Болконского, без Наташи, да ты же и сам читаешь запоем.

— Так, Ирина, умница, — Косачев легонько сжал смуглую кисть девушки. — Вы оба по-своему правы, только ты зря, Сашка, фрондишь. Знаете, от гениальной книги остаются образы, судьбы, страсти, они как бы начинают жить в тебе самом, начинают мучить тебя. Ты смеешься, плачешь, у тебя все на дыбы становится, ты и хочешь противиться, да не можешь — той силе правды, что есть у гения. А просто талантливая вещь оставляет всего лишь приятные ощущения, проходит время, и все это расплывается и забывается. Я к тому об этом говорю, что гениальное нужно всем, в том числе и любому рабочему. От гениального у каждого в жизни перемены есть.

Все время чувствуя на себе темные глаза Ирины, Александр уже почти не слушал Косачева, у него появилось и все крепло твердое убеждение, что пришел он не зря, Ирина ждала этого; внешне она, как всегда, та же, ровна и спокойна, и даже чересчур спокойна, но когда она глядела на него, в глазах у нее невольно теплилось ожидание; он давно не был с ней вот так близко и безошибочно чувствовал в ней какие-то перемены, ему казалось, что она и разговаривает и держится иначе, чем раньше; наверное, это еще оттого, что у него мать умерла недавно, Ирина сама без матери выросла и теперь жалеет его; хорошо бы попросту походить с ней где-нибудь, побыть совершенно одним, без этого надоедливого москвича. Прорвало его сегодня, так и сыплет; кажется, и умный человек, а понять не может, что никому здесь сейчас не нужна его трескотня, другой бы давно догадался и вышел куда-нибудь. А может, как раз он и не хочет этого?

С какой-то неожиданно сильной, почти болезненной неприязнью и к самому Косачеву и к его явному желанию быть интересным и своим здесь, Александр аккуратно положил вилку, медленно отодвинулся от стола, так же медленно достал папиросы, закурил, Ирина встала и принесла из другой комнаты тяжелую чугунную пепельницу; Александр с трудом удержался, чтобы не перехватить мелькнувшую перед ним узкую знакомую руку…

— Спасибо, Ирина, обед замечательный, — сказал в это время Косачев. — Я лично безоговорочно подписываю тебе аттестат зрелости. Бригадир, думаю, не против? — спросил он, глядя прямо в глаза Александру понимающе и с некоторым вызовом, и тот, не шевелясь и не отводя взгляда, пожал плечами:

— Конечно, нет. Что за разговор?

Ирина уловила его напряженный взгляд, беззлобную усмешку Косачева и спокойно сказала:

— Хватит, ребята, мне завтра экзамен сдавать, я думаю, вы не обидитесь.

— А я со стола уберу, посуду вымою, — тотчас предложил Косачев, продолжая находиться в легком и приятном возбуждении, которое к нему пришло в этот вечер сразу после появления Александра и которое было вызвано и усталостью после трудного дня и неосознанным желанием показать и другим и себе, что всегда была, есть и будет иная жизнь, не только топор, лопата, все больше утомлявшие, и плоские разговоры на перекурах, на работе, где каждый олух мог посмеяться его неловкости и неумению; а может быть, это крылось гораздо глубже; он ведь и сам все чаще начинал думать, что эту неопределенность пора кончать. И если он несколько переборщил, втянувшись в невольную игру, давно идущую между этими симпатичными ребятами, то только от скуки и, вероятно, от легкой зависти к ним; у них все это свежо и чисто, у него так уже не будет и не может быть. Одним словом, нужно быть посдержаннее, все-таки Ирина взрослая девушка, интересная и с характером, а то еще возьмешь да и влюбишься по-настоящему.

— Я, Павел Андреевич, скоро приду, — Ирина остановилась против него. — Я погуляю немножко, а то голова тяжелая. О чем вы так задумались?

— Совершенно ни о чем, простое блаженство от хорошего обеда, — сказал Косачев и понял, что спросила она ради приличия и ей не терпится скорее выйти с Александром, очевидно, что-то меняется опять в их отношениях, а он заслушался собственным голосом, и получилось смешно, они ведь только друг о друге думали.

Он молча и шутливо погрозил ей, и она улыбнулась в ответ со свободой и радостью в лице; она сейчас понимала и любила его той постоянной и ровной любовью, какой счастливые люди любят все вокруг себя: солнце, дом, зеленые деревья, соседей и близких; она бы сказала ему об этом, если бы твердо была уверена, что он не обидится; в ней сейчас говорила врожденная женская склонность к влекущей и бессознательной игре, ей хотелось подразнить и Косачева и Александра, пришло какое-то бездумное настроение; вдруг показалось, что ей необходимо что-то сделать немедленно; накинув на плечи старую отцовскую куртку, она вышла на улицу вслед за Александром — сильно чувствовалась весенняя сырость.

— Спокойной ночи, Саша, — сказала она, придерживая полы куртки и поеживаясь, и от этого как-то сразу успокаиваясь. — Хорошо, что ты зашел, знаешь, не сердись на Павла Андреевича. Он просто такой человек, ему, наверное, скучно здесь, с нами, вот он иногда и начинает подшучивать.

— Отчего мне сердиться? — спросил он. — Ты лучше скажи, когда мы с тобой теперь встретимся.

— Не знаю, — сразу же отозвалась она и, смягчая невольно прозвучавшую враждебность в голосе, добавила: — Вот сдам последний, может быть…

— Хорошо, — сказал он, — значит, завтра.

— А если я провалю?

— Не провалишь, не имеешь права, — засмеялся он и, удерживая себя от желания обнять ее, отступил шаг и второй. — Спокойной ночи.

Она представила его в пустом совершенно доме и еще долго стояла, зябко кутаясь в куртку и вслушиваясь, как он пробирается по растекшимся лужам, с тревожным и внезапным чувством какого-то неясного ожидания.

3

В Игреньском леспромхозе, как и обычно весной, шли подготовительные работы, очищались от порубочных остатков старые лесосеки, и в тайге, сырой, ветреной, с густыми проплешинами ноздреватого снега, с утра до ночи полыхали огромные костры. Готовились под рубку новые массивы, убирались зависшие деревья, прокладывались новые дороги — они уходили в тайгу все дальше и дальше от поселка; шоферы и трактористы ремонтировали свои машины — готовились к летней трелевке и вывозке, ждали, пока просохнут дороги; бригады плотников подновляли мосты и настилы, проложенные по топким местам.

Бригада Васильева, временно усиленная чокеровщиками, корчевала ус в глубь Чертова Языка, в намеченный в зимней вырубке узкий участок тайги с запасом в полмиллиона кубометров древесины, глубоко вклинившийся в непролазные топи Гнилой тундры; дни установились теплые и легкие, хорошо росла трава, и открытые солнцу поляны уже густо покрылись зеленью. И на этот раз, как всегда перед началом работы, сели отдохнуть и покурить, и Афоня сразу же снял с себя куртку, накрыл ею узелок с обедом; от непривычной работы тело за ночь не отдохнуло, в плечах и пояснице держалась тяжесть; против обыкновения он курил молча, затем достал напильник и стал вострить лопату. Васильев покосился на него, но ничего не сказал; отложив лопату, Афоня взялся за топор, поглядывая иногда на старую лиственницу, до которой они вчера дошли. Ее предстояло валить первой, и придется попотеть, потому что земля еще не отошла, в полуметре начиналась мерзлота, опять придется работать ломом. «Надо будет на зиму на курсы шоферов пойти, — подумал Афоня, — а то ведь так и подохнешь пешка пешкой, ничего, кроме топора, не увидишь. Сел себе за руль и поехал, все легче будет». Не ожидая, пока Васильев даст команду, он взял лопату, походил вокруг лиственницы, сначала счистил и отгреб в стороны слой старого мха, затем стал обкапывать толстые, темные корни, уходившие во все стороны; под бедным, на штык лопаты, слоем подзолистой земли показался промороженный песок, и Афоня, отбивая его от корней, рубил сверху вниз лопатой, как топором, надсадно и привычно при этом ахая; он скоро разогрелся, спина вспотела, и усталость в теле прошла; в однообразной и тяжелой работе был свой захватывающий смысл; Афоне сейчас хотелось поскорее свалить старую лиственницу, и он больше ни о чем не думал, да и думать было некогда, все уже, каждый свое, работали. Васильев тоже возился с пилой, пробуя, то включал, то выключал ее; подошел Косачев с топором и, примерившись, стал обрубать освобожденные от земли крепкие, смолистые корни, и топор при неудачном, пустом ударе начинал как-то по-особому, беспомощно и долго, звенеть. Отдыхая, Афоня навалился на черенок лопаты грудью и с тайным удовольствием глядел на рубившего Косачева и опять думал, что нужно обязательно попроситься у директора на курсы, и тогда он через год проедет по дороге, которая проляжет к Чертову Языку. И потом баба не будет так заноситься, шофер — это все-таки не чокеровщик. Он понаблюдал, как рубаха на спине у Косачева начинает темнеть, и, мысленно сказав ему: «Давай, давай, москвич», опять стал рубить и отбрасывать песок, стараясь опередить Косачева и не дать ему отдохнуть и от этого беззлобно про себя посмеиваясь. Незаметно прошло часа два, и все, кроме Васильева, распиливавшего поваленные вчера деревья, собрались в одном месте покурить, и, хотя Васильев и раньше Не всегда останавливался на перекур, сейчас Афоне не понравилось это, у Васильева в запасе всегда был крепкий самосад.

— Медведь чертов, — сказал он с явным осуждением. — И куда торопится? Все равно все деньги не загребет.

— Помолчал бы ты, болтень, — возразил ему один из старых рабочих бригады Васильева. — Тебе деньги не нужны разве? У тебя вон семья, а ему зачем, солить их ему, что ли?

— К старости и начинают жадничать, вторую неделю без перекуров жмет. По десятке поденка, не меньше, и все мало. Что ему, тыркнул пилой — и дальше.

— Да ты зубоскалишь, Афоня, — сказал тот же рабочий сердитым тоном и с недовольным выражением на лице, которое показывало, что ему не в новость пустая болтовня Афони и что сам он не верит ни одному его слову. — Тебе без этого жить скучно.

— Все вы тут спелись, — сказал Афоня, — подумаешь, герои. Если все курят, почему ему не остановиться, что он из себя строит особую шишку?!

Откинувшись на спину, Афоня замолчал, глядя в небо и отдыхая; в конце концов он и сам не верил своим словам о Васильеве и втайне уважал его, как уважают в народе человека, умеющего не только пить, но и работать с полной отдачей; Афоне лишь не нравилось, что Васильев почти не замечал его, и если подсаживался поговорить, то больше к Косачеву; Афоня закрыл глаза от солнца, хорошо было бы сейчас подремать, да некогда, вот чего-то и пила у Васильева замолкла, и портянками воняет. Афоня скосил глаза, Косачев рядом переобувался, и Афоня отодвинулся подальше.

Был солнечный, тихий день, деревья вокруг еще не просыпались, стояли оголенные, с намокшей корой, и не слышно было птиц, для них еще не пришла пора. Афоня вздохнул, сел, вообще-то трудный участок попался, деревья стояли почти вплотную, свежие затесы, успевшие затечь желтовато-бледной смолой, терялись.

— Ну что, встали? — спросил Афоня, дождавшись, когда Косачев натянет сапоги, и тот молча кивнул и подумал, что из этого маленького человека, сложись жизнь иначе, получился бы неплохой офицер, очень уж любит, чтобы ему подчинялись, а ничего для этого нет, ни природной хитрости, ни образования, и вообще какой-то непонятный характер.

— Ты теперь лопату бери, — сказал Афоня, — а я рубить буду, поменяемся.

— Хорошо, давай, — согласился Косачев, подходя к лиственнице и поглаживая черенок лопаты давно успевшими загрубеть ладонями; приноравливаясь, он расставил ноги пошире, стал выдалбливать песок из-под витого, толстого корня, специально оставленного целым; под него в последний момент нужно будет подсунуть вагу и попытаться стронуть дерево.

Когда он пробил, наконец, мерзлоту и добрался до мягкого песка, ладони горели; для удобства нужно было согнуться или даже встать на колени, но он стыдился это сделать и продолжал работать в неудобном положении, и только, когда спина совсем занемела, он выпрямился, вытер лоб и поглядел вверх, на раскидистую и далекую крону дерева, и ему стало жалко.

— Хороша? — услышал он сзади веселый голос, оглянулся и увидел Васильева, тоже смотревшего вверх с легкой улыбкой.

— Хороша, — ответил Косачев.

— Ничего, лет двести стояла. Должна хорошо пойти, видишь, наклон есть. Скоро валить начнем. — И внезапно, не поворачивая головы, Васильев спросил: — Скучно?

— Откуда вы взяли?

— По глазам, скучные они у тебя. А может, трудно? Такая работа сразу не дается, по себе знаю, а втянешься — ничего, замечать перестанешь.

— Пожалуй, я уже и привык, — сказал Косачев. — Мне теперь хоть к геологам в пустыню песок копать.

— Вот и хорошо, — сказал Васильев неопределенно, и глаза у него были цепкие и холодные. — Да только мы часто, бывает, ошибаемся, думаем одно, а на самом дело выходит другое.

— Ну, я так думать давно разучился, — засмеялся Косачев, поглядывая на лопату, — я ведь сам для себя это определил, следовательно, хочу и пройти до конца.

— Может быть, и привыкнешь, — сказал Васильев с некоторым любопытством. — Уж не знаю, до конца или как, — это от тебя самого будет зависеть. А может, ты все это зря затеял, да что-то я не верю. Конечно, оно иногда тянет самому сделать кирпичи, попробовать, с чем это едят, только в наши времена бессребреники давно перевелись.

Ничего не ответив, а вернее, не найдя что ответить, Косачев взялся за лопату и стал опять подрубать и отбрасывать песок, он не заметил, как Васильев, глядя на его узкую и худую спину, коротко усмехнулся; Косачев не обиделся на Васильева, он лишь думал сейчас о его словах, считая, что в них есть своя доля истины и людям, подобно Васильеву, привыкшим просто работать и жить, его никогда не понять, да ведь и сам он, решив съездить к фронтовому другу отца, и не помышлял оставаться где-то в глухой тайге, у черта на куличках, работать вместе с лесорубами и жить. Все ведь и началось с долгого ночного разговора с Головиным; тот точно уловил его, Косачева, неопределенность и растерянность в жизни; ведь оба они даже рассмеялись, когда Головин вслух подумал о возможности поработать с год в леспромхозе, одуматься, отдышаться, перестать гоняться за миражами. А потом встретилась Галинка, а потом уже было стыдно бросать все и уезжать, да мало ли этих «потом». Но самое главное, самое решающее знал лишь он сам, он один, он прятал его от любого постороннего взгляда; это была только его боль, его ахиллесова пята. Это было особое честолюбие не просто какого-нибудь неудачника, а воинствующего; он бы мог стать художником, но у него чего-то не хватило; он мог бы написать хорошую книгу и даже пробовал, никому об этом не говоря, но и здесь его не хватило, а быть репортеришкой в газете…

Когда-то он сказал одной девушке, которую любил до сих пор, сказал будто бы в шутку, что настанет время и он завоюет мир, но это была далеко не шутка, он лишь потом понял, что завоевать мир не так-то просто.

Сзади звенели лопаты, переговаривались люди; Васильев еще раз оглядел дерево, крикнул, собирая к себе бригаду, и, когда все сошлись, он сказал:

— Давайте, хлопцы, попробуем, подтолкнем. Вырубите пару шестов покрепче да подлиннее, ну побыстрей, побыстрей ворочайтесь. Афоня, давай вагу, ну, подходи, взяли — раз, два! Еще — раз, два!

Навалившись грудью на вагу, Косачев все делал по команде, рядом с ним пыхтел Афоня Холостяк. Косачеву сейчас хотелось, чтобы эта лиственница, наконец, поддалась и свалилась, все уже порядком устали, но обкопанное, обрубленное со всех сторон дерево не хотело падать, стояло в яме, как в чаще, не шевелясь; Холостяк предложил пообедать, и все выжидающе смотрели на Васильева. Тот обошел кругом лиственницы.

— И ветра-то, как назло, нет. Давайте-ка, хлопцы, вилки… ваги, попробуем раскачать. Ну давай, навались, ну, раз, два! Взяли!

Дерево, вздрогнув, стало медленно крениться, потрескивая в корнях, и Косачев увидел Афоню, вышедшего на то самое место, куда должна была рухнуть вершина; в первый момент Косачев забыл даже вскрикнуть — Афоня только что был рядом и шепотком поругивался. Слизнув от волнения каплю пота с губы, Косачев растерянно глядел, как Афоня деловито застегивал штаны.

— Беги! — невольно закричал Косачев, выпуская вилку из рук, и сейчас же увидел перед собой влажно блеснувшую спину Васильева, тот, услышав крик Косачева, повернув голову, распрямился. Дерево, кренясь, подрагивало, земля еще прочно держала его, но вместо того, чтобы отбежать в сторону, Афоня, растерявшись, пригнулся, замер, по-прежнему не выпуская из рук штанов.

Не сразу Косачев понял и оценил выдержку товарищей; не успел он опомниться, как несколько рабочих с вилками уже поддерживали клонившуюся лиственницу. Косачеву бросились в глаза руки Васильева, мертвая, судорожная хватка, потемневшие от напряжения мышцы, вздувшиеся бугры на плечах; это так и осталось в душе и долго уживалось рядом с чувством неловкости за свою растерянность.

Потом Афоню хотели побить.

Несмотря на сильную усталость, Косачев долго не мог успокоиться и заснуть, и, наконец, раздосадованный, стал подтрунивать над собою, и все никак не мог устроить ноющие от усталости руки, и спина болела; впервые, как приехал сюда, он с такой определенностью думал о своем положении и о том, что это, вероятно, был не совсем нужный шаг и вряд ли что-нибудь даст ему, да ведь он и не думал об этом, когда решил съездить к Головину, расспросить о смерти отца поподробнее. Ничего нового он так и не узнал; времени много прошло, и подробности стерлись. И не мог Головин знать подробнее: ночь, бегство, что ж, умер и оставили, Косачев поежился в неожиданной судороге, ему представилось не какое-то смоленское болото, где остался отец, а холодная морская зыбь, безлюдные пески, дождь и мертвое, безразличное ко всему тело; а теперь вот жизнь опять идет своими путями, те же надежды и страсти, погибшие все больше отодвигаются; очевидно, и человеческая память бессильна, она тоже устает и слабеет.

4

После сравнительно небольших споров и не слишком длительной беготни по инстанциям и учреждениям Головину удалось выхлопотать до срока пять трелевочных тракторов и четыре лесовоза с прицепами. Он вызвал телеграммой группу трактористов и шоферов во главе с начальником отдела снабжения Кочегаровым для приемки и транспортировки машин и, облегченно вздохнув, впервые за три с лишним недели неторопливо прошелся по городу, купил Ирине нарядные светлые туфли.

Он не был в городе больше года и теперь отмечал про себя, что стало многолюднее, ярче и беспокойнее. Шли работы по озеленению, то и дело встречались крикливые школьники с лопатами, студенты развозили саженцы; женщины вскапывали землю на клумбах, сажали цветы. Город разрастался, особенно бросался в глаза размах строительных работ, десятки, сотни кранов торчали в разных местах, целые кварталы домов проглядывали свежими стенами сквозь решетки лесов. Стройки давно стали главной приметой времени; Головину осточертели непрерывные разговоры о плане, о кубометрах, о лесе, образовался замкнутый круг, и он подчас начинал думать о некоей загадочной силе, раз и навсегда определившей его путь и судьбу. Вечером он встретил на совещании много знакомых, в перерывах курили, спорили, обменивались впечатлениями. Ночевать Головин пошел к старому другу Дерибасову — одно время тот был директором соседнего Курайского леспромхоза, а теперь работал управляющим Северогорским трестом банно-прачечных заведений. По дороге Головин захватил две бутылки скверного китайского коньяку (другого не было), и вечер скоротали за столом; пили, закусывали свежепросоленной кетовой икрой, вспоминали. Дерибасов был громадного роста, с неожиданно тонким, почти женским голосом; жена его, раздобревшая в свои сорок лет беспечальной жизни, говорила низким грудным контральто. Им не повезло с детьми, и это наложило на их отношения своеобразный отпечаток — они были трогательно нежны друг к другу, наперебой старались занять гостя, не забывая, однако, о своих тарелках.

— Ты грибков, Женечка, сегодня не пробовала. А хороши грибки, верно, Трофим Иванович? Сами за город выезжали. Так что докладчик?

Головин поначалу рассказывал охотно, и супруги понимающе, почти с одинаковым выражением лиц, что говорило об их долгой совместной жизни, переглядывались; Дерибасов, наконец, не вытерпел, тоненько, заливисто расхохотался.

— Ах, чудак, чудак ты, Трошка. Только подумай, Женечка, — тяжело заворочался Дерибасов на тесном для его фигуры стуле. — Опять старую песню вспомнил, мало, видать, утюжили тебя за проект.

— Другое время, другие темы, — миролюбиво заметил Головин. — Думаешь, сам ты лучше поступил? Пристроился пеленки стирать, тепло и сыро, нигде не поддувает, а живое дело бросил. Налей-ка лучше еще, Гордей, и давай нашу старинную, студенческую, помнить? «День-ночь, день-ночь мы сидим над книгами… Только стон, стон, стон…» Тебе не кажется, Гордей, что мы уже старые, старые, пора в тираж? «Только стон, стон, стон…»

— Ты чего, Гордей, не подтягиваешь? — оборвал Головин в совершенной тишине. — Помнишь наш энергетический? Чего молчишь?

Дерибасов сидел, грузно привалившись к столу, размеренно и методично поворачивал гранями рюмку в широких ладонях и, казалось, ничего не слышал.

— Пеленки тоже стирать надо, Трофим, — поднял он голову. — И кальсоны, и прочее… Пей, пей, и я с тобой. — Он опрокинул рюмку, не закусывая. — Ты коммунист, и я коммунист, ты одно дело делаешь, я — другое, ты меня лучше не трогай, у меня на такие дела свой принцип сложился.

Беззвучно поставив пустую рюмку, он помолчал и неожиданно, на глазах покрываясь неровными пятнами, сорвался на высокий фальцет:

— Ты меня не задевай, Трофим, будь тоже человеком, не свиньей! Ты думаешь, ты своим геройством государство обогатишь? Да плевало оно на это твое геройство, ну кто тебе спасибо сказал, кто? У меня тут хоть горячая вода есть, газ, я нормально в театр могу сходить, а ты? Ты из себя героя строишь, бескорыстного мученика, а может, ты больше и не можешь ничего? Ты об этом думал? Что ты на меня смотришь? Ты меня не гипнотизируй, я не из податливых, — горячился Дерибасов, то и дело приглаживая лысину потной ладонью, и Головин опустил глаза.

— Успокойся, Гордей, — сказал он медленно. — Я порой думал, что ты подлец, а теперь иначе думаю. Просто дурак, но в этом же ты не виноват.

— Ах, Трофим, — быстро вмешалась, опережая мужа, Евгения Матвеевна, — ну к чему же такие крайности. Молчи, Гордей, молчи, вы оба пьяны…

— Это он пьян, он черт знает что говорит! Он себя благородным хочет показать, героем, а я плевал на таких героев. Это он мне побольнее хочет сделать, это ведь только маска, что ему хорошо. У него кошки на душе скребут, а он фанаберию разводит! А я все вижу насквозь, не верю я таким благородным!

— Значит, тебе непременно надо, чтобы я тебе свои болячки выставил?

— Надо, от этого другим легче становится!

— Да нет, ты меня прости, Гордей, я, кажется, действительно погорячился, обозвав тебя дураком, — сказал Головин, все с большим интересом рассматривая Дерибасова. — В том, что ты говоришь сейчас, несомненно, малость истины есть.

— Есть… Конечно, есть!

— А ты не ори, Гордей, не надо, как можно с собственным здоровьем шутить? Осколочками, дорогой мой, живешь и доволен, а не маловато ли? Для жизни-то человеческой?

Невозмутимо сидя в уголке на кушетке, хозяйка разглаживала скатерть пухлыми пальцами, спокойно и дружелюбно поглядывая на расходившихся мужчин; она уже привыкла, когда встречались эти двое, так бывало всегда.

Головин оглянулся, отыскивая взглядом фуражку, и Дерибасов, взяв его за плечи, удерживал на месте.

— Нет, Трофим, ты от меня не уйдешь, — говорил он с пьяным упорством.

— Ну, конечно, разрешения буду просить…

— И попросишь, Трофим, попросишь.

Уже навеселе, не отрывая глаз друг от друга, они молчали. Дерибасов, вдруг забыв, о чем хотел сказать еще, и ворочая глазами, тяжело дышал прямо в лицо Головину.

— Пей, — предложил он расстроенно. — Чего мы с тобой сцепились?

— Не хочу, пусти меня, хватит.

Головин поморщился, движением плеч освободился от рук Дерибасова и, отдыхая, сел свободнее, навалился на спинку стула. Если подумать, спорить ему с Гордеем в самом деле нечего, нельзя насильно заставить делать человека то, чего он не хочет. А если и заставишь — толку мало, пусть будет банно-прачечный комбинат. Черт с ним, иногда ведь надо и помыться человеку, тоже полезное дело. И хватит пить.

К столу подошла Евгения Матвеевна, потерлась добротным подбородком о затылок мужа, просительно улыбнулась Головину:

— Ну, что вы надулись? Ах, мужчины, мужчины — петухи. Жизни и на хорошее не хватает, к чему же скандалы? Чаю, Трофим?

— Пожалуйста, Женя, да заварки не жалейте, покрепче.

Головин покосился на хозяина, проходил первый хмель, и настроение стало лучше; пожалуй, зря он обидел человека.

Дерибасов глядел в сторону, сбычив морщинистую толстую шею, и Головин, наклонив голову, долго наблюдал за ним.

— Смотри, переломишь, — нарушил он, наконец, тягостное и неловкое молчание.

— Чего?

— Шею, говорю, переломишь.

— Не сносить тебе головы, Трофим, — шумно, с видимым облегчением вздохнул Дерибасов. — Ну зачем тебе, скажи, опять эта возня? Уж эти горячие головы, все им чего-то надо! Тебе ведь пятьдесят скоро, пора, друг дорогой, остепениться, — добрея и как-то еще больше размякая, он махнул рукой. — А может, и прав ты. Гаранин — мужик дельный, он им мозги вправит. Если бы он был тогда, может, и со мной такого не получилось… А ты помнишь Светлякова? Ох, какой удивительный самодур… Секретарь обкома — курам потеха. Помнишь, тридцатипятилетие Советской власти в области праздновали? Приказал писателям в один месяц написать, напечатать и пустить в продажу роман о достижениях в области. Роздал под подписку тому главу, тому две. И написали ведь, сволочи! А как оленей на вертолетах привозили детей катать?

Да что тебе говорить, ты сам знаешь. Может, по-твоему, я и глуп, Трофим, я тебе одно скажу. Все твои благие порывы никому не нужны, тебя ведь везде в верхах этаким чудаком считают. Но это пока ты план даешь, — поднял он вверх толстый, словно срезанный наполовину палец. — Задень какого-нибудь бюрократа посерьезнее, он тебе мигом другое прозвище подберет. Все эти законы, постановления и забота о природе — чушь, никому этого не нужно. Теперь привыкли одним моментом жить, взяли пожирней — и дальше. Это все оттого, что мы земельную ренту упразднили, определенного хозяина ни земле, ни воде нет. Все хозяева, а человеческая природа, дорогой мой, куцая вещь, она, как вошь, незряча.

— Вот и надо начинать, раз даже ты понимаешь, а то ведь говорить нас много, надо дело делать, — сказал Головин, в неожиданном порыве расположения придвигаясь ближе к Дерибасову, и тот, сбившись с мысли, помолчал соображая.

— Начни, начни, — сказал он, наконец, морщась, и, возвращаясь к тому, о чем говорили значительно раньше, добавил: — Книгу списали в убытки, так и сгнила на складах, олени тоже подохли в пути… Нет, брат, дела необычайные и таинственные. Только вот непонятно мне, почему ты только сейчас спохватился? Светлякова, дай бог памяти, лет восемь как убрали.

— Семь, товарищи, семь, — уточнила Евгения Матвеевна.

— Да, кажется, семь. Скажи, Трофим, главным инженером у тебя по-прежнему тот самый, Почкин, кажется?

— Ты его знаешь?

— Ну, как же… Он тогда был самым яростным твоим противником. Терпение у тебя адское, чего ты с ним до сих пор вожжаешься? — искренне удивился Дерибасов.

И вдруг умолк.

— Трофим…

— А?

— Ты что, не слушаешь?

— Нет, почему же… слушаю, я все отлично, товарищи, слышу и вижу, — он перевел взгляд с Евгении Матвеевны на Дерибасова. — Я просто старался подсчитать убыток… от таких людей он должен быть огромным, цифра с длинным хвостом нулей. Корни у них цепкие, у этих праведников в кавычках, сразу не выкорчуешь, а ведь надо, Гордей; живешь и все сильнее чувствуешь — надо, — он вздохнул, потянулся к бутылке. — По последней, что ли, Гордей? Давай помиримся, бросай свою прачечную и подавайся ко мне в тайгу, я тебе какую-нибудь подходящую должность найду. Вместе подумаем.

Дерибасов с неожиданной добротой отозвался:

— Знаешь, Трофим, ты хороший мужик, а все-таки язва. Усядется у тебя в кишках без всякого разрешения и посасывает.

— Нет, Гордей, ты себя еще плохо знаешь, — сказал Головин устало. — Если уж тебе так надо, то знай: я таким, как ты, иногда завидую. Прав я или нет, но ты всегда прав, ты, друг, та самая золотая середина, ни с одной стороны к тебе не подступишься. Такая удобная, инертная масса. Пожалуй, и она нужна, что-то такое для окраски, разнообразия.

5

Следующий день Головин неприкаянно бродил по городу; на том месте, где он родился и вырос, стояло новое шестиэтажное здание модернизированного, облегченного стиля. Он долго сидел на скамье и вспоминал мать, отца, что-то из детства, стертое и далекое, какие-то слова; вот тут как раз, где стояла сейчас скамья, собирались мальчишки в ножички играть, здесь было хорошее место, и от отцовских глаз далеко, и слышно, если мать, высунувшись в окно, позовет обедать; Головин развернул было свежую газету, мельком взглянул и сразу отложил ее, ему сейчас мешал вчерашний разговор с Дерибасовым, и он то и дело возвращался к нему и начинал думать о себе, именно о себе. В словах Дерибасова и правда есть, и горечи много, но он никак не мог с ним согласиться и все представлял, как же ему быть дальше и что делать. А может, и правда бросить, подумал он, заниматься своим прямым делом, давать лес, ведь, кроме этого, никто от него ничего и не требует, сразу в жизни все станет на свои места. Что, если и в самом деле, как говорит Дерибасов, он этим лишь старается выделиться из серости и похожести?

Шум города обострял внимание и память; черноглазый мальчуган, игравший в песке напротив, оценивающе откровенно оглядел Головина с головы до ног и, не найдя ничего достойного внимания, вновь занялся своим делом. Головин усмехнулся, трудно поверить, когда-то и он был, таким. Прихватив полевую сумку, с которой редко расставался, он встал; по этой улице он впервые провожал девушку, смешно, право, было же такое невероятное время, и было ли оно? Теперь не то, и улицы не те, и потоки людей, и автомобили — совершенно другая жизнь.

Головин вышел на площадь Северного сияния, постоял у памятника жертвам интервенции: это был каменный обелиск, сделанный в виде гигантского языка пламени, на мемориальной доске среди прочих имен значилось:

«Головин Иван Васильевич — 1891–1921 гг.».

Как-то машинально, без всякого волнения он, произнося имя отца, снял фуражку, постоял под солнцем, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из своих отношений с давно ушедшим человеком; в небе были редкие облака; из раскрытых окон ресторана неподалеку доносилось назойливое дребезжание джаза, и он недовольно сдвинул брови. Легкая и стремительная скульптура уходила высоко вверх; в красноватом, искристом граните не чувствовалось холода и тяжести камня, словно, слившись в каменном пламени, рвались в небо давно отзвучавшие жизни, а город вокруг независимо и хлопотливо жил, шумел, деревья стояли зеленые и яркие. Головин вернулся к перекрестку, где он заметил старуху с цветами, но цветов уже не было; он увидел пустую корзину; старуха собиралась уходить и, недоверчиво оглянувшись на него, продолжала тщательно пересчитывать засаленные бумажки, выставив согнутую временем спину. Головин подумал и направился к реке, стоял и смотрел, как бились о гранитный берег волны, как моторные лодки и катера бороздили поверхность реки во всех направлениях. Ах ты, старина, старина, сказал он себе, дряхлеешь ты, видать, куда это годится?

На набережной было много отдыхающих, шумели мальчишки; студенты, готовясь к экзаменам, дремали под весенним солнцем над раскрытыми учебниками, шутили, дурачились. Головин отыскал свободную скамейку над самой водой; опять пошли воспоминания, обрывки мыслей, неясные образы, словно стертые медяшки. Детство, очень раннее детство, выщербленный, старый кувшин с неизменным квасом, который разбила младшая сестренка, вскорости после этого умершая. Скарлатина. Потом были стройки и войны, и годы шли, шли.

Такое настроение у него редко бывало, словно взошел на какую-то гору и далеко открылось пространство, с оврагами и ущельями, с болотами, буреломом, там вот утопал, тут споткнулся, а здесь бежал во весь дух — решалось что-то важное, замыкался еще один круг в его жизни, он чувствовал. А вокруг между тем вечерело, солнце садилось, в реке дробилось, растекаясь, отражение заката. Становилось прохладнее, но уходить не хотелось. Мимо по реке прошел, методично вскрикивая, буксир. Люди рвутся все к вершинам — в работе, в искусстве, в жизни, в любви, но доходят немногие, очень немногие. Он, например, никуда и ни в чем не ушел, а было все: борьба, любовь, и дочь, и работа, шел, шел по какой-то пустыне, припал пересохшими губами, а воды — несколько капель, воды нет, для него не хватило. Нет, старина, усмехнулся он скупо, нельзя позволить такую роскошь — жалеть себя, легко искриться и подавать надежды в двадцать лет, попробуй остаться сильным в пятьдесят, имей мужество не жалеть себя, когда все кругом считают тебя неудачником. Уходит любовь, вырастают и уходят дети, и только не может уйти любимое дело, оно придает силу и веру, смягчает самые жестокие удары; кажется, человеку больше не встать, но оно, это серое, бесцветное, до отвратительной скуки подчас надоевшее дело, все куда-то зовет и зовет и не дает остановиться и скиснуть окончательно.

Заставив вздрогнуть, с проходившего катера прокричали:

— Эй-эй, на берегу! Васенкин! Отдавай, зануда, концы, чего рот раскрыл-то, разиня?

6

Люди для приема машин добрались до Северогорска лишь через неделю, приехали Иван Шамотько, Архипов, Анищенко, Афоня Холостяк, Косачев, который приехал за свой счет, по разрешению мастера участка, питающего некоторую слабость к нему, как к человеку из столицы, да еще живущему под одной крышей с директором. В Северогорске бывали все, кроме Александра, но и Анищенко и Косачев снова отметили про себя своеобразную красоту города. Они подъезжали к нему вечером; сумерки сгущались над широкой гладью реки, гирлянды огней рассыпались по сопке Безымянной, у подножия которой распластался Северогорск, и, забыв обо всем, Косачев любовался скупыми и чистыми красками вечера и пытался представить их на холсте.

Катер шел ходко; обрывистый, скалистый правый берег убегал назад, в ночь, завеса огней все шире обтекала местность впереди, казалось, что гигантская птица, голова которой — острая темная вершина сопки, раскидывает крылья все шире.

— Вот простор-то где, — сказал Александр, и Косачев, не поворачивая головы, кивнул, на душе у него было тревожно, словно в предчувствии близких перемен, порой казалось, что стоит протянуть руку — и коснешься чего-то необходимого, очень долго ускользавшего. Он старался не думать о Галинке, разрыв с нею и ее неожиданный отъезд больно задели его самолюбие; он не привык зависеть от кого-то в таких вопросах.

Все шире и ярче наплывали огни города, становилось совсем темно; Александр, примостившись на ящике рядом с Косачевым, тоже молчал и пытался представить себе встречу с Головиным, как-никак отец Ирины, думал он, и будь жива мать, неизвестно, как сложились бы их отношения, но жизнь решила рассудить по-своему. Конечно, Головин умный человек и не станет ворошить прошлое, нужно с ним держаться просто, утрата иногда связывает крепче, чем все приобретения, недаром Головин так часто приходил зимой и они целыми вечерами сидели и разговаривали. И была так нужна по-мужски, по-отцовски даже скупая сдержанность Головина.

Анищенко пел себе под нос тягучую, грустную песню о девушке, которая пошла по грибы и встретила молодого охотника, тот обманул ее, и она повесилась в том же лесу, где он соблазнил ее.

Шамотько слушал, слушал, дергая себя за усы, потом не выдержал:

— Ну и воешь ты, Мишка, як волк в святки. Аж сумно робыться. Смолкни, а то в ричку кинусь, тебя же засудят.

Все засмеялись; на палубе уже чувствовалось начало конечной суеты; кто-то отыскивал свои вещи, один из матросов передвигал ящики, отчего-то слетело с крюка пожарное ведро и покатилось, гремя, по палубе, и капитан, высунувшись из рубки, строго выговорил за это матросу и стал следить за берегом, с которым у него тоже были связаны свои дела и надежды.

7

У дощатой, неширокой пристани их встретил Головин: места в гостинице были заказаны, всех поместили в большой общий номер. В их распоряжении было два вечера, и они после долгих рассуждений и споров на второй день собрались в театр, и лишь Афоня Холостяк наотрез отказался.

— Стоило в город приезжать из-за этого, — сказал он недовольно. — Как хотите — я в ресторан. Кино у нас свое бывает, а вот ресторан…

— То ж театр, дурень, поисть-попыть и дома можно, — искренне удивился Шамотько и для большей вескости своих слов приподнялся на носки, подергал усами и растопырил руки, что-то, одному ему понятное, представляя.

— Да бросьте его уговаривать, — сказал Анищенко.

— Дубина…

— Та вин же недаром «Театральным Парижем» интересуется, то ж интеллигент!

— Но-но! — некрасиво, но вполне убедительно ощерился Афоня, показывая, что уступать не намерен, и все, поглядев на него и еще поругав и поиздевавшись кто как мог, разошлись каждый по своим делам; решили постричься, побриться и, конечно же, поесть и, как водится в таких случаях, опоздали к началу. Места у них были в третьем ряду; неловко протискиваясь между креслами и вызвав этим недовольное шиканье соседей, они пожалели, что велели Анищенко купить самые лучшие билеты.

— Устроились? — неожиданно обратился к ним с авансцены темноволосый мужчина в галстуке бабочкой. — Ну и чудесно. Извините, что мы без вас начали, так вышло.

Под общее ликование зала он слегка поклонился в их сторону и, шагнув к микрофону, объявил первый номер, Александр с легким смешком покосился на Косачева, ему казалось, что все продолжают смотреть на них, и он, насколько позволило кресло, отодвинулся от соседки — девушки лет восемнадцати с бледным решительным лицом и короткими, как-то странно спутанными волосами, и девушка в ответ скользнула по его лицу отсутствующим взглядом; Александр насупился и отвернулся, стараясь незаметно затолкать под сиденье скрипевшие сапоги.

Косачев, напротив, сразу же почувствовал себя совершенно свободно; в небрежно сидевшей на нем коричневой куртке и неяркой ковбойке он выглядел почти элегантным, а знакомая атмосфера театра, по которой он давно стосковался, сразу же словно преобразила его и отделила от приехавших с ним людей из леспромхоза; он как-то и сидел по-иному, чем они, и слушал, и разговаривал.

На сцену вышла певица в пышном розовом платье, чем-то похожая на соседку Александра, на тонких-тонких каблуках, и начала петь. Голос у нее был глубокий, низкий, мелодия приятная, но певица как будто нарочно старалась петь безразлично и ровно, почти не меняя выражения лица; временами ее заглушали резкие вскрики джаза, в такие моменты она опускала веки, густо намазанные чем-то синим, разводила вытянутыми пальцами вокруг пышной юбки и медленно покачивалась в такт музыке. Шамотько пристально глядел на ее длинные развитые ноги и довольно дергал себя за усы.

— А то вона, як рыба, холодная… — шепнул он Анищенко. — Одни ноги… гарни… А как думаешь, в леспромхоз бы ее завклубом, вот бы наши подивовались.

Во время исполнения песенки альпийского пастушка певица оживилась, и Косачев подумал, что она все-таки молода и хороша собой, и этой намеренной развинченности в фигуре как не бывало, и жест стал точным, и голос, приобретший в низах мягкую бархатистую окраску, лился легко и свободно, и казалось, ничто не мешает ему взлететь еще выше; и Косачев, вслушиваясь в песню, где говорилось о чистом горном небе, и о радости, о свободе, подумал, что в жизни так не бывает, что певица, очевидно, не очень-то счастлива сама и выдумывает какое-то особое солнышко и безоблачность и тоскует о том, чего в жизни мало, очень мало и никогда на всех не хватает. Но кончилась песня, девица отошла к музыкантам и стала в небрежной позе в глубине сцены, вновь напуская на себя отсутствующий, безразличный вид, и Косачев, пряча брезгливую усмешку, опустил голову, и ему сразу стало скучно, все-таки это была провинция, и зря он так оживился вначале, ожидая чего-то необычного.

В антракте Шамотько и Анищенко направились в буфет, выпили шампанского, и Шамотько удивленно поморщился:

— Надо ж, какая кислятина. Це пить только с жиру, грошам перевод. А в голове — ни-ни, панская бурда.

Задрав голову, он долго разглядывал огромную сверкающую хрусталем люстру, не обращая внимания на сдержанно переговаривающуюся разодетую публику.

— О це да! Мильен карбованцев… Мишка…

— Брось… Ерунду городишь… Тысяч триста — я читал где-то. Да и что тебе за дело?

— У нас на Дом культуры двисти тысяч нияк не найдуть.

— С каких это пор таким рачительным стал? — улыбнулся Анищенко. — Наших не видел?

— Не… Видать, курить пишлы.

Размеренное, неторопливое движение в фойе втянуло их в свой круговорот; в противоположной стороне они увидели Александра, окликнули, но тот не услышал, и они понимающе переглянулись: Александр стоял рядом с двумя высокими девушками, но они ошибались сейчас; Александр напряженно следил за Косачевым, пытаясь уловить, в чем разница, неуловимо и особенно отчетливо пролегшая между ними в этот вечер. Несмотря на обычную сдержанность и молчаливость, мягкую, понимающую улыбку, которой Косачев обменялся с Александром во время первого отделения, художник был сродни праздничному, блестящему миру театра. И рядом с ним Александр видел себя со стороны. Сапоги, ярко-синий крепдешиновый галстук, который он долго выбирал сегодня. Черт… Уже несколько раз он незаметно пытался стащить с себя эту нелепую тряпку; ему казалось, что Косачев в душе посмеивается над его дурацким видом, над жирным голубем на галстуке, который словно нарочно все выставлялся напоказ.

А Косачев в это время думал совершенно о другом; певица напомнила ему о Москве, но из головы никак не шел поселок; тайга, ветер, дождь, грязь по колено, мокрые, вырывающиеся из рук бревна; вспомнилась Галинка Стрепетова: были слухи, что она возвращается назад. Он представил ее рядом, увидел вдруг ее всю и слегка вздохнул. Проходившая мимо девушка улыбнулась ему, он заметил, что второй раз. Девушка была хорошо сложена и одета вполне прилично, и все это было слишком знакомо и скучно. Один танец Галинки неизмеримо выше всего, что он здесь увидит и услышит; он жалел потерянное время, нужно было просто походить по городу, познакомиться с ним получше. Пробыв несколько месяцев среди лесорубов, в глуши, вдали от театров и музеев, он сейчас, к своему удивлению, воспринимал искусство значительно тоньше и острее, всякая фальшивая нота, всякая чрезмерность, подчеркивание раздражали.

Объявили второе отделение, взвился вверх тяжелый, в голубых блестках занавес, и в зал хлынула бурная восточная мелодия. Высокий мужчина в блещущем лучами индусском костюме исполнял танец Солнца. Косачев приподнял брови, он знал знаменитого танцовщика и его страстную танцевальную легенду, прославляющую радость и силу жизни. Она была эмоциональна и выразительна: зал замер, затем сразу в разных местах захлопали, и Косачев увидел загоревшиеся глаза Александра, темные большие ладони Шамотько.

— Знатно, — громко сказал Шамотько, не стесняясь. — Чем же он питается, та его в жиночье кольцо можно насквозь прошмыгнуть. Ах, бес, ах, бес, без костей совсем.

Менялись костюмы, менялся облик артиста и танцы, оставалось напряженное внимание зала; точный, скупой рисунок переносил зрителя из Индии в Аргентину, в Испанию, Мексику; наконец конферансье объявил, что Махмуд Эсамбаев закончит свое выступление танцем «Автомат». По залу прошел легкий шорох, когда из-за кулис показался тонкий элегантный мужчина во фраке, цилиндре, с лицом-маской; сломившись надвое в поклоне, он гибкими, эластичными, точно рассчитанными движениями, острыми зигзагами заскользил по сцене, и Косачев подался вперед. Это была кричащая пародия, созданная подлинным вдохновением: по сцене бескостно двигался двадцатый век, вобравший в себя тысячелетнюю танцевальную культуру человечества и извративший ее из вольной свободной радости в скрупулезный механический расчет, из прославления силы и здоровой красоты — в точную, бездушную автохматику. Артист физически передавал ощущение геометрических пропорций, это шло в разрез с линиями человеческого тела, было талантливо и страшно, человек на сцене кому-то грозил слабой, иссохшей рукой, и это выглядело отвратительно и жалко. Застывшее маской, густо загримированное, худое, бескровное лицо, а тело было все в механическом изломе патологии; бескостный, резиновый человек бессильным, заученным жестом выбросил вперед руку, сделав пальцы в форме пистолета, и внезапно окаменел.

— Ах, сукин сын, — мотнул головой Шамотько, подскакивая в кресле и помогая своему восторгу громким стуком тяжелых сапог о паркет, и за ним грохнул зал, и на галерке завопили:

— Эсамбаев! Браво! Эсамбаев!

В гостиницу возвращались весело, и только Косачев молчал; может быть, лишь он один понял, какое безжалостное и страшное обобщение удалось передать артисту в одном танце, но он опять думал, что в той жизни, которую он узнал за последнее время, так не бывает и что в этой пародии есть глубинный смысл; очевидно, в мире происходил какой-то новый моральный сдвиг, и артист уловил его не только как художник, но и как мыслитель, и оттого его немые движения волновали.

Дежурная вручила им ключ от комнаты.

— Загулял наш Афоня, — с некоторым недоумением сказал Шамотько; никто не обратил внимания на его слова, все хотели есть и, не сговариваясь, стали выкладывать на стол что у кого было.

Афоня вернулся только на другой день утром, Александр видел, как он, стараясь никого не разбудить, прокрался к своей койке, разделся, заскрипел пружинами, повернулся к стене и жалобно вздохнул. Днем, когда стали грузить тракторы на баржу, он отмалчивался, но под вечер, перед ужином, отвел Александра в сторону и попросил:

— Дай десятку, Сашка, выручи.

— Что? — удивленно переспросил Александр, и Афоня, сделав злое лицо, сумрачно махнул рукой, Александр, не говоря больше ни слова, отсчитал ему три десятки.

— Возьми.

— Стерва! Ах, стерва! — взорвался Афоня, разглядывая деньги и недоуменно покачивая головой. — Из-за каких-то бумажек потерять совесть и человека искалечить, — он распахнул ворот рубашки, показывая багровые кровоподтеки на груди, и тут же, подняв глаза и увидев лицо Александра, жалко сморщился и попросил:

— Не говори ребятам, Сашка, еле выбрался. Пойдем, говорит, ко мне — такая длинноногая стерва, а там у нее двое — морды во-о, шире колеса на газгене, я было в окно сунулся, так один, как куренка, за ногу меня сдернул, я его лапу до сих пор забыть не могу, в дрожь кидает.

— Вчистую? — спросил Александр, с трудом удерживая прыгающие от смеха губы.

— Хоть шаром покати, — сказал Афоня. — И это мои трудовые, горб за них гнул. Ну и несознательные элементы! Хоть десятку, говорю, оставьте, мне же до дому нужно добраться, куда там, зверье такое…

— Ну уж — сознательный! Дома жинка, а ты юбку увидел и очумел. Послушай, может, в милицию заявить, ты же хоть примерно знаешь, где бродил?

Морщась, Афоня отвернулся, засопел.

— А ты подумал, что моя Маруська скажет? — спросил он. — Какая мне жизнь потом предстоит на этом свете?

8

На следующий день благополучно погрузились и утром отошли; город еще спал, над водой стлался ядовитый белесый туман. Александр купил Ирине подарок — пушистый вьетнамский джемпер, припрятал его подальше, увидят, начнут точить языки, ничем ты от них не отбояришься.

Было прохладно. Путь предстоял долгий, почти двухнедельный; хозяйственный Шамотько предложил столоваться вместе, устроить на одной из барж общую столовую. Афоня, немного повеселевший и успокоившийся, тут же встал:

— А ты за повара, хохлы вкусно стряпают, я у Гоголя про галушки читал.

— Отощал? — не остался в долгу Шамотько. — Як мартовский кот? Вот бы не подумал, и росту вроде не великого, а прыти хоть отбавляй.

Для большего веселья плыть решили на одной барже; натянули между двумя тракторами брезент на случай дождя и завалились досыпать в трюм, стащив в одно место найденные порожние мешки и брезенты. Подтолкнув засыпавшего Афоню, Анищенко невинно вздохнул:

— Кралю бы твою сюда, Афоня, ту самую…

Тот сразу сел и, уставившись на Анищенко злыми маленькими глазками, отчеканил по слогам:

— Ка-тись ты к чер-ту вместе с ней и с ее родней до двенадцатого колена. Ты еще сосунок и таких дел понять не можешь. Ясно?

— Ну как не понять… — сказал Анищенко и, мирно улыбаясь, спросил: — А ты чего злишься? Взорвешься — вся Северогорская область сгорит. Смотри, осторожнее. По теории Эйнштейна, в каждом грамме твоего тела двадцать восемь миллионов киловатт-часов энергии.

Афоня равнодушно выслушал, махнул рукой:

— Дурак твой Эйнштейн, может, он и все миллионы высчитал, а дошел он до того, чтобы в бабе киловатты подсчитать? А от этого на земле все несчастья.

— Эйнштейн — великий физик, Афоня, — засмеялся Анищенко. — Это его так называемая «полная энергия, связанная с массой покоя».

— Ну и что? Подумаешь, «великий», «энергия»! Ты меня не пугай, я и помудренее слова знаю. Великий… А я, может, великий лесоруб! Писатель великий, да ученый, да еще какая оса — ногу задерет повыше, а ей сейчас — бух! — премию в сто тысяч! Смотрел в кино, знаю. Небось никто не скажет: великий землекоп! Или там слесарь… Грамотные! Если грамотный, валяй в Москву, чего тебе здесь делать? Все теперь грамотные, оттого и хлеба вволю не стало. Пахать да сеять некому, все в разные физики ударились.

— Не туда гнешь, Афоня.

— Туда! — Афоня упрямо выставил подбородок. — Я — великий, вон он, он… ну и ты немножко. — Афоня оглядел Косачева. — И тот, кто землю пашет. Не будь нас, все бы они подохли, великие ваши.

— Понадобится, он твою работу сделает, а ты…

— Жилка слаба, моя работа вечная, на ней земля стоит. Топором махать — не бумаги строчить. Будь я главный, всех бы заставил на земле работать.

— А ты к Раскладушкину обратись, он тебя в Антарктиду президентом назначит. Там свободно пока, а пингвины народ такой — проголосуют, по Фомке, друг дорогой, и шляпа.

— Соглашайся, Афоня, — сказал Шамотько. — Опережу. Бачишь, чем пахнет? Во! Президент! Будут у тебя дети-пингвины и жинка-пингвинка. Они желтые или черные? — простодушно щурясь, спросил он у Александра.

К обеду все наговорились и надоели друг другу, кое-кто устроился подремать, и Александр, засыпая, слышал, как шуршит за бортом вода и низко и часто постукивает мотор катера.

— Тише вы, — бухнул у него над самым ухом Шамотько. — Сцепились, як собаки. И ты, Афонь, кончай баланду, я тебе новых строгих предупреждений направлять не буду, за шиворот да за борт, там и трепись.

Остаток дня и ночи прошли в сравнительном спокойствии, ночевали у подножия невысокой каменистой сопки, и все на барже еще спали, и вода едва-едва начинала различаться и таинственно зеленеть, когда капитан поднял команду и опять застучал мотор катера; скоро отвалили и пошли дальше, над рекой светлело, и, судя по безветрию, день опять обещал быть погожим, как и вчера.

9

Головин поднялся из душного кубрика, его разбудил шумно дышавший на соседней койке Кочегаров — раньше Головину никогда не приходилось слышать такого виртуозного храпа.

Выбравшись на нос, Головин поежился, встречный ветер был холодноват, гул дизелей катера возвращался отчетливым эхом от прибрежных скал. Он вчера не успел побриться и теперь время от времени, присматриваясь к сумрачным берегам, недовольно потирал жесткий подбородок.

Солнце еще не взошло, по воде шевелились зеленоватые тени, река потемнела; Головин плотнее запахнул полы пиджака, оперся о поручень и стал глядеть в воду. Дел становится все больше, а времени меньше, задумаешься, словно вчера все было, а уже лет двадцать прошло. Ну конечно, ровно двадцать, осенью сорок второго, уже заморозки хватили. Вот тогда, вырвавшись из концлагеря, они и переплывали Вислу, и тонули один за другим, но ни один не вернулся. А сейчас уже дочь взрослая, и она вот умерла, неожиданно подумал он об Архиповой. Надо было отбросить к черту все условности и драться за нее до конца. Какая же все-таки трусливая скотина человек. Он же любил ее, он теперь знает, что любил.

Головин свел плечи, обхватив себя за локти и стараясь не поддаться ознобу, возвращаться в кубрик не хотелось. Прошло уже несколько месяцев, и она понемногу стала забываться, днями было легче, обступали дела и заботы, и хорошо; что бы он делал, если бы не такая занятость, не окружавшие люди? Он бы, вероятно, с ума сошел. И люди стали другие, на работу все чаще приходят десятиклассники, тоже проблема; попробуй докажи, например, истину такому, как Александр, без определенной подготовки, если он даже в чем-то не прав.

Скрылся за ближайшим кривуном какой-то поселок из семи домишек, и весь восток казался рваным облаком огня, и само солнце, все больше разрастаясь над горизонтом, на глазах меняло оттенок, из бледно-огненного становилось розовым, свет от него еще не дошел до реки, вода была серого, мрачного цвета, сквозь клочья тумана нежно зеленел молодой мох на скалах, в небе тоже была прозелень.

Своеобразие северных рек всегда привлекало Головина, они не походили на своих степных сестер; питаемые ледниками, они разливаются к осени, и тогда их воды бывали особенно холодны. Правда, разлившись, они становятся спокойнее, но только чужак мог обмануться — мели, водовороты, неизмеренные глубины, подводные заломы… Не просто понять характер горной реки; Головину он напоминал судьбу человека, прожившего долгую и трудную жизнь и не желающего о ней рассказывать, и он от своих же мыслей недоверчиво покачал головой; скоро его позвали завтракать, и он был бледнее обычного. Кочегаров, розовый, чисто выбритый, приглядываясь к нему, спросил:

— Вы здоровы, Трофим Иванович?

— Вполне.

Начальник снабжения сострил что-то насчет города, холостяцкой жизни и добавил, что машины получены первоклассные и план теперь должен круто полезть вверх.

— Да-да, пожалуй, — сказал Головин, думая о своем.

Против течения шли тяжело, дни коротали за книгами и рыбной ловлей, но большей частью отсыпались на будущее.

Косачев вел дневник, по-детски радуясь иногда удачной мысли. Ночевали в удобных для стоянок местах, разводили костры; несмотря на ночные заморозки, было тепло и весело. В одну из ночей, на рассвете, проснулись от медвежьего рева, не успели очухаться, как рухнула палатка, прикрыв спящих и вставших; Афоня позднее убеждал всех, что медведь навалился именно на него. Выстрелом в упор медведя свалил капитан катера, спавший в отдельной палатке, и Афоню извлекли полумертвого, и он, отдышавшись немного, незаметно ушел к реке, чтобы привести себя в порядок; вернулся молчаливый и резко осунувшийся и все трогал убитого медведя за холодный нос. Неожиданное происшествие скрасило дорогу; правда, после Афоня дня три страдал животом.

Теперь и днем приходилось двигаться с осторожностью: шел сплав, река была усеяна сотнями тысяч бревен. Все думали о завершении пути и скучали, когда однажды уже перед вечером рулевой стотонной баржи «Курилы», заглядевшись на берега и задумавшись, не сразу обратил внимание на толчок, от которого вздрогнул весь корпус немудрящего судна, и, только почувствовав, что баржа начала тяжело оседать, он выскочил из рубки и стал звать на помощь.

Расталкивая лес, капитан повел катер к отлогому берегу: он сразу понял, что баржа пробита — такие дела были не в диковинку на Игрень-реке, и капитан торопился вытянуть баржу на мелководье. Головин, игравший с начальником снабжения в шахматы, услышав тяжелый, беспорядочный топот ног над головой, выбежал наверх.

— Да что ж это за разбой, два дизеля, — простонал выскочивший вслед за ним Кочегаров. — Новеньких, Трофим Иванович!

— Не суетись, вижу.

— Ах, черт! — вырвалось у капитана, когда метрах в двадцати от берега баржа покачнулась и стала спокойно погружаться, и все видели, как рулевой и его помощник Федька цепляются за рубку, но и она вскоре медленно, у всех на виду скрылась под водой, и люди вынырнули и, отфыркиваясь, торопливо поплыли к берегу.

Начальник снабжения изумленно поморгал и, сплюнув за борт, поглядел на Головина, стараясь показать себя спокойным и находчивым, сказал:

— Знаете, Трофим Иванович, такие случаи бывали и раньше, баржу можно выволочь тракторами. Как-то у Мертвых островов…

— Перестань, Кочегаров, — сквозь зубы процедил Головин. — Мало ли каких случаев не бывало на свете. Ах, черт возьми, шутка ли, два новеньких дизеля.

Бледный капитан — рыжеватый парень лет двадцати восьми — подошел к Головину, официально тронул короткими пальцами козырек фуражки:

— Что теперь делать, Трофим Иванович?

Головина, расстроенного сверх всякой меры, разозлил еще больше подчеркнуто казенный тон испуганного капитана, и, глядя в сторону, он недовольно буркнул:

— Попробуем вытащить хотя бы машины. Держи к берегу, Петренко.

За поворотом показался дымок второго катера с двумя баржами на буксире.

— Интересно бы глубину смерить, может, и не достанешь без водолазов.

— Узнаем.

— Не должно быть здесь глубоко, давай, давай, вон хорошее местечко: невысоко, и лес рядом.

Пока приставали, ставили палатки и ужинали, незаметно стемнело; над берегом появился редкий, тихий туман, и стало заметно прохладнее; уже в темноте собирали сушье для костра, и сигнальная лампочка на мачте катера казалась чем-то ненужным и лишним. Александр стал разжигать костер, отмахиваясь от комаров; от занявшейся огоньком бересты повалил черный, жирный дым, пламя быстро разгоралось; подошел Анищенко с охапкой сучьев, бросил их в кучу.

— Надо бы потолще чего срубить, — сказал он, — этой мелочи надолго не напасешься.

— Принесем еще по охапке каждый, и хватит на ночь, пошли, ребята, — сказал Александр; когда они вернулись, набрав сушья к костру, старшие уже совещались.

Головин, начальник снабжения, пожилой капитан второго катера то начинали спорить, то опять замолкали, изредка вставлял слово Шамотько. Одни предлагали вызвать спасательную команду, другие возражали; глубина оказалась небольшой, семь-восемь метров, и, по мнению рыжеватого капитана, нужно было попробовать вытащить своими силами хотя бы тракторы, потому что водолазов можно ожидать месяца полтора, а то и два, и спор разгорался. Афоня покосился в темноту, на ближние ели злым глазом; они вместе с Александром, Анищенко, Косачевым сидели в стороне и тоже тихонько обсуждали случившееся, гадали, наскочила ли баржа по недосмотру на топляк или затонула просто от старости.

— Виноватого найдут, — авторитетно заявил Афоня. — За милую душу влепят, до пенсии не отработать, да еще и сыну останется.

На Холостяка испуганно поглядел рулевой затонувшей посудины и спросил, понижая голос:

— А что может быть, хлопцы?

— Тише, — прервал Александр, вслушиваясь в слова Головина, который, взвесив все предложения, решил вызвать водолазов.

— Да неправильно это, Трофим Иванович, — сказал Александр, придвигаясь к костру и почему-то краснея. — Пока то да се, части заржавеют, песком занесет.

— А у тебя есть другой выход?

— Вытащить.

— Как?

— Да просто. У нас еще два дизеля есть, сгрузить их на берег, зацепить тросами и вытащить.

Афоня недоверчиво поглядел на него и неопределенно хмыкнул.

— Зацепить… А ты полезешь?

— Говорю — значит, полезу.

Головин встал, щурясь на костер, походил, ожидая, все молчали.

— Возможно, возможно, — сказал он. — Вот, черт возьми, незадача… Все-таки река. Трактор трактором, а человек человеком.

— Можно расписку дать, — поднял голову Александр. — Сами…

— Брось, — Головин встал, отряхнул брюки. — Кому нужна твоя расписка? Ты всегда что-нибудь придумаешь, — сердито прибавил он, глядя на реку поверх головы Александра.

Афоня подбросил в костер сухих веток; тут же взметнувшись, пламя отбросило тьму, ярко высветлило лица сидящих вокруг костра людей.

Немного погодя из-за цепи сопок выкатилась луна, и костер показался лишним; лунный свет, все обволакивая, пролился на тайгу мягко, река тускло засеребрилась, гребни сопок проступили в небе отчетливее и резче.

Разговор у костра на время умолк, стал различим идущий по фарватеру реки лес, десятки тысяч бревен густо сливались в одну сплошную темную полосу, и только был слышен негромкий шорох и стук трущихся друг о друга лесин.

— Наш лесок подваливает, — сказал Афоня довольно.

— Место красивое…

— Черт бы побрал такую красоту, — с тоской возразил рулевой затонувшей баржи, заворочавшись.

Потом все услышали доносившуюся издали песню — пели, вероятно, сплавщики, что-то очень русское, широкое и сильное; когда песню подхватывал десяток голосов, все отчетливо слышали слова:

Магадан, Магадан —

Столица колымского края…

Над хором свободно поднимался высокий молодой голос, и Косачев подошел к берегу. В той стороне, откуда лилась песня, был заметен слабый отблеск костра, а дальше, где-то на самом краю ночи, невидимый отсюда вулкан, тускло подсвечивая небо, гасил слабый блеск звезд.

10

Утром на берегу валили лиственницы, устанавливали лебедки, обкатывали сгруженные дизели; с двух лодок промеряли глубину. Головин искоса следил за Александром; вчера во время спора, подергивая себя за ус, Шамотько пошутил насчет тестя с зятем: с самого начала не ладят, мол, и Головин даже при свете костра заметил, как вспыхнуло лицо Александра; пожалуй, теперь понятнее настороженность парня, ведь переплетет иногда жизнь, и самый опытный глаз не разберется. Александр дружил с Ириной, их дружба оборвалась, кажется, в самом начале, но кто знает… Дружба-то оборвалась, но вполне могло начаться нечто более серьезное, и не так-то просто что-либо решить. Он ведь в самом деле обрадовался решению дочери поработать год-другой до института, пусть, мол, подумает, выберет, дело серьезное, на всю жизнь, да и повзрослеет под присмотром, и вот тебе. Ну Ирина, как же он раныне-то ничего не заметил, старость, что ли, в самом деле подходит?

— Есть! — закричал Александр. — Слушайте, слушайте…

Он сильно дернул погруженную в воду веревку с железной болванкой на конце, и все услышали, как глухо, но отчетливо звякнул под водой металл.

— Есть! — повторил Александр и стал быстро раздеваться, и Афоня Холостяк, взглянув на зеленоватую морщинистую воду, поежился.

— Не куксись, — сказал ему Шамотько, протягивая Александру флягу со спиртом.

До самого вечера продолжались промеры, четыре человека, глотая спирт, ныряли то с одним, то с другим инструментом, пытаясь освободить дизели от креплений, ныряли в нижнем белье — не так обжигала ледяная вода, и только к заходу солнца удалось освободить тракторы от креплений. Вечерняя заря была ветреной, холодной, ночной сон глубок и беспробуден. Утром, дождавшись, пока солнце поднимется выше и немного разогреет, стали цеплять тросы. Первым опустился под воду Александр, от холода у него сразу перехватило горло; действовать приходилось на глубине четырех-пяти метров, и если бы не груз на поясном ремне, вода вытолкнула бы обратно; к тому же сильно мешало течение, Александр открыл глаза и увидел зеленоватые потоки, штопором крутящиеся вокруг затонувшей баржи; Александр не выдержал, отцепил пояс и всплыл, едва-едва нащупав буксирный крюк. С наслаждением задохнувшись сырым, холодным воздухом, он уперся взглядом в бледное утреннее небо. Вслед за ним ныряли Анищенко, Афоня, Косачев, расхрабрился и Шамотько, который дольше других пробыл под водой, но бесплодно и, вынырнув, отфыркиваясь, точно морж, он выматерился и, шевеля ноздрями, сказал:

— Рвет, чертяка, як клещами рвет, затягивает.

Незаметно наступил полдень, небо очистилось, ветер стих, и река успокоилась; опять наступила очередь Александра.

— Может, прекратим? — спросил Головин неуверенно.

— Чего там, сколько труда потратили, Трофим Иванович, — сказал Анищенко, кстати, вспоминая известную истину о героизме и трусости, бытующую со времен Суворова, что герой умирает один раз.

— Герой с тебя, — досадливо дернул усами Шамотько, недовольный болтовней в трудную минуту.

Несколько раз глубоко вздохнув, Александр взглянул на далеко черневший левый берег и, уже заранее съеживаясь от холодной зеленоватой воды, шагнул через борт, придерживая тяжелую железную болванку на поясе одной рукой и конец троса другой. Сравнительно скоро он добрался до буксирного крюка и схватился за него. Подводная струя рвала в сторону, и Александр боялся отпустить крюк; он стал подтягивать трос к себе, трос не поддавался, и, освобождая вторую руку, Александр зацепился за что-то ногами. Подтянув трос, он закрепил его и сам удивился легкости, с которой все удалось сделать. «Ну вот…» — радостно подумал он, торопливо отстегивая пояс с грузом, — запас воздуха в легких кончался, и начинало звенеть в ушах, а потом вдруг тяжелая и зеленая толща воды вскипела белой пеной, и Александр почувствовал ее непомерную тяжесть. Он почувствовал, что его правая нога зажата, зажата накрепко, намертво, чем-то твердым и холодным; извиваясь, он попытался дотянуться до нее руками и уже коснулся скользкого, холодного бревна, но пальцы сорвались, и течение легко оттолкнуло его в сторону, ударило о гусеницу, заломило, перегнуло в поясе, сильно прижало лицом к тракам. Холодея от догадки, обо всем забывая, он ринулся вверх и закричал от резкой боли в хрустнувшей щиколотке, в горле оказалась вода, и он зажал рот последним бессознательным усилием. Вода рвала его тело, все плотнее заталкивала между бревном и гусеницей, руки вяло скользнули по металлу, в легких уже не было воздуха, и глаза от усилия набрякли, он еще раз ощутил тяжесть реки, не было больше сил держаться, и потом вода показалась ему тайгой, какой-то шелест прошел кругом, и он обмяк, но затем еще раз дернулся, хотел закричать и не смог.

Иван Шамотько, облизывая мокрые усы, с недоверием дернул веревку, привязанную к поясу с грузом, — она неожиданно легко подалась и пошла вверх; пока Шамотько рассматривал ее обтрепанный конец и соображал, Головин нервно сорвал сапоги и бултыхнулся за борт; никто не успел опомниться. Афоня стал стаскивать сапоги, кувыркнулся в воду Шамотько, по-спортивному легко прыгнул, почти не шевельнув лодки, Косачев, и круги от него, сплющенно расходившиеся по воде, тотчас стерлись течением.

Перегнувшись через борт, Афоня замер, глядя в зеленоватую воду, шли секунды, ему казалось — часы; он позвал шепотом:

— Сашка…

И, не в силах выносить больше томительного ожидания, заставив вздрогнуть гребцов, простуженно прохрипел:

— Са-ашка!..

С проходившего мимо сплавного катера в рупор весело крикнули:

— Что там у вас случилось, эй, водолазы?

11

Впервые за последние годы Васильев блаженствовал, он словно открыл для себя некий закон, давший ему теперь свою особую точку опоры, он словно открыл, что жил, оказывается, как раз последние годы хорошо и правильно и все, что было в молодости и потом, когда он рвался все куда-то выше и дальше, все это была ложь, но без этой лжи нельзя было понять того, что он понял сейчас; конечно, он понимал, что в его рассуждениях были свои изъяны, жизнь огромна и богата, и его принцип жизни, может быть, годился только для него одного, но от этого он не переставал быть опорой и твердью, его судьба и не могла сложиться иначе, у него был неуживчивый и скверный характер, он всегда любил хоть в чем-нибудь от других отличаться, оттого, верно, когда ребята в институты шли, он в военное училище поступил; у него от чрезмерной гордости многое в жизни шло вперекос, у него это как болезнь. Раньше он как-то неохотно возвращался домой, теперь с нетерпением ждал каждый раз конца работы, чтобы сесть к столу, а при первой же возможности взял отпуск. В поселке посмеялись над его новым чудачеством и забыли, только женщины, обсуждая у колодца поселковые новости, вспоминая иногда о нем, сокрушенно качали головами: пропащая жизнь. Он хорошо знает и об этом и ни на кого не обращает внимания; он лучше любого другого знает, что вся его затея — это чепуха и никому никогда не будет нужна, но он знает и другое, ему было просто необходимо сейчас то удивительное чувство равновесия, которое появлялось у него, когда он садился за стол, исписывал массу бумаги, нервничал, сердился, а затем, перечитав на другой день, шел к плите и задумчиво следил, как бумага начинала чернеть, заворачиваться по краям, вспыхивала. От этого он чувствовал какое-то болезненное удовлетворение; он не бумагу сжигал, а еще один кусок своей жизни.

Однажды к нему зашел Косачев, стал рассказывать о поездке в город, и он, услышав о случае с Александром, невольно вскочил, схватился за фуражку.

— Вы не волнуйтесь, — остановил его Косачев. — Он сегодня к вечеру из больницы выпишется, ничего серьезного, перепугался основательно.

— Нет, каков? — с некоторым удивлением сказал Васильев, расхаживая из угла в угол. — Даже никого не прислал сказать. А ведь ничего серьезного и не было, поговорил как-то с ним откровенно. Мол, бегать бы тебе да бегать за маткой.

С любопытством осматривая жилище пустынника, как он назвал про себя Васильева, Косачев отметил вдруг, что все вокруг как-то не вяжется с обликом хозяина, с его грубоватой сутулой фигурой, с его широкими ладонями рабочего — на столе была россыпь ручек и карандашей, на полках, приделанных в самых неожиданных местах, прямо на полу в одном из углов — груды книг. У двери, непонятно почему не на кухне, висели на гвозде рабочие брюки с неумело наложенными заплатами, из-под них высовывались стволы ружья, чуть посеревшие от пыли. Еще больше Косачева удивлял выбор книг, с большинством из них он был не знаком: история, философия, политика, сочинения Ленина, Мирабо, из-за индийских «Вед» выглядывал голубой корешок Станислава Лема, Шолохов, рядом увесистый том «История Великой Отечественной войны 1941–1945 годов», «Золотой осел», «Крушение», Лукреций и Фрейд… Этого Косачев знал, одно время его интересовала теория подсознания, фрейдовское объяснение истоков творчества.

— Ну ладно, — сказал Васильев, продолжая мерить тесную комнату. — Я схожу к нему завтра, а теперь ты меня прости, пожалуйста.

Он с непонятной торопливостью протянул руку; на мгновение взгляд Косачева задержался на беловатой впадине чуть выше кисти.

— Сорок третий год, под Белгородом зацепило, — угадал Васильев его мысль. — Ничего, заросло.

— Что только не зарастает… Вы бы зашли, Иван Павлович, посидели бы, поговорили.

Быстрый внимательный взгляд Васильева прервал его, и был тот незаметный, ускользающий момент, когда люди вроде бы должны становиться ближе, но этого сейчас не произошло и не могло произойти, и они помолчали, словно проверяя, примериваясь друг к другу.

— Зайти можно. Только о чем со мной говорить, я тяжелый собеседник. Ты на это смотришь? — он указал на книги. — И об этом тоже лучше со сведущим человеком говорить, такой, как я, все слишком по-своему понимает.

— Я серьезно, Иван Павлыч, — усмехнулся Косачев. — Искусство, впрочем, никогда не рассчитывало на знатоков. А вы, я вижу, пишете? — кивнул он на стол, заваленный бумагами, и Васильев, заложив руки за спину, недовольно и вместе с тем насмешливо поглядел на Косачева.

— Понимаешь, интересно, — сказал он. — Знаю, что ты меня в авантюру втянул, и знаю, что это никому не нужно, а не могу бросить. Нелепица. Думаю, еще немного, и кончу эту возню, посмеюсь над собой вволю. Да я ведь не даю себе распуститься, — сказал он с простоватым и хитрым выражением в лице, — как у меня чуть-чуть поднакопится, я тут же все соберу и сожгу.

— То есть как это — сожжете?

— На огне, разумеется, в плите, но я люблю сверху, чтобы видеть.

— Зачем же вы тогда пишете? — спросил Косачев, не скрывая своего изумления. — Это же бессмысленно, сизифов труд по собственному желанию? Уж лучше бы все это собирать, а потом и отдать кому-нибудь.

Не отвечая, Васильев присел у плиты, на которой что-то кипело, прикурил от огонька, жмурясь.

— Все это так, Павел Андреевич, — сказал он, — но стоит ли об этом? Огорода я не держу, как другие, семьи у меня нет, охотиться я не люблю, раз в два года, да и то только в самых кровавых настроениях, когда терпеть больше нельзя. Значит, времени свободного масса остается, отсюда и тоска, вот и пишу. А потом и сжигаю, все закономерно, никому ведь не нужно то, чем человек от безделья занимается. Конечно, можно было бы и тебе отдать, да я не хочу этого и никогда не сделаю.

— Ну, до свидания, Иван Павлович, — сказал Косачев растерянно. — Заходите при случае…

— Погоди, — остановил его Васильев. — Ты мне скажи по-честному: у тебя бывает вот такое настроение, когда тебе надо хотя бы на охоту пойти? — он остановился против Косачева, внимательно, с легкой иронией всматриваясь тому в лицо, словно отыскивая подтверждение не своим словам, а чему-то неизмеримо более важному, и, не найдя ничего, с некоторым усилием встряхнулся, отпуская Косачева. — Ну ладно, иди, тебе еще рано, ты до таких вещей потом дойдешь. Или дойдешь, или нет — одно из двух. Помнишь: «И мальчики кровавые в глазах…» Это тот случай, когда нужно идти на охоту. Кстати, и ты можешь заглядывать почаще, как-никак я у себя дома, а ты на квартире у директора, мне не с руки туда заходить.

Проводив Косачева, он долго не мог преодолеть какое-то неприятное чувство от встречи с ним, и больше всего от себя, от того, как он говорил и что говорил слишком много, словно наизнанку старался вывернуться, и все от того же тщеславия, от нелепой гордыни показать себя. А надо бы уже привыкнуть, отрезать раз и навсегда «от» и «до» и жить как нравится, как привык жить. Выйдя покурить во двор, он так и сидел с незажженной цигаркой, не замечая ни комаров, ни криков соседских ребятишек, которые, несмотря на поздний час, никак не могли угомониться и вели какую-то шумную и долгую игру.

12

Прошли с работы. На другом конце поселка поскандалили бабы, и еще долго слышались их визгливые голоса. Ночь подошла незаметно, домик смотрел темными окнами; Васильев прислушался к далекому рокоту машины в тайге и потрогал подбородок; наверное, с неделю не брился, подумал он, опять прислушиваясь и с облегчением вздыхая. Недалеко раздался чей-то неясный говор, разобрать было ничего нельзя. Потом шаги: кто-то легко и быстро шел мимо, напевая песенку без слов; голос был женский, незнакомый и приятный; шаги оборвались как раз напротив, и Васильев неодобрительно сжал губы: «Ишь, обормот…»

— Здравствуй. Давно ждешь? — спросил Косачев.

— С тех пор, как приехала. Здравствуй, Павел.

Звук поцелуя раздался неожиданно громко.

— Ты получал мои письма?

— Ты ведь писала о замужестве…

В ответ был какой-то неопределенный звук, кажется, вздохнули громко, и теперь Васильев узнал Галинку Стрепетову.

— Неправда все это, Павел, какое замужество. Так, ездила, ездила, а толку никакого, видать, не судила мне судьба бабьего счастья, неприкаянная уродилась, — она засмеялась коротко. — От самой себя хотела уехать, дура, зря все, ничего не получилось, вот и потянуло назад. Помнишь клуб, как познакомились? Сижу как дура и вспоминаю все. Наверное, смеешься про себя. Знаю я вас, мужиков. Молчи… молчи…

— Я молчу.

— Молчишь, а про себя что думаешь?

— Давай лучше сядем, Галя, ссориться с тобой я не хочу и не буду.

По ту сторону заборчика стояла скамейка, вспомнив об этом, Васильев хотел уйти, но при первом его движении поленница зашаталась, и он остался. Как-то нехорошо получалось, и уйти нельзя было, и не закуришь, услышат. Он пригнул голову, пытаясь нащупать ногой землю и не зашуметь дровами.

— У меня много всего было — и каждый раз несчастливо складывалось, а я на все ноль внимания, все для меня трын-трава зеленая. А тут не смогла, заронил ты в меня что-то. Ведь уезжала, радовалась, а потом хоть вой, сама себе в тягость. Ну зачем, думаю, я ему такая? Неинтересно со мной, ничего я не знаю, и прошлое у меня. Сколько раз зарекалась — забуду…

— Зачем ты так, Галинка? Все понемногу устроится, жизнь вообще странная и переменчивая штука. Пойдем лучше погуляем.

— Посидим еще.

Голос у нее был неуверенный и усталый.

— А у тебя как дела? — спросила она. — Ты что-то собирался писать…

Вздох. Негромкий смешок.

— Не выходит, все бросил, видно, не одарил боженька талантом, Галинка.

Она промолчала.

— Работаю пока, вчера только вернулся из Северогорска. За тракторами ездил, хорошая поездка, в театр успели сходить.

Васильев неловко повернулся, скрипнул дровами и замер.

— Слышишь?

— Кошки, вероятно.

Было что-то сокровенное в этом разговоре и недосказанное, и Васильеву стало жалко Галинку, в голосе Косачева сквозила сдержанность; он словно бы мимоходом упомянул об Александре, и Васильев услышал негромкий и, как ему показалось, несколько злой смех.

— Баржа затонула со всем добром, ну, ведь Сашка — парень горячий, ему от других всегда нужно отличие иметь. Внес предложение всем снять брюки и превратиться в японских ныряльщиц. Приз — дизельный трактор и улыбка директора.

Галинка слушала молча, не прерывая, затем осторожно спросила:

— Говоришь, ничего серьезного?

— Не беспокойся, растяжение сухожилий.

— А я и не беспокоюсь, что он мне. Вот пойду к вам в бригаду чокеровщицей, я уже с мастером договорилась. Что мне беспокоиться? Буду коммунизм строить да вас любить.

— Галинка…

— Ну что Галинка, что Галинка?

— Дай же сказать…

— Сказать! Что ты можешь сказать? Сидишь — хоть бы нарочно обнял, камнем бесчувственным сидишь.

Все-таки приловчившись, Васильев бесшумно сполз на землю, помедлил и, ступая на носках, полусогнувшись, тихонько отошел от забора, скрылся в дверях.

13

На первый взгляд ничего серьезного не произошло, все честь честью, успели вовремя, откачали, но это казалось со стороны, другим, посторонним, только не ему самому. Потолок был в мелких-мелких трещинах, из распахнутого, затянутого марлей окна доносились шумы улицы: стук топора, гудки машин, детские голоса. Все было как прежде — руки, спина, ноги, и нога заживает, опухоль спала. Но странное дело: не возвращалось ясное, безмятежное настроение, владевшее им со времени последнего разговора с Ириной и теперь сразу исчезнувшее. Очнувшись на берегу и придя в сознание, он стал бояться, не смог спокойно смотреть на воду, впервые он подумал о смерти. Это было мучительное, неприятное чувство, не исчезавшее и во сне, потому что ему теперь часто снились Игрень, какой-то зеленый, холодный ветер и волны. Они мчали его, как щепку, затягивали вглубь, в непроходимые скользкие и липкие заросли, и он, начиная захлебываться и задыхаться, просыпался в трудном поту.

К нему заходили ребята — Афоня, Анищенко, Косачев, Ирина. Александр особенно ждал ее прихода, ждал нетерпеливо и сильнее, чем прежде, и она тормошила его, много смеялась, а он не находил слов, и смущался, и, вероятно, поэтому с облегчением встречал ее короткое «до завтра, Саша».

Впрочем, у Ирины всегда находился предлог остаться, и он никогда не прекословил, брал палку и выходил с ней на улицу; он почти точно угадывал время, когда она должна была прийти, и уже заранее начинал волноваться и готовился; она становилась ему все необходимее; вот и сегодня, ожидая ее, он взглянул на себя в зеркало, достал и надел чистую рубашку и вышел на улицу с легким и приподнятым настроением; он увидел ее издали и глядел на нее не отрываясь; она подошла, села рядом, и он, нащупав ее руку, слегка пожал.

— Я тебе пирожков с мясом принесла, — сказала она, — и роман Олдриджа, говорят, хороший. Что-то о войне. Отдай, пожалуйста, мою руку.

— Нет, ни за что, — сказал он.

— Послушай, Саша, — сказала она, — тебе не кажется, что я тебе иногда мешаю? Ты не обижайся, я давно хотела сказать об этом. Ты почти не слушаешь, о чем я говорю.

Подняв голову, он взглянул с недоумением и заметил, что ресницы у нее чуть вздрагивают; он хотел обнять ее и не смог. Опоздай Головин на несколько минут, подумал он, и не видать бы ему этих темных вздрагивающих ресниц, не слышать голоса, ее голоса, и не было бы этой теплой и послушной руки, она увидела нежность в его глазах.

— Ты знаешь, Галинка Стрепетова вернулась, опять здесь будет жить, — сказала она небрежно, напряженно глядя перед собой, туда, где тайга сливалась с небом.

— Да? — переспросил он подчеркнуто безразлично, сильнее сжимая ее руку, и ему и в самом деле было все равно, вернулась ли Галинка или нет, да и вообще есть ли она на свете; она ушла из его жизни, ничего не оставив, и теперь он сам видел, что их свел случай и Галинка была далеким прошлым, и ему не хотелось о нем вспоминать.

— Тебе по дому не требуется что-нибудь сделать, Саша?

— Требуется. Отнеси пирожки на стол, — попросил он и встал, ожидая.

— Хорошо, если тебе так хочется, я их отнесу, — сказала Ирина и пошла впереди; в доме было прохладнее, и она, положив кулек с пирожками и книгу на стол, помедлила и, хмурясь слегка, села.

— Я к тебе завтра попозже зайду, — сказала она, — мне обед на лесосеку везти. Чем ты вообще питаешься?

— Духом святым, — засмеялся он. — Можешь заглянуть в шкаф, вчера Афоня притащил медвежий окорок, могу половину пожертвовать.

— А он не испортится?

— Копченый, Афоня сам делает, в этом он мастер.

— Давай, — засмеялась она, и он, стараясь идти ровнее, достал из шкафа твердый, пахучий кусок медвежатины килограммов в десять, тарелку и нож и стал нарезать мясо, которое в равных, тонких ломтиках сразу меняло цвет, из темного становилось розоватым, как бы наполненным тусклым светом.

В окно были видны цепи сопок и дымящийся двухголовый вулкан. Ирина подумала, что они видят эту картину чуть ли не каждый день, и она им никогда не надоедает.

— Ты очень изменился после поездки, Саша, — сказала она, сдвинув густые темные брови. — Если бы я тебя не знала раньше… В самом деле, словно другой человек.

— Не обращай внимания, пройдет.

— Ты иногда кажешься мне старым-старым.

— Вот как, — Александр невольно рассмеялся и сразу же оборвал. — Знаешь, мне думается, человек действительно сложная штука, — сказал он медленно. — Он, понимаешь ли, кажется, вынужден порой сталкиваться с необъяснимым, даже стараться понять не стоит, все равно не поймешь.

— Что же это? — негромко спросила она, притрагиваясь к его руке.

— Ты только не смейся, — попросил он, пристально рассматривая ее тонкие сильные пальцы. — Простая и дикая вещь… понимаешь, смерть.

Сказал и почувствовал легкое, теплое движение ее руки.

— Я понимаю, — не вдруг отозвалась Ирина, глядя на него, и у нее были какие-то странные, далекие глаза, и ему показалось, что он уже хорошо знает этот строгий, немного грустный взгляд, что он встречал его много-много раз с тех пор, как помнит себя.

14

В этот же день в сумерки пришел Васильев, весь пропахший махоркой, неторопливый и какой-то помолодевший. Александр никого больше не ждал, готовил ужин, и в темном прямоугольнике двери фигура Васильева выросла бесшумно; выпрямившись, Александр запрыгал к нему на одной ноге.

— Павлыч… Пришел? — спросил он с плохо скрытой радостью. — А я думал — сердишься. Словно колдун: раз — из ничего и явился. Проходи, проходи, ужинать будем. Честно говоря, соскучился по тебе. Ну, здорово.

— Здравствуй, Сашка, здравствуй, зачем же на тебя сердиться, я этого не люблю. Хромаешь, чертушка?

— Это для важности, а так ничего. Страху я, правда, натерпелся, под водой-то схватило за ногу… Корягу притащило невесть откуда. Жуть… Садись, Павлыч, я пока поесть соберу.

— Ладно, ладно, не обращай внимания, сяду. Я к тебе просто так, на огонек по старой дружбе.

Васильев тронул порезанный во время бритья подбородок и подумал, что давно здесь не был, с тех пор, как не стало хозяйки; тяжело было приходить в запущенные углы, сразу напомнившие бы еще о каких-то надеждах, человек при всей своей мудрости невероятно глуп и даже за секунду до конца тешится розовой жижей, и все ему кажется, что без него мир пропал бы. Вот и сам он держался, держался, а вдруг прорвало, стал что-то вспоминать, придумывать, марать бумагу, но, слава богу, как говорят, нечистый изошел, и кончено. А женщина была хорошая, незаметная, в этом доме он привык, до этого ведь совсем с людьми не мог, здесь он находил некоторое облегчение, следил за неслышными хлопотами хозяйки, за ее неторопливой походкой; чувствуя его взгляд, она иногда оборачивалась, улыбаясь серыми глазами, у Сашки совершенно ее глаза, иногда даже не по себе от этого. А как она не любила, если он приходил пьяным, плотнее куталась в пуховый платок и уходила из комнаты, и он, пьяно посмеиваясь ей вслед, глядел поверх двери, на чучело белки, оно находилось там и теперь, и был запоздалый стыд за себя, за то, что она почти не знала его трезвым; видать, было у него это серьезно и глубоко, если даже он к Сашке не мог по-прежнему относиться, старался как-нибудь не остаться надолго вдвоем. Здесь, разумеется, был и другой предлог, он никак не мог простить себе того случая, когда смалодушничал перед жизнью, решил все разом покончить. Нехорошо это было, и Сашка с тех пор не мог его уважать по-прежнему. Человек, оказывается, меньше всего знает сам себя. А если разобраться по-настоящему, так что для него в жизни этот парень, спросил он себя, глядя на возившегося у плиты Александра. То время, когда они были привязаны друг к другу, давно прошло, у Сашки сейчас своя взрослая жизнь. А может, в этом и причина, сказал он себе неожиданно, он уходил в свою жизнь независимо от тебя, а тебе этого не хотелось; ты вдруг вообразил, что имеешь какое-то право на его жизнь и душу, а какое же это такое право, кто его тебе дал? И зря ты на него сердишься, парень как парень, звезд с неба не хватает, и, как бы ты ему ни объяснял, он все это поймет по-своему, не так, как бы этого хотелось тебе самому, и, следовательно, не стоит вообще заводить такой разговор. Ну, не хотел видеть, не приходил, и ладно, умели же они раньше быть рядом и молчать; хлопотавший у плиты Александр оглянулся на него, кивнул дружески, сказал, что картошка готова, и сдвинул кастрюльку с огня. В отверстие вырвалось пламя, и Александр придавил его кружком, отряхнул руки и подошел к столу.

— Тебе помочь? — спросил Васильев. — Давай что-нибудь сделаю.

— Ничего не надо, сиди отдыхай, — весело сказал Александр; он принес миску с огурцами, стараясь не шуметь, осторожно вытягивая больную ногу, опустился на стул и стал чистить селедку, и по комнате пошел пряный, приятный запах.

Александр, не поднимая головы, спросил:

— Слышал, Павлыч, кета пошла вчера… Говорят, Раскладушкин сорок три штуки привез, хочет балык делать. Нам бы тоже с тобой на зиму не помешало бы, нога у меня, видишь, уже действует.

— Можно, — сказал Васильев, — в самом деле, что-то мы с тобой обленились. Надо завтра вечером сеть починить, я ее с год не просматривал. Коптильню надо наладить, корья припасти.

— Да я помогу, — сказал Александр, ставя на стол дымящуюся, рассыпчатую картошку. — Вместе будем делать, знаешь, я от безделья опух. Хорошо, ребята не забывают. Вчера всей бригадой завалились с работы, дров наготовили, воды натаскали, Афоня хотел коллективно стирку затеять, — Александр засмеялся. — Пришлось отговаривать, я тетке Ульяне отдаю стирать, банщице.

Нескладный, в накинутом на нижнюю рубашку пиджаке, он придвинул к себе тарелку, у него был хороший аппетит, и он ел много и долго, не замечая доброго взгляда Васильева, затем о чем-то задумался, и Васильев сказал себе, что вот такие простые и по-детски ясные лица бывают у людей, когда они остаются наедине, и ему было хорошо от этой мысли; он неловко повернулся, толкнул ногой стул, и Александр, встряхиваясь, с полувопросительным, полунасмешливым выражением лица попросил дать ему закурить махорки.

— Прости, Павлыч, — сказал он затем. — Мы вот здесь о рыбе говорили, а я стихи недавно прочитал, забыл автора. Не то башкирский, не то татарский поэт, пишет о человеке, который шагает по звездам, и они похрустывают под его ногами, как галька. Правда, здорово?

— Правда, — согласился Васильев.

— Каждому своя дорога определена, ну и топай себе на здоровье.

— Учиться тебе надо, Сашка.

— Может быть, и надо, я сейчас не о том. Косачев говорил, что ты пишешь что-то такое… правда?

— Не знаю, разговор этот нестоящий. Так, баловство. — Помолчав, Васильев отчего-то оживился и спросил: — Помнишь, я тебе о своей жизни поведал, так сказать? Тогда мне все равно было, а потом я чуть язык себе не вырвал, я же до сих пор помню твои глаза. А я к тебе привязался, еще к мальцу, мне хотелось счастливой жизни для тебя, Сашка. После увидел, что опасаться мне нечего, но тут началось другое. Ты понимал меня, старался что-то сделать… и жалел.

— Брось, Павлыч, с чего это жалеть тебя?

— Подожди, давай уж начистоту, Сашка. Жалел, милый, жалел, и я чувствовал, как ты уходишь, тебе со мной тягостно стало. Ты начинал все больше говорить о Головине, о Косачеве, пожалуй, тебе еще не понять, когда уходит последний близкий человек. Он и рядом, и нет его.

— Но ведь я…

— Не надо, Сашка, ничего не надо говорить. Оно по-разному бывает в жизни. Плохо мне все это время было, никто мне не верил, пьяница, пропащий человек. А тут ты подвернулся, забавный ты был маленький, многое мне напоминал. В молодости мы все о детях не думаем, собой заняты, это потом, к старости, приходит. Ведь если с человеком все и обрывается, то зачем же тогда все в жизни? Нет никакого оправдания. И писать я начал от тоски, да ведь что из этого толку. Косачев меня смутил, у него какой-то свой прицел, по-моему, был. Он из особой породы, для него все остальные — глина, сырец, а сам он господь бог, нужно — пожалуйста вам, Адам готов, а захочет — Еву замесит.

Движением плеч Александр сбросил с себя пиджак, неловко похромал по комнате и, наконец, остановился, привалясь спиной к стене.

— Да ведь какой ты все толк ищешь? — спросил он. — Нравится — значит, и делай, что значит толк?

— Ты добрый, Сашка, — сказал Васильев, улыбаясь. — Может, ты и говоришь что думаешь, да ведь в другом беда. Ты знаешь такое слово — «графоман»? Не знаешь? Я так и думал. Графоман я, Сашка. Сколько их, графоманов, на свете… Хочу, да не смогу, понимаешь? И никогда у меня не получится, от тоски все это, эх ты, Александр Македонский… Не надо, ничего не надо. У меня, Сашка, хороший вкус на это дело, я ведь Толстого от корки до корки знаю. Я, брат, и над Достоевским плакал в свое время. Ты до таких материй еще не скоро дойдешь.

— Не знаю, отчего ты на Косачева так взъелся, — сказал Александр. — Что тут особого, может, он ничего и не думал. Ты много знаешь, много пережил, вот и заинтересовался.

— Вот уж не хватало мне свою жизнь наизнанку вывернуть перед равнодушными глазами, — быстро сказал Васильев. — Да и не верю я, что из этого что-нибудь сделать можно, и Косачеву не верю, что он может. Вот я напишу и сожгу, напишу и сожгу. Скорее всего и Косачев, конечно, не думал так вот поживиться за мой счет, да я уж теперь осторожный с людьми, ну их к богу, Сашка! А может, я этим делом сам себя хочу вокруг пальца обвести, почем я знаю? Ну, ладно, ладно, ты меня не слушай, я тебе тут наговорю семь верст до небес, и все лесом. Завтра сеть посмотрю — и за рыбой.

— Договорились, — сказал Александр тихо, и потом разговор у них был о мелочах, и они засиделись допоздна. И, проводив Васильева, проходя темным коридором назад, Александр прежде, чем войти в комнату, остановился в мгновенном напряжении, показалось, что за ним кто-то следит, ему даже послышался неясный, осторожный шорох, и он, рывком распахнув дверь в комнату, постоял, сдерживая дыхание, и начал раздеваться, пересиливая себя, и насвистывая песенку про кота, и уже посмеиваясь над собой.

Комната полнилась шорохами; он засыпал, просыпался, опять начинал дремать, ему приснилась Ирина, затем Васильев, затем никогда не виданная, залитая солнцем Москва, над которой на широких самодельных крыльях летал почему-то Афоня Холостяк; утром, открыв глаза, он долго лежал, вспоминая вчерашний приход Васильева и разговор с ним, но у него и весь этот день и позже, когда он уже свободно ходил по поселку и ездил с Васильевым ловить кету, сохранялось неприятное ощущение от разговора с Васильевым, но потом он об этом забыл.

15

В последний июньский день в Игреньске состоялось рабочее собрание, которое пошло непривычно и шумно сразу после речи представителя из треста Николая Николаевича Кузнецова, в которой он сжато и твердо обосновал необходимость увеличения плана лесозаготовок, прошелся по недостаткам, взволнованно, но достаточно сдержанно рассказал о начавшемся движении бригад коммунистического труда. Светлея глазами и улыбкой, он с воодушевлением призвал игреньцев поддержать славный почин страны и закончил под одобрительные, дружные хлопки. Довольный удачным выступлением, он, обтирая вспотевшую лысину клетчатым платком, неодобрительно косился на густо дымящий зал; ему удалось виртуозно обойти стороной все вопросы, касающиеся мероприятий по лесовосстановлению, и он с доверительной доброжелательностью поглядывал в сторону насторожившегося Головина, который ничего, конечно, не знал о договоренности Кузнецова с Почкиным не затрагивать на собрании спорных вопросов; сам Кузнецов не был уверен в поддержке обкома, и поэтому Почкин обещал уклониться от выступления.

Вел собрание Гринцевич, ему было непривычно и тесно за узким столом, и он, не скрывая, показывал свое недовольство, ворочался и сопел, и теснил Головина, сидевшего у него с одной стороны, и мастера центрального лесоучастка Назарова — с другой, до тех пор, пока не устроился удобно, как ему хотелось; кроме того, он весь день сегодня работал с зятем, ставили ему сараюшку для поросенка, кажется, ничего парень попался, здоровый и спокойный, и они вечером собирались посидеть; и теперь Гринцевич думал, что собрания надоели, и сейчас никому это не нужно, раз решено увеличить план — значит увеличить, и незачем людей для этого собирать.

В третьем ряду сидела почти исключительно молодежь; Александр видел сбоку жесткий, худой профиль Васильева, державшегося молча и сосредоточенно, он время от времени поворачивал голову, всматриваясь в зал; с другого бока у Александра сидел Афоня Холостяк, который, ерзая и толкая, мешал слушать.

— Не-ет, ты подумай! — говорил он возбужденно. — Бригаду назови как хочешь — коммунистической, социалистической. Но два кубометра — это два, а четыре — четыре. Дать вдвое больше! Нет, ты подумай!

— Да перестань ты, — остановил его Александр, — ну что ты не можешь спокойно минуту посидеть, беда с тобой.

В это время, покашливая, на трибуну вышел Глушко с широкой и спокойной улыбкой на лице; он начал откуда-то издали, обрисовал настоящее положение дел и перешел к возможности леспромхоза; его речь изобиловала шутками, и в зале то и дело начинали смеяться, особенно когда, отметив несколько случаев пьянства на работе, уже известных всем по последнему приказу директора, Глушко назвал ряд фамилий, и кто-то из женщин отчетливо проговорил:

— Им бы покрепче всыпать, а то что это — выговор. Пьяниц рублем надо бить, вот тогда и перемен жди.

— Ишь, ретива! Сама…

Гринцевич, глядя на графин перед собой, побарабанил по нему карандашом, и Глушко, недовольно переждав шум, продолжал уже более сухо и официально:

— Коммунистическое движение имеет глубокие корни, товарищи. Некоторые думают, что это, дескать, так, скоропалительная выдумка, — Глушко поглядел в сторону Афони Холостяка, который сразу же заинтересовался потертым лацканом своего пиджака и стал сосредоточенно его рассматривать. — В настоящее время коммунистическое движение приобрело новые качества, — повысил голос Глушко, — но вспомните, дорогие товарищи, первые коммунистические субботники, вспомните стахановцев. Там и зародились корни нынешних бригад коммунистического труда. Все вы знаете, что и у нас полгода тому назад появилась бригада коммунистического труда Иванова Григория Петровича, грузчиков с тридцать седьмого участка. Сегодня они в ночной смене, но все вы знаете — эта бригада лучшая в нашем леспромхозе, пожалуй, и в области. Вот у меня такая мысль мелькнула: почему бы тому же Архипову не подумать об этом? Архипов, Косачев, Анищенко, Красиков, Холостяк… Молодежь… Вот и была бы у нас бригада механизированной трелевки.

— А что? — встал Афоня Холостяк, одергивая пиджак. — Если взяться, нос ивановцам утрем запросто. Вот так-то!

— Вот и возьмитесь, Афанасий Демидыч, будет вам всем только почет да помощь.

— Возьмемся, не из пугливых. Как, Сашка?

Афоня, привлекший к себе внимание всего зала, жестикулируя, пустился в рассуждения, но ему не повезло: почти сразу же, едва-едва вошел он во вкус и стал говорить о пользе учебы, его прервал возмущенный женский голос, и его жена, маленькая, остроносая, встала и, адресуясь к мужу, спросила нарочито добреньким, сладким голосом:

— Афанасий Демидыч, я не ослышалась? Это тебя, дорогой муженек, в эту самую бригаду коммунистическую?

— А что, я у бога теленка съел? — удивился Афоня и развел руками, как бы приглашая удивиться всех, кто был перед ним, и женщина не выдержала.

— Люди добрые… вы послушайте! — сказала она подкупающе просто. — Да тебя не в бригаду, а в каталажку, сукиного сына!

— Мария! — Холостяк возвысил голос, но тотчас понял, что совершил грубую ошибку, хотел добавить примиряющее словцо, постарался улыбнуться, но было поздно; его Мария, всегда незаметная, немногословная, тихая женщина, рыбкооповский бухгалтер, окончательно взбеленилась и, не обращая внимания на строгое позвякивание председательского карандаша, пробралась вперед и оказалась рядом с мужем.

— Мария! — проговорил Афоня просительно и тихо, в то же время с веселым блеском в глазах от неожиданности и необычности положения, оказавшись в центре внимания и намереваясь все свести в шутку, но именно это его настроение окончательно вывело женщину из себя, и она, уперев руки в бока, поглядела на него в упор и даже с некоторым интересом, точно впервые увидела.

— Что Мария? — спросила она. — Я уже двадцать пять лет Мария, ты лучше расскажи, дорогой муженек, куда триста дел. Нет, ты не уходи, ты всем расскажи, как пропил, прогулял такие деньги. Триста за два дня!

— Ложь! — Афоня глядел на Александра, с трудом сдерживающего смех. — Обман! Кто угодно подтвердит — ограбили! Я не виноват, что в городе милиция такая, мышей не ловит. Впрочем, я потом с тобой поговорю, пошли, хватит, голову дома забыла, что ли? Очумела баба!

— Погоди, Холостяк, — прервал его Головин. — Ты чего расходился? Сам виноват, а Мария Семеновна правильно говорит. Миллионер какой нашелся, жене небось и на платье поскупился?

Сохраняя все тот же полушутливый, полусерьезный тон, Афоня сказал:

— Разговор семейный, прошу, товарищ директор, не вмешиваться. Пошли, Мария.

Мария не подчинилась, из дальнего угла донесся голос Мефодия Раскладушкина:

— Бабы теперь больно грамотные стали…

Ему не дали договорить, и Головин невольно рассмеялся.

— Видишь, во всяком деле нужна честность. Никто насильно не неволит, а живешь — не скрывай, не лги. А ты как думал?

— Ты его крой, Трофим Иванович!

— Попался, Афоня!

— Удружила жинка, ничего не скажешь. Ай да жинка! С такой не пропадешь.

— А чего ты скалишься? По-твоему — как? В зубы вам глядеть? Наблудил, а потом в кусты?

— Товарищи! Давайте соблюдать порядок! — могучий бас Гринцевича перекрыл веселый гвалт.

— Хватит, ребята, Афоня, хватит, освобождай сцену. К делу давай.

— Интересный разговор на пустяки сошел.

— Не пустяки это.

— Гринцевич, разреши мне, — попросил Анищенко. — Вношу предложение: не уводить собрание в сторону. Что за ерунда? Афанасия Демидыча потом обсудим, не последние триста в его жизни, о деле нужно говорить. Чего ржете? Ты чего, Сашка, молчишь? Или у тебя другое на уме, не дождешься, пока говорильня кончится?

Гринцевич звякнул карандашом.

— Полегче…

Анищенко повернулся в его сторону, поглядел себе под ноги, зачем-то тщательно растер подошвой валявшийся на полу окурок и вздохнул.

— Прошу лично мне рта не зажимать.

Гринцевич, наблюдая за ним, усмехнулся, но промолчал.

— Поступок Холостяка, чего тут… Но это еще не предмет серьезного обсуждения.

— Ближе к делу, Анищенко, не умничай, мы и без того знаем, что ты десятилетку окончил.

— Правильно, довольно воду толочь, что, до полночи здесь сидеть?

Отмахиваясь от назойливых голосов, Анищенко повернулся к президиуму.

— Тут времени жалеть нечего, о деле говорю. Вот, например, экономия. На заводе материал экономят, а наш материал — тайга, а как мы с ней обращаемся? Поглядеть после рубки на лесосеку, подумаешь, Мамай со своим войском прошел. Что? Старые лесосеки зарастают осиной — никому не нужным деревом. А ценные породы исчезают, они, как все дорогое, растут медленно. Жди два столетия, пока они возобновятся. Два столетия! Мы же, как варвары, оставляем разрушение. Лес принадлежит будущим поколениям так же, как и нам. Если бы вы знали, дорогие мои, — он задумчиво, мечтательно прищурился, — что значит каждая бросовая щепка, каждая веточка. Эт-то такой замечательный спирток и сорочка на белом женском плече, да и не только на женском, на мужском тоже. И разве не нужно нам бороться? Разве не можем мы брать от тайги все, что она дает? Все отходы сжигаем, пни гниют, заражают молодую поросль болезнями и насекомыми. С этим надо кончать, давно, товарищ Кузнецов, назрело. В колхозе, снимая урожай, тут же начинают готовить поле под новый посев; у нас должно быть так же. Такой вопрос нужно ставить перед обкомом, если надо. Мне хотелось бы услышать мнение главного инженера, товарища Почкина, и очень жаль, что на собрании его нет. Многим из нас очень хотелось услышать товарища Почкина и узнать, чем именно ему не нравятся опытные участки и почему он так успешно с ними борется. Губить будущее мы не имеем права. Не знаю, как в других леспромхозах, а у нас для этого есть большие возможности.

— Для чего? — спросил кто-то с явным желанием повеселиться. — Губить будущее?

Анищенко равнодушно повел глазами.

— Нет… Сберечь его, разве до тебя дойдет? Бестолковому нечего переспрашивать, все равно не поймет. Больно уж по-хамски все у нас получается.

— Ну, ну, потише, браток, я тебе не министр, ты съезди, выложи ему правду-матку на стол.

16

Когда опять взял слово Кузнецов, Головин, устраиваясь удобнее, отодвинул стул подальше. Похвалив Анищенко за выступление, Кузнецов, однако, тут же указал на неограниченные запасы леса в стране, на его ежегодный прирост, всегда превышающий заготовки, и стал говорить о более медленной, безболезненной перестройке леспромхоза.

Чей-то совсем мальчишеский голос прервал его словами, явно где-то вычитанными, что расточительность никогда не была признаком ума и богатства, и Кузнецов смешался; Гринцевич в который раз уже тщетно призывал к порядку; Головин, чувствуя на себе упорный взгляд Глушко, хмурился. Все, о чем говорил инспектор, ему было хорошо знакомо, точно такими доводами в пятьдесят первом году разгромили в Северогорске его проект. Вот, вот, думал он, невозможность соединить лесохозяйственные и лесопромышленные функции без ущерба для роста производства, нехватка людей и средств, ведомственные препятствия и что еще? Много чего еще. Кузнецов почти дословно повторяет свои заношенные мысли; он высказывал их и тогда, при обсуждении проекта, как видно, утруждать себя зря не любит и думает, что и этого вполне для жизни достаточно. Ну конечно, самое главное, быть стабильным и не надоедать тем, кто повыше, и счастье обеспечено. Но если сейчас выступить при всех, отхлестать — смертельно обидятся эти радужные, полные щечки, потом неприятностей опять не оберешься; начнет везде втыкать палки в колеса, пакостить на каждом шагу, и все под высоким прикрытием заботы о государственных интересах. Есть такие, всю жизнь успешно прожили, говоря высокие слова, если внимательно вдуматься, не принося никакой пользы; будь его воля, он бы ссылал таких куда-нибудь в специальную колонию, где бы они полностью обеспечивали хотя бы себя. Ну что он несет, что он несет?

Головин с ненавистью поглядел в круглый затылок Кузнецову, который, словно почувствовав этот тяжелый и долгий взгляд, поднес к глазам часы, всмотрелся близоруко и сказал:

— Я, товарищи, заканчиваю. Мне кажется, вопрос ясен, у каждого в жизни есть свои прямые обязанности, и попусту дискутировать вряд ли стоит, все утомлены, завтра рабочий день. Наша лесная промышленность — добывающая, остальное — лишь приложение. Больше леса — больше новых жилищ для советских тружеников, больше бумаги, валюты, технических спиртов и так далее и так далее. Вот наша святая задача, и я думаю, оспаривать ее кому-либо трудно и незачем.

Он сел, приятельски улыбнувшись Головину, и тот, никак не отвечая, встал с затвердевшим лицом, попросил слова и, когда Гринцевич кивнул, подошел к фанерной, скверно выкрашенной трибуне и заговорил. Разумеется, ни Кузнецов и ни Почкин не были единственными и тем более главными противниками, и вопрос был гораздо шире, чем борьба с какими-то отдельными конкретными лицами (Головин подумал об этом, еще слушая Кузнецова), но он мог сейчас высказать свои мысли только ему, тому же Кузнецову, он сознательно ничего не стал говорить о производственных делах, о плане, а сразу перенес разговор в другую сферу. Он почему-то думал, что его непременно поймут, если не все, то многие. Кузнецов был для него в этот момент вообще средоточием неприятностей и неудач. Не глядя в сторону Кузнецова, он бросил в зал первые отрывистые и резкие слова, сказал о запасах промышленного леса в крае, о том, что их хватит лишь на пятьдесят лет при планомерном, ограниченно допустимом росте заготовок, но потом лесную промышленность в долине Игрень-реки придется свертывать и завозить древесину из других районов страны. Но это в том случае, подчеркнул он, если лесовосстановление будет двигаться прежними темпами, если положиться только на природу.

— На месте ели и лиственницы — ценных промышленных пород, — если не вмешается человек, вырастут осина, береза, ольха. Вот что мы будем иметь через пятьдесят лет. Уже сейчас необходимо бить в набат. Финансовые затраты невелики, со временем они окупятся. Да, здесь обычное рабочее собрание, Николай Николаевич, но кто и когда установил для рабочего человека, подлинного хозяина своей земли, нормы «от» и «до» в оценке любого положения в стране и вообще в жизни? Я лично считаю, что рабочие, поднимающие вопрос о более бережном обращении с тайгой, честные люди, они совершенно правы. На территории нашего леспромхоза можно провести первые опыты в этом деле, у нас много молодежи, грамотной, жаждущей интересных дел. Мы при желании горы сдвинем! Наступает время, когда любая работа переходит в творчество. Старожилы знают, что такой вопрос ставился нами лет десять тому назад.

Он назвал несколько фамилий, мало кому известных. Одни уехали, других не было в живых. Андрей Кортаков… Головин помедлил.

Лучший друг, инженер по лесоустройству — в сущности, это была его идея… Бессонные ночи, споры.

Головин обвел взглядом притихший зал, заметил напряженное лицо Ирины, сидевшей неподалеку, и неприметно ей улыбнулся, ободряя и поддерживая, говоря улыбкой, что волноваться и переживать за него не надо и незачем, что выпадали куда более сложные и трудные времена и что он тогда был моложе, незащищеннее, а теперь другое дело.

— Да, да, — сказал он, возвращаясь к своей основной мысли. — Леспромхоз примерно на территории десяти тысяч квадратных километров может работать, Николай Николаевич, вечно. Очень крупный леспромхоз. Но для этого нужна лесохозяйственная революция, которая, конечно же, сама собою не случится. Вы правы, леса нужно все больше, но, простите, его запасы далеко не безграничны, тайга отступает в труднодоступные места, человек не то что должен, понимаете, обязан прийти на помощь природе. Нужно установить строжайший контроль государства, связать вырубку и восстановление и передать эти функции в одни руки. Может быть, лесхозам, усилия которых главным образом должны быть направлены на восстановление гарей и старых вырубок. Сейчас через каждые двадцать пять — тридцать лет леспромхоз вынужден перекочевывать на новое место. Опять требуются новые дороги, новые поселки — все старое летит псу под хвост. Для лесопромышленности нужно составлять планы не на пять, не на десять лес, а на столетие. Представьте себе, товарищи, леспромхоз, работающий на той же территории сто лет. Постоянные лесные городки, сеть постоянных дорог, окультуренные таежные массивы без гнуса и комаров — бича наших дней. Комбинаты по переработке древесины не только деловой, но веток и корней. Ткани, одежда, корм для скота — все, что нужно человеку. Зеленые города будущего. Химера? Утопия? Нет. За нами первые шаги. Вполне возможно, что бригады коммунистического труда в лесной промышленности должны положить начало и этому.

Головин оглянулся; Гринцевич пододвинул ему стакан с водой, и он, взяв его, повертел и поставил назад, развел руками.

— Что ж, товарищи, мое выступление затянулось, может показаться не по существу, но вопрос важный, и я, как говорят завзятые ораторы, закругляюсь. Тут очень дельно выступал Анищенко. Пора, давно пора подойти к делу посерьезнее. Главного инженера, к сожалению, нет, я посылал узнать перед началом. Говорят, он еще не успел вернуться из тайги. Можете мне поверить, я разговаривал с Вениамином Петровичем не раз и не два, а доказать ему что-либо не смог. Ему это почему-то кажется лично моей причудой. Может быть, здесь все сложнее, чем я думаю, но это вопрос другой, из области психологии и человеческих отношений, не будем здесь его разбирать. Сейчас мне хотелось бы сказать одно: рожденное жизнью очень скоро становится необходимостью и законом, и тут не отмахнешься так просто. Рано, поздно ли — необходимость свое возьмет.

Все время чувствуя на себе взгляд Кузнецова, сидевшего напротив в первом ряду, Головин слегка покосился в его сторону; тот больше не улыбался, глядел перед собой, положив руки на стол и сцепив их пальцами.

— Хватили, Трофим Иванович, — послышалось из глубины зала, и Головин по голосу узнал длинного Федьку-матроса. — У нас рукавицами никак не обеспечат, а вы — на сто лет! Об этом пусть Иисус Христос со своими апостолами размышляет.

— Радио нет на четырнадцатом!

— А столовой? Одинокому человеку поесть негде.

— Кончай! Не скулите! Вопрос особый. И верно, кому-то надо начинать.

— Это же интересно! Тебе бы, Федька, только нюнить.

— Человек дело говорит…

Вслушиваясь в хлесткие и беспорядочные выкрики, Александр расстегнул ворот рубашки: в помещении было душно, хотя окна были открыты и по залу время от времени прогуливались ветерки. Пожалуй, нужно было бы и самому что-то сказать, ну хотя бы то, что жизнь и через сто лет не кончается, да и что такое сто лет? И Мишка посматривает на него довольно выразительно; дело тут, конечно, не в столетиях, а в том, что между Головиным и Кузнецовым идет своя борьба, и Головин, несомненно, прав, вот об этом и нужно сказать; он, готовясь и стараясь задавить в себе неизвестно почему подступившую неуверенность, стал слушать, что говорит, навалившись на трибуну и вскинув темный кулак над головой, один из рабочих, но в тот самый момент, когда темный кулак опустился и оратор, покашливая, отошел от трибуны, появился главный инженер; чуть опередив Александра, он еще в дверях энергично поднял руку и сказал:

— Председатель, прошу слова!

В президиуме зашевелились, Головин приподнял голову, но остался сидеть с тем же выражением лица, только придал ему ожидательное, слегка ироническое выражение, словно хотел этим сказать, что он заранее знает все, о чем будет сейчас сказано, и сам он сидит и слушает лишь по обязанности. Он вдруг понял, почему прошел по залу шорох и говорок, почему до сих пор он и сам нет-нет да и чувствовал беспокойство, словно потерял привычную и дорогую вещь. Несколько раз он даже похлопал по карманам; портсигар был при нем, автоматическая ручка тоже, но беспокойство не проходило, и вот при появлении главного инженера все стало на свои места. Собрание без Почкина? Как же можно, никак этого нельзя, чтобы без Вениамина Петровича, это его стихия — председательствование, речи, непрерывные реплики… Не успел он появиться и взяться за края трибуны, выставив острые локти, как и ему самому, вероятно, и многим другим показалось, что собрание вот именно теперь только начинается.

У Вениамина Петровича ко лбу прилип завиток волос; извинившись за опоздание, он быстро оглядел зал, встретился с пристальным взглядом Ирины и, отметив про себя выжидающую тишину, понял, что до этого говорили о нем; он слегка покосился на президиум; за день он устал, только час назад удалось ликвидировать неожиданно вспыхнувший на дальних лесосеках пожар, о котором он не имел возможности сообщить даже по телефону. А перед этим он провел осмотр машин на центральном участке, были бесконечные разговоры, а здесь, несомненно, выдвигаются проекты, отвлекающие от главного дела, подумал он, здесь ожесточенные дебаты и на все лады склоняется его имя. Нет, Головин не тот человек, не ему стоять во главе современного производства, слишком для этого странен и лохмат, и сколько ты с ним ни живи плечо в плечо, никогда не будешь знать, что ему взбредет в голову в следующую минуту. Вторично окинув зал глазами, теперь уже более сдержанно и спокойно, он почувствовал мгновенное замешательство, ему вдруг захотелось махнуть рукой, отойти от трибуны, пусть бы делали что хотели и как хотели, но это была всего лишь минутная слабость.

Никогда, ни раньше, ни после, игреньские лесорубы не слышали такой речи; объясняя вначале причину своего опоздания, Вениамин Петрович сказал о недостаточном соблюдении правил пожарной безопасности многими рабочими и, взглянув в сторону Архипова, назвал его имя — трактор при последнем осмотре оказался без искроулавливателя. Главный инженер не называл Головина, но все сразу поняли, что речь пошла о нем. То, о чем рассуждали не вполне ясно, о чем говорили не совсем уверенно, как-то сразу выплеснулось открыто и прямо, и у многих от этого прошла сонливость и глаза начали озадаченно поблескивать. Маленький человек, плечи и голова которого еле виднелись из-за трибуны, бросал в зал фразу за фразой, факт за фактом своим звучным голосом; все или почти все перестали замечать его маленький рост, и Вениамин Петрович сам чувствовал, что он сейчас говорит хорошо и убедительно и что его слушают с одобрительным вниманием; всегда осторожный и сдержанный, он ощутил приближение того предела, за который он почти никогда не рисковал переступать (вернее, до сих пор — никогда), и ему от этого было непривычно, он уже понял, что сегодня скажет все, ведь надо же когда-то показать себя во весь размах. Головин тут либерализм развел, какие-то сомнительные идеи от молокососов слушает, вот как раз и надо дать бой, пусть и в области об этом узнают. Он говорил, и в то же время в нем шла утомительная и сложная работа, он как бы шел по острому лезвию, разделившему два разных пространства, стараясь не покачнуться ни в ту, ни в другую сторону, и от этого его захватили острые и непривычные ощущения, и, чтобы сосредоточиться, с ними приходилось, в свою очередь, бороться.

— Я знаю, товарищи, после этого мне трудно будет работать с Трофимом Ивановичем, но я коммунист и скажу все. — Он оглядел тускло сливающиеся от слабого освещения и табачного дыма лица в зале, помедлил и продолжал: — Не примешивается ли в планы Головина нечто личное? Все мы знаем: человек слаб и может ошибаться, главное — вовремя заметить и удержать. Я часто задумывался, мне порой казалось, что Головин очень много сил отдает чему-то лишнему, постороннему, словно все время хочет обратить внимание на себя, поднять вокруг себя нездоровый шум. Мне кажется, что и отношения Трофима Ивановича с некоторыми молодыми рабочими носят несколько нездоровый характер. Разумеется, я отдаю должное широте ума Трофима Ивановича, но подчас он мне кажется фантастом. Мы еще не настолько богаты, чтобы позволить себе жить с таким размахом, еще то время не наступило. И потом, ей-богу же, товарищи, что у нас здесь — рабочее собрание или сессия Верховного Совета СССР?

— Что вы нас уж такими пешками считаете? — сказал Александр. — Верховный Совет тоже не с потолка решения и законы принимает.

Почкин удивленно остановился, повернул голову в ту сторону, откуда раздался голос, но отвечать не стал; как бы подчеркивая, что неожиданный выпад из зала не заслуживает никакого внимания, он продолжал говорить дальше; не упоминая о проекте и планах Головина, он разгромил их прежде, чем многие поняли.

В отличие от Головина он говорил о простых, до зарезу нужных вещах, о необходимости повышения заработков, о недостатке запасных частей для машин, о ремонте бани, об изношенности машинного парка, о необходимости замены старых машин новыми, и поэтому в зале медленно и неуклонно нарастало одобрение, и это понимали и в президиуме, чувствовал это и Почкин. В конце концов все знали, сколько сил отдает главный инженер делу, не виноват же он, что в некоторых вопросах расходится с директором, да он не пытался свалить на кого-нибудь ответственность за неурядицы, он лишь указывал на недостатки и призывал подумать в первую очередь именно о них.

— Правильно, Вениамин Петрович! — раздалось из глубины зала, где табачный дым был особенно плотным и отсвечивал зловещей зеленью. — Здесь уже говорили — из мечты супа не сварить.

— Тише!

— Чего там! Правильно говорит! Что мы — леспромхоз или институт? Нам хотя бы свои дела разгрести, и без того сыты по горло, пузыри пускаем.

Главный инженер поднял руку.

— Тише, товарищи! И то нужно и другое. Но, хочу я подчеркнуть, отправляясь в дорогу, человек должен хорошо снарядиться, и вот тут-то…

Он разделил людей на реалистов и утопистов, сказал, что мир подчинялся и подчиняется законам реальности и без реального, трезвого взгляда на вещи можно завалить выполнение плана и потерять знамя обкома и облисполкома.

— Вместо совершенствования своих трудовых навыков некоторые молодые рабочие начинают искать пути полегче, — сверкнув глазами, сказал Почкин, сам чувствуя, что начинает уставать от долгой речи и напряжения и что пора остановиться, не ожидая, пока впечатление начнет притупляться. — Нужно серьезно разобраться, что за этим стоит. Группа трактористов во главе с тем же Архиповым носится с новой и, по-моему, слишком преждевременной утопией о чем-то вроде самоуправляющегося участка, а ведь давно известно, что, протягивая руку к логарифмической линейке, нужно выучить хотя бы таблицу умножения. Вспомните, как тот же самый Архипов чуть не угробил лесовозную машину! И все по одной причине — обратить на себя внимание. Я не говорю…

— Ерунда! — раздался глуховатый голос Глушко. — Я, например, думаю иначе, Вениамин Петрович.

Почкин, не поворачивая головы, стоя неподвижно и сосредоточенно, сказал:

— Я кончаю, и позвольте мне, товарищ Глушко, остаться при своем мнении. Все наши силы должны быть брошены в данный момент на выполнение плана.

Александр, давно сжимавший кулаки в карманах, вскочил на ноги.

— Гринцевич, прикинь пару минут!

— Хватит!

— Полночь скоро — с ума сойти.

— Да пусть скажет.

— Хватит! Наговорили сорок коробов. Завтра не отдыхать, работать.

— Я не буду говорить длинно. Две-три минуты. Я только хочу сказать, что мы не против бригады, но наше предложение об участке пусть все-таки рассмотрит партком — собрание действительно пора кончать. Вениамин Петрович говорил много и красиво, я так не умею. А вот приведенные им факты только оболочка правды. Не верю я ему, слишком он кругленький, как куриное яйцо. — Растерянно переждав неожиданный всплеск смеха в зале, Александр, глядя сверху вниз на затылок Афони, шевельнул руками, затем торопливо спрятал их за спину. — Есть правда, Вениамин Петрович, а есть видимость правды. Пусть будет бригада, но такая, где мы сами все… Нам не надо учетчиков, механиков и прочих, людям верить надо, мы требуем, чтобы нам верили.

— Правильно-о! — тотчас выкрикнул Афоня Холостяк. — Пусть в парткоме обмозгуют, а потом решим на другом собрании.

— Товарищи!

— Что? Опять сначала?

— Вношу предложение. Нерешенные вопросы перенести на очередное собрание.

Почкин стоял у трибуны и, склонив голову, слушал со спокойным лицом, и Александр впервые почувствовал холодную и расчетливую силу этого человека. Он требует план, и формально он прав, против этого трудно возразить. Они сейчас остались как бы один на один, и никто, кроме Ирины, не обратил внимания на их молчаливый поединок, но и она не могла представить себе всей сложности охватившего Александра чувства; Почкин, низенький, стареющий и бодрый человек, всегда собранный, подвижный, утомительный в своей педантичности, был хорошо знаком и раньше, но сейчас из-за его привычного облика проглянуло нечто другое, гораздо большее. Оно не умещалось в обычные представления о Почкине и было незнакомым, было враждебным и скользким — нельзя ухватиться, выдернуть и выставить перед всеми.

«Вот леший», — подумал Александр опять с некоторой растерянностью и, опускаясь на место, толкнул елозившего рядом Афоню. Собрание сильно затянулось, его решили отложить до следующего выходного, но расходились не слишком охотно, и в темных улицах поселка долго слышались голоса.

17

Протолкавшись к выходу, Александр взглянул на часы, было поздно, около одиннадцати. Уже через несколько минут после своего выступления он посмеивался над своей горячностью, мало ли было и будет подобных стычек? Ну что Почкин? Не могут все думать одинаково, его право, в таких случаях нельзя давать себе волю — додумаешься черт знает до чего, кажется, он наговорил всякой чепухи, теперь Почкин занесет его в особый разряд, но и это не так уж важно. Они договорились с Ириной сегодня вечером встретиться, и он, кажется, все испортил, хотя уже не мог без нее, и думал о предстоящей встрече весь день, и забыл только под конец собрания, во время выступления главного инженера.

Александр постоял с Косачевым и Афоней, сильно рассерженным выступлением жены и потому настроенным к долгим рассуждениям о семье, и о женщине, и вообще о жизни человеческой. Он стал советовать Александру никогда не связывать себя семейной обузой, но тот почти не слушал его. И Косачев, воспринявший собрание по-своему, тоже молчал. Но к Афоне прислушивался внимательнее, чем раньше; он уже хорошо знал Анищенко теперь, еще лучше Головина, временами они вызывали в нем усмешку, они слишком много говорили о плане, о кубометрах и машинах; недавно он попытался поговорить об этом с Васильевым, и тот, выслушав его, равнодушно пожал плечами.

— А чего же ты от них хочешь? — спросил он, рассматривая Косачева и пытаясь понять, в самом ли деле тот думает так, как говорит. — У нас вообще в небесах привыкли летать, а надо бы для первого раза по земле ходить научиться. Что тебе еще от этих людей надо? Это их жизнь, их дело, им философствовать по-высокому некогда. Они Платона да Канта не знают, зато в них спасение, если хочешь, нравственное для народа, вот именно в такой жизни. Это как основание для высокой пирамиды, а в любой фундамент кладут самый прочный материал. Общество, брат, тоже организуется не по какому-либо капризу, пусть даже гениальных провидцев, оно все по тем же законам природы организуется, в фундамент материал идет потяжелее, чтобы все сооружение не опрокинулось. А если верхушка начинает перетягивать, вот тут-то все и рушится. Что ты на меня так смотришь?

— Я? — спросил Косачев. — Да ничего, просто стараюсь понять тебя, Иван Павлович. Не совсем, конечно, верно насчет общества, в этом отношении идея, по-моему, много значит…

— Ну, это ты как хочешь понимай. А я тоже по такому закону сляпан, иногда начинает башка перетягивать, вот и пошел в крен, как говорят матросы.

— Вероятно, оно и так, — сказал Косачев с легким сомнением в голосе, которое можно было отнести и за счет слов Васильева и за счет того, что он сам, Косачев, говорил сейчас. — Только стоит ли их так идеализировать?

— Давай подсчитывай их болячки, только сначала выясни, для чего ты это делаешь. У них болячки иного рода, чем у тебя, лечить разно надо. А соревнования ты все равно не выдержишь. Ты здесь никого не любишь, это я не в укор тебе, любить ты не можешь; ты здесь чужеродная примесь, дорогой мой.

Васильев говорил что-то еще и, очевидно, был в этот час не в настроении; пожалуй, он считал себя в этом медвежьем углу умнее всех, чем-то вроде оракула, он и говорил иначе, чем всегда, подумал тогда Косачев, и кажется, он не терпит даже намека на соперника, и хотя это смешно, но понятно. У каждого есть свой заветный уголок жизни, где он, пусть даже только в собственном мнении, первенствует.

И Косачев сейчас, стоя с Афоней и Александром и слушая Афоню, вспомнил об этом разговоре и опять стал думать над ним; поселок между тем успокаивался; как всегда, по ночам становилось прохладнее; у склада брехали собаки, оттуда порой доносился неприятный, раздраженный визг.

Обиженный невниманием к себе Александра и Косачева, Афоня, не показывая этого, весело сказал:

— Конечно, разве к старшим теперь будут прислушиваться?

— А ты уже в старики записался? — спросил Александр.

— Постарше тебя, побольше видел белого света.

— Ладно, не злись.

Мимо молча и быстро прошли Головин с парторгом и Кузнецовым, за ними показался Васильев и, увидев Александра, спросил:

— Пойдем?

По пути закурили и некоторое время шли молча; Александр слегка подволакивал ногу.

— Дождя бы надо, даже комары передохли, вроде и непривычно.

Александр улыбнулся, затер ногой недокуренную папиросу.

— А ты выступил правильно, — сказал Васильев. — Этот наш Почкин, я тебе скажу, любопытный деятель.

— Да что я выступил… Такой вопрос одним выступлением не решишь.

— Все же… И Анищенко разошелся, молодцы!

— У него другое дело, умный парень, да ведь что мы все против Почкина. Почему же он Головина-то нисколько не боится, а, Павлыч? Я как-то не задумывался раньше, тайга и тайга. Но Почкин-то… вот никто не ожидал от него.

— Тут ясно. В опыте ему не откажешь, да мы и не знаем, как там у Головина в верхах дела. Может, Почкин что-нибудь такое унюхал и пошел в открытую.

— Как сказать… Не похоже на него, он ведь сроду ни с кем не ссорился. Спокойной ночи, Павлыч, — заторопился Александр, взглянув на часы. — До свидания, ребята, мне сюда, дело одно есть.

— Опять? — спросил Васильев, подумав о Галинке.

Александр, сразу же поняв, поднял глаза к небу, где были частые и острые звезды, ему не хотелось отвечать, и он тронул ногой светящийся гнилой пень рядом, несколько гнилушек отскочили, рассыпав по земле голубоватый, таинственный свет, и он вспомнил что-то из школьных времен, что-то о фосфоре.

— Нет, Павлыч, — сказал он тихо, — с тем кончено. Ты меня прости, пойду. У меня дело одно есть. Понимаешь, ребята ждут, мы там хотели…

— Ладно, ладно, не ври, — недовольно оборвал Васильев, — только ты, смотри, посерьезней будь. Это тебе не Галинка, я тогда тебе первым руки не подам.

— Почему же это ты мне руки не подашь? — спросил Александр, засмеялся и пошел, думая о словах Васильева и сердясь на него. Может, это и нехорошо, что у него так получилось с Галинкой, но в конце концов, что каждому в это дело соваться? Его сейчас больше занимало другое — придет Ирина или обманет, ему почему-то казалось, что она не придет, и где-то, не сознаваясь, он даже хотел, чтобы она не пришла, он боялся этой встречи.

Еще издали рассмотрев белое платье, он пошел медленнее, придумывая, что ей сказать, и одновременно радуясь, что она все-таки ждет его вот уже больше часа, нужно ему было сидеть на этом собрании, слушать долгие речи, в которых каждый хотел быть умнее другого. Впрочем, не то, не то, при чем здесь собрание, просто он боялся этой встречи и только в последний момент решился. У него под ногами скрипел песок, и он, стараясь ступать легче, подошел к ней совсем близко незамеченный, и в нем проснулись ощущения детства, какой-то свободной, бесхитростной игры; он сам поразился остроте этого далекого ощущения, подкрался и сжал сзади ее голову ладонями, не давая ей повернуться, и стоял с сильно забившимся сердцем.

— Саш, а нас только двое, ты чувствуешь? — спросила она неожиданно. — Ты послушай, река… Ты знаешь, я не хотела приходить, я тебе честно скажу. Мы вообще должны поговорить.

— О чем нам еще говорить, Ирина, — сказал он, отпуская ее. Она закрыла ему рот ладонью, придвинулась совсем близко, он мог бы сейчас делать с ней все, что угодно, у него сейчас было безошибочное понимание ее и того, что с ней происходит, и оставалась лишь какая-то мешавшая тень, мелькнувшая в ее словах, и это его удерживало; и она со своей стороны понимала его и даже как-то жалела, но в ней была твердая уверенность сказать ему все, и только в последний момент что-то переместилось и спуталось; и, вглядываясь сейчас в его темное лицо, она, отняв руку от его горячих губ, с испугом подумала, что не надо ничего говорить, она пришла сюда, и этим все сказано; вот она стоит перед ним со странным чувством собственной беззащитности и обнаженности, и это должно было быть, ее всегда тянуло к нему, и в этом нельзя разобраться до конца.

— Я о тебе с Галинкой думала, — сказала она неожиданно и от этого сразу обретая твердость и радуясь, что наконец-то она это сказала, разрушив непривычное состояние собственной покорности и даже обреченности.

— Не надо, Ирина, — услышала она его голос, — понимаешь, никакой Галинки больше нет, понимаешь, ее нет.

— Я понимаю, я должна была это сказать.

— Теперь тебе легче? — спросил он тихо, почти нежно, не слыша себя и не понимая того, что говорит.

Ирина не отстранилась, когда он опустился на колени, прижался к ее коленям лицом и все повторял: «Я не могу больше так… не могу, не могу…» — «Брось, Сашка, брось, — попросила она слабо, не в силах шевельнуться, — брось, что ты делаешь?», — и у нее перед глазами неясно поползло небо, и потом всю ее пронизала живая, освобождающая боль, и она невольно, почти без голоса вскрикнула, и вслед за тем где-то недалеко хрипло и неприятно потревожила ночь гагара.

— Сашка, я умираю, — прошептала Ирина в мучительном и неповторимом ожесточении к себе, не в силах открыть глаза, чтобы опять увидеть пугающе ссыпавшиеся с неба звезды.

Утро застало их на том же каменистом, замшелом уступе над рекой, среди тайги, подступавшей со всех сторон; сначала прорезались ее неровные вершины, и в низких местах стал редеть туман, а когда солнце вышло совсем, как-то все раздвинулось, и сопки проступили вдали совершенно отчетливо, и река засветилась голубоватой зеленью. Александра разбудил тоскливый крик чайки, он скосил глаза и совсем рядом увидел ее лицо, во сне оно было беспомощным и чужим. Осторожно высвобождая руку из-под ее головы, он приподнялся; солнце начинало греть.

— Ты не спишь? — услышал он голос Ирины и склонился к ней, глаза у нее были сонные, с синеватым отливом, и, вероятно, от такой их близости тихо закружилась голова.

— Здравствуй, — сказал он, пересиливая себя, шевеля пальцами, погружая их все глубже в мягкий прохладный мох и чувствуя под ним сырую, неглубокую землю.

— Доброе утро, Саша.

— Ирина… мы ведь все на свете с тобой проспали, попадет теперь, не боишься?

— Сашка, болтун… Я ничего не боюсь, понимаешь, ничего. А ну перестань, — приказала она. — Ты что так смотришь?

— Я не знаю…

— Не надо, Саш, сейчас не надо. Понимаешь, мне так хорошо, я же никуда не уйду теперь.

— Хорошо, — с усилием сказал он и, радуясь тому сильному, другому, что сегодня, вот сейчас, появилось в нем, и борясь с ним, с этим другим в себе, он опять лег на спину рядом с Ириной и сразу увидел над собой чайку, она носилась стремительными кругами, и порой подлетала совсем близко, и была с ослепительно белой грудью и узкими длинными крыльями, в которых тоненько посвистывал ветер.

— Спасибо, — тихо сказала Ирина и положила руку ему на грудь, и Александру сделалось светло и просторно.

— Ты знаешь, — сказал он, — я сегодня на работу не пойду, и твой отец обязательно штраф влепит.

— К чему это ты? — приподнявшись на локоть, она глядела ему в лицо, потом осторожно, одним пальцем провела ему по бровям и вздохнула: — Смешной ты, какое это имеет теперь значение.

— Я не знаю, — сказал он тихо, — это я просто так, что в голову пришло.

18

— Папа, ты можешь поговорить со мной?

Головин поднял тяжелую голову, сдвинул брови, глядя на дочь отчужденно и тяжело.

— Папа, прости меня… Я так счастлива. Не ругай меня, папа, я люблю его, мне нельзя без него.

Она стояла перед ним, понятная, своя, очень близкая, но уже чужая, и он, вздохнув, отвернувшись, не сказал того, что хотел сказать.

— Ты была у него? — спросил он, не глядя, потирая рукой шрам на подбородке.

— С ним. — Ирина не опустила глаза.

— Смотри, дочка, парень он неплохой, конечно, но молод, впереди — армия, институт, ведь знаешь…

Головин оборвал на полуслове, он подумал, что есть вещи, в которых не убедишь.

— Когда ж свадьба? — спросил он, стараясь улыбнуться и напряженно прислушиваясь к тихому гудению комаров за распахнутым, затянутым марлей окном. Ирина шагнула к отцу, прижалась к его груди головой, и он осторожно провел ладонью по ее волосам; по смуглым щекам Ирины бежали слезы, он достал платок и вытер их.

— Ну вот, к чему? Не надо… Вы будете счастливее, у вас столько времени…

— Он какой-то необыкновенный, я иногда боюсь. Он как ручей, весь в движении.

— Чего же ты боишься? И пусть никогда не останавливается. Чего тут бояться?

— Не знаю…

— Ты ошибаешься… Ну что значит необыкновенный? И не страх это, дочка, — он был серьезен сейчас, почти суров. — Люди называют это любовью и никогда не могут понять. Встречаются два человека, незнакомые, чужие, и становятся самыми близкими. Почему? Ты не думай, Иринка, я не сержусь, вам обоим предстоит бороться за счастье, вот от этого никогда не уходи. Не надо.

Ирина, слушая, чувствовала себя маленькой и счастливой, она не могла рассказать ему всего, такому большому и родному человеку, ведь как она боялась идти домой, как ждала вечера, его возвращения с работы, и придумывала объяснения, готовилась отчаянно защищаться; и теперь, глядя в добрые, грустные, понимающие глаза, она растерялась; она увидела не отца, а еще не старого совсем человека и увидела, что он одинок.

— Папка, родной, ну почему у тебя такие глаза грустные? Мы будем всегда вместе, мы говорили с Сашей. Ты не против?

Она заглянула ему снизу в лицо и сделала это как в детстве; он вспомнил, как носил ее на руках и покупал плюшевых зверей, книжки с картинками.

— Давай ужинать, — сказал он, стараясь отвлечься. — Что у нас на ужин? По такому случаю можно бутылочку поставить, его пригласить. Как-никак он сторона заинтересованная, да и такое дело, если по-хорошему, один раз в жизни случается.

Она смотрела испуганно и выжидающе.

— Как ты сейчас на мать похожа, — невольно вырвалось у него. — Что ты, маленькая… С матерью мы всегда тебя так звали. Годы-то, годы летят безбожно, ты этого сейчас не поймешь.

Он замолчал.

— Папа…

— Ладно, иди, Ирина, иди, все в порядке вещей. Сейчас нам нужно собраться и поговорить, а я пока за вином схожу — не будем нарушать обычая. Иди…

19

Через час, когда Головин возвращался назад, по дороге ему встретился механик, потом мастер, — пришлось на ходу решать хозяйственные вопросы; уже начинало темнеть, и он наткнулся на пьяную Марфу Раскладушкину, беседовавшую сама с собой, хотел обойти ее стороной, но она уже заметила его и подошла, почему-то приседая и покачиваясь.

— Мое почтеньице, товарищ директор, Трофим Иванович, — сказала она нараспев, — да-ра-а-гой человек.

— Что тебе, Марфа? — спросил он, слегка отстраняясь. — Ты короче, некогда мне сейчас…

— Я не умею короче, — она мучительно икнула. — Всем вам, мужикам, короче! А если вы моего выродка не… если вы — советская и партийная власть… вы его…

— Говори яснее, ну что ты набралась, язык не ворочается.

— У тебя после такого тоже не заворочается. Бил сегодня, вот я пошла, напилась. С горя, Трофим Иванович, утробой своей поклянусь, с горя. А я культурная женщина, завклубом была, в «Грозе» Катерину играла. Что он со мной сделал, паразит несчастный? Да вы же никто не верите мне, — сказала она внезапно совсем тихо. — А я ведь не виновата, что родить не могу, не семенная я… Ты послушай, Трофим Иванович, я тебя уважаю, я-то, грешная, думала сначала, не во мне дело, в нем, ну и повело меня вкривь да вкось, а когда убедилась да опомнилась, себе не рада. Остановиться не могу, он меня лупит, а я назло, хоть в землю, говорю, вколоти, все равно теперь жизнь пропала. Не семенная я, Трофим Иванович, — Марфа всхлипнула, повысила голос. — Вот и сейчас выгнал, оскорбил, ты такая и сякая, говорит. Я тебе, немазаная… Хам и есть хам…

— Марфа…

— Вот я и говорю… Подам на тебя, проклятого, в суд. А он — бац! Видишь? — приподняла она подол, и Головин невольно оглянулся.

— Ты пьяна, Марфа, — поморщился он, — ну нельзя же так, я мужчина все-таки…

— Нет, ты посмотри, куда бьет, подлец!

— Марфа, я тебе не врач… Да и темно уже, закройся, все равно не видно. И неприлично. Сходи к врачу, попроси, если хочешь, он справку напишет. Разойдитесь вы, наконец, перестаньте друг друга мучить. Что вы людей смешите? Не жалко тебе его, себя пожалей, нельзя же так.

Женщина пьяно расхохоталась, обложив крепким матом всю вселенную.

— Разойдитесь, как же! Он меня в негодное молачо превратил, кому я теперь нужна? Не дам я ему развод, мне надо, чтобы меня любили, я без этого не могу. Я мучаюсь, и он пусть мучается, не дам я ему развод, как же! — она близко и ищуще заглянула Головину в лицо и неожиданно пропела: — Все вы… проститутки в шта-анах!

— Дура! — пробормотал Головин, глядя, как она удалялась, то и дело припадая к изгороди и хватаясь за нее. — Черт-те что… Придется поговорить с Мефодием, вот еще наказание божье, ведь уже и не молодые, а толку не прибавляется.

Он подошел к дому, когда совсем стемнело, радуясь, что отделался от липкого и тягучего разговора с пьяной Марфой; вытирая ноги у крыльца, он думал, что, наверно, его ждут, подвернуло некстати черта в юбке.

Подняв глаза, он увидел на освещенной занавеске две тени лицом к лицу, слишком близко друг от друга. Медленно отвернувшись, он вздохнул, можно было не торопиться и побродить подольше, все идет как надо. Осторожно поставив принесенные бутылки на крыльцо, он вытер лоб и медленно, твердо ступая, повернул обратно.

Потом кругом спокойно и монотонно шумела тайга, он шел по неровной дороге, ни о чем не думая, просто шел и шел, словно погружался в непрерывный, успокаивающий шум, и только минут через пятнадцать свернул в сторону и лег под широкую громаду старой ели, было свежо и сухо; ощупью вытащив из-под себя несколько шишек, он отбросил их в сторону, и они исчезли в темени беззвучно и бесследно, — от этого лишь больше увеличилось странное ощущение покоя; может, только сейчас он почувствовал в полную меру, какой большой и трудный путь позади, но это была не усталость, кажется, лишь ее предчувствие.

Сейчас он не думал о тайге, о выступлении главного инженера, в котором прозвучал открытый вызов, о своем проекте, отправленном неделю назад в Северогорск. Думал о том, что он уже пожилой человек, об Ирине, что ей надо шить осеннее пальто — старое стало мало, и давно пора заняться ремонтом — полы совсем рассохлись, нельзя спокойно сделать шагу. Ну вот, думал он, как-то совсем не так получилось, вероятно, от этого парня и внуки у него будут этакие неизвестные, маленькие люди, и опять начнется новый круг, и надо ко всему привыкать, хотя само по себе это непостижимо: у Ирины дети! А если с другого бока, то отчего бы им и не быть, парень здоровый и сильный; он вдруг вспомнил, как Александра вытащили почти мертвого из воды и, раздев до последней нитки, отхаживали и как из него пошла вода. «Нельзя так, — сказал он, обрывая себя. — Нехорошо об этом думать и так все видеть, не он, так кто-нибудь другой, в этом и заключается, очевидно, жизнь. Конечно, на мудрый, стариковский взгляд, можно бы повременить, подождать, а в жизни всему свой срок, и думать вот так и находить друг друга. Пожалуй, Почкин тогда на собрании верно подметил, у меня в характере есть нечто такое нереальное, всегда я что-то не к месту делать начинаю и от этого никогда успеть не могу».

Головин перевернулся на спину, только в одном месте проглядывало небо, совсем крохотный светлый клочок; он сел, отряхивая брюки от хвои, затем торопливо выбрался из-под ели, вышел на дорогу и зашагал к поселку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

С весны не было ни капли дождя, сушь сожгла землю, мох на скалах стал буреть и высох, и от этого сопки приобрели нечто картинное; желтели, опадали лиственницы, почти перевелись комары. Теперь даже когда-то неосторожно брошенный в тайге осколок разбитой бутылки был постоянной опасностью, он мог вызвать ту первую искру, от которой пойдет полыхать на сотни и сотни верст. Давно такого не было, и старики, напуская на себя значительный вид, предрекали:

— Не жди добра…

Выйдя вечером покурить, отдохнуть от дневной жары, люди невольно поглядывали на тайгу, напоминающую теперь бочку с порохом; тракторы работали с искроулавливателями, свежие дощечки на всех дорогах предупреждали об осторожности в обращении с огнем. Охотники не осмеливались пользоваться бумажными пыжами, затемневшие и худые от долгого зноя лесорубы тщательно затаптывали окурки. Запах гари стоял над тайгой, упорно просачивался в дома, и хозяйки нет-нет да и выбегали поглядеть: не горит ли?

Видели чистое сухое небо над тайгой, ни ветра, ни тучки, только наносило запах гари, в остальном все было в порядке, и по сводкам скоро должны были начаться дожди. Но в ночь на десятое июля дежурный пожарник Раскладушкин поднял поселок. Перед этим у него опять исчезла жена, и всю ярость обманутого он вкладывал в ожесточенный трезвон.

— Проклятая баба… ах, стерва, — шептал он в промежутках между ударами. — Дай только разыскать… И зачем заявление о разводе назад взял? Подлая шкура, анафема, христопродавка! Ах, чтоб ты лопнула, непутевая, чтоб у тебя…

Волнуясь все больше, он при каждом ударе припадал на увечную ногу, на глазах сохли злые слезы, железное било в руках взлетало резче и выше, и дикий звон будоражил тайгу, и люди, выскакивая на улицу полураздетые, сразу видели на западе кровеневшее тихое небо. Было слышно, как кто-то посылал сынишку за папиросами, затем раздался не ко времени веселый возглас и смех, и сейчас же оборвался звон.

— Хлопцы! Хлопцы! Раскладушкин с глузду зъихав, ратуйте! — узнал Александр голос Шамотько, затем опять наступила тишина, и все услышали ветер.

— Эх, разлюли-малина, — протянул Афоня Холостяк не то с сожалением, не то с восторгом. — Вот тебе и бригада! Только-только завертелось… Дела!

К Александру подошел Васильев; мимо пробежал Шамотько, потешно подпрыгивая, и тотчас за ним, размахивая билом, промчался, прихрамывая, Раскладушкин. Шамотько нырнул кому-то за спину, и Раскладушкин с разбегу остановился, нелепо взмахнул руками и прохрипел:

— Не позволю оскорблять! Стерва!

И, неожиданно подпрыгнув, снизу вверх хлопнул себя железякой по лбу, и, когда к нему подбежали, он лежал без памяти. Увидев вынырнувшего из темноты Шамотько, Александр бросил в сердцах:

— Нужно очень, чего ты к нему пристал, не видишь, ненормальный?

— Черт его знал… Сказывся, бисова душа… Я же не хотел, — Шамотько смущенно поскреб в затылке. — И ничего вроде бы не сказал, спросил о здоровье супружницы…

С досадой отвернувшись от него, Александр опять стал глядеть на пламеневшее зарево, в котором облака дыма ходили темными волнами; охваченный неожиданной тревогой, он повернулся к Васильеву и увидел, что у того тускло светились глаза.

— Знакомая картина, помню похожие ночки в сорок первом, — сказал Васильев. — Все горит кругом, земля и небо, не знаешь, куда деться. Что-то мне последнее время война вспоминается, стар, что ли, становлюсь?

— Газеты много читаешь.

— Ты, Сашка, судишь по-детски, не обижайся, еще молочко на губах, хоть под Ивана Великого и вымахал, а война всего лишь притихла, просто затаилась.

— Ну что ты, Павлыч. При данном соотношении сил… Ведь это же смешно.

Васильев неодобрительно покачал головой, и было непонятно, то ли это к зареву относится, то ли к словам Александра.

— Мелочь, смешно! Сколько уже такие настроения стоили нам, Сашка. Драка-то всегда и начинается с какой-нибудь мелочи. Но сама эта мелочь лишь повод, Сашка, начать именно большую драку. Не знаю, как ты, а я все время об этом думаю. А вообще-то человек удивительно непонятное животное. Нет, ты послушай, послушай, — сказал Васильев, морщась от высокого, почти бабьего голоса очнувшегося Раскладушкина. — Он выражает свое недовольство, венец творенья, а ты его спроси, отчего его разбирает? Да плевать ему на все войны и генеральные штабы, от него просто баба сбежала. Вот вся его идея, и орет.

— Перестань, Павлыч, — сказал Александр. — Ты же сам своим словам не веришь, нельзя же так. Подожди, куда ты?

— Досыпать, — ответил Васильев, не оглядываясь, и уже рассвет чувствовался в небе, потому что он угадывался даже в стороне, противоположной зареву.

2

Днями было спокойно, но с каждым вечером тревожное озарение на западе расползалось все шире, с верховьев доходили слухи о том, что пал уже охватил очень большую территорию и для его ликвидации вызваны войсковые части, и ветер с той стороны все время усиливался; из Северогорска пришла телеграмма, в которой предписывалось выделить для борьбы с огнем необходимое количество рабочих; Головин созвал совещание, на котором утвердили штаб по борьбе с огнем во главе с Почкиным; позабыв о разногласиях, уткнув головы в карту, Головин с главным инженером и с парторгом долго обсуждали создавшееся положение. Было решено приостановить валку; сто пятьдесят рабочих отозвали с лесосек, и шесть бригад, по двадцать пять человек, ушли на другой день в тайгу бить просеки. Одну из них увел Васильев, которого назначили бригадиром. Он было хотел что-то сказать, взглянув на Головина, но тот, хмурясь, рассматривал карту и ни на кого не обращал внимания; и Васильев, пожав плечами, вышел из конторы; он не заметил, как Глушко поднял голову и проводил его внимательным взглядом. Потом парторг видел из окна, как Васильев остановился недалеко от крыльца, постоял минуты две и размашисто зашагал к месту, где собирались рабочие; к полудню бригады были в тайге, далеко от поселка, в назначенных местах; забелели палатки, кто-то куда-то шел, и делалось много беспорядочного и непонятного, как вообще в трудных случаях в жизни; то вдруг выяснилось, что нет топоров и лопат, а то вообще бригады оказывались совершенно не в тех местах, где им необходимо было быть, и порядок восстанавливался медленно и не сразу; только после обеда зарокотали пилы, широкие просеки, которые должны были преградить путь огню, стали разрезать тайгу, и Головин с частью технических работников, делавших затесы, медленно двигались от бригады к бригаде; просекой нужно было прорезать почти сорок километров — от подножия Арак-Убустских сопок до Игрень-реки; и Головин, стараясь не потерять из виду геодезиста-техника, то и дело приподнимал сетку накомарника с лица и всматривался; он почти беспрерывно курил и высчитывал, что на километр нужно не меньше двадцати человек, пятьдесят метров на человека, и если не будет дождя, думал он, придется приостановить все работы, и трелевку, и вывозку, и всех рабочих переключить на борьбу с огнем; вот тебе и план, думал он, в который уже раз подтверждается правильность его мыслей, ведь можно было сделать все заранее, основательно и не спеша, без ущерба для производства, а вот теперь приходилось рвать и метать на скорую руку. А сколько погибнет леса!

В раздражении Головин отбросил папиросу, но тут же нашел ее и притушил; как свои пять пальцев он знал долину Игрень-реки — единственный лесной массив огромного края, удобный для эксплуатации… Головотяпы, говорил он в раздражении, ах какие головотяпы… Нет, не прошла обида, несмотря на десять лет, он прав, и если бы не так, разве могло бы случиться нечто подобное?

Пахло гарью, тяжелые клубы дыма ползли над тайгой, и Головину невольно припомнилась рощица под Смоленском, в далеком сорок первом. Там тоже не было ни зелени, ни птиц, лишь черные огарки берез торчали странно и густо. Уцелела, кажется, всего лишь одна, да и то закопченная, с бессильно обвисшей темной листвой, копоть под пальцами жирно размазывалась — он так и не увидел белой коры. Да, все связано на земле, сказал он себе, и ни на секунду не разрывается течение времени.

Оглянувшись на техника, он взмахнул топором, стесывая свежую кору на высокой толстой осине, и сразу появился горьковатый нежный запах свежести; так могла пахнуть только осина, это хрупкое, бросовое для заготовок дерево, и он подумал, что любит это дерево почему-то больше других; в нем была странная хрупкость и беззащитность, от незаметного ростка из семени до конца оно хранило в себе какую-то особую неназойливость и незаметность, и лишь в осеннюю пору его листва, трепещущая даже в безветрие, принимала самые невероятные и броские цвета — от желтого до густо-багрового, это был прощальный и шумный праздник, и весь год осина словно жила ради этих нескольких дней и готовилась к ним, и Головина всегда захватывало это позднее буйство, именно в нем была и утверждалась надежда на следующее тихое пробуждение, на тот далекий и звонкий час, когда под оттаявшей, согревшейся корой оживут горькие весенние соки, и начнется их движение к вечному таинству жизни, и дерево обрастет семенами и листьями, и будет в нем от этого тихая боль обновления.

Одевшись под непрерывным, тяжелым взглядом матери, Галинка вышла на улицу; с тех пор как она вернулась в Игреньск, жизнь у нее была какая-то замедленная и тихая: она теперь иначе видела и себя, и Косачева, и прежние отношения с ним, одно время она думала, что все кончено, но в ней, хотела она этого или нет, оставалось ожидание; вдруг, посередине работы, она не раз ловила себя на том, что стоит, опустив руки, и чему-то улыбается, и, стыдясь, она испуганно оглядывалась. И вечерами она никуда не ходила, шила или вязала, недовольно хмурясь от непрестанных материнских глаз. «И чего она все смотрит, — недовольно думала она, — чего она смотрит? Господи, неужели все матери такие?»

Работая бок о бок с Косачевым, она все время чего-то ждала, но была лишь его неторопливая усмешка и осторожная нежность, и она думала, что, если бы он хоть немного любил, он бы все понял и заметил, он ведь был не такой, как все, тоже может долго смотреть на шумящую крону или плывущее облако; как-то она по одному движению в его лице поняла, что он целый час ее не слушал.

— А? Что? — спросил он, встряхиваясь, и она, сжимая зубы, чтобы не разреветься, пошла от него, не оглядываясь, он догнал ее, схватил за руки, останавливая.

— Галинка, я, наверное, дурной человек, порой со мной что-то необычное случается. Словно встречаюсь с другим миром. Я знаю, ты это поймешь, ты же умная. Ты скажи, зачем мы все живем, что-то стараемся делать, ненавидим друг друга, а почему, почему? Ведь, если вдуматься, все так нелепо, так запутанно, даже самому в себе разобраться посчастливится далеко не каждому…

— Ну выскажись, выскажись, — прервала она, выбрав момент. — Видно, давно ты ни с кем души не отводил, так теперь для этого меня решил выбрать.

Растерянно приподняв брови, он помолчал, стал глядеть куда-то поверх ее головы; на лбу у него появилась непривычная складка, и ей хотелось потрогать ее и расправить.

— Конечно, я забылся, — сказал он жестко и не скрываясь. — Если бы я о заработке заговорил или о том, что вчера в магазин привезли…

— Ну как же, — сказала она, — тебе ведь ничего не нужно, ты в этом мире святым духом живешь, как моя старуха говорит.

Он ничего не ответил, и у него был замерший, острый взгляд, и она себе в утешение подумала, что любая другая на ее месте оказалась бы в том же положении.

Сегодня она решила, что пойдет к нему, ей нужно было его видеть, просто взглянуть ему в глаза. Он рад ей, встречаясь каждый раз, приглашает заходить, но сам встреч не ищет, и, очевидно, от этого она впервые боялась.

Стащив с головы косынку и глядя на далекое облачное мерцание, она окончательно решила идти; пусть он думает что хочет, она должна его видеть сегодня, сейчас, а там будь что будет.

Она распахнула калитку и пошла прямо, не останавливаясь, ничего не замечая, кто-то поздоровался с нею, кто-то молча посторонился; у дома Головина она остановилась, долго присматривалась к освещенным окнам; она сейчас ревновала его к этим занавескам, к стенам, к людям, которые могли с ним сидеть за одним столом, смеяться и разговаривать; она взошла на крыльцо, распахнула дверь, одну, вторую и увидела удивленное лицо Ирины, которая как раз причесывалась, густые волосы с тяжелым отливом потрескивали под гребенкой. Торопясь, Ирина собрала волосы узлом, заколола и только тогда сдержанно ответила на приветствие и сказала:

— Проходи, садись.

— Да чего мне рассиживаться… Павел-то дома? Я к нему.

— Дома, проходи, — тихо повторила Ирина. — Он один… Весь вечер не показывался, что-то делает, может, пишет. Да ты иди, иди… — В голосе девушки прозвучало сочувствие, и Галинка поглядела на нее с бабьей надменностью и жестокостью, дрогнув ноздрями, и у нее заиграла на полных, ярких губах улыбка.

— Что, Иринка, на свадьбу позвать собираешься? Я уже подарок припасла, — сказала она насмешливо и с явным вызовом и, не ожидая ответа, прошла мимо; на мгновение Ирина увидела прежнюю Галинку, которой она боялась, но только на мгновение. На глазах сникнув, Галинка остановилась у двери; Ирина видела, как она подняла руку постучать и, подержав на весу, уронила, а когда ее рука вновь поднялась, Ирина тихонько вышла в свою комнату.

3

— Не ждал? — спросила Галинка, присматриваясь к его лицу, залитому неестественно белым светом, и привыкая; входя, она заметила, как он резким движением вскинул голову, очевидно недовольный неожиданной помехой, и от этого волосы упали ему на лоб; она знала, что у него серые глаза, но сейчас они были совершенно темными, какими-то глубокими, они словно смотрели сквозь нее на стену, может, еще дальше, и она пожалела, что пришла; неуверенно улыбнувшись, он кивнул:

— Посиди, пожалуйста, я сейчас, у тебя есть время?

Она молча присела на краешек стула, поправила полы плаща и стала глядеть ему в спину, в затылок, думая, что он тут же забыл о ней: она глядела ему в спину уже с ненавистью, но подняться и уйти не было сил.

— Ну ладно, — выдавила она, наконец, из себя, — прости, не вовремя… помешала.

— Что ты… Постой… Галинка! — он торопливо отодвинулся от стола, довольный чем-то своим, потер руки, словно возвратился с мороза после долгой дороги.

— Видишь, дневник задумал вести, интересно будет вспомнить, — сказал он, закрыв толстую тетрадь и сунув ее в ящик стола. — По вечерам трудно засиживаться, а другого времени почти нет, — добавил он быстро, как бы стыдясь чего, и спохватился: — Да что ты, проходи, снимай плащ, ну-ка разреши поухаживать. У меня беспорядок, не обращай внимания, некогда сегодня было.

— Дневник, значит, — сказала она. — В Москве кому-нибудь покажешь для смеху. Ну ладно, ладно, не морщись, подумала и говорю.

Она оказалась в темном, с фиолетовыми разводами, облегавшем платье, красиво оттенявшем бронзовую от загара кожу рук, шеи и подчеркивавшем женственные, мягкие линии тела; оно было несколько крикливым и узким, и Косачев, невольно отмечая это, неловко взял ее под руку и, сам чувствуя фальшивость и ненужность этого жеста, провел ее к столу.

— Понимаешь, вчера я посылку получил из Москвы, есть хорошее вино, венгерское… Хочешь?

— Ты так всегда гостей принимаешь?

— Хотел выпить на Сашкиной свадьбе, но теперь выпьем с тобой, — сказал он, пристально и долго глядя на нее, и неожиданно спросил: — Скажи мне, кто ты?

Она пожала плечами, показывая, что не понимает его слов, и он опять отметил, что смотрит на нее и словно впервые видит, и с этой мыслью поставил на стол бутылку, принес стаканы.

— Жаль, бокалов нет, такое вино от стакана много проигрывает, грубеет.

— Боже мой, боже, какие удивительные тонкости! У нас вон мужики прямо из бутылок лакают, и ничего — вкусно.

Он опять приподнял ломкие брови.

— Скажи, пожалуйста… что сегодня с тобой? — спросил он удивленно, с легким оттенком иронии и, думая, что не видел ее уже больше недели, не видел и не помнил о ней, как не помнил о многих других; впрочем, для истинной любви они слишком быстро смирялись с его уходом, подумал он сейчас, и сам он обижался лишь для виду, ведь и он лишь старался быть внимательным, милым и, главное, не стеснять ничьей свободы. Что ж, он и с ней, не раздумывая, проводил свободные вечера, шутил, старался быть веселым и спокойным, всегдашняя привычка к осторожности удерживала его от самых неожиданных для него самого признаний, потому что ни одна женщина не волновала его так остро и мучительно, в этом можно признаться. Может быть, кто-нибудь скажет, что это жестокость и бездушие, но ведь он действительно не давал никаких обязательств, он не звал ее и сейчас, и лучше не думать, зачем она это сделала, и принять все так, как есть.

Он взял с полки и положил перед Галинкой коробку конфет и налил вина, и Галинка, слегка запрокинув голову и наблюдая за ним, щурилась от слепящего света.

— Нехорошо как, — произнесла она медленно. — Кажется, насквозь тебя видно… как стеклянная. Ты, наверное, глаза себе боишься испортить над писаниной-то?

Он только теперь заметил, что комната действительно освещена слишком ярко, и переключил свет; зажглась зеленая лампа на столе, и стены сразу буднично потемнели, отодвинулись; молча взяв стаканы, они поглядели друг на друга.

— За что пить будем? — спросила Галинка, и в ее голосе слышалось напряжение.

— Давай выпьем за нашу первую встречу, Галя.

— Хорошо…

Развернув конфету, он, улыбаясь, протянул ей через стол, и Галинка, опустив глаза, сказала «спасибо», выпила вино, не чувствуя его вкуса, и Косачев, встав, подошел к ней и положил руки на ее плечи, слегка поглаживая их; нет, так больше нельзя, подумала она, вся сжимаясь от его мучительных прикосновений, он же со мной, словно кошка с мышью, играет, я так больше не вынесу.

Она подняла голову, и он, увидев в ее зеленых узких глазах почти ярость, медленно отошел и сел, медленно разлил остаток вина.

— Я слышала, ты комнату ищешь?

— Приходится, в следующее воскресенье свадьба у Сашки, молодые здесь будут жить. Они пока ничего не говорят, но и так видно. Вот беда, ничего подходящего пока не попадается. А почему ты спросила?

— Так… У меня есть свободная комната, чуть побольше. Тебе могу сдать.

От неожиданности он, скрывая замешательство, засмеялся, из его стакана на скатерть пролилось вино. Опять выпив до дна, Галинка взглянула на Косачева из-под приспущенных ресниц, в которых, как ему показалось, словно взблеснул зеленый огонь.

— Боишься, что ли…

— Я?

Она посмотрела на него насмешливо и долго, встала.

— Подожди…

Она медленно шла к двери, оставляя у себя за спиной все несбывшееся; она надеялась до последней минуты, сама не верила и надеялась и почему-то именно сейчас поняла, что все напрасно; нужно уйти сейчас, сказала она себе, уйти и покончить с этим, жить дальше. Не оглянуться, не оглянуться, твердила она себе, прикусив губу, самое главное, не оглянуться, а то ведь заплачешь перед ним, распустишь нюни, а это совсем ни к чему.

— Слышишь, подожди.

Когда она взяла плащ, Косачев рванул его у нее из рук и отшвырнул с раздражением в дальний угол.

— Останься, я тебя прошу, слышишь, ты мне нужна…

— Нет. Не трогай, тебе все равно кто, а мне нет, понимаешь — нет! Я люблю, мне не все равно. Люби ты кого, я бы не пришла. Не наш ты человек, что только тебе нужно? Я могу сдать комнату… Так ведь тебе этого мало. Не трогай меня, я кричать буду, слышишь? Брось… брось…

— Ну и кричи, — грубо схватив ее за плечи, он прижал ее к себе, не давая ей освободить руки и непрерывно целуя ее в глаза, в губы, в щеки.

— Ну, Галинка, не надо, не порти этот вечер, — говорил он, — я тебя очень прошу, только сегодня, ты пойми, не могу я так, — говорил он, дыша ей в лицо жарко и возбужденно, и оттого, что он был слишком близко и она чувствовала его всего, она поняла, что не выдержит, у нее уже было темно в глазах и слабело тело, еще немного, и она повиснет у него на руках, и тогда, не желая этого, собравшись и став от своей решимости злее и сильнее, она резким толчком в грудь оторвала его от себя и тут же, увидев его лицо, пожалела.

— Я тебя просила не трогать, не лапать, — грубо сказала она, одергивая и поправляя платье и сердясь на себя за свою жалость к нему. — Подумаешь, справиться с собою не может. Недаром говорят, мужик что зверь.

Она стояла сердитая и оттого особенно красивая и, внезапно сникнув, устало проговорила:

— Ты даже вон испугался, когда я тебе в шутку сказала перейти на квартиру.

Повернувшись, она быстро вышла, и Косачев догнал ее только на улице.

— Плащ возьми, пожалуйста. Откуда ты взяла, что я испугался? — спросил он. — У тебя мать, мне там жить не очень уютно. И потом… ты сама, ты знаешь меня, и будет как в зоопарке. Представляешь себе эту веселую картину? Мрачный от собственной бездарности столичный скептик, старуха из пятнадцатого века, которая его, то есть меня, ненавидит и ладится каким-нибудь колдовским зельем отравить, и некая Мария Магдалина на огне терзания, просто неповторимое сочетание тонов. И несовместимое…

— Ах, Павел, Павел, — сказала она. — Не знаю, почему к тебе присушило, человек ты, может, и хороший, да легок, без мужичьего нутра. Ты и сейчас наперекор себе говоришь, думаешь одно, а мелешь бог весть что.

Она остановилась, ожидая, и, подчиняясь этому ожиданию, он обнял ее, и она выронила плащ, и был резкий, сильный ветер.

В эту ночь Головин не вернулся, не вернулся он и на следующий день. Косачев перебрался к Галинке, не дожидаясь его, и когда он переносил вещи, встречные женщины все оглядывались на него, некоторые здоровались и советовали попросить у мастера транспорт, и он от всеобщего внимания стал злым и сосредоточенным и подумал, что начинает в этом медвежьем углу грубеть.

4

Набат ударил под утро, когда Игреньск спал, и только в пустых окнах отражались отблески пламени. Пал широким барьером подступал к поселку, и уже был слышен непрерывный гул, именно он, а не ветер и не набат заставлял всех напряженно прислушиваться.

Во всех концах поселка нудно выли собаки и тянули на разные голоса с какой-то почти человеческой тоской, и, выбежав на улицу, где уже стояла Галинка, Косачев даже не поздоровался: такого он еще не видел. Полнеба было иссиня-черным, а вторая половина светилась от лесного огня, прямо над поселком, от горизонта до горизонта протянулась широкая зловещая полоса.

Галинка, стоя спиной к Косачеву, забыв о нем и о себе, следила, как неохотно отступала темнота.

Косачев спросил:

— Тебе все это ничего не напоминает?

— Напоминает… Но что, хоть убей, не вспомню.

— Войну?

— Я была слишком маленькой, всего шесть лет.

— Никогда такого не видел, ты посмотри, какие краски… невероятно.

— Что?

— Кажется, даже эти звуки слышишь, светятся. Кто это так лупит? Оглохнуть можно. Ты куда?

Нырнув в дверь, Галинка выбежала через минуту в брезентовой куртке, бросила такую же Косачеву; мимо них проходили люди, в одиночку, по двое, и слышался их тревожный громкий говор.

— Где?

— Прорвало где-то…

— Директор только оттуда вернулся.

— Что говорит?

— Всем в тайгу велел…

— Меня это не касается, я близорукий — какого черта там увижу! И грыжа у меня.

— Всех без исключения, говорят, а свою вавку там залечишь. Лопнет от жары — гляди, операцию не надо будет делать.

— Пошел ты подальше, лекарь тоже…

— Ночью…

— Сам сгоришь…

— Кончай, кончай… Люди третьи сутки там, совесть надо иметь, Федька.

Федька, солидно прокашлявшись в кулак, ответил хриплым басом, что там, где совесть была, мох подряд взялся.

Перед конторой собралась большая толпа, и Головин с помощью двух мастеров распределил рабочих на группы. Трактористы центрального участка стояли отдельно, и Косачев с Галинкой присоединились к ним, но в последнюю минуту мастер отозвал Галинку.

— Ты пойдешь в женскую бригаду, Стрепетова. Это — к Васильеву направляются, там нечего бабам делать, — сказал он торопливо; Галинка было запротестовала, но мастер, всегда спокойный, пришел в ярость, закричал и даже затопал, и она подчинилась.

Звон набата все усиливался, и люди, сзываясь, перекрикивались; тени, отбрасываемые ими, двигались, мельтешили, со всех сторон к конторе съезжались машины, и все это — землю и небо — заполнял далекий гул таежного пала, и скоро поселок опустел совершенно; вооружившись лопатами и топорами, в тайгу ушли и учителя, и школьники, и старики, и хотя в действиях людей был какой-то общий, заранее определенный план, все потом перемешалось и спуталось, огонь прорывался совершенно в неожиданных местах, отчего-то вдруг загорелись штабеля леса, находившиеся уже совсем в стороне от огня, почти в километре, и туда пришлось срочно перебросить группу рабочих, и поэтому огонь прорвался еще в одном месте, где остались одни школьники, и группа оборудованных канавокопателями тракторов, на одном из которых работал Александр, еле-еле вырвалась, и, если бы не просека, задержавшая огонь, машины погибли бы.

— Как на фронте, — сказал устало один из пожилых трактористов, рассматривая свой прожженный в нескольких местах комбинезон, — на вторую линию отошли.

— Толку с этого.

— Что-то о солдатах говорили…

— Говорили, жди.

Закуривая, Анищенко кивнул на Александра:

— Нам что… У человека вон суббота проходит напрасно. Свадьба — фю-ють! — поминай, как звали.

— Брось трепаться, не то время выбрал, — огрызнулся Александр, вытирая руки ветошью, был он весь в копоти, непомерно грязный и худой, и Анищенко опять не удержался:

— Самый раз тебе сейчас под венец, Сашка, увидела бы невеста, на край света от страха ускакала бы.

— Брось ты, Мишка, в самом ведь деле не до шуток.

— Невежа… Хорошая шутка помогает жить, бороться и любить. На лучше докури, тоже мне жених.

— Ладно… Давай.

Васильев выключил пилу, отступил назад, не упуская из виду падающей, с коротким треском ломавшей подрост лиственницы; она была недопилена и разрывала пень пополам, выворачивая часть корней, удар о землю был тяжел, и Васильев ощутил его ногами и, с трудом подняв затекшую руку, отер грязное лицо рукавом, посмотрел вверх, на низкие и густые тучи. «Не успеть», — подумал он с тяжелым отупением и, волоча пилу по земле, направился к следующему дереву; начинала сказываться усталость, он работал почти уже неделю без сна и отдыха, черт знает что, подумал он, встретив лихорадочный взгляд Косачева, который тоже едва волочил ноги и шел, спотыкаясь, вилка в руках словно вдесятеро утяжелилась, и он, переходя от дерева к дереву, не нес ее, как обычно, на плече, а тащил следом; они в три пилы били просеку; чуть глубже много людей рыло канаву, но Васильев относился к этому с неодобрением; если просека не удержит, то канава и подавно не поможет, а люди отстанут от рук. Было бы самое лучшее дать встречный огонь, да из-за ветра это было нельзя сделать.

Следующее дерево попалось толстое, в два обхвата, и с гнилой сердцевиной. Вытолкнув языком окурок и придавив его, Васильев сплюнул горькую от табака слюну, подрезал слегка лиственницу, внимательно наблюдая, как из-под цепи летит струя желтовато-бурых сырых опилок, и стал валить, чувствуя, как пружинит дерево от ветра. Не отрываясь от пилы, он оглянулся, и Косачев, у которого от усталости ствол лиственницы был в сизом мареве, мутнел, расплывался в глазах, сильнее приналег на вилку, думая, что пора было бы хоть пообедать, а то ведь от слабости и совсем упадешь, и в глазах все от этого дергается, мельтешит.

Не выключая пилы, Васильев переступил удобнее, в то же время в одно мгновение охватывая наметанным взглядом и место, куда должна была лечь лиственница, и затянутое дымными тучами небо, и Косачева, и траву, и деревья, и мелькавших между ними людей.

— О-о-о! — закричал, почти простонал Косачев, не чувствуя уже ни вилки, ни собственного тела и багровея от натуги. — Береги-ись!

Васильев разогнулся, вздохнул с облегчением и не спеша отошел, не упуская из виду вершины падающего дерева. Выросла же громадина, могла так зажать пилу, что и сам черт бы ее не вытащил.

Лиственница рухнула, ее комель был чуть ниже человеческого роста, с сырым, большим дуплом.

— Хороша, дура, — сказал Косачев и попросил: — Перекурим, Павлыч, сил больше нет.

Васильев стоял у очередного дерева, устало оглядывал его с вершины до земли, нужно было спешить, иначе не успеть; он подумал, что силы уже не те и, наверное, близка старость, даже годом или двумя раньше он как-то крепче был, все-таки пятьдесят восемь скоро.

Он ничего не ответил Косачеву, включил пилу и, чтобы дать отдохнуть затекшей, тяжелой спине, стал на колени; теперь ему казалось порой, что это не пила стрекочет, а звенит у него в голове, давно звенит, неделю и больше, но все-таки дело спорилось, упало еще одно дерево, еще и еще, тайгу на глазах прорезала широкая, в двести метров, просека. По расчетам, о ее пустоту и должна разбиться стена огня, оставалось пройти метров триста; только бы успеть, думал Васильев, следя за впившейся в дерево пильной цепью, а дальше прогал в тайге, там работают другие бригады.

— Давай, — бросил он Косачеву, не оглядываясь, и раздраженно повернул голову. — Ну? Чего за хвост тянешь?

Позади никого не было, серела брошенная вилка. Васильев приналег на пилу и тотчас выключил ее, потому что спиленная ель, вздрогнув, осела назад. Он взял вилку, пытаясь справиться сам, но ветер мешал, он почувствовал, как от усилия на руках и на лбу вздулись вены. Опустив вилку, он отошел в сторону и крикнул соседу-пильщику:

— Николай! Иди помоги, пожалуй.

Ожидая, он прислонился к стволу недопиленной ели и, глядя на обгоревшие, падающие деревья, вяло поругивая Косачева, отдыхал; хотелось закурить, но для этого нужно было доставать махорку, газету, прикуривать; да и во рту от усталости и дыма было нехорошо.

Он сел на срезанный пень, уронил слегка припухшие руки на колени, можно было несколько минут передохнуть, и пила перегрелась и плохо тянула, пусть немного остынет. Цепь пора сменить, а ведь запасная была, кажется, у Косачева, ну, конечно, у него, — Васильев пощупал карманы, вяло достал кисет, свернул самокрутку и, затянувшись несколько раз, почувствовал себя спокойнее. Он подумал, что нужно было с самого начала взять к себе кого-нибудь другого, постяжливее, а этому куда уж было выдержать. К нему подошел сосед, Николай, невысокий, давно не брившийся и так же уставший, как и сам Васильев; они посидели, помолчали, отдыхая; по небу бежали сплошные, легкие тучи, и Васильев подумал, что человек очень быстро привыкает ко всему, даже к огню, даже к войне, и, освоившись, тут же вырабатывает подходящий для каждого случая рабочий ритм и уже ничему больше не удивляется. Вот и они сейчас сидят, два совершенно разных человека, но подчинены они сейчас одному и тому же потоку и думают об одном, им и разговаривать не хочется, потому что они и без слов все отлично понимают.

— Тут сбежишь, — сказал Васильев неожиданно. — Дошел парень, я его сам отправил, — добавил он, движимый каким-то двойственным чувством неловкости за другого человека, которого он не любил и который ушел во время работы не от кого-нибудь другого, а именно от него самого. — Толку с него почти никакого, привычному и то впору ноги протянуть.

5

Как в полусне, спотыкаясь и падая, Косачев шел наугад, и ему казалось, что все кругом в один цвет — серый, под ноги то и дело попадались какие-то рытвины, корни, гниющие валежины. Глаза застилало мутной сеткой, ноги подкашивались, мучительно хотелось упасть в сухой мох, отдохнуть хотя бы немного.

Он почти не сознавал, что делает, и помнил только одно: где-то есть поселок и ему туда нужно попасть. И еще он знал, что болен со вчерашнего дня, с тех пор, как, разгоряченный, напился из ледяного источника припахивающей серой воды.

На ходу пощупав влажный лоб, он растерянно оглянулся, пытаясь определить направление и вспоминая что-то из школьных учебников, что-то о неравномерной густоте сучьев, обращенных к северу и югу, но вокруг него были одинаковые деревья, совершенно одинаковые деревья, с ума сойти можно от этого и еще от непрерывного мелькания стволов по сторонам; он заметил, что идет, оказывается, быстро, тут же понял, что кружит на одном месте, остановился и тотчас стал падать; под руки подвернулся ствол березы, он бессильно повис на нем, чувствуя подступавшую тошноту. Нехорошо, черт возьми, так нехорошо… Скверно — какое там нехорошо.

Услышав неподалеку треск сучьев, он поднял голову и отпрянул, мимо, чуть не сбив его, лошадиным галопом промчались два медведя, между деревьями мелькнули их крупные бугристые спины. Косачев, растерянно оглядываясь, некоторое время топтался на месте, затем стал смотреть вверх, где ходуном ходили вершины лиственниц, и то ли от этого, то ли от ветра, наносившего густую гарь, у него опять закружилась голова; сжав зубы, он удержался на ногах, и, очевидно, это усилие привело в себя окончательно. Ему представилась обнаженная истина происшедшего, беспощадная и простая истина; ведь он просто сбежал, теперь он вспомнил, как посмотрел с ненавистью в расплывающуюся спину Васильева, положил шест и, пошатываясь, пошел прочь. Трус, сказал он себе с запоздалым отчаянием. Случилось самое страшное, и ты никогда себе не простишь этого. Трус… Не выдержал… разве кто-нибудь поверит?

Припадая к земле, пробежала мимо огнистая лисица, за нею прошмыгнуло несколько незнакомых Косачеву пушистых зверьков, ловких и сильных; он поглядел им вслед, жалко и мучительно сморщился от чувства собственной ничтожности; ему вдруг показалось, что именно в этот момент он пришел к самому сокровенному в себе, и даже обросшее, черное его лицо как бы утратило измученное выражение, осветилось изнутри. Взгляд обрел осмысленность и остроту, он сейчас мог судить себя, и от этого ему было непривычно радостно и больно; да ты же просто мерзавец и мелкий человечек, говорил он себе, ты же убеждал себя, что ты особенный, единственный в жизни, ты привык к этому, ты все это сделал для себя, чтобы потом выделяться, иметь право небрежно похвастаться где-нибудь за рюмкой вина. И это не то, совсем не то, сказал он с досадой и горечью, это было бы слишком просто для объяснения. Одно ты можешь сейчас точно сказать: ты уже не сможешь жить, сколько ты до этого писал о героизме, это была выгодная и легко проходимая тема, но теперь ты знаешь, что срывал одни вершки, а до глубинной сути этого понятия ты и не дошел. Кто-то, рискуя всем, спас поезд, кто-то предотвратил взрыв, и ты брал командировку, и мчался по горячим следам, и писал об этом, волнуясь, в предвкушении похвал в собственный адрес на редакционных летучках, а то и в приказах редактора, и ты думал, что делаешь большое дело, но вот она, поверка огнем и железом; есть трескучие фразы и поступки, а есть нечто высшее, есть особая глубина и направление человеческой жизни, в которой все просто и необходимо и которая и есть высшее проявление героизма.

Он шел, инстинктивно защищая лицо от хлещущих веток; ему сейчас, он чувствовал, не хватало какого-то одного усилия, чтобы понять все до конца, и это его мучило; ему попалось редколесье, затем совершенно пустая низина; все-таки удалось уклониться в сторону от огня, подумал он и тут же, подойдя к плотному таежному массиву, попятился, навстречу ему ползли клубы дыма, из которых неожиданно вырвались легкие языки пламени, на глазах охватывая траву и кустарник, и он застыл. Пламя двигалось прямо на него; оно бесшумно прыгало с дерева на дерево, в одно мгновение превращая зелень в буйный вихрь огня, и это было похоже на чудовищную фантастическую игру. И ему сообразить что-либо не хватило времени, в лицо пахнуло жаром, и, несмотря на обвальный гул и рев, он услышал, как потрескивают волосы.

Он побежал вначале тяжело и медленно, затем все скорее и скорее, мертвея от ужаса, не выбирая направления; несколько раз он чуть не задохнулся, и под конец его стошнило; корчась, он свалился на колени, уперся руками в землю; волны тошноты и мутного напряжения сотрясали тело, от выступивших слез ничего не было видно, и мир скрестился в одной точке, в нем самом, где-то возле его дергавшегося желудка, но он все-таки помнил и неловко поднимал голову, оглядываясь.

«Вот и все», — мелькнула короткая мысль, когда пламя перенеслось через него и охватило сверху донизу старую развесистую березу. Ну до чего же все это глупо и никому не нужно, и больше всего ему самому.

Не слишком приятная мысль словно прибавила силы, теперь его гнал страх; с трудом встав на ноги, грузно перевалившись через валежину, он рванулся в сторону и выбежал на поляну, покрытую ковром высокой зеленой травы; с другой стороны поляну охватывало пламя.

Кусочек неба мелькнул перед ним — голубой и далекий, он опять побежал по тайге, жадно хватая ртом воздух, — в человеке проснулся инстинкт зверя; едкий, соленый пот заливал глаза, воздух, словно горячая вата, забивал горло, и не было ни капли прохлады, и теперь ему казалось, что и небо вверху раскалено, и он боялся оглянуться. Он не знал, сколько прошло времени: час или минута.

На него потянуло свежим ветром, он хотел остановиться, немного отдышаться, не смог и выскочил из чащи прямо на людей, сидевших вокруг подводы с баками. Бригада Васильева как раз обедала; Косачев увидел его самого, Ирину в клеенчатом переднике, разливавшую суп, Афоню Холостяка с жестяной миской в коленях, остальных.

— Огонь! — закричал он почти неслышно, обмякая и падая на колени; пересиливая боль в ссохшемся горле, он попросил пить, но его никто не услышал; Васильев, подняв затекшие руки кверху, посмотрел на черные ладони; из двух десятков людей лишь он один понял, почему наступило затишье и деревья вокруг замерли недвижимо и покорно; все они оказались в зоне безветрия, и в ней через полчаса столкнутся с грохотом артиллерийской канонады две стены огня, идущие навстречу друг другу; Васильев представил все это полно и безжалостно; нужно было немедленно уходить, но сразу нельзя было точно определиться, хотя он и знал местность на много десятков километров в окружности и был здесь старше всех. Он мельком скользнул по лицам, все они ждали его слова и его решения и притихли; у Афони Холостяка было вытянутое, длинное лицо, Ирина зачем-то тщательно закрывала бак с супом, и уже всеми владело особое чувство опасности, хотя никто, кроме Васильева, не понимал, откуда она грозит.

Взгляд Васильева упал на лошадь: старая, всегда спокойная кобыла Машка прядала ушами, приседала на задние ноги, раздувала ноздри; сдерживаясь, Васильев подошел к ней, и Машка, скашивая налитый кровью глаз, тревожно заржала ему навстречу.

Васильев отвязал повод, сбросил хомут, узду, Машка затихла, высоко вскидывая голову и принюхиваясь, затем отошла в сторону, оглянулась на людей, словно недоумевая, и опять негромко заржала. И теперь все услышали, что в шум пожара ворвался какой-то новый оттенок, теперь это уже был один мерный литой гул. Машка в последний раз подняла голову, заржала, мелькнула между деревьями гнедым крупом и скрылась.

6

Сначала они шли, потом бежали по следу лошади, бросив все, что было можно. Ирина с тревогой оглядывалась на Косачева, вокруг которого суетился Афоня; на ходу стащив с себя брезентовую куртку, Ирина швырнула ее в сторону.

Лошадь, трусившая вначале ровной рысцой, сорвалась в галоп, парные глубокие следы копыт уводили в одном направлении — на восток, к Гнилой тундре, это был единственно свободный пока путь, потому что с юга и севера шел огонь, а на западе — Васильев знал — на огромных пространствах свирепствовал пожар; но он не мог понять, каким образом огонь отрезал их от поселка, ветер весь день дул ведь с севера. Впрочем, он знал одно и самое главное — выход для них оставался единственно в быстроте, нужно было успеть проскочить к Чертову Языку, узкому участку тайги, глубоко вклинившемуся в обширные пространства Гнилой тундры. Туда уводили следы лошади, туда и вел свою бригаду Васильев; времени, самое большое, оставалось полчаса, а впереди — полтора-два километра густой, непроходимой тайги.

Васильев оглянулся, у Косачева чернел открытый рот, но бежал он довольно легко, не отставал от других, и у Васильева мелькнула мысль о втором дыхании. Придерживая шаг, он пропустил мимо себя всю ватагу, он знал всех, знал хорошо, но дело было не в этом; у него уже появилось и все крепло чувство ответственности за всех за них, плохих и хороших, ему никто не поручал и не приказывал стать во главе этой кучки людей, из которых многие уже заболели самым страшным недугом страха, это случилось как нечто само собой разумеющееся, и поэтому он думал больше о других, чем о себе, и ему от этого было легче любого другого.

Безветрие достигло теперь предела, воздух был неподвижен, и Васильев вспомнил мертвый лес в верховьях Игрени — года два назад он забрел туда во время охоты, и тогда была вот такая же давящая неподвижность, без малейшего шороха и звука, но там все оживлял рокот Игрень-реки.

И еще Васильев, как всякий человек, оказавшийся оторванным от главных событий и не знавший, как развивается таежный пал вообще, ругал штаб и думал, что всего, конечно, предусмотреть нельзя, но те люди, которые специально следили за ходом дела, должны были вовремя предупредить и его и всех остальных, кто с ним сейчас оказался.

— Быстрее! Ходу, товарищи, ходу! Черт бы их побрал…

Васильев не знал и не мог знать, что все произошло слишком быстро после перемены ветра, и на большей части тайги, охваченной пожаром, огонь повернул на выжженные пространства, и именно в это время Головин, срочно вызванный к телефону обкомом, уехал в поселок, и уж совсем никто не ожидал прорыва огня через посты, почти против ветра, в направлении поселка, где еще оставался участок нетронутой тайги; неимоверным усилием почти у самого поселка огонь удалось повернуть в сторону Гнилой тундры, и то, что было несчастьем для Васильева и его группы, для большинства боровшихся с пожаром было большой победой; теперь две лавины огня двигались одна другой навстречу, люди добивались такого результата две недели подряд, а получилось это естественно и просто, и встречный пал устремился наперерез основной линии огня в направлении Гнилой тундры.

— Скорее! — задыхаясь, срывая голос, кричал Васильев, но его никто не слышал; оставалось пробежать двести-триста метров, но с одной стороны огонь почти накрывал и с другой стлался по земле рыжей волнистой шкурой, и воздух все время нагревался, становилось нечем дышать.

Внезапный поток рванул снизу вверх, в небо взвились горящая сухая трава, сучья лиственниц, земля и пепел. Васильев увидел, что Косачев споткнулся, упал и остался лежать, судорожно втягивая голову в плечи и прикрывая ее руками. Рядом с ним, лицом вниз, свалился Афоня. Бросившись к ним, Васильев перевернул Косачева на спину и сразу по затвердевшему, неподвижному лицу понял, что тот без сознания.

— Помоги! — закричал Васильев, встряхивая Афоню, всматриваясь в его глаза, белые, бессмысленные.

— Да все одно конец, — сказал Холостяк, еще больше прижимаясь к земле. — Прими, господи, наши души… Не могу больше, не хочу, силы нету.

— Вставай! Нам и перескочить всего метров сто — двести…

— Не могу… Нет мочи… Один черт подыхать.

Оторвав его от земли, Васильев размахнулся, ударил по бледному, измазанному лицу раз и другой ладонью и увидел слезы на глазах у Афони, тот застонал, вскочил на ноги, дрожа и заикаясь.

— За что, Павлыч?

— Беги, дурак! Потом будешь спрашивать, ты что, поджариться хочешь?

На них сыпались горящие иглы, и одежда начинала дымиться, и Васильев, торопливо взвалив бесчувственного Косачева на спину, грузно ступая, пошел дальше, дым и пот мешали смотреть, но он ни на минуту не упускал из виду дымящуюся спину Афони; потом ее закрыл рыжий лохматый всплеск пламени, и Васильев рванулся прямо в него, лишь задержал дыхание и прикрыл свободной рукой глаза. Через минуту с него стащили горящую рубашку; согнувшись, он долго и мучительно кашлял, испуганно и непонимающе глядя назад, туда, где сшиблись два встречных потока огня. Стегнул по глазам горячий воздух, бушующим валом пламя взлетело над тайгой и осело, растеклось по земле и теперь уже медленнее поползло в их сторону.

Путь к поселку все равно был отрезан. Услышав слабый посторонний и непрерывный звук, Ирина недоуменно взглянула вверх и увидела высоко в небе серебристый, маленький, похожий на детскую игрушку самолет, уже одним своим видом и блестящим, бескрайним пространством вокруг себя усиливший щемящее чувство тоски и задавленности.

Морщась от боли, Васильев натянул на себя чью-то куртку, помедлил, прислушиваясь к затухающему вдали конскому ржанию, и указал в глубину тайги:

— Ну, мужички, вперед.

— Чертов Язык, Павлыч…

— Хорошо, что ты мне напомнил, Афоня. А ты другую дорогу знаешь? Следите-ка лучше за кобылой, будем отходить, все еще может быть, ветер, бывает, повернет.

Поймав беспокойный взгляд Ирины, он улыбнулся ей обожженными губами и сказал:

— Не мешкайте, держитесь друг друга. Вот незадача выпала… Двигай, хлопцы, давай пошли, ничего, выберемся. Русский Иван из любого переплета выкарабкивался. Я вам потом расскажу, как мне в плену у немцев пришлось быть, уже на расстрел вели, да и то пронесло.

С благодарностью вслушиваясь в его слова, стараясь не отстать, Ирина вспомнила Александра, недаром он любил этого старика, ах, какой хороший, какой умный старик, она с ним ничего не боится, он им всем поможет спастись.

Сзади донесся звериный рев; больной, жуткий, тоскливый, он перекрыл все остальные шумы, и люди, прислушиваясь, подняли головы, стараясь не глядеть друг на друга, потому что это было действительно нехорошо.

«И не свернешь никуда, — подумал Васильев. — А что если в самом деле конец? Выхода-то нет».

Оглянувшись, он сжал кулаки; его начинало давить ощущение этого узкого куска тайги, окруженного Гнилой тундрой, всего один неверный, лишний шаг — и нет человека, и ничто не напомнит о его смерти, хлюпнет трясина, сомкнется над головой зеленая ряска, и мысль о холодной, безжалостной грязи была противнее всего; он сейчас не думал о себе, в нем проснулось, окрепло и захватило всеоглушающее чувство ярости; оно было знакомо ему раньше, давно, когда неведомая, беспощадная сила отрывала от спасительной земли в сорок первом, сорок втором, сорок третьем, когда все впереди было смертельной тьмой, встал и утонул в ней, но нужно было вставать и сегодня и завтра, и нужно было бежать в эту свинцовую тьму, в которой грохотали и бесновались все силы мира, и человек был лишь слабым мгновением без прошлого и будущего и исчезал беспомощной зеленой искрой. И чувство приниженности превращалось в протест и хитрость, и в жажду жить и победить смерть, тьму; там, впереди, ждали дети, женщины, оскверненные и поруганные святыни, святыни земли и совести, и самые необходимые права человечности, и рождался тот самый солдатский героизм, о котором можно испуганно и много думать и никогда ничего не понять; он выше смерти и обширнее самой обширной тьмы. Генералы мыслят полками и дивизиями, у них иные категории и масштабы, но все потом воплощается через обыкновенный солдатский труд и пот, через рваные раны в человеческом теле, через смерть и трупы, трупы, растворяющиеся потом в земле.

— Павлыч, — спросила Ирина, останавливаясь, — куда же мы идем?

Васильев точно впервые увидел девушку, увидел, какое у нее по-детски невыразительное, испуганное лицо; он переступил с ноги на ногу.

— Вперед, дочка, — сказал он тихо. — Вперед, как в песне, и самое главное — не трусить, это ведь только так кажется, что вокруг словно петля, душит, проклятая. Выход должен быть, только раньше времени не раскиснуть, вот уж тогда конец. Ты лучше о Сашке подумай, — прибавил он, поняв ее тоску и страх, и жалея ее за это, и любя.

Поселок совсем обезлюдел, все взрослое население было в тайге, голодные свиньи взвизгивали в сарайчиках, неприкаянно и тревожно бродили по улицам недоеные коровы, они жались к поселку, и ни одна из них не решалась уйти в тайгу.

Бедствие как-то по-особому объединило всех: женщины работали рядом с мужьями, и дети были тут же с ними и помогали чем могли.

Грузовик, в котором приехал Головин, прогромыхал пустыми улицами и остановился у конторы, и молоденькая, в белой кофточке, секретарша, увидев Головина, обрадованно выскочила ему навстречу; он, на ходу расстегивая пиджак и вытирая потную шею, прошел в кабинет, оставив дверь открытой; секретарша, быстро и ловко мельча шаг от сильно суженной у коленей юбки, вошла следом с пачкой телеграмм и писем.

— Что, Лиза, новости есть?

— Обком сегодня вызывал два раза, Трофим Иванович.

— Кто?

— Товарищ Гаранин.

— Сам?

— Просил немедленно позвонить, — кивнула Лиза.

— Хорошо… Они всегда выбирают самое подходящее время. Пожалуйста, скажи шоферу, пусть не отлучается, можно поспать и в кабине. Хотя погоди… У него жена в роддоме… Нет, нельзя, пусть не отлучается. В конторе никого?

— Кроме меня, никого, Трофим Иванович.

— Вижу. Так, значит, Гаранин? Да, Лиза, будь добра, принеси воды.

Девушка вышла. Головин поднял трубку телефона, потер ею висок; в голове звенело, ни на минуту не умолкал в кабинетной тишине голос огня, и Головин некоторое время ошалело смотрел на трубку, не понимая, зачем снял ее. Потом вспомнилось имя Гаранина, и Головин подумал, что опять будет разговор о плане, да люди же не каменные, тоже две недели без сна и отдыха, и лесу сколько пропало. Это же преступление. Новшество за новшеством в науке и технике, а лето наступит, опять полыхает тайга…

Он не заметил, как задремал; из разжавшихся пальцев выползла трубка и стукнула о стол. Он испуганно открыл глаза. Что? Да, Гаранин… Надо звонить, что-нибудь не так. Безынициативность, бесхарактерность и прочее; наверное, Кузнецов уже доложил свои соображения, или не понравился проект… Утопия. А впрочем, черт с ним, зачем ему думать об этом так, словно проект отвергли вчера, а не десять лет назад.

Вызвав телефонистку, он попросил соединить с Северогорском, и скоро возник голос Гаранина, далекий, тихий, отчетливый.

— Здравствуй, Головин! Ты?

— Здравствуйте, Кирилл Петрович. Слушаю вас.

— Сообщи, пожалуйста, как дела? Нужна помощь? В верхних районах пожар, кажется, на спад пошел — можем людей немного подбросить.

— Спасибо, Кирилл Петрович, у нас тоже к концу идет. Ветер помог, похоже, дождь собирается.

— Ага… Ну, держись. Есть для тебя новость, познакомился с проектом. Зря ты столько молчал. Многие отзываются одобрительно. Слышишь, из ЦК звонили, ты что же, и туда отправил? Говорят, очень много полезного… Ты, брат, в самую точку попал, передаем в Совет Министров РСФСР, в специальную комиссию. Слышишь? Алло, Головин…

— Да, да… Слушаю вас.

— Через полмесяца назначено обсуждение, к двадцать пятому августа ждем тебя. Рад? Слушай, Головин, алло… После обсуждения поедешь в Хабаровск на совещание… Да, да. Межобластное, по развитию лесной промышленности Дальнего Востока… Алло… Проводится Академией наук, выдвинули твою кандидатуру. Алло… Готовится специальный закон. Что? Какой закон? По Российской Федерации. Вот я и говорю — в самую точку, возможно… Алло…

В трубке щелкнуло, после недолгой паузы озабоченный голос телефонистки сообщил:

— Северогорск опять не отвечает, обрыв, Трофим Иванович.

— Дьявол…

Головин положил трубку. Хорошо… Наконец-то! Всем этим специалистам… Всем таким, как Матвеев… Гуляев и этот Кузнецов. Ишь сидит, пронырливая борода, о чем они шепчутся? Узнать бы… Все равно, теперь они по-другому запоют — обсуждение, поддержка Гаранина…

Головин хотел встать, в комнату вошел первый секретарь обкома. Гаранин? Зачем он здесь? Ах да, заседание обкома, его проект… надо чертежи развесить. Неужели он забыл кнопки? И при чем здесь закон по Федерации?

Головин заторопился, но вместо знакомых схем и таблиц под руками поднялись вывороченные, перепутавшиеся камни, целая груда огромных, серых булыжников, он полез по ним, но их все прибавлялось, они как-то на глазах складывались, и все вверх, и он, начиная нервничать, цеплялся за них, и руки срывались, из-под ногтей стала сочиться кровь, он и боль почувствовал, и понял, что это всего лишь сон, и хотел проснуться, но никак не мог, и, когда, наконец, серый навал из булыжников исчез, как бы растаял в тумане, он сразу успокоился и затих.

7

Вошла секретарша Лиза, покачивая бедрами, пересекла кабинет, поставила на стол графин со свежей водой. Уронив голову на телефонную трубку, Головин спал, приоткрыв губы; он не слышал легких шагов девушки, поправлявшей портьеры и стулья у большого стола для заседаний, не услышал он и стрекота мотоцикла, рассыпавшегося и замершего под окнами конторы, и сердитых, загудевших потом голосов в приемной. Лиза пыталась было загородить собой дверь в директорский кабинет, но сразу отодвинулась, встретив взгляд приехавшего; потом она смотрела через раскрытую дверь и ахала. Назаров, мастер центрального, тряс директора за плечи, драл за уши, а тот лишь безвольно мотал головой и мычал. Тогда Назаров стал лить ему на голову воду из графина, и Головин с усилием открыл глаза, увидел Назарова и, медленно приподнявшись, сжал стоявший коробом обгорелый комбинезон на груди у мастера.

— Что случилось? — спросил он, подтягивая Назарова к себе ближе, и тот, стараясь смотреть прямо и не моргая, вытер подкладкой скомканной фуражки густо вспотевшую лысину и подался назад, невольно стараясь освободиться от рук Головина.

— Беда, Трофим Иванович, беда! Огонь бригаду Васильева на Чертовом Языке отрезал. Пал идет во всю ширину, встречного не запустишь, ветер к тундре несет.

Раздалось невероятно грубое ругательство, от него у Лизы загорелись уши, она что-то прошептала и отошла от двери. Но если она не знала ни Чертова Языка, ни Гнилой тундры, то Головин со всей отчетливостью видел перед собой узкий и длинный кусок тайги, вклинившийся в Гнилую тундру, и попавших в беду людей: им некуда было деться от огня, еще немного, совсем немного — и они сгорят заживо.

— Трофим Иванович! — опять заговорил Назаров. — Трофим Иванович! Ветер-то к тундре. Анищенко пытался проскочить на машине, так еле задним ходом выбрался. Там же один-единственный ус…[Ус — временная лесоэксплуатационная дорога.] Заготовок еще не было, все в огне… Может, вы в обком позвоните, хотя бы один вертолет подослали.

Головин опустился в кресло, стараясь успокоиться и собраться с мыслями.

«Ветер к тундре… встречного не дашь, — думал он, все время чувствуя, как идут секунды, минуты. — Кругом гиблая трясина, и спастись негде, просто нельзя. Огонь… Тундра… Вертолет? Вряд ли успеть с вертолетом…»

— Сколько человек? — глухо спросил он, глядя по-прежнему в одну точку.

— Двадцать.

По зеленому сукну сонно ползла муха, и несколько секунд Головин наблюдал за нею с болезненным интересом. То ли попала она в луч солнца, то ли еще что, но Головину стало больно смотреть, и он отвернулся, думая в то же время, что у конторы машина, можно быстро сунуть в кузов мокрый брезент, бензобак обернуть мокрым войлоком, и на все на это хватит пяти минут.

Он пристально и долго посмотрел на мастера, и Назаров под его взглядом отступил к двери.

— Что?

И отступил еще, как бы ощупывая ногой пол и стараясь не выпускать из виду Головина.

Через минуту в кабинете осталась одна Лиза, она метнулась к двери, затем к окну, собрала и сложила в одну стопку бумаги на столе, опять выглянула в окно. Машины уже не было, она с ненавистью поглядела на телефон, возле которого ей надо было непременно быть, ударила по трубке ладонью и послушала, затем осторожно положила ее на место, открыла сумочку, достала зеркальце и вспомнила, что уже давно хотела есть, да все никак не могла из-за времени.

Было жарко, с самого начала Шамотько вспотел. Мелькали, сливаясь в одну полосу, пни и деревья — он никогда не ездил на такой скорости, у него даже побелели суставы пальцев, вросли в баранку, он сейчас чувствовал себя и машину как нечто целое, слитое, он угадывал дорогу заранее, знал, где будет выбоина или поворот; он как бы отрешился от всего земного, и в нем жили одни глаза да руки, от бешеного вращения колес, от слепящей быстроты железо обрело свой голос; Шамотько слышал этот голос руками, и у него в плечах холодно и восторженно ныло что-то, а может, это была судорога.

— Скорее! Гони! — твердил рядом у самого уха Головин, и Шамотько покосился на него одобрительно; раз директор не трусит, хорошо, подумал он, но всему есть предел, не Минское шоссе, и жена должна сегодня родить: узнать бы, сын или дочка.

Он промолчал, лишь от скрытого волнения и напряжения захватил языком и затащил в рот горчивший от табака ус.

После получасовой сумасшедшей гонки подъехали к месту пожара, и к машине со всех сторон побежали рабочие с лопатами и топорами; предприняв все возможное, они не смогли пробить брешь в стене уходящего пламени, и многие из них, с ожогами, спрашивали, не за пострадавшими ли машина.

Головин увидел среди них Александра, который ощупывал обгоревшие брови и волосы; чуть поодаль стояли два бульдозера и несколько автомашин.

— Отец, — сказал Александр, подходя к Головину, и оттого, что его назвали отцом, у Головина стиснуло сердце. — Там Ирина…

Толпившиеся вокруг люди умолкли.

Шамотько высунулся из кабины, поморгал осмоленными веками, попросил подать ведро воды, его не поняли, и он, выскочив из машины, зачерпнул из бочки, стоявшей неподалеку от дороги, выплеснул воду на обернутый войлоком бак и, привычно заскочив в кабину, захлопнул дверцу; Александр тут же распахнул ее.

— Иван…

— А… Сашка… Где это тебя прихватило?

— Иван… Я должен ехать.

Шли драгоценные секунды.

— Сколько ты лет робишь, хлопче?

— Год…

— А я два десятка, и все на машине. Пусти, некогда.

Шамотько потянул к себе дверцу и вдруг взорвался:

— Да пусти ты, бисов сын! Без тебя, что ли, некому дите зробыть?

Несколько мгновений он глядел туда же, куда и директор, на удалявшийся огненный вал.

— Решай, — услышал он голос Головина.

Чувствуя шершавую сухость во рту, Шамотько кивнул, облизнул губы и усы.

— Что решать… Там люди… Авось вывезет, родимая, не в первый раз ей пуп надрывать.

Он медленно выжал сцепление, включил скорость; поднимая тучи пепла, машина убыстряла и убыстряла ход, подпрыгнув на пеньке, нырнула в клубы дыма, исчезла из глаз; Александр шагнул вслед раз, другой; под ноги ему попался обгорелый пень, он тупо посмотрел на него и опустился рядом на выжженную землю, стараясь успокоить себя.

Толпа людей вокруг нехотя бралась за лопаты, опять рассыпалась широким фронтом.

— Вставай, Саша, — сказала Галинка Стрепетова, оказавшаяся рядом. — Прежде времени нечего умирать, она же там не одна, что-нибудь придумают.

Он молча и враждебно поднял на нее глаза, кивнул, она была права, нужно встать и что-нибудь делать, подумал он, иначе не выдержишь в этой выжженной пустыне, где все выгорело до черноты и где не осталось, казалось, ни земли, ни неба, а был один лишь серый пепел, движущийся от малейшего ветра.

8

Броском пробив полосу опадавшего пламени, Шамотько повел машину медленнее, мешал дым, стлавшийся плотным толстым ковром. Впереди начиналось самое опасное, первый вал огня, неостановимо катившийся по тайге, и даже глубоко в земле выгорали корни, а между стволов и в вершинах были сплошняком бушующие потоки. Только бы проскочить.

Машина мчалась, расплескивая огонь, и остановиться было нельзя, два человека, отделив себя от остального, надежного и привычного мира, летели куда-то в огненную тьму, один держал баранку, второй, сжавшись, сидел рядом. Взревев, машина вошла в огонь, ударилась крылом о ствол дерева, и оба они видели, как пламя стало жадно лизать капот и стекла кабины. Шамотько почти ничего не различал впереди и вел машину по памяти, кашляя и задыхаясь от дыма, вдобавок слезы заливали лицо, и машина мчалась вслепую. «Там люди… Много людей…»

Шамотько увеличил скорость и в следующее мгновение увидел, что навстречу падает, не падает — стремительно мчится что-то высокое, охваченное огнем. Он локтем толкнул Головина и больше ни о чем не успел подумать; удар, от которого все застонало, обрушился на машину; шофера примяло, перемешало с железом и рулем, в лицо Головину впились осколки стекла, теряя сознание, он прикрыл лицо руками, и его, выбросив из кабины, отшвырнуло в сторону. И полет этот продолжался долго, пронзительный, как стон, движение оборвалось, и боли не было. Он ослеп, оглох, но он видел какую-то тихую, спокойную полянку, траву, свежую, сочную, видел зеленые деревья, затем наступила минута неожиданной, невероятной тишины; и деревья стояли нетронутые, чистые, и трава сочилась росой, и белка весело и хлопотливо пощелкивала орехи. И самое главное — он видел, он все видел. Что за чушь? Какой пожар? Он просто летит над землей, над той, своей землей, и вся она была перед ним, вот и Игрень-река петляет…

Перед ним появилась Ирина, почему-то маленькой девочкой. Он еще должен успеть, подумал он, присматриваясь к странным, словно танцующим деревьям и всплескам огня. В его сознании родился тихий звук, похожий на плач ребенка, он прерывался и опять возникал. Чудо… где-то рядом плакал ребенок, Головин помотал головой, словно освобождаясь, уперся руками в землю, приподнялся, плач продолжал звучать; нет, так ведь совсем с ума можно сойти, ведь сгорит ребенок, как же он сюда мог попасть?

Головин нащупал возле себя мягкий продолговатый предмет, и плач оборвался. Подняв с земли обомшелый кусок дерева, он прижал его к груди обеими руками и пошел, слепо разгребая горячий воздух, задыхаясь и непрерывно кашляя, и ему казалось, что шел он с завязанными глазами, шел, срывая плотную жгущую повязку с лица, но это почему-то никак не удавалось. Ему казалось, что стоит это сделать, и кошмар исчезнет. «Поздно», — едва успел он совершенно проясненно подумать, исчезая в густом удушливом дыму, охватившем его бесшумно и быстро, и делая тщетное усилие побежать.

Через несколько минут двигающиеся за пламенем люди услышали крик, вслед за тем из огня выскочил человек. Размахивая горевшими рукавами, он заметался из стороны в сторону, и Александр, бросившись к нему, повалил его на землю, срывая тлевшую одежду, стянул пузырившиеся, обжигавшие руки сапоги; по его лицу нельзя было узнать, кто это, оно распухло и потрескалось, и особенно брови, и Александр, взглянув, попятился. Подбежали остальные, и Александра оттерли в сторону.

Один из рабочих перевернул обгоревшего на спину.

— Да это же Трофим Иванович, директор, — сказал он испуганно, медленно выпрямился и отвернулся; людей становилось все больше, и стояли они тихо; это была первая жертва, и никто не знал, что делать дальше; Раскладушкин, сняв фуражку и прихрамывая, накрыл лицо Головина грязным куском брезента, тяжело разогнулся, держа фуражку под мышкой.

— Надо в поселок везти, — сказал он тихо, больше самому себе. — Судьба, видать. Вот уж лютая смерть, а человек хорошо жил, по совести. Не в пример нам, дуракам.

Подбежала Галинка, пробралась вперед, все время спрашивая: «Кто это? Кто?»; привстав на носки и заглянув через головы собравшихся, она несколько мгновений стояла, полуоткрыв рот и часто дыша. В воздухе летало много пепла, он забивал глаза и мешал дышать, и ветер подчас казался черным. Подрост сгорел, тайга была непривычно пустой и голой, без зелени. Взгляд Александра упал на стоявшие поодаль машины, его тянуло подойти, взглянуть еще раз, увериться окончательно, и он уже решился, но ноги ослабли, и по всему телу выступил пот; вдруг все перед ним стронулось и пришло в тихое движение, и он думал лишь о том, чтобы удержаться на ногах и не свалиться.

Откуда-то из-за машин, из черного ветродуя, вынырнул на взмокшем Монголе главный инженер, он скакал прямо на толпу, припав к шее коня, и Александр не отрываясь стал следить за ним; он делал это бессознательно, лишь бы отвлечься; он смотрел, как Почкин с ходу осадил коня, и тот от резкого рывка стремительно вскинул голову, замотал ею, разбрызгивая пену с губ, и на его морде, в диких глазах была боль; Почкин спрыгнул, припал на одну ногу, сморщился, тотчас пересилил себя и, властно раздвигая людей, двинулся в самый центр, ничего не спрашивая, с напряженным лицом; и Александр все время переходил, выбирая место так, чтобы видеть Почкина, это зачем-то было нужно ему, он словно ждал от этого человека облегчающего откровения или чуда, вот сейчас подойдет он к мертвому Головину и все рассеется, думал Александр, и жило в нем болезненное, почти звериное любопытство, близкое где-то к ненависти; и были такие мысли, что вот он, этот человек, жив, и с ним никогда бы такого не произошло и не может произойти, и вот он зачем-то подходит, у него даже ноги занемели, вон как он их передвигает, почти не гнутся, зачем он подходит и что сейчас думает, что он думает?

Остановившись, Почкин шевельнул руками и опять опустил их; в какой-то момент Александру показалось, что Почкин вздрогнул, все вокруг глядели на него и молчали. Раскладушкин хотел что-то сказать, но в это время Почкин нагнулся, чтобы приподнять брезент и заглянуть в лицо умершему, и, все еще не решаясь и в то же время кого-то оттолкнув, неожиданно сам для себя Александр бросился к нему и крикнул:

— Не смей! Не смей к нему прикасаться! Не смей!

— Ты с ума сошел! — сказал Почкин, выпрямляясь и сильно бледнея.

— Я не сошел с ума, Вениамин Петрович, — тут же отозвался Александр, слепо глядя в лицо Почкину, — я не сумасшедший, просто я не могу этого видеть. Вы не имеете права прикасаться к нему.

— Да ты что, Сашка! — раздался чей-то голос из толпы, и Александру показалось, что это крикнул Анищенко. — Что ты ерунду мелешь, перестань!

И тогда он отвернулся от Почкина и пошел к машинам, и Раскладушкин сказал сзади что-то о смерти и вздохнул, и его безнадежный и покорный вздох словно рассеял туман, Александр сразу подумал об Ирине и, приостановившись, стал ощупывать и поправлять на себе одежду; он больше ни на кого не обращал внимания, сосредоточиваясь на одной мысли, в какой-то одной точке. «Отчего бы это голове так болеть? — спросил он, пытаясь ладонью остановить острую боль в темени. — Наверное, дыма наглотался больше некуда, даже глаза режет. Конечно, там ведь Ирина, — сказал он, — Павлыч там, Афоня, Косачев, там их много, нечего зря переживать». Но там теперь даже земля гореть может, в болотах торф, поверху ничего и не заметишь.

Он безучастно смотрел, как мертвого Головина завернули в брезент и понесли к машине, как в эту же машину забрался Почкин; люди двигались и что-то делали, но все это шло как-то мимо, у него была сейчас своя главная мысль, и, помимо нее, ничего больше не существовало в мире.

Да как же так, как же так, думал он, вот жил человек, чего-то добивался, и вот больше нет его, совершенно нет, и ничего ему теперь не нужно. Так для чего же он жил, зачем мы годами друг другу кровь портили? Ведь это всего только случай, и я на его месте мог быть, да как же это так?

9

Косачев открыл глаза и сразу же хотел вскочить, небо над ним покачивалось, заваливалось с одного бока на другой, он вспомнил Черное море, палубу теплохода, было примерно такое же ощущение. Потом он понял, что его несут, увидел сверху, с самодельных носилок, вереницу измученных людей, встрепанные, подрагивающие головы. Его несли четверо, по лицу иногда хлестали ветки, и он стал заслонять глаза рукой, затем опять опустил голову, вспомнил, как все случилось, и у него установилось какое-то двойственное и неровное состояние; первым делом ему было стыдно за себя, и в то же время он знал, что ни в чем не виноват, он не был подготовлен к таким передрягам, и в то же время он говорил себе, что этого никто не поймет и не обязан понимать, и сейчас все они думают о нем плохо, и надо как-то выработать линию поведения, сгладить эту неприятность, затушевать.

Его несколько подташнивало, и хотелось пить, усталость была беспредельной.

Шли молча и быстро, вокруг темнела густая тайга, здесь нельзя было спрятаться, и, хотя от огня удалось оторваться, что-либо успеть обдумать и предпринять было нельзя. Да и что можно сделать, поджечь перед собой тайгу? Васильев несколько раз думал об этом и всякий раз отвергал; просто нельзя было успеть: пока огонь наберет силу, станет слишком поздно и все кончится.

Двадцать три человека, быть может, свершающие свой последний марш. Последний? Какая нелепость, возмутился он, будь у них полчаса лишнего времени, они проскочили бы к Игрень-реке, полчаса — это ведь всего тридцать минут.

Васильев взглянул на часы, время шло к вечеру. Четыре. Пятый час изнурительной, беспрерывной ходьбы, еще час, ну, полтора. А там…

Остановившись, он дождался носилок с больным и кивнул Афоне Холостяку:

— Смена… Давай потрудись немного.

Толчок разбудил Косачева; он вцепился руками в перекладины, чьи-то всклокоченные, полуобгоревшие волосы на голове плыли рядом, и он, с трудом восстанавливая в памяти события дня, похожие на тяжелый сон, думал, что его жизнь, наверное, жизнь неудачника, а может, к нему просто привязалась болезнь, и все это закономерно; продолжается старая, надоевшая дорога, начавшаяся где-то в теплой и бессмысленной мгле, еще задолго до него, до всех, и не все ли равно, эта ли вот дикая тайга или Черное море, Кавказ, те сказочные земли «Калевалы», те же душные песни Средней Азии, где он уже успел побывать. И вот она тянется, эта дорога, и нет времени, нет ничего, и только где-то далеко позади осталась Галинка, и у нее прохладная и чистая кожа; она вспомнилась сейчас как ощущение, не больше; он даже не знал, хотел ли увидеть ее снова, он ведь ничего хорошего ей не дал и не мог дать, законченный эгоист, со своим непомерно раздувшимся «я», заслонившим остальной белый свет, а она ведь многого стоила, Галинка, со своей решимостью, и ум у нее есть, и любить умеет, и жертвовать, вот то самое качество, которого у него нет ни одной капли, поэтому ему ничего и не удается, ведь в жизни только жертвующий собой до конца добивается, а он не из тех, нет, нет, теперь он знает о себе все. Он из многочисленного племени берущих, очевидно, так и устроен человеческий миропорядок, ведь приносящий жертву только тогда удовлетворен, если она кем-то взята.

Последняя мысль была предельно жесткой, он закрыл глаза, опять переживая освобождение от недавнего звериного страха, когда все человеческое исчезает; у него прошла по телу тягучая, болезненная дрожь. Прежний Косачев, тот, в котором раньше нежность к Галинке боролась с осторожностью, вдруг почувствовал мучительный стыд за нового Косачева, родившегося в этот день, того самого, который увидел себя как он есть. И еще он понял, что творением движет страдание, и опять волна стыда захлестнула его, прежний Косачев мешал новому; измученные люди несли его на руках, а ведь он всего лишь ненужный балласт в жизни, расслабленный интеллигент, влюбленный в свое неповторимое «я», этакий вертикальный козел, и ведь проявилось-то в какой мелочи, недаром Васильев с особым старанием обходит его взглядом, а ведь еще пытался учить жизни, с апломбом рассуждал о стоиках.

— Подождите, — услышал Васильев голос Косачева. — Я сойду… Я сам пойду… Пустите.

Они не обращали внимания и продолжали идти, торопливо и шатко, задыхаясь от усталости, когда Косачев сел в носилках, затряс их и закричал:

— Пустите! Я здоров. Слышите? Здоров!

Ступив на землю, он встретил недовольный взгляд Васильева. Земля качнулась под ним, но уже следующий шаг был увереннее, он с тревожным наслаждением, словно впервые, почувствовал вот такую неровную и надежную землю, он был всего лишь ее неудачным продолжением, и она с готовностью ложилась под ноги, для нее он был неотличим от других, и даже от деревьев, от кустов, валежин, от брошенных, оставшихся позади носилок, от любой птицы или собаки; в общем-то слабое, уязвимое существо, бешено защищающее свою жизнь. «Ах, как это все мудро и проницательно, — сказал он, издеваясь над собою. — Даже сейчас не можешь освободиться от своего интеллигентского уничижения и лжешь, нет же у тебя никакой слитности со зверями и лесами, ты ведь слишком ценишь себя и боишься именно за себя».

Афоня вытер мокрый лоб черной от гари рукой, догнал его и, отдуваясь, сказал:

— Тяжел ты, дьявол… как колода…

Маленький, юркий, он семенил рядом, широко размахивая рукой, и ему не терпелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, и Косачев, взглянув на него, почувствовал, что ему стало больно и трудно дышать; ведь все, о чем он только что думал, такая ерунда, только ведь в совершенном отчаянии можно спросить у матери, зачем она родила. Он как-то просветленно и тихо глядел на Афоню и не находил слов; теперь он почти не сомневался, что все случившееся с ним не пройдет бесследно, и сам собою явится итог, и нечего заранее думать, каким он будет. Пусть другие думают и ломают себе голову над смыслом и чужой и своей жизни, что ему об этом думать. Вот и Афоня идет и идет себе рядом как ни в чем не бывало, и ни о чем не подозревает, и будет идти вот так и через месяц и через год, до самого конца.

— Афоня, — окликнул он тихо, и тот приостановился, повернул голову. Косачев увидел, что у него больные, все понимающие глаза.

— Чего тебе? Опять худо? Потерпи, такая напасть навалилась. Тебе, может, помочь как-нибудь? Слабый же ты какой…

— Ничего, я сам, — сказал Косачев сквозь зубы, стыдясь своей слабости. — В таком переплете действительно не бывал еще; вряд ли забудешь.

— Ты поменьше говори, — посоветовал Афоня, — оно молчком легче.

Они замолчали; встретилась как раз поляна, поросшая кустами жимолости; нагибаясь на ходу, люди сламывали ветки, густо обсыпанные ягодой, все хотели пить, мучила жажда, всем хотелось остановиться, хватать ягоды ртом и руками и пить их благодатный сок. Васильев подумал, что через полчаса или чуть больше и сюда доберется огонь, начнут неслышно пухнуть и лопаться сочные сизые ягоды.

Не сторонясь людей, через поляну прометнулось несколько диких оленей, старый бык мелькнул ветвистой головой, людям передалась их поспешность и тревога, и все заторопились; через несколько минут они выбрались на ус, слишком узкий, чтобы оказаться спасением, — кроны вверху смыкались, шумели сплошной массой, но идти стало легче.

Как и каждый в отдельности из этих людей, Ирина думала о случившемся, но, пожалуй, одна она не представляла себе всю величину опасности, по крайней мере, до тех пор, пока Косачев не спрыгнул с носилок; его лицо, заросшее темной щетиной, в копоти, ожогах, испугало Ирину, у него были исступленные, невидящие глаза, и она, встретив его взгляд, отвернулась, сразу подумав и о том, что может не увидеть Александра больше, и о птицах, которые встревоженными беспорядочными стаями проносились над тайгой, и тут же вспомнила, что сама она совсем не летала, ничего не видела, можно сказать, почти не жила и ничего не сделала, и была у нее тоска, и она опять думала, что после нее могло остаться на земле что-то хорошее и простое, те же зеленые, молодые леса, хорошее люди всегда вспоминают добром, благодарят.

Небо облегли плотные облака, тайга, которую Ирина знала с детства, теперь казалась западней и пугала, и уже близок был вечер; двигаясь, люди отбрасывали длинные, неясные тени, и запах дыма преследовал неотступно.

10

Заплакал Афоня Холостяк, сел прямо на землю, выставив худые, детские колени, и заплакал. Остальные растерянно остановились и столпились вокруг, не зная, что делать: ругаться с ним или тоже сесть рядом — и будь что будет. Куда, в самом деле, еще идти, за каким еще чертом? Еще несколько километров, и начнется Гнилая тундра; наступил тот момент, когда вот-вот скажут: «Все», и потом уже никто ничего не сможет изменить.

Люди стояли, стараясь не глядеть друг на друга и на Афоню, только Косачев продолжал идти с тем же испугавшим Ирину выражением лица. Один из рабочих вздохнул, прилаживаясь опуститься рядом с Афоней; и тогда все услышали незнакомый высокий голос Васильева.

— А ну хватит! — закричал он сердито и зло. — Встать, всем встать! Да вы что, очумели?

Оглянулся, наконец, Косачев, Афоня поднял голову, все увидели его лицо и пожалели, но Васильев лишь устало рассмеялся.

— Ну что ты размяк, Афоня? Посидел, и хватит, вставай, человеку нельзя быть таким. Мало тебя, оказывается, жизнь терла. Ну, а если бы действительно что-нибудь трудное? Подумаешь, пришлось пройти лишний десяток верст.

Белки глаз у Афони были в радужных жилках, он глядел прямо в лицо Васильева, не моргая, и со стороны казалось, что он ничего не слышит и не понимает.

Молча свернув цигарку, Васильев несколько раз затянулся, протянул Афоне, слегка улыбаясь:

— На-ка, освежись, и пойдем. Брось дурака валять, я знаю такие моменты, нужно лишь пересилить. Да что у тебя, шок приключился? — повысил он голос, потому что Афоня все так же сидел не двигаясь и смотрел на него, и Афоня, сделав злое лицо, удобнее вытянул ноги.

— Ты на меня не кричи, — сказал он тихо, с видимым напряжением. — На меня всю жизнь все орут, я среди вас вместо дурачка нахожусь. А может, я больше не хочу? Не хочу, и все. Жена пилит, корявый да неудачный, что ни скажи, перевернут на смех. А если я больше ничего не могу, вот такой, как есть, и все, разве я виноват?

— Нашел время исповедоваться. Что я, судьбу твою могу переделать? Тяп-ляп — и готово? Хватит, соберись с духом и вставай, у нас же ни одной минуты лишней.

— Идите, идите, я никого не держу.

Поджав губы, отчего лицо его сразу стало злым и далеким, Васильев помолчал, оглядел собравшихся вокруг людей.

— Ну что ж, — сказал он тихо, — все это бабьи фокусы у тебя, как хочешь. Думаешь, остальным легче? Я тебя вполовину старше… Оставайся, подыхай, если тебе так нравится.

Васильев внезапно оборвал и пошел не оглядываясь, и у него сквозь прожженную куртку проглядывала спина.

Ирина шла рядом и не могла заставить себя повернуть головы; она вздрогнула, услышав истошный, далекий крик Афони, в котором звучал страх, и невольно остановилась, глядя на Васильева; а ведь бросили бы, подумала она, бросили бы, и все, так, наверное, на фронте бросали ослабевших. Она раньше никогда не замечала за Васильевым жестокости и сейчас смотрела на него с удивлением, неодобряюще, но сама она была измучена, и потому, когда Афоня догнал их и пошел вслед за Косачевым, она скоро забыла о нем и о своем неприятном ощущении от Васильева и лишь старалась не отстать от других и не упасть и очень обрадовалась, когда впереди стал виден просвет; у нее от этого словно и силы прибавилось, она даже обогнала нескольких человек и, только выйдя на самый край тайги, растерянно остановилась и оглянулась.

Дальше дороги не было, петля разворачивалась у самого края тундры; все увидели, насколько хватал глаз, раздолье полусухой травы с густо светлевшими пятнами воды, уходившее до самых горизонтов и казавшееся всего лишь обычным лугом. Но это и была недобро прославленная Гнилая тундра, при упоминании о которой даже местные жители по-детски плюют и ругаются — не одну тысячу оленей проглотила она у них, да и людей немало…

Вблизи было видно, как тяжело вздыхает зыбкая трясина, выгибается рыжий ковер трав, охватывающий полукругом причуду природы — кусок материковых почв, поросший густой тайгой, здесь как раз сколько угодно воды, и солнца много, даже лишнее оно, режет глаза, слепит; Ирина, прислонившись спиной к теплому стволу старой березы, никак не решалась заставить себя сесть. Ноги не слушались, она знала, что если опустится на землю, то уже не сможет больше встать; да и куда дальше идти, всего несколько метров — и трясина. Она услышала хриплый и долгий рев, и оттолкнувшись всем телом от березы, сделала несколько шагов вслед за остальными, и тут же, не выдержав, отвернулась; в двух метрах от них тундра заглатывала оленя — загривок, царственная ветвистая голова, зверь боролся отчаянно и бесполезно, и в его круглых, сумрачных глазах было много тоски и солнца, и от этого почти всеми овладело чувство беспомощности; вот уже остались одни кончики рогов, потом судорожная дрожь прошла по трясине, и все успокоилось. Когда Ирина решилась взглянуть еще раз, только темная латка жирной грязи, быстро затягивающаяся светлой водой, напоминала о случившемся.

Афоня Холостяк потрясенно поднял руку к фуражке, ее не оказалось, и он растерянно сказал:

— Тоже красавцем жил… Вон как барахтался, всякой твари жизнь дорога.

— Отдыхайте, ребята, — сказал Васильев, — надо хоть немного дух перевести. Здесь недалеко вода есть, можно напиться. Вправо, шагов пятнадцать — родник. — Васильев посмотрел на Ирину. — Давайте туда перейдем. Да не топчитесь стадом, всем хватит.

Вслед за остальными Ирина перешла к роднику, выбивающемуся из-под толстых корней старой ели, подождала, пока напьются остальные, зачерпнула воды в ладони, отошла в сторону и смочила лицо; на руках осталась сажа, и она, выбрав светлую лужицу, встала на колени и умылась, и уже только потом напилась маленькими глотками, с трудом отошла, вдруг утомившись вдвое, и села в сторонке от других. Хотелось прислонить к чему-нибудь голову и закрыть глаза.

— Ты ягоды собери, поешь, — услышала она рядом голос Афони и, вздрогнув, увидела перед собой на земле россыпь красноватой брусники; Афоня Холостяк, ползая, собирал ее горстями и медленными, размеренными движениями отправлял в рот.

— Не хочу, — сказала Ирина, опуская голову, и почти сразу же начиная дремать, и в то же время видя недалеко от себя подвернутую ногу Афони в сапоге со стоптанным вкривь каблуком и слыша его голос:

— Умирать не умирать, а есть надо, ягода тоже питание, медведи вон какой жир на ягоде нагуливают.

Ирине захотелось собрать брусники, положить в рот, она судорожно глотнула, но пересилить сонливое оцепенение не могла и продолжала сидеть, уткнув голову в колени; приподнявшись, Косачев поглядел на нее, перевел отяжелевший взгляд на затылок Васильева и опять опустился в бруснику.

Невидимое в душной мгле солнце опускалось, близость вечера угадывалась по цвету облаков, по изменившейся окраске тундры, по густевшим теням деревьев; в земле был гул, и Косачев сразу услышал его и подумал, что если это конец, он все равно нашел что-то неожиданное и дорогое для себя; он это знал по облегчающему опустошению в себе, по тому светлому и горькому ощущению потери самого себя прежнего, уверенного, в нем словно надтреснул некий центр равновесия, и он не может понять, где верх, где низ, и оттого все шатается и кругом и в нем самом; он оглянулся вокруг, стараясь понять, что же думают другие, и думают ли вообще, и что собираются делать дальше. В нем поднимался нехороший всплеск тоски, и страха, и злобы; ну чего они все сидят и сидят, думал он, надо же что-нибудь делать; этакие тупые, забитые скоты, думал он с каким-то отвращением, ведь они и сгореть могут, для них все равно, что жизнь, что смерть, они не чувствуют какой-либо разницы, а ему именно теперь жить надо, пусть они выносливы, могут работать день и ночь, но ему-то, ему, какое до этого дело? Жить так он больше не может и не будет, только бы выбраться на этот раз. Нужно решиться подойти к Васильеву, сказать ему, что ждать больше нельзя; но он знал, что никогда не сможет сделать этого, то новое, что появилось в нем, не дало бы ему этого сделать.

Между тем сам Васильев, сидя в стороне и облизывая время от времени потрескавшиеся, больные губы, думал, что это хуже всего, сидеть и ждать, и уж лучше бы идти навстречу огню; было бы совсем глупо сгореть именно сейчас. Правда, еще оставалась надежда на чудо, мог разразиться дождь или внезапно перемениться ветер, мог прилететь вертолет, но знает ли кто о них? В деле участвовали тысячи людей, и два десятка из них могли затеряться, о них хватятся слишком поздно.

Васильев оглянулся, словно затравленный зверь; один из рабочих сидел на сухой валежине, недалеко от комля, от вскинутых корней. Васильев глядел на их мертвые извивы и думал, что это всегда так бывает и любая жизнь в общем-то похожа; вот и они когда-то, эти корни, выполняли важную, необходимую работу, питали стройное зеленое дерево и никогда не знали ни солнца, ни ветра, и Васильев почему-то никак не мог оторвать от них взгляда; он словно чувствовал, что спасительная мысль кроется именно в них, только не удавалось схватить ее окончательно. Захотелось курить, и он похлопал себя по карманам, по-прежнему не отрывая взгляда от вывороченного бурей дерева. Кисета вообще не оказалось, и он сунул в рот сухую веточку, с напряжением прислушался к оглушительному ветру вверху, и скоро ему стало казаться, что гул сверху по стволам идет в землю.

— Эх, мама моя родная, — задрал кверху курносое лицо Афоня Холостяк. — Когда ты меня рожала, ты и сама не знала, почему земля дрожала. Был бы мост до самого края неба, пошел бы я своим ходом к господу богу в гости, отнес бы ему свои грешные кости. Надеть бы чистую рубаху, и страшный суд прошел бы без страху…

Афоня говорил много, но Васильев уже не слышал и, свесив голову, задремал; он словно и сам пророс в самую глубь земли, силился встать и не мог, а встать нужно было. Он видел спасение. Афоня сказал: мост. Мост. Они сделают настил из валежин. В трясину, метров на двести, только бы успеть проснуться. И как раньше не пришла в голову такая мысль? Самое сильное пламя не достанет за двести метров, здесь дерево не должно тонуть, только бы успеть и как-нибудь встать…

Он силился открыть глаза, пытаясь приподняться, но земля сковала его намертво, и была она огромна, и он силился приподнять ее вместе с собой, и ничего не мог, а спасение зависело от выигранных секунд. С мучительным усилием, еще не успев открыть глаза, он еле слышно прохрипел:

— Настил…

Потом он увидел людей кругом, уставших, знакомых, и сам он был очень обычный, не выше других ростом.

— Настил, — повторил он, указывая на валежину, и почуял сумасшедшую решимость двух десятков глаз, и потом опять наступило так называемое второе дыхание; умершее дерево, поставленное стоймя, рухнуло в жидкую топь, брызнула вода и грязь, и тайга огласилась голосами людей.

11

Огонь приближался, и люди, забрызганные с ног до головы, сновали по тайге; валежника не хватало, и они набрасывались на молоденькие ели, не обращая внимания на кровоточащие руки, выворачивали деревца с корнями, тащили их к трясине. Настил уходил все дальше и дальше от тайги, и те, кто вначале не верил, поверили и, задыхаясь, торопясь, продолжали начатое; некоторые срывались в трясину, их вытаскивали.

Косачев работал вместе с другими, ломал ветки, тащил их к помосту; мелькавшие вокруг люди хрипло, торопливо переговаривались, он ловил обрывки фраз, кто-то помогал ему взваливать на спину все новый и новый груз, и он каждый раз сгибался под ним в три погибели и умолял сам себя выдержать, дотащить. По спине, по груди тепло скатывался пот.

Возвращаясь за новой ношей, он увидел Васильева: размазывая по лицу грязь, тот стоял перед небольшой елкой, и у него было удивленное и словно бы обиженное лицо. Тяжело дыша, Косачев, полусогнувшись и неловко ворочая головой, шепотом выругался, и ему вроде бы стало легче, он пошевелил плечами, стараясь, чтобы ноша легла удобнее и не так колола спину.

— В чем дело, Павлыч? — спросил он тихо.

— Елка лапы приподняла, — вздохнул Васильев, — дождь пойдет… должен скоро… Ах, черт бы тебя побрал!

Косачев недоверчиво оглядел дерево и побрел дальше, тяжело перебирая ногами. Ну, какой дождь, подумал он отупело, бредит, что ли? Даже язык высох во рту, без боли им шевельнуть невозможно.

— Тащи, Федька!

— Эй, ребята, помогите! Если бы хоть пару топоров захватили, совсем другая каша.

— Давай! Давай!

— Иди ты… У жены требуй. Не видишь, приросла чертяка… Ну?!

Мимо мелькнула Ирина; согнувшись, похожий на огромного уродливого муравья, Афоня Холостяк протащил сухую коряжину, хлюпая ногами в жидкой грязи тундры; первые десятки метров настила втоптали в трясину и двигались теперь по колено в жиже.

— Кончай! — скомандовал Васильев, пропуская мимо себя людей с охапками веток. — Больше не возвращаться.

Он повысил голос до крика, отсветы идущего пламени дрожали на земле, на лицах людей, на воде, на стволах деревьев.

Возле Васильева остановились Ирина и еще человека четыре, все остальные были уже на помосте и не видели вынырнувшей из пламени в обгоревшей краске машины. Развернувшись на петле у самой тундры, она резко остановилась, и ее занесло, пришедшие в себя люди бросились к ней, не зная, что думать. Дверь кабины распахнулась, показалась всклокоченная голова Александра.

— Сашка! — измученно закричала Ирина, и тотчас сзади у Александра всплеснулся огонь, и никто из-за пожара не слышал взрыва. Словно от толчка в спину, он дернулся всем телом, успел увидеть подбегавшую Ирину, успел подумать: «Бензобак… взорвался бак…» Он не почувствовал боли, и только земля вместе с тайгой, и людьми, и огнем приподнялась над ним и закрыла дымное небо и маленькое, сквозь мглу садившееся злое солнце; Александра подхватили, понесли на настил, задыхаясь и кашляя от набегавшего дыма, и через несколько минут было одно пламя, далеко освещавшее тундру, оно подкатилось к самому краю трясины, и люди на расстоянии в две сотни метров просовывали руки сквозь ветки настила и мазали сохнущие лица жидкой грязью; лиственницы и особенно старые мохнатые ели как-то в один раз превращались в неправдоподобно высокие столбы огня, ветер сбивал с верхушек горящие сучья и нес их на тундру, и кое-где начинала загораться трава. Косачев, совершенно обессилевший, опустившись прямо в грязь, просочившуюся под тяжестью людей сквозь настил, с невольным замиранием следил за этой чудовищной по красоте и мощи картиной; он сейчас как-то не мог воспринимать себя отдельно от сбившихся в жалкую грязную кучку людей, полумертвых от усталости, от пережитого напряжения, и ему казалось просто невероятным, что где-то есть большие и спокойные города, музыка, чистые люди; да нет же, нет, думал он, это все было сном, а на самом деле всегда был, есть и всегда останется только вот этот горящий мир у самого края бездны, мир первобытного пота и острой радости в прикосновении к смерти, запахи болота и гари, и тихий бред раненого, да и вообще, знал ли он его когда-нибудь, этого светлоголового парня. Никогда он его не знал и не узнает; вот над ним хлопочет и мечется другое, неизвестное существо, с острой молодой грудью; да, да, думал он, и я только часть всего, что есть вокруг меня, этого болота, гари, неба, людей, но я никогда не смогу полностью слиться с ними. Это ведь тоже будет смерть, уничтожение.

Он думал и думал, не в силах остановить изнуряющий поток, и вокруг него все шло своим чередом, все здесь были примерно в одном положении, и только Ирина резко выделялась среди них выражением лица и даже движениями, и это все чувствовали; она сейчас была как бы в стороне от них. Она не отходила от Александра и все время что-нибудь пыталась сделать, и у нее все хорошо получалось. И когда лицо у Александра стало сохнуть, она тут же заметила, смочила оторванный от платья кусок и приложила его к губам Александра, которого только что перевязали каким-то грязным тряпьем.

— Сашка, ах ты, дурак, — сказала она тихо. — Ну зачем, зачем ты это сделал, ну разве так можно?..

В неподвижном теле теплилась жизнь, еле-еле чувствовался пульс, и перед глазами все время была глубокая рваная рана на спине, она сама ее видела и осторожно, кончиками пальцев ощупывала плечи, руки; она не замечала наступления темноты, и лишь жила в ней глубокая немая боль.

Постепенно опадал, лишившись пищи, огонь, и пошел прохладный дождь — вначале неуверенно, редко, затем все сильнее и сильнее, и вокруг все радовались и говорили о дожде; Ирина подняла лицо, зажмурилась, руками сгребая с лица воду. Вот и дождь, сказала она, когда надо, его не было, а теперь хлещет, и платье сразу взмокло и прилипло к телу — какое облегчение. Александр лежал ничком, подсунув руки под голову, и она видела его острые локти, худые неподвижные плечи; она вдруг испугалась, что он захлебнется, и наклонилась над ним, прикрывая его от дождя.

— Саша, — позвала она, никого больше не видя и не замечая, и заранее зная, что он не отзовется, и не веря этому.

— Не надо… Не тревожь его зря, — услышала она словно откуда-то очень издалека голос Васильева. — Сейчас носилки наладим и пойдем.

И все услышали в темноте, в уверенном спокойном шелесте дождя тихий, беспомощный плач.

Домой они вернулись далеко за полночь. Они шли по выжженной тайге, проливной дождь не мог пока смыть или хотя бы ослабить запаха гари, и поселок встретил их пустынными, налитыми водой улицами, не было ни огонька, ни звука, шумевший всю дорогу дождь стал привычным и уже больше не ощущался.

12

В ночь дождем прибило последние очаги пожара, и когда наступило утро, все вокруг было тусклое и серое.

В переполненной больнице сбились с ног врачи и сестры, Иван Никифорович не вздремнул ни одной минуты — было много обожженных, одного привезли с переломом ключицы, несколько человек поступили, по-видимому, с отравлением. Александра положили в отдельную палату, возле него непрерывно дежурили; Иван Никифорович то и дело ерошил короткий седой ежик волос и думал, что это всегда так получается, когда случилась нужда и хирург в отпуске, а ведь операция предстояла сложная: рентген показал, что осколок железа застрял в опасной близости к сердцу, и Иван Никифорович не знал, что делать. Из Северогорска обещали прислать хирурга на вертолете только во второй половине следующего дня, а ведь утро едва-едва прорезывалось, дождливое утро, предвещавшее раннюю холодную осень.

Свет резал глаза, и Иван Никифорович его выключил, в темном прямоугольнике стены сразу проступил серый квадрат окна. Тяжело опершись о подлокотники кресла, Иван Никифорович встал и распахнул его, в комнату ворвался ветер, шум дождя, запах мокрой земли.

— Надо решаться… — подумал он вслух, поднял руки к волосам и тут же опустил их с досадой, это была его старая скверная привычка, с которой время от времени он начинал упорно бороться.

Он оправил халат и вышел в коридор, редкие тусклые лампочки подчеркивали его длину. «Экий неприятный коридор, — думал Иван Никифорович, засовывая руки под халат в карманы. — Сколько раз ставили вопрос о новом помещении…» Он вспомнил Головина, который в последнем разговоре твердо обещал нажать, где нужно, и теперь неизвестно, что и как будет дальше, вздохнул Иван Никифорович и прошел в седьмую палату; навстречу ему поднялась дежурная сестра.

— Как, Петровна? — спросил он.

— По-прежнему, Иван Никифорович, по-прежнему, голубок.

Она была стара, рябовата и добросовестна и всем без исключения говорила «голубок», и к этому привыкли; Иван Никифорович присел на место дежурной и взял руку раненого; Александр открыл глаза. Врач поводил перед ним кистью руки, глаза оставались неподвижными; Александр стал что-то говорить шепотом, бессвязно и горячо, и, чтобы разобрать, Иван Никифорович наклонился ухом почти к самому его лицу. Александр звал Ирину и просил пить; дежурная сестра налила воды в стакан, и он, проглотив несколько ложек воды, успокоился, и врач увидел, что к нему возвращается сознание. Пришли в движение, вздрогнули вспухшие, с осыпавшимися от огня ресницами веки.

— Доктор… Скажите, доктор, я сильно обгорел? Буду жить?

— Какая ерунда… и детей народишь, — сказал Иван Никифорович, строго глядя на сестру, которая в это время жалостливо сморщилась. — А сейчас помолчи, мы с тобой потом поговорим. Еще рано, спи. Ольгу мою помнишь? О тебе спрашивает в письме.

Заметив, что зрачки раненого вновь остановились, Иван Никифорович пригнулся.

— Почему вы молчите, доктор? Я буду жить? Я же вас вижу, вы рядом, скажите…

В наступившей тишине медленно угасал голос, и дежурная сестра, пытаясь разобрать, освободила ухо от платочка, неловко перегнулась; Иван Никифорович жестом отстранил ее и, ничего не сказав, направился в свой кабинет, там у раскрытого окна стоял Глушко.

— Доброе утро, Иван Никифорович.

— Какое там доброе, — проговорил врач недовольно.

— Есть свежие новости, доктор, из области только что звонили, говорят, вертолет сегодня в двенадцать вылетит. Что смотришь так, Иван Никифорович?

— Как бы поздновато не оказалось, дорогой Петр Васильевич, ведь иногда всего лишь и не хватает двух-трех минут.

Глушко смотрел себе под ноги и упорно прислушивался к доносившемуся из-за приоткрытой двери в коридор шуму начинающегося больничного дня; были слышны шорохи швабры, звяканье суден, сдержанные голоса нянечек и сестер; Иван Никифорович тоже посмотрел на громадные сапоги Глушко и сел, тяжело отвалившись на спинку кресла. С Глушко они были старыми друзьями и не раз проводили выходные дни с удочками, и жены их и дети дружили, как-никак прожили бок о бок семнадцать лет и привыкли понимать друг друга с полуслова, но сейчас молчание Глушко раздражало Ивана Никифоровича, и он враждебно поглядывал на него из-под насупленных бровей.

— Что ты думаешь делать, Иван Никифорович? — спросил наконец Глушко, и врач дернул круглыми плечами, раздражаясь все больше.

— Подождем…

— А она будет ждать?

— Кто она? Выражайся, пожалуйста, яснее, батенька.

Глушко повернулся, посмотрел на Ивана Никифоровича с явным осуждением.

— Ну эта самая безносая, как на картинках рисуют. Яснее не скажешь, чего тут не понимать.

— А ты не кричи, сделай милость, я всего лишь терапевт, на большее никогда не претендовал. Операция сложная, здесь нужен хирург, и притом опытный хирург. И потом, дорогой товарищ, не «эта самая безносая на картинках», — добавил он враждебно, — а просто еще один летальный исход. Не мне вас учить, простите, но именно это уважать приходится, как итог любой жизни и философии.

— Всякий врач при нужде обязан становиться хирургом… Нельзя же сидеть сложа руки и глядеть, как человек умирает.

— Ну, знаете ли, — сказал Иван Никифорович, упорно называя Глушко на «вы», подчеркивая этим разницу между собой, старым врачом, и человеком, ничего не смыслящим в медицине. — Даже ваша должность партийного работника не дает вам никаких полномочий вмешиваться и так разговаривать.

— Какие там полномочия, Иван Никифорович, брось ты, тебя самого совесть потом загрызет.

— Хватит, хватит, товарищ Глушко, прошу вас, — сказал Иван Никифорович, указывая на дверь. — Сделайте такую милость, дайте мне возможность заняться делами, меня к обходу ждут. — Он сердито уткнулся в температурные сводки.

В коридоре Глушко столкнулся с Почкиным, утопая в длинных рукавах докторского халата, Вениамин Петрович остановил его, осторожно придерживая за плечо, спросил «как?», и Глушко отвел глаза в сторону.

— Плохо.

Они постояли рядом, один почти вполовину выше другого, у Почкина было зеленоватое, похудевшее за последние дни лицо; оба они устали, и для обоих встреча была неприятна; они и сейчас не скрывали взаимной неприязни, но, хотели они или нет, последние события сдвинули, смешали их представления друг о друге, и хотя они не стали ближе, однако появилась сдержанность; они поговорили о предстоящих похоронах, и Вениамин Петрович, нервно покусывая губы, сказал:

— Случается ведь… В самый последний день…

— Жизнь полна нелепостей, Вениамин Петрович, — Глушко взглянул ему прямо в глаза. — Умирает тот, кому жить да жить, и пожаловаться некому — сами во всем виноваты.

— Не понимаю, Данилыч, — Почкин вопросительно поднял брови. — Тут простая случайность, на мой взгляд, никто от нее не застрахован.

— Не думаю, — возразил Глушко. — Некоторые застрахованы, и крепко. Сами собой, Вениамин Петрович, застрахованы. Понимаешь?

Хлопали двери; мимо них прошла сестра в мокрой накидке, и они посторонились, чувствуя себя здесь не на месте и неуютно.

— Дурацкая погода, — сказал Глушко. — Ладно, Вениамин Петрович, пойду, хочу еще раз связаться с областью. Архипову совсем худо.

— Пожалуй… Я сам думал. А потом где ты будешь?

— В конторе.

На улице Глушко увидел на одной из скамеечек недалеко от крыльца закутанную в плащ женскую фигуру; уже было достаточно светло, и он сразу узнал дочь Головина и тихонько кашлянул. Девушка не пошевелилась. Глушко спустился с крыльца, сыпал мелкий дождь, и вода густо бежала с крыши; Глушко поднял воротник плаща, сгорбился, был тот редкий момент, когда его тяготило свое большое и сильное тело, вдруг отчего-то ставшие неловкими и неуклюжими руки, которые в нужде могли легко ворочать толстенные бревна, рубить лес, и косить, и копать землю, но больше всего его угнетала сейчас душевная неловкость, и он не смог подойти к Ирине, и пошел, разбрызгивая мутные холодные лужи.

Геликоптер прилетел в разгар операции, сел прямо на огородах, и к нему, несмотря на дождь, со всех концов поселка тотчас сбежались мальчишки. Иван Никифорович только что вскрыл грудную полость, в столбе яркого света, падавшего сверху, почти незаметно пульсировало сердце раненого. Иван Никифорович почувствовал на себе внимательный взгляд постороннего; чуть повернув голову, он увидел высокого человека в белой шапочке, как-то слишком эффектно оттенявшей жесткие курчавые виски. Иван Никифорович узнал Воинова, прославленного в этих краях хирурга, и поздоровался с ним одними глазами, в то же время как бы говоря, что он очень рад и что ситуация для него была совершенно необычная, а теперь он совершенно спокоен.

Воинов еле заметно кивнул, продолжая внимательно наблюдать за ходом операции. Иван Никифорович осторожно выдохнул из себя лишний воздух и, сразу забывая о Воинове, нагнул голову — одна из ассистенток ловко и привычно вытерла ему лоб; в это время Воинов придвинулся ближе, и Иван Никифорович уступил ему место; наступила самая трудная часть операции — извлечение большого рваного осколка, проникшего в левое легкое.

Ни тогда, ни после Иван Никифорович не был уверен, как бы все кончилось, не прилети вовремя Воинов, но то, что это был один из самых тяжелых дней его жизни, он знал; в напряженной тишине операционной звякнул осколок, брошенный Воиновым в таз, и Иван Никифорович, незаметно для других, вышел из комнаты и долго сидел, отдыхая, в своем кабинете, не снимая перчаток, и все время думал, что нужно пойти к собравшимся у больницы рабочим и сообщить о благополучном исходе операции. При его появлении все притихли, сырой свежий воздух сразу подбодрил, Иван Никифорович встретил ждущие глаза Афони Холостяка, Анищенко, Галинки Стрепетовой, задержался на бледном лице Ирины — как только он появился на крыльце, она, не поднимаясь со скамейки, повернула голову.

Потом он видел из окна, как Ирина пошла посередине улицы одна; ее догнала Галинка Стрепетова; Иван Никифорович долго смотрел им вслед, проникаясь грустным и ровным настроением оттого, что в жизни уже ничего нового для него не состоится, что он для этого уже слишком стар и смотрит на все трезво и спокойно.

13

На второй день хоронили погибших, на окруженном тайгой, поросшем жимолостью кладбище было изобилие переспевшей ягоды. У Ирины давно высохли слезы, и она с удивлением, напряженно глядела, как опустили останки отца в могилу. С тем же горьким чувством недоумения выслушала последние речи и увидела перед собой Васильева, сказавшего ей, что нужно бросить в могилу земли. «Земли?» — переспросила она, и, когда он кивнул, она, чувствуя на себе много взглядов и досадуя на это, наклонилась, зачерпнула ладонью слипшуюся массу и, помедлив, бросила; что-то шлепнуло там, внизу; она выпрямилась и застыла у края продолговатой и узкой ямы. Она не могла ни плакать, ни думать, стояла с неподвижным, измученным лицом, и ей все казалось, что это ненастоящее, ни эта яма, ни люди, ни тайга, и все это какая-то тяжелая ложь, в которой ее вынудили участвовать, и вот она стоит, как дура, и почему-то не может уйти, и с лиственниц все время сеется капель, и тучи низкие, тяжелые, все мокро вокруг, и кусты, и трава, и на лопаты комьями налипает грязь. Сухими, без слез, глазами Ирина следила, как один за другим к могиле подходят люди, нагибаются, берут землю и бросают ее в могилу, и они казались сейчас на одно лицо, тихие, медленные, насупленные.

С усилием наклонился и выпрямился Глушко, испуганно глянул в могилу Афоня Холостяк, торопливо зачерпнул земли Анищенко. Помедлил, прежде чем отойти, Почкин, постоял у самого края, низко склонив острый череп, и в глазах у него было страдание, лицо совершенно сморщилось и стало маленьким, детским. Ирине казалось, что она видит нарочитую и тяжелую сцену; она не верила так же, как не верил происходящему сынишка Шамотько — Васек; никто не заметил, откуда он появился. Лишь когда опускали гроб отца, он, беспомощно разъезжаясь ногами по скользкой глине, схватился за крышку ручонками и недоверчиво проговорил:

— А мне сказали, там мой папка… Зачем-то в ящик залез, — он поднял на людей неверящие и удивленные глаза.

Кругом зашевелились, и Глушко, поручивший присматривать за ребенком своей жене, не успел опомниться и рассердиться.

Ирина быстро нагнулась к мальчику, взяла его на руки, прижала к себе крепкое тельце и зашагала прочь, люди расступились перед ней, а Васек кричал и вырывался, она что-то говорила ему и сама не помнила что, до самого поселка не выпуская его из рук и не чувствуя тяжести, и, хотя она шла быстро, не разбирая луж, ей все время казалось, что она почти не движется, ей словно нужно было унести ребенка, связанного с нею теперь каким-то особым образом, от того темного и непонятного, что оставалось позади, что она все время чувствовала спиной. «Какие все-таки люди незащищенные и слабые, — думала она, — и зачем они, если все так нелепо и просто обрывается, если и понять этого нельзя? Всю жизнь отец к чему-то стремился, волновался, не спал ночами, но вот его нет, и все кончилось и рассыпалось».

Из старого, проржавевшего почтового ящика на калитке она по привычке вынула пачку газет и письма, скопившиеся за последние две недели, машинально просмотрела их; было несколько официальных пакетов. «Для отца», — подумала она, неловко прижимая к себе всю эту бумагу. Васек перестал плакать и недоверчиво наблюдал за нею.

— Есть как хочется, — сказал он, сердито глядя на Ирину, и вздохнул. — Знаешь, как я сильно есть хочу…

Она заторопилась, посадила его на диван в столовой, вытащила старого Брема с иллюстрациями: на затертой обложке мартышка в платьице грустно пила молоко из бутылки.

— Смотри, Вася. Сейчас поесть найду… Ты что любишь?

— Кашу.

— А яичко хочешь? Или колбаски?

— Хочу. И молока хочу.

— Молоко маленьким обязательно надо пить, от молока сильным будешь. Я сейчас, посмотри картинки пока, — она боялась его вопросов и разговаривала без умолку.

Минут через пять она затащила его на колени и стала кормить, внимательно присматриваясь, как он ест, шевеля губами и посапывая от наслаждения; она не знала, что бы сейчас делала, не будь этого маленького теплого существа; ведь на улице был ветер, и опять начинался дождь, и никто из взрослых не мог бы дать ей большего облегчения, чем этот малыш, даже Сашка ей сейчас был не нужен.

— Ешь, Васек, вволю ешь, милый…

Ее взгляд упал на газету, где на первой полосе чернел заголовок «Жизнь и подвиг» и было два неясных портрета в траурной каемке, отец и Шамотько, она узнала их и, не выпуская из рук мальчика, неловко придвинула к себе газету, еще пахнущую типографской краской.

«Есть жизнь, которая вся — непрерывный подвиг. Но бывает по-другому. И так бывает чаще — в какой-то один миг вспыхнет жизнь ярким пламенем, осветит далеко вокруг, и проникнет свет в души людей, и они видят и себя и других по-новому…»

Она перечитала еще раз, и эти строки тотчас показались ей ненужными, не такими, как это было бы надо, и она с досадой уронила руки; и это была ложь, какой уж там свет, какие души, просто нет больше людей, нет отца, и все непереносимо.

— Спасибо, тетя Иина, наелся, — сказал Васек, не выговаривая «р». Он задрал рубашонку и похлопал себя по животу. — Пощупай…

Она заправила рубашку в трусики, он улыбнулся ей с доверием давнего знакомого, потрогал ее брошку грязными пальцами.

И что-то прорвалось в душе, захотелось закричать или хотя бы заплакать. Но было нельзя, и она торопливо сунула газету за шкаф, подальше, взяла Васька на руки.

— Я тебя вымою, Вася, потом поспим, — сказала она, — а потом — к мамке. Ты хочешь к мамке?

— Я к папке хочу.

— Да… да… конечно. Твой папа уехал в командировку в город, обязательно привезет тебе конфет… хороших… шоколадных… Ты ведь любишь конфеты?

Она гладила мягкую головку мальчика, и у него от волос пахло совершенно незнакомо, словно какой-то странной свежей травой, слегка пригретой солнцем, и она долго пыталась вспомнить, где и когда встречался ей такой запах раньше. Васек заснул у нее на руках, и она перенесла его на кровать, осторожно укрыла, прибрала со стола; шел дождь, и шел день, еще один день жизни, и она боялась, что кто-нибудь придет и нужно будет слушать его и разговаривать.

14

Жизнь входила в нормальную колею; через поселок опять проползали лесовозы — начинались обычные работы; директора замещал главный инженер; Раскладушкин снова рассказывал по вечерам анекдоты в клубе, но и он в чем-то изменился, стал сдержаннее, помирился с женой, правда всенародно поклявшись больше не прощать. Вместо Александра бригадой тракторной трелевки руководил Анищенко. Вопросы, возникшие на собрании, еще не обсуждались, события последних десяти дней отодвинули их на время, приглушили, еще не все люди успели опомниться и привыкнуть. Анищенко ходил подавленный и молчаливый, Глушко был по горло занят; все возможное и невозможное Почкин бросил на выполнение сорванного июльского плана, и вот уже на делянах застрекотали пилы, все возвращалось в свой обычный круг.

Жена Шамотько узнала о смерти мужа из газеты, и был тягостный день в палате рожениц; у женщины пропало молоко, и дюжая тетка Калина с девятого лесоучастка, известная далеко вокруг своей плодовитостью, взялась выкармливать сразу двоих. Она держала в каждой руке по ребенку и грозно покрикивала на причитавших женщин:

— Цыть вы, мокроподолые! Что нюни развесили? Проживем! Не такое вытягивали, не подохли. — У нее был густой, рокочущий голос и тяжелые, дикие глаза. Говорили, что в войну, где-то в Белоруссии, она одна задушила двух здоровых немцев, польстившихся на русскую матку необычной толщины.

Нечто целое, как всегда, складывалось из сотен и тысяч, казалось бы, разрозненных и не имеющих друг к другу никакого отношения дел, поступков, слабостей, столкновений, судеб, и Александр, которого на днях должны были отправить в Северогорск, часто задумывался над этим. Когда к нему приходила Ирина, смуглая и осунувшаяся и оттого еще более красивая, они почти не разговаривали, все, что для них требовалось, так это возможность быть рядом, и она приходила каждый день к вечеру, и Воинов, узнав, в чем дело, разрешил. Часа через три, уходя, она тихо и молча пожимала руку Александра, лежавшую поверх простыни, и улыбалась одними глазами, и он спокойно засыпал; он знал, что завтра Ирина придет опять, но ее упорное молчание все больше тяготило, и он, дождавшись удобного случая, спросил:

— Почему ты молчишь, Ирина?

— Ну, а что же мне еще делать, петь, читать стихи? — удивилась она и добавила тихо: — Я просто люблю… Я, очевидно, такая обычная и ничего больше не могу придумать.

— Нет, — возразил он неожиданно горячо. — Ты необычная, понимаешь, ты особая, совершенно особая. Наверное, ты когда-нибудь уйдешь от меня совсем, я в тебе все время какую-то другую жизнь чувствую.

— Это ты от слабости раскис, — сказала она и опустила глаза. — Зачем только вы это делали? Ведь самое нелепое в том, что все это было ненужно, ненужно, совершенно ненужно. Я все время об этом думаю.

— Бак мог и не взорваться. И потом, все знали, в какое место вы попали, там нельзя было спастись.

— И ошиблись.

— Вам помогла перемена ветра, вчера я долго думал и убедился. Ветер-то стал задувать со стороны, вот огонь и пошел медленнее. А так бы…

Она наклонилась ниже, его лица коснулось ее дыхание.

— Ирина…

— Молчи, — встревожилась она, думая, что ему опять плохо. — Позвать кого-нибудь?

— Не надо, я хочу сказать…

— Что, Саша? Тебе не надо пока разговаривать, ты же знаешь.

— Я боялся, — выговорил он с трудом, переменившись в лице, и торопливым шепотом продолжал: — Знаешь, так страшно было ехать, меня словно кто-то клещами стиснул. Ведь перед этим и отец… Я на Почкина наорал, не знаю, как я сдержался, хотелось ударить его или повалить и душить. Ты знаешь, если бы я не поехал, ты бы меня никогда не увидела, не подвернись машины, я бы просто пошел…

— Не надо, — покачала она головой. — Не говори так, Саша, ведь и тебя могло бы уже не быть.

— Ну и что? — спросил он, возбужденно блестя провалившимися глазами. — Зато я бы знал, что пересилил себя и пошел.

Она ничего не сказала ему, сейчас он не мог понять ее, и пусть он останется в своем мире, ведь он все-таки мужчина, и, очевидно, все это было нужно.

— С того времени, когда я чуть не утонул под баржей, я стал бояться, — сказал он. — Я боялся ехать. Но потом эта смерть… Мне никогда не было раньше так больно. И может быть… Нет, нельзя рассказать. Я и сейчас не могу вспомнить, как получилось. Помню, бежал к машинам. Кто-то за мной погнался… Но ты же знаешь, как я умею бегать, я его чуть машиной не сшиб, Мишку.

Он закрыл глаза, ему необходимо было выговориться.

— Этого не забудешь, а потом страха уже не было, словно выгорел.

— Не надо, не вспоминай, — сказала она, находя его руку и тихонько поглаживая ее.

— Хорошо, — согласился он. — Теперь я никуда отсюда не уеду. Ты не горюй, Иринка, я знаю планы отца. Здесь очень много работы. Но мы ведь еще можем что-нибудь успеть?

Он повернул голову; неслышно вздохнув, Ирина помедлила и, не в силах справиться с нахлынувшим чувством боли и нежности, прижалась лицом к его ладони, и его глаза посветлели. «Да улыбнись же, улыбнись!» — просила она мысленно, потому что ей захотелось увидеть его улыбку, и он улыбнулся, но опять-таки это была новая, незнакомая ей, без прежней ребячливости улыбка, тотчас исчезнувшая.

— Ночами не спится. Лежишь… о чем только не передумаешь. Недавно Павлыч рассказал мне, как у него друг умирал на фронте. В сорок третьем, на Украине где-то. Говорит, каких-нибудь сто метров до своего села ему оставалось, и ноги оторвало. А он ползет и уже умирает. След за ним по земле мокрый. И потом тихо так говорит: «О господи…» Он уже в годах был и, наверное, в бога верил. Это я уже сам сегодня придумал, лежу, и представляется мне по-своему, и будто над ним обязательно шумит старая ракита, голоса детей слышатся, жинка за что-то ругается. А он плачет от счастья, благодарит судьбу… и все крепче прижимается щекой к теплой земле. Земле… Солнце светило.

— Я как-то не могу представить другой жизни, — сказала Ирина после долгого молчания. — Не могу представить себе войны, хотя отец и рассказывал…

Александр почувствовал, как напряглась ее рука, она успокаивающе ему кивнула; она не хотела сейчас делиться с ним тем пугающим, что мелькнуло перед ней тревожной тенью, мало ли о чем может подумать человек, пусть армия, если это неизбежно, пусть еще два года ожидания, самое главное — это то, что он есть и они любят друг друга, вместе им ничего не страшно, можно любое несчастье пережить.

В сгустившихся сумерках глаза ее казались обиженными, детскими.

— Учиться нам надо, чтобы знать больше, — сказала она и встала навстречу вошедшему в палату Ивану Никифоровичу, который кивком головы приказал ей сесть и пристроился рядом на краешке кровати. В накинутом на плечи халате он казался очень домашним, привычным движением взял руку Александра, проверяя пульс, и почти сразу опустил на одеяло.

— Так, так, отлично, — сказал он. — О чем разговор? Ну, ладно, ладно, послезавтра отправим тебя, Архипов, в Северогорск, отремонтируют тебя капитально — и в Крым, отдохнешь там по путевке, ты никогда не был на юге? Песочек, солнышко — вернешься богатырем. Как, согласны, молодые люди?

— Ну конечно, Иван Никифорович, — сказала Ирина и за себя и за Александра.

Врач сидел, съежив плечи и глядя перед собою, и было видно, что он очень старый и устал от жизни, и, наверное, ему надоело разговаривать изо дня в день с больными, терпеть их капризы и всю жизнь что-то устраивать и о чем-то беспокоиться.

15

Перед отъездом к Александру пришли товарищи из его бригады, и с ними Васильев — в отглаженном костюме, и оттого чувствующий себя неловко и несвободно. Принесли немудрящие подарки, в палате сразу крепко запахло тайгой и было много здорового, веселого шума, хотя больничная чистота и строгие глаза Ирины заставили их примолкнуть на время и заговорить вполголоса. Они пришли после работы вечером, в неумело завязанных халатах; Афоня еще в дверях не выдержал, громко хохотнул и с деланным испугом оглянулся.

— Знаешь, Сашка, мы все-таки взяли его с собой, уж очень просил, — засмеялся Анищенко. — Говорит — перестроился, шуметь не будет, ну что ты с ним будешь делать?

— Ладно, не заливай, он меня получше твоего знает. Ты понимаешь, Сашка, он прямо как диктатор какой стал. Помнишь, как тебя хлыстом придавило? — спросил Афоня, перескакивая по своему обычаю с одного на другое. — Кто помог, рискуя грыжу нажить?

— Ну, конечно, ты, — кивнул Александр, радуясь прежней жизнерадостности и активности Афони.

— То-то! Я еще покажу! Пока ты, Сашка, приедешь, мы ивановцам нос утрем. Кто вчера предложил цеплять хлысты по-новому?

Слушая, Александр поглядывал на залепленное пластырем лицо Васильева, тот помалкивал, дожидаясь, пока молодежь выговорится, и глядел мягко и внимательно.

— Нет, ты послушай, Сашка…

Подергивая конец бинта, высунувшийся из-под одеяла, Афоня сморщил лицо и молчал, о чем-то думая; Ирина легонько стукнула его по рукам.

— Убери руки, Афанасий Демидович, — сказала она тихо, — бинты запачкаешь.

— Ладно, ладно, уберу, не бойся, — Афоня поглядел на Ирину, вздохнул. — Если его уж раньше никакая немочь не взяла…

— Не мельтеши, садись, — Анищенко, настроенный серьезно, указал на свободный стул. — И что у тебя за характер, Афоня? Лишь бы вперед выскочить, а зачем — сам не знаешь.

— Ладно, у тебя ума занимать не буду. Подумаешь — бригадир, шишка на ровном месте. А например…

— Что?

Афоня помолчал, засмеялся, адресуясь прежде всего к Ирине, и спросил:

— А знаешь ли ты, великий грамотей, что древние в знак печали надевали на голову венки из петрушки? Ну-ка, скажи, где это было?

— Что еще за глупости, — сказал Анищенко, откровенно пожимая плечами.

— Невежа! — обрадовался Афоня. — В Древнем Египте, затем — в Греции петрушка была символом горя. Вот!

— Петрушка? Символом горя? Ребята, какой талант пропадает! Да тебе, Афоня, давно надо в академии быть.

— Хо-хо! И ведь не краснеет!

— Хватит врать-то…

Не удостаивая присутствующих вниманием, Афоня равнодушно глядел в окно.

— Кто сомневается, может заглянуть в поваренную книгу, — сказал он наконец. — И гоготать нечего, не верите — могу хоть сейчас принести.

— Не надо, верим.

Анищенко, подсаживаясь на край кровати к Александру, сказал:

— Ну будет, хлопцы, увеселительная часть кончилась, не за этим пришли. Слушай, Ирина, вот-вот только в нашем присутствии Петро поцапался с директором.

— Парторг?

— Он, и, понимаешь, довольно сильно. Мы к Роботу с проектом твоего отца об эксплуатации в первую очередь переспелых массивов — Далекой пади и Веселых проток, но из этого, кажется, ничего не получается. Принял он нас, конечно, вполне вежливо, усадил, все выслушал, но ничего определенного мы от него не услышали. Вот что удивительно, представляете, он Трофима Ивановича хвалить начал и всех нас заодно, молодцы, мол, ребята, что заботитесь о продолжении дел такого замечательного человека. Только, мол, здесь надо все хорошенько обдумать и взвесить, прежде чем рубить, все-таки леспромхоз у нас, не экспериментальный институт, нигде, мол, в нашем крае нет пока такого.

Оттолкнув стул, Анищенко изобразил, как все происходило: семеня быстрыми шажочками от двери к столу, он ухватился руками за спинку стула, слегка вобрал голову в плечи, Ирина следила за ним с обострившимся чувством благодарности за отца и думала, какие они хорошие, все эти ребята, такие разные; она одна здесь, пожалуй, понимала, как не просто пришлось новому директору в разговоре с ними, они требовали свое, а у него был громадный леспромхоз на плечах, тысячи людей, планы, начальство, она глядела на Анищенко и вспоминала, каким измученным и опустошенным приходил иногда отец с работы, наверное, так и ведется в жизни, что мало кто понимает полностью положение другого.

— Тут как раз и заходит Глушко, дверь настежь, широкий такой дядька, — засмеялся зачем-то Анищенко, — и прямо с порога спрашивает, в чем дело. По-моему, у него с Почкиным не ахти какое согласие, хмурый такой зашел.

Афоня Холостяк, давно ерзавший от нетерпения, вставил:

— Я ему все и выложил. Я говорю…

— Вот тут уж без Афони не обошлось. При Глушко-то ты расхрабрился.

Анищенко, посторонился, сел.

— Ври дальше, Афоня.

— Чего?

— Продолжай, говорю, рассказывай, ты же хотел.

— Хотел, да не то. Ты у нас борец за правду, новатор. Все знают, а я что? Простой человек. А простому человеку начальство критиковать что медведя целовать, удовольствия на грош, а страху…

Афоня взглянул на улыбающуюся Ирину, Косачева и замолчал с обиженным лицом; Анищенко тут же стал рассказывать, как парторг взял их сторону в разговоре с директором и заявил, что мы — Анищенко выделил «мы» особо — сделаем все, чтобы проект Головина стал жизнью, и в первую очередь именно в нашем Игреньском леспромхозе. И знаете, Вениамин Петрович так это согласно кивает, на Глушко смотрит, а в глазах какая-то усмешка нехорошая, ехидная.

— Ага… Заметно было.

— Не верю я ему.

Слушая разговоры ребят, Ирина почти не вмешивалась; кто знает, возможно, они судили не совсем и верно, опять подумала она, как бы там ни было, ведь ясно, что Почкин во многом изменился, в нем словно выпрямилась скрытая раньше пружина, и весь он стал как-то мягче и свободнее и с людьми обходился без прежней желчи и раздражительности, охотно шутил. И очевидно, потому, что он занимал теперь место отца, сама она присматривалась к нему с удвоенным вниманием, присматривалась строго, пристрастно и замечала то, чего никому другому не удалось бы увидеть. Память об отце была для нее дорога и со временем становилась все дороже, и теперь, наблюдая за деятельностью другого человека, было легче осознавать прошлое; четче и зримее проступали отцовские замыслы, становилось понятнее их значение. Она не могла не увидеть и того, что в своих исканиях и планах отец всегда отрывался от земли, и большинство за ним не поспевало, это даже Анищенко был вынужден признать; он как-то говорил, что порядка при Почкине становится больше, что у него появилась какая-то спокойная уверенность, которая невольно передавалась окружающим. Пусть он бескрыл, но он сразу настоял на закладке фундамента под новый клуб, приступил к переоборудованию бани, ввел строгую, ежедневную отчетность мастеров. Но в то же время эта спешка чем-то настораживает, думала Ирина. Вениамин Петрович словно стремился доказать и друзьям и недругам, на что в самом деле он способен. Кто знает… Родятся ведь люди музыкантами, артистами, художниками, возможно, и он родился директором, и у него своя стихия — стихия руководства, администрирования, и в ней он как рыба в воде. По крайней мере, сама она пока не хотела высказываться так определенно, как Анищенко, отца все равно теперь не вернуть, и лучше, если на его месте будет толковый, деятельный человек.

Расхаживая по палате, Анищенко старался ступать по одной половице, и Косачев, все время молча следивший за ним, думал о том, что этот худощавый застенчивый паренек с пушком на щеках с завидной легкостью оперирует лесоводческими терминами, гектарами и кубометрами, и отмечал про себя, что к нему прислушиваются. И Косачев вдруг почувствовал себя лишним среди этих людей, он не знал таксаций коренного и временного лесов, сроков вызревания лиственницы, да особенно никогда и не хотел этого знать, и сейчас лишний раз подумал, как все это неинтересно ему и ненужно, и в нем лишь крепло и утверждалось решение побыстрее уехать. Ехать скорее, как можно скорее, говорил он себе, и без того потеряна масса времени, и только он один может это понять. Никому здесь не было до него дела, и это правильно, они занимались своим, тем, чем будут заниматься и завтра, и через год, и через десять лет, и поэтому им важно, как будет вести себя новый директор дальше, а ему ведь все равно; он почувствовал грусть, он улетал, они оставались; всегда немного завидуешь тем, кто остается. Вот они спорят о зримых, обыденных вещах, против которых трудно возразить; ему же придется шагать там, где все истоптано, исхожено и всякий раз неожиданно ново. Конечно, здесь, среди них, он, несомненно, что-то приобрел, случилось, быть может, самое главное, и он нашел себя, и еще он нашел здесь Галинку. И наступит день, вьюжный или безветренный — не важно, и он что-то потеряет. Ее, Галинку? Или только себя? Ему вдруг послышались тяжелые и мерные звуки, и он подумал, что это похоже на хохот, возникший из ничего, где-то там, вдали, и, хотя он знал, что это всего лишь его второе проснувшееся не к месту, безжалостное «я», он вцепился в стул под собой и сделал совершенно независимое лицо, стараясь, чтобы никто ничего не заметил, и от этого напряжения, от этой борьбы он совершенно перестал слышать, о чем идет разговор. Когда молодежь ушла, шумно, с шутками распрощавшись, и Афоня, сделав самое серьезное лицо, обещал никому не давать Ирину в обиду и попросил Александра передать привет всем курортницам, Васильев походил по палате, достал кисет и оглянулся.

— Окно приоткрой, ничего, — подсказал Александр.

— А ты?

— Нельзя, Павлыч.

— Ну, раз нельзя, значит, нельзя, — сказал Васильев, засовывая кисет обратно в карман, и остановился возле кровати, глядя на Александра, всего перемотанного бинтами, похудевшего, бледного и веселого, с тонкой шеей и русыми волосами, кое-где проглядывавшими из-под бинтов.

— Ну, ты отдыхай, Сашка, смотри вон, у тебя даже лоб взмок, хватит разговоров, умучили они тебя, друзья-товарищи. Я пока окно открою, проветрить надо.

Александр полузакрыл глаза, ничего не ответил, но когда Васильев пошел к двери, он остановил его.

— Подожди, Павлыч, — сказал он, — что ты сам думаешь о Почкине? Хороший это человек? Ведь может и у него быть своя, все-таки нужная людям правда?

— Ишь ты, разволновался, — сказал Васильев с неопределенной усмешкой. — Хорошим я могу назвать, Сашка, того, с кем в тайгу вдвоем пойду или в окопе сидеть буду спина в спину. Почкина не знаю, не интересовал он меня до сих пор. А правда, Сашка, она-то ведь не каждому дается. Ты лучше спи, не переживай. Правда правдой, ее в мешок не посадишь, а тебе на ноги встать надо.

Он помедлил и вышел, тихо прикрыв дверь, Александр постарался заснуть, но не смог; время шло медленно и неровно, и было возбужденное состояние, он никак не мог избавиться от навязчивых мыслей об Ирине, все время вспоминались и Анищенко, и Афоня, и Косачев, и слова Васильева, и события последних двух недель, его словно захватил широкий мутный поток, и он бессильно барахтался в нем и ничего не мог сделать, и он с невольным сожалением подумал, как хорошо жил до сих пор, вот до этой самой минуты, потому что в каждом, очевидно, есть что-то высшее, чем обыкновенные встречи, и разговоры, и женщина, и даже смерть, и оно, это высшее, мучает.

На другой день недалеко от больницы, тускло отсвечивая стеклами и металлом, опустился геликоптер. Сквозь разорванные облака просвечивало солнце, и от этого и тайга и земля вокруг были в тревожных и неровных пятнах. Александр, которого вынесли на носилках, жадно вдохнул в себя сырость дождя и ветра; его провожало много людей, и он сразу устал от этого.

— Выздоравливай, Сашка! — то и дело слышалось с разных сторон. — Ждем! Выздоравливай да смотри возвращайся скорее!

Ирина шевельнула губами, и Александр угадал, что она просит его писать, и успокоительно улыбнулся ей одними глазами; она все время шла рядом с носилками, и у нее было напряженное от желания казаться спокойной лицо.

Летчик торопился, все происходило быстро и деловито, все как-то много и беспорядочно говорили, и Александр что-то отвечал, и в памяти под конец остались не слова, а лишь лицо и глаза Ирины и протянутая рука Васильева.

Большая стрекоза с короткими крыльями, набирая высоту, косо поплыла над поселком, и стала видна паутина дорог и петлявшая Игрень-река; Александр, находясь в неудобном, в каком-то полусидячем, полулежачем положении, с трудом узнавал места, по которым недавно прокатился пал. Одно время он видел совершенно нетронутые участки тайги, затем замелькали старые, захламленные вырубки вокруг поселка, раньше он и не предполагал, что они так велики. Они тянулись и на восток и на север, подступали к поселку с юга. Когда внизу начали исчезать очертания знакомых мест, Александр притих, стараясь не упустить из виду самой мельчайшей подробности, там, на земле, в небольшом поселке, в беспорядочно разбросанных вырубках, в яркой зелени одиноких участков молодой тайги оставался его знакомый и добрый мир, без которого, он это сейчас особенно остро почувствовал, ему нельзя было жить. И ему стало стыдно, что он вдруг ослаб и не мог ничего сказать Ирине на прощание, он постеснялся людей, но он знал, что она его поймет, он ей сразу же обо всем напишет.

В том месте, где была рассечена спина, все время стояла медленная тихая боль; он приподнял руки, проверяя, и сопровождавшая его сестра внимательно и строго поглядела на него, и он успокоительно кивнул ей, как старой, доброй знакомой, и прислонил ладонь к холодной обшивке корпуса, и почувствовал напряжение металла, несущегося где-то в пространствах ветра и солнца, высоко над землей с ее трудными и простыми делами, и от этого ему стало спокойно и хорошо, и он скоро задремал, совершенно по-детски приоткрыв пухлые губы, и сестра, чтобы тоже как-нибудь не задремать, взяла свою сумочку и стала все в ней перебирать и перекладывать.

16

В начале октября выпал большой, хлопьями снег, дня три была метель, и когда она улеглась, наконец, под утро, земля показалась чистой до синевы, и воздух от мороза приобрел неуловимый блеск.

Впервые Косачев встречал начало северной зимы — ослепительно белое бесстрастие природы; он больше не работал в бригаде, ходил, смотрел, думал. Галинку видел только мельком на делянах или вечером за ужином, и ни он, ни она не могли бы точно определить свои отношения. Он знал, какие идут о них разговоры в поселке, и совершенно не придавал этому значения; он иногда невольно любовался ею, иногда ненавидел ее; раз и навсегда решив что-то для себя, она держалась с ним одинаково ровно и независимо, и он начинал порой сомневаться: было ли между ними что-нибудь, кроме вечеров за чаем, обыденных разговоров о лесе, о сахаре, о дороговизне молока. Но последние дни, когда ясно наметился отъезд, он все чаще ловил себя на одном, недоставало какой-то одной логической точки во всем, что произошло с ним здесь, и он не мог поэтому собраться с легкой душой, сказать «прощайте» и отправиться восвояси, что-то мешало ему. Он накидывал на плечи пальто, выходил на улицу, бродил по поселку и думал, и ему часто казалось, что все дело в Галинке, но тут же возражал себе; нет, это не то, говорил он, ведь и сама она как-то неузнаваемо переменилась, он скорее всего просто поглупел в этой дыре, и Галинка ведет с ним ловко задуманную, непонятную игру.

Морозы изо дня в день усиливались, уже печи топились три-четыре раза на день, и женщины выходили по воду с толсто обмотанными головами. Косачев часто встречал Ирину, ставшую еще молчаливее, заметно повзрослевшую; если он начинал спрашивать об Александре, она отвечала скупо и сдержанно.

— Ничего, поправляется, — сказала она ему как-то. — Сейчас в Крыму, представляете, там еще тепло. Вчера телеграмма от него была. Изумляется и пишет, что похоже на картину, у нас дома, мол, больше красоты. А вы, я слышала, все что-то пишете?

— Стараюсь, — ответил он. — Раньше я к этому как-то по-другому, легче относился, да вот теперь что-то иное происходит.

— Кажется, Павел Андреевич, понимаю немного.

Он зашел к ней вечером, и они сидели в большой комнате, в той самой, где раньше собирались во время обеда или по вечерам, когда все сходились домой; Ирина было устроилась за большим, заваленным книгами столом, но тотчас вышла из-за него; Косачев как-то уж очень пристально и сочувственно посмотрел на нее, скользнул взглядом по знакомой обстановке, и она смешалась.

— А что это вы, Павел Андреевич, без шапки ходите? — спросила она. — Ведь так и простудиться недолго.

— А сама? — удивился он неожиданному вопросу. — Тоже не очень кутаешься…

— Обо мне нечего говорить, что я, — возразила она просто. — А вот вы… Вы что-нибудь большое, хорошее еще сделаете, вам беречь себя надо. У вас, наверное, все на лад идет — вон вы какой веселый. Хотите, сейчас чай будем пить?

Косачев подошел к плите, протянул руки к огню.

— Хорошо…

— Морозы в этом году. Я смотрела — к вечеру сорок.

Она пошла в другую комнату, принесла стул и поставила его поближе к огню.

— А у тебя как дела, Ирина?

— Помаленьку, Павел Андреевич.

— А я скучаю по Москве, скоро думаю ехать… что ж, пора пришла, здесь ничего не поделаешь… — Оборвав, он задумался, точно пытаясь вспомнить что-то забытое и важное; Ирина, поглядывая на него, тихо ходила по комнате, накрывала на стол.

— Что талант, — неожиданно сказал Косачев. — Конечно, чтобы творить, нужна одаренность. И кутать его — значит губить талант, Ирина, это живое кипение жизни, все ее противоречия в нем, в этом так называемом таланте. Если хочешь, так это совесть и голос времени, его дух. И беречь талант можно только одним — трудом. Талантливый человек — всегда великий труженик, он берет, но он и отдает, сколько много он должен отдавать! Эх, Иринка-былинка! Можно быть талантливым и несчастливым, вот в чем вопрос.

— Не знаю. По-моему, талант — всегда счастье.

— Прости за комплимент, Ирина, ты прелесть.

— Я не шучу, Павел Андреевич, в вашем мире, наверное, так интересно.

Косачев с любопытством взглянул на нее, уселся удобнее.

— В нашем мире, как и везде в жизни, Ирина, — сказал он с неожиданной простой и доброй улыбкой. — И хорошее есть, немало и дурного, наша жизнь повернута к тебе полированной поверхностью, вроде бы и ни одного изъяна. У нас некоторые бороды отращивают, прикрывают ими творческое бессилие, например.

Вспоминая, он засмеялся глазами, все-таки Ирина — ребенок, подумал он, и пока ее представления о жизни трогательно просты и наивны, ей можно и позавидовать по-хорошему, ведь таким, как она, уже нельзя стать.

— Хочешь, Ирина, я расскажу тебе одну историю, из нашего мира, как ты говоришь. Я рано выделяться начал, помнится, в первом классе учителя хвалили мои рисунки, и стишки в стенной газете сам Пал Палыч отмечал — наш директор, такой академичный, серьезный старик. К седьмому классу я был уже гордостью школы, публиковался в «Пионерской правде», а мама меня иначе и не называла, как наш маленький Рубенс. Ради меня она изучала классику и, конечно, понимала ее настолько по-своему, что я даже мальчишкой не мог удержаться от улыбки. Читать живопись тоже дано не каждому. Мама не сердилась. Она погибла под Ленинградом — хирургом была…

Косачев словно спохватился и торопливо спросил:

— Тебе интересно, Ирина?

— Очень, Павел Андреевич.

— Вот… Не знаю, в какой мере повредили мне все эти «ахи»… Наверное, очень. Дело в другом. Друг у меня был, такой тихий, скромный, маленький, женился рано и характер проявил — вопреки воле родителей, даже порвал с ними. Кроме своей жены, ни одной женщины больше не знал, святой человек. Это уже потом. А в школе мы с ним дружили. И представляешь, я только взрослым осмыслил, как и почему началась наша вражда. У него оказалось дикое, какое-то восточное себялюбие. Сидели за одной партой, играли в одном дворе, и вдруг меня сам Пал Палыч на собрании превозносит и корреспондент «Пионерки» фотографирует. Ты представляешь? Я тогда не замечал, ну, как-то постепенно отдалились друг от друга, разные дороги — я журналистикой увлекся, он в университет. Встречал я его имя в газетах — пописывал кое-какие статейки о живописи, о театре. А лет пять назад открывается дверь, гляжу — он. Сразу узнал: тот самый Ваня Вешкин, с бородкой, знаешь, такая кудрявенькая, а-ля рус, и конечно же, теперь Иван Васильевич. Ну, так и так, здорово, как жизнь? Женился? Врешь! Дочка? Удивил, брат! Ну садись, выпьем за встречу. Рассказывай. Долго болтали, вспоминали, потом он небрежно так говорит: «А я, Павел, тоже помаленьку пишу. Вот посмотри, если у тебя время есть».

Подает мне натюрмортик — «Восточные фрукты» назвал, и еще что-то — кажется, «Студент». Этакое разбросанное что-то, вроде дикобраза. Ты представляешь, настолько бездарно и беспомощно, я думал, шутит. Захохотал я, не выдержал. «В какой начальной школе, — говорю, — отыскал?» Поднял на него глаза и оторопел. Ты когда-нибудь встречала взгляд змеи? Нет? Я тоже, потом уже в зоопарке пригляделся, точно такие глаза — темные, холодные и злые. Забрал он свои творения и ушел, даже слушать не стал, только в дверях остановился и бросил: «Хорошо, Косачев, благодарю, ты обо мне, надеюсь, услышишь в свое время!» Вот это, думаю, да! Чешу в затылке. Ты, Ирина, знаешь, что самое страшное на свете?

— Наверное, атомная война.

Косачев, от души смеясь и делаясь от этого моложе, сказал:

— Нет, Ирина, атомная война пустяки в сравнении с разъяренным графоманом, страшнее и представить ничего нельзя.

— Весело с вами, Павел Андреевич. А что все-таки дальше?

— Ничего особенного. Конечно, ничего он не написал, но, где бы ни привелось, он обо мне гадости говорит — одним словом, уничтожает. Святая ты душа, Ирина, зависть — великая сила, она даже мелкого человека может на самую вершину выдвинуть, она у него словно какие-то дремлющие силы к действию возбуждает. И такое наблюдается, Ирина.

— Я, кажется, слышала — Вешкин…

— Да, да, тот самый, вешки, рейки, столбовой путь, он по радио часто выступает, пропагандирует Микеланджело, Рафаэля, Ван-Гога! И некоторых нынешних западников. Своих он только ругает, правда, ему еще не дают развернуться вовсю, но он надеется.

— И правильно делают. А вы говорили, Павел Андреевич, ведь интересно очень. Вот вы смеетесь — значит, вам он не так уж страшен.

— Не знаю, — задумчиво сказал Косачев. — Впрочем, в жизни иногда очень интересно получается. Вот смотри, я уже давно и забыл о том, что рисовал когда-то, чего в детстве не бывает. И поют, и рисуют, а потом все куда-то исчезает, остается самый обыкновенный человек. Инженер, слесарь, машинист. И со мной то же самое получилось, обыкновенный газетчик. А вот он, этот мой товарищ, от того, что я когда-то рисовал, искусствоведом стал. Мне он уже повредить не может, я не стою его внимания, слишком мелкий объект. А представь себе неокрепший молодой талант в руках моего знакомого? Такие злобствующие карлики хитры, на словах они заботятся о развитии искусства, не сразу и поймешь. Настоящие творцы и ошибаясь хотят добра людям. А вот такие, как он, ловят и радуются. Ага, брат, попался! Им ведь все безразлично, кроме своего желудка. Они и разоблачению культа обрадовались не так, как все остальные, по-особенному, по-своему обрадовались, ага, мол! По-черному. И притом — они не враги, просто мелкая порода сказывается.

Косачев достал сигареты, мундштук.

— Заговорились мы с тобой. Ты знаешь, чего-то мне хочется, а чего? Ты не в курсе?

— Чаю? — улыбаясь, спросила Ирина.

Косачев чиркнул спичкой, встал рывком и подошел к столу, где стопкой лежали книги по лесоводству и лесоустройству, и стал перебирать их, как-то брезгливо и недовольно откладывая одну за другой и задумчиво щурясь.

Ирина следила за ним, и ей было неловко от его равнодушия.

— Каждому свое, Павел Андреевич, — сказала она враждебно, и он, быстро взглянув на нее, прочитал:

— П. В. Васильев. «Развитие лесного хозяйства и лесоэкономической науки в СССР». Ишь ты… Что сие значит, глубокоуважаемая Ирина Трофимовна? «Леса, лесопромышленность и лесное хозяйство Северогорского края…»

— Книги отца, — сказала она тихо, поставив чайник на стол. — Понемногу начинаю разбираться в его делах и замыслах, тоже свой мир. Начинаю понимать, действительно большое дело.

— Я слышал, у тебя собирается молодежь… Проектом Трофима Ивановича занимаетесь?

— Да, спорим… Может быть, на днях обсудим наши предложения с парткомом — организовать курсы лесоводства. И директор согласен.

Она почувствовала, что он не слушает, думает о другом, может быть, о Москве, и ей представилась долгая-долгая дорога; как это далеко, Москва… Интересно, на самолете он полетит или поедет в поезде? Она бы самолет выбрала, белые просторы, белые облака, удивительно голубые рассветы — отец рассказывал.

— Как всегда, покрепче, Павел Андреевич? — спросила она.

— Мои привычки меняются туго, Ирина. — Взяв стакан, он отхлебнул, пробуя, и сказал: — Хорош… Люблю чай, душу смягчает, особенно с мороза. Это я здесь привык к чаю.

— Я для вкуса добавила немного шиповника, меня Павлыч научил. Вот берите варенье, тоже свое — голубичное. Остались бы здесь, ягоду летом собирали бы. Берите больше, не стесняйтесь.

— Что ты, Ирина, я не страдаю таким чудовищным пороком, за кого ты меня принимаешь? Я давно не школьник, и сие, вероятно, не так весело.

Она промолчала.

— Грустно, — сказал Косачев, глядя в стакан. — Уезжать грустно, Иринка-былинка.

— А вы оставайтесь, Павел Андреевич.

— Нельзя, не могу остаться, Ирина.

— Значит, не грустите, к нам всегда можно вернуться.

— Конечно, истина всегда глаголет устами младенца. И все-таки грустно. Все как-то слишком быстро проскочило, и я ничего не успел понять. И себя не понимаю, и тебя. Вот вы поженитесь с Сашкой, ну, а дальше что?

— Жить будем, что же еще? — сказала она с некоторым удивлением. — Вот только я одного не могу решить, после отца мне словно чего недостает, вы знаете, непривычно получается. Может, уехать отсюда надо, но как подумаю… От могил нельзя, наверное, уходить.

— Могилы, жить, — сказал Косачев, отодвигая от себя стакан с чаем, и, встав, прошелся по комнате. — Красивые слова, Ирина. Вот ты сейчас сказала «жить будем», а ведь это многое, и ребенок может появиться, а там пеленки пойдут, их стирать надо. Честное слово, Ирина, я больше для себя сейчас говорю, больше всего боюсь такой жизни, когда, хочешь — не хочешь, все сводится к этому проклятому быту, я его терпеть не могу.

— Можно подумать, вы таким сразу на свет появились, Павел Андреевич, вот как сейчас. И пеленок не было, и стирать их не надо было. Я, конечно, не знаю столько, как вы, как-то не задумывалась до сих пор о жизни… Ну что о ней задумываться было — отец, все готовое… Да ведь в ней, наверное, свой порядок вещей есть. Вот и дети, пеленки…

Отставив чашку с чаем, она положила руки на стол и в упор, с интересом поглядела на Косачева.

— Павел Андреевич, — спросила она, — я о другом подумала. Можно? Конечно, это не мое дело… вы один уезжаете?

Он ждал этого вопроса и, прищурившись, молча смотрел перед собой, вот оно, опять то самое, и теперь он с мучительной внутренней просветленностью видел: самое настоящее, убежденность пришла неожиданно, но была подготовлена всем, и он, прежде чем ответить, долго молчал. Здесь и есть причина, и объяснение, и неприкаянность последних дней, когда уже не могла помочь работа.

Он прошелся по комнате каким-то напряженным, настороженным шагом, словно по неспокойной палубе корабля, и сам подумал об этом; да, да, сказал он, впереди были огни гавани после долгих месяцев в зыбком океане, после тысяч километров тревог; и вот — гавань, успокоение знакомых вещей после усталости штормов, после подавляющего величия океана. Земля, гавань… Он почувствовал себя именно так — истосковавшимся по земле матросом, это было непривычное, больное и дорогое чувство, он остановился у плиты и стал пристально ее рассматривать.

Да, это так, сказал он, матрос думал, что подходит к знакомой бухте, и увидел перед собою все чужое и неизвестное и, вероятно, поэтому еще более волнующее и зовущее. Другие очертания берега, незнакомый голос, неожиданное расположение сигнальных огней. Но приставать все равно нужно, необходимо, трюмы пусты, и уголь кончается, и воды вчера выдали по последней кружке, и запасы хлеба пора пополнить.

Все было отдано работе с тех пор, как он перешел на квартиру к Галинке, и никто не побеспокоил его даже намеком. А чем он платил? Только принимал как должное; уходя, возвращался в убранную комнату, садился за накрытый стол и думал только о своем, только о себе. Женщина окружила его заботой, но ни разу не позволила приблизиться настолько, как раньше.

Подойдя к столу, Косачев неловко сел; Ирина налила ему свежего чая, и он еле заметным движением поблагодарил ее, продолжая думать о своем. Ему нечего было ответить Ирине, что бы он ей сейчас ни сказал, было бы ложью, и он ушел неожиданно, так ничего и не сказав, и девушка, размешивая варенье, долго глядела на дверь.

17

Луна была широкая и круглая, как поднос, и хруст снега под ногами рассыпался по всей улице. «Вот это мороз», — подумал Косачев, хватаясь то за щеки, то за уши. Добежав, он торопливо хлопнул калиткой, затем дверью.

— Как раз вовремя, — сказала Галинка. — Видать, все родные живы.

Она ничего не спросила, подала веник обмести ноги и, глядя спокойно и ясно, позвала к столу, в простеньком цветастом халатике, открывавшем шею и немного грудь, она была по-домашнему теплой и вызывала тайное чувство желания.

— Мороз какой…

— Да… А ты что без шапки гуляешь? Потерял?

Косачев бросил веник в угол и выпрямился, почему-то вдруг захотелось повернуться и выбежать обратно в мороз. Неужели она спокойна и ничего не чувствует?

«Щелк! Щелк!» — услышал он, повернул голову и увидел старуху, коловшую сахар, он знал, что она его не любила, но только теперь, по ее сухой и прямой спине, прикрытой теплым шерстяным платком, почувствовал, как велика ее ненависть к нему; она ведь и терпела его только ради дочери и была бессильна что-либо переменить; ведь он сколько раз пытался хоть как-нибудь наладить отношения с ней и всякий раз отступал, и у него уже само собой при виде старухи начиналось раздражение.

— Что ты стал? Раздевайся, поздно уже, смотри, скоро десять, — сказала Галинка, снимая с него полушубок.

— Может, пойдем походим, — предложил он, стараясь не смотреть в сторону старухи, опустившей руки и чуть повернувшей голову к порогу, чтобы лучше слышать.

— Да ты что, в такой мороз? — удивилась Галинка, вешая полушубок на крючок у двери. — Это тебе не Москва, здесь зря по улицам не ходят.

Он достал расческу, причесался перед маленьким зеркалом на стене, внимательно рассматривая подсушенное морозом лицо, и все больше уверяясь в правильности своего решения, и внутренне радуясь этому.

— Здравствуйте, Анна Васильевна, — сказал он. — Я вас сегодня еще не видел, кажется.

— Спасибо, милый, хоть сейчас увидел, — сказала старуха, не поворачивая головы, и, поджав тонкие сухие губы еще больше, продолжала колоть сахар. Галинка засмеялась, взглянула на Косачева.

— Разогреть борщ, Павел? Ты ведь сегодня не ужинал.

— Нет… Впрочем, давай! А вы на меня, Анна Васильевна, зря сердитесь, бывают люди и похуже.

Он взялся за ложку и, не глядя на молчавшую по-прежнему старуху, стал есть, и Галинка сидела напротив, и оттого, что он ее любил (теперь он это знал наверное), он еще больше обрадовался; ну что ж, ну что ж, говорил он себе, мне уже скоро тридцать, и мне надо, чтобы рядом был близкий человек, вот пусть она и будет. Сколько она вынесла из-за меня, и я ее теперь люблю, я знаю, что люблю, и пусть будет она, чем какая-нибудь утонченная и развращенная городом москвичка, с претензиями судит обо всем в мире, и особенно об искусстве, вот об этом я ей сегодня и скажу. Он поднял голову; и Галинка и ее мать смотрели на него, и он смутился, положил ложку.

— Что это с тобой сегодня, Павел? — спросила Галинка с удивлением.

— Ничего. Не надо второго, не хочу.

Старуха покашляла, повозилась и, сложив сахар в банку, тяжело поднялась и ушла в свою комнату. И как только за нею закрылась дверь, Косачев встал.

— Галя…

Он подошел к ней сзади и, не решаясь обнять, положил руки на спинку стула, перед глазами у него был ее затылок, высокая шея и мягкие пушистые завитки волос.

— Я скоро уезжаю… — сказал он тихо, — через неделю. Может…

Она чуть опустила голову, шевельнула плечами; от этого движения чашка в ее руках тихо звякнула о блюдце.

— Новость… Что ж… Счастливо тебе, Павел.

Он приподнял ее, повернул к себе лицом и совсем близко увидел ее глаза, и еще он увидел в уголках зеленых, очень прозрачных глаз слезы и, чувствуя, как все рушится в нем, припал к ее лицу. Она не отстранилась, только сильно побледнела и вся съежилась.

— Не надо…

— Я люблю тебя, Галинка… Я только теперь понял, что ты есть… Ты…

— Не надо, Павел, мать услышит.

— А пусть слышит, что твоей матери, она свое прожила. Ты поедешь со мной, я заберу тебя, я уже все решил. Что ты? Что ты, Галинка? О чем ты плачешь? Глупая… Что ты? Не смотри так, ради бога… Ты никогда больше не заплачешь… Слышишь? Пойдем ко мне, да не бойся ты, пойдем, поговорим только.

Он опять стал целовать ее, и не стало ничего, кроме ощущения свежести кожи, и солоноватого вкуса слез на губах, и нежности, и желания. Ее тело было гибко и послушно, и он узнавал его руками и губами, и лишь в тот самый момент, когда все обрывается, он опять услышал:

— Пусти…

И то, что должно было произойти, что было близко, стало невозможным, они снова смотрели друг на друга с отчуждением, как неделю или год назад; он возбужденно стал ходить, делая большие, неспокойные шаги, и ему все время было не по себе от мысли, что он смешон.

— Сядем…

— Хорошо, сядем, можно сесть, — сказала она. — И знаешь что, Павел, пошел ты к чертовой матери, что ты мне чужой кусок протягиваешь? Не надо мне, не приму. Я люблю, не скрываю… Может быть… первый и последний раз. У тебя своя жизнь… ты ведь ради себя приехал, что тебе эти люди? Подумаешь, Головин, Сашка, Павлыч… Ты ведь никого не любишь, кроме себя. А я что ни есть самая настоящая дура, баба и есть баба, ты мне и сейчас таким хорошим кажешься. Вроде никого и в мире нет кроме.

В глазах у него мелькнуло удивление, она заметила и, торопясь высказать наболевшее, только сдвинула брови.

— Ты ведь ничего не видишь, а у меня с тобой все связалось, душа у меня надломилась, Павел. Даже и боли-то особой не было, может, оно и лучше так. Ты сейчас, может, от сердца говоришь, может, будешь уговаривать меня для виду, но я-то, я, ты хоть подумал, каково мне-то достанется?

Она замолчала, и Косачев, стоя рядом, совсем растерялся.

— Галинка, прости меня, ну что ты говоришь, — сказал он, сам чувствуя, что слова его звучат как-то бесцветно и даже фальшиво. — К черту все мое, я же теперь вижу…

— Хорошо, к черту.

— Постой… Ты что, ты не хочешь ехать?

— Ничего ты не понимаешь, Павел. Ну зачем? Ты ведь совсем не такой, как хочешь показаться. Ты и сейчас не понимаешь или делаешь вид, что не можешь понять!

— Ты любишь меня? — спросил он немного погодя, пытаясь сложить горкой неровные кусочки сахара, которые все время рассыпались.

— Да, — отозвалась она не раздумывая.

— Ты знаешь, что мне нельзя больше оставаться.

— Разве я тебя держу?

— Нет, но… Неужели у тебя нет ни одного хорошего слова для меня? Или…

Он запнулся, сейчас он не видел ничего, кроме ее лица, вызывавшего в нем чувство тяжести и неуверенности.

— Есть, Павел, я не хочу их говорить. Ты сам подумай, зачем я тебе нужна? Что я буду делать? Берешь из милости? А потом что? У тебя все, у меня — ничего. Потерять все, что ты принес? Я ведь не верю теперь, я каждый шаг теперь обдумываю, я скупой стала, Павел. Оставь ты тогда хоть каплю надежды! А сейчас трудно тебе поверить, люблю… Откуда взялось?

Под его тяжелым взглядом она отодвинулась, в такой ярости она никогда его не видела.

— Да? — спросил он, схватив ее за руки чуть выше локтей.

— Нет.

— Ты меня еще плохо знаешь. Вы все на меня, как на белую ворону, смотрите, вот, мол, надоело ему и поднялся. Да, поднялся, я этого не стыжусь, у меня другая жизнь, я не могу здесь больше оставаться. Но я вернусь, я найду себя, и вы все увидите, обязательно найду! А ты должна поехать со мной, ты мне, понимаешь, нужна, я никогда ни одной женщине этого не говорил и не скажу. Ты должна поехать, Галя, ну, я прошу тебя.

Его пальцы все сжимались, и она почти не слышала его, она все равно ничего не может сказать ему, пусть хоть задушит, видишь, окреп, руки, как клещи, давят, но силой ее не взять, это у него от гордости, на своем хочется настоять.

Косачев оттолкнул ее внезапно; она покачала головой и стала наливать чай, не соображая зачем.

— Здесь же я своя, родилась, выросла. Я ведь уже уезжала от тебя и вернулась, не выдержала. Я думала, из-за тебя вернулась, Павел, да все не так. Уже после поняла: нет, не только из-за тебя. Мне было тесно там, на каждом шагу деревни и люди, я никогда не видела столько. А здесь… Ты разве не чувствуешь этих просторов? Выйдешь утром — и задохнешься от тишины. Смотришь и теряешься — все так размашисто, и тайга, и сопки все дальше уходят, все дальше, и конца ничему не видно. Вы там забились в своих стенах и улицах, и души у вас, видать, тесные, пыльные, какие-то старые, не обижайся на меня, я не в обиду тебе, Павел, говорю.

Она замолчала и увидела его лицо, растерянные, злые глаза. И ей представилась почему-то ночь над сопками и тайгой и то, как невероятно холодно сейчас где-нибудь высоко в сопках, и она подняла плечи, вздрагивая, и, не выдержав, торопливо шагнула к нему, прижалась.

— Поцелуй меня, — попросила она, зажмуриваясь; он почувствовал у себя на шее ее сухие, теплые ладони и долго не мог отпустить ее, все зло прошло, он лишь на мгновение удивился, что всего минуту назад был так зол; Галинка подняла глаза и, жадно, подробно оглядывая все его лицо, как бы стараясь запомнить его навсегда, заплакала, тут же осторожно вытирая слезы кончиками пальцев.

— Тебя так никто больше любить не будет, Паша, — сказала она с какой-то горькой гордостью в себе и с радостью. — Тебя так никогда ни одна женщина не полюбит. Сегодня ты что хочешь делай со мной, я сама сегодня так хочу, а с тобой я не поеду. Ты потом сам пожалеешь, если я соглашусь, а я уже этого не смогу, я лучше здесь сразу останусь. Все равно никогда до тебя не дотянусь, в Москве столько разных, найдешь…

— Неправда, — глухо сказал он, — ты уже сейчас все чувствуешь, все лучше многих понимаешь.

— Не надо, Паша, ты, как пьяный, совсем по-другому говоришь.

— Я и завтра и через сто лет буду так же говорить, потому что я так думаю, потому что так надо, это ведь истина, пойми! — воскликнул Косачев, опять чувствуя в ней как бы стену, которую ему нельзя было пройти; все эти неожиданные сумасшедшие приливы в самом себе ослабили его, и он отпустил ее, пошел и сел к столу. Возможно, так и должно было случиться, тупо подумал он, то, что он увидел, пережил и нашел… Что ж, и за это можно благодарить, даже если ничего не получится, а он уже уверен в душе, что не получится, и Галинка останется только в его памяти вот такой, как сейчас.

Он был и рад этому откровению и не мог с ним мириться, какая все это ерунда, думал он с тупым отчаянием, ведь мы же нужны друг другу, и когда я это понял, она от всего отказывается. Или я законченный дурак и ничего не понимаю, или в самом деле ничего не стою, но ведь это не так, я знаю, что это не так.

И он еще раз попытался ей все объяснить, говорил много, и долго, и путано, говорил и видел, что все напрасно, что она не хочет понять его.

— Ну что ж, — сказал он, наконец, с горькой иронией к себе. — У каждого человека бывает свой час, и, возможно, сегодня мы его упустили оба.

— Мы не дети, Павел, — торопливо возразила Галинка. — Мне нечего делать в твоем мире. Буду белая ворона. Давай лучше вино пить, устроим себе отвальную, нам хорошо было вместе, давай это и отпразднуем. Ох, как мы сегодня отпразднуем это дело, Павел, сам бог нам велел…

Из ее рук выскользнул стакан и с мелким звоном рассыпался по полу, и они медленно встали, опять друг против друга, ничего больше не говоря, слов больше не было, да они были и не нужны.

18

Ирина прошлась по комнате, прислушиваясь, подумала, что вот и еще неделя пролетела и мало что изменилось, в доме по-прежнему ни звука. Нет, сказала она, к человеку не сразу приходит полное чувство утраты, вот был отец, и нет больше, и никогда не будет, остались лишь его комната, вещи, бумаги, книги. Изучение проблем лесохозяйства и пути его усовершенствования, лесовосстановление на гарях и вырубках, рациональное использование богатства тайги, все очень просто и буднично, все рядом, но в чем все-таки заключался просчет отца? Ведь это общенародная проблема, и ею должны проникнуться все. Да, конечно, большинство лесозаготовителей смотрит на тайгу, как на некую бесконечность: пили, вывози, всем хватит, да еще и останется, и вот после того, как в пятьдесят первом году был отвергнут проект, отец совершенно ушел в себя. Помнится, он тогда сказал, что одному воз с места не сдвинуть…

Только вправе ли она так строго судить отца? Может, он видел что-то другое? Как она мало, оказывается, знает, а чтобы сделать в жизни хоть немного полезного, необходимо знать. А может, и ничего нельзя сделать? Не ей тягаться с отцом, вот, говорят, обсуждение проекта в обкоме опять откладывается, и в точности ничего пока не известно.

Ирина остановилась перед фотографией отца той поры, когда он был молод: на нее со стены глядел человек примерно одного возраста с Косачевым, в гимнастерке без погон, с темным шрамом на подбородке, отца только что комиссовали из армии после ранения, и даже ее, Ирины, в тот год еще не было.

Большой пустынный дом по вечерам производил угнетающее впечатление, и она его начинала бояться. Был отец — умный и серьезный человек, и нет его, и некому что-либо подсказать в трудные минуты, и Саши нет. Хорошо, что ждать его осталось не так много, через два дня открывается зимний аэродром и прилетает первый самолет, она уже получила телеграмму.

Ирина прошлась по комнате, поправила перед зеркалом волосы, присела к столу. От легкого движения стопка писем на столе рассыпалась, оказывается, у отца была большая переписка, подумала она, писали и рабочие, и старые институтские друзья, и товарищи-фронтовики, и многие письма было интересно читать, потому что отцу писали не только о лесе, были чудаковатые и злые письма; в одном из них с фантазией больного описывалась предполагаемая атомная война и спрашивалось: зачем насаждать леса, если все на земле стоит перед концом? Ирина не знала, что бы ответил отец, это письмо совершенно ее расстроило и оставило неприятное чувство, и она возвращалась к нему снова и снова, пытаясь представить себе автора, некоего Белянкина из Свердловска. Наверное, желчный низенький человечек, думала она, с убогой философией верующего, и все у него от бога, зло и добро, думала она, и противодействовать чему-либо — грех. Впрочем, все это ерунда, вероятно, случайный человек с жалкими, убогими мыслями. Сама-то она уже хорошо знала, что стоит опустить руки, и на тебя навалится все темное, таящееся до поры до времени в закоулках жизни.

Собрав письма в аккуратную стопку, она туго перевязала куском серой тесьмы и положила в нижний ящик стола, затем стала ходить по комнатам, раздумывая, что нужно сделать к приезду Александра; у нее впервые возникло желание все переставить совершенно по-новому, пусть он и в этом сразу почувствует перемену в их жизни.

Стол вот сюда передвинуть, думала она, а кроватей у них будет две, и поставит она их рядом. Еще нужно накупить книг побольше, можно будет выписать Толстого, Тургенева, Саша почему-то особенно его любит.

Ирине показалось, что на крыльцо кто-то взошел, и она удивленно взглянула на часы: было почти двенадцать. Она удивилась еще больше, когда в дверь решительно постучали, и она увидела на пороге Почкина, болезненно разрумянившегося с мороза, в теплом кожаном пальто, в обшитых кожей зимних сапогах, Ирина почему-то прежде всего обратила внимание на его сапоги.

— Добрый вечер, Ирина, — сказал он, снимая шапку. — Давно хотел зайти, проведать. Можно раздеться?

— Раздевайтесь, — растерянно пригласила она. — Садитесь, Вениамин Петрович.

— Спасибо, шел — вижу огонек, а днем, сама знаешь, все недосуг.

Он сел на предложенный стул, оглядывая просторную комнату, и его зоркий взгляд отмечал малейший беспорядок: у дверцы на плите был отбит уголок, портрет Тимирязева слегка сдвинулся в сторону, патронташ на стене рядом с ружьем на две трети пуст, и книги на полке вразнобой стоят, все перепутано, во всем ощущается отсутствие хозяина.

Сложное чувство привело в этот дом Вениамина Петровича; план в леспромхозе перевыполнялся из месяца в месяц, большинство рабочих говорило о новом директоре все одобрительнее; он быстро привык к новому положению, и на совещаниях в обкоме Игреньский леспромхоз уже дважды ставили в пример другим, и корреспонденты «Северогорской правды», ребята бывалые, тертые, любившие поболтать и повеселиться при случае, были частыми гостями в леспромхозе. Он согласился с предложением комсомольцев открыть с нового года курсы лесоводства, пришлось уступить, в конце концов при умелом отношении, несомненно, полезное дело; ведь раньше Головин, не считаясь с возможностями, придавал этому слишком большое значение, выдвигал непомерные требования и, естественно, терпел неудачи. И последнее собрание он провел блестяще, потом, смерть почти всегда примиряет. В их отношениях с Головиным бывали тяжелые моменты, оба они прошли долгий и трудный путь, но теперь Вениамин Петрович все больше убеждался, насколько он был трезвее, насколько дальше предвидел и предугадывал, и думал, что скоро это поймут и другие, потому что двух правд в жизни не бывает, жизнь не терпит двойственности, и побеждает всегда одно, то, что нужнее жизни и людям, что нужнее в данный момент. В этом жизнь всегда безжалостна.

Вступив в должность директора, Вениамин Петрович опасался гораздо больших трудностей для себя, но люди остаются людьми всегда и быстро забывают. Мало ли в жизни мечтателей и проектов, они приходят и уходят, а кусок мяса для человека важнее самых захватывающих идей. По данным последнего месяца, заработки увеличились почти на двадцать процентов по сравнению с прошлым годом, такой факт многого стоит; пусть Глушко холодноват и себе на уме, но лед и здесь вот-вот тронется, и к тому же через месяц перевыборное намечено. Готовясь в наступление, нужно укрепить тыл — еще один и, быть может, самый важный просчет Головина, в жизни ведь не бывает мелочей, и если сказать по-другому, то вся жизнь состоит из мелочей, и любую из них нельзя упустить.

Все шло хорошо, пожалуй, до вчерашнего вечера, и гром грянул, как говорится, неожиданно, среди ясного неба, и был совершенно дурацкий вечер, затем тяжкая бессонная ночь. Мешая спать жене, он вставал, зажигал свет, рассматривал свои короткие волосатые ноги, огромными кружками пил ледяную воду и безостановочно кружил в нижнем белье по просторным комнатам, шлепая босыми ногами по холодным половицам пола, и его уверенность, по крайней мере для него самого, была подорвана, нужно было немедленно что-то делать, немедленно, говорил он, сейчас, но все дело было в том, что он был застигнут врасплох, он, конечно, обещал и курсы лесоводства комсомольцам, но сам-то он никогда не думал об этом серьезно. Он так сильно растерялся впервые за всю свою жизнь, он работал честно и отдавал все, что мог, никто, конечно, ничего не поставит ему в вину, но сама мысль о том, что Головин все-таки оказался умнее и дальновиднее, была не очень-то приятна, она вошла в прочно налаженный мир, в обретенную, наконец, устойчивость этаким тихим резонансом, и чем дальше, тем больше; он уже видел, как опять начнет смотреть на него присмиревший последнее время Глушко или этот воитель Анищенко… Да мало ли их «как» и «что» может теперь быть, сказал он, скашивая глаза на стол, на распечатанное письмо, которое пришло вечером из Москвы на имя директора Игреньского леспромхоза, и пытаясь себя успокоить тем, что все это в конце концов ерунда и не стоит придавать этому значения. По сути дела, ни его самого, ни его работы это не касалось, а самолюбие всегда можно сунуть куда-нибудь поглубже и от себя самого.

Вениамин Петрович не заметил, как начал рассуждать вслух, и, стараясь успокоиться, остановился посреди комнаты, быстрым нервным движением потер маленькие крепкие руки.

— Что ж, самое главное — дело, — сказал он вслух, и в большой пустоватой комнате голос прозвучал отрезвляюще. Вениамин Петрович прислушался, склонив голову; было слишком тихо, и то ли от этой давящей тишины, то ли от неприятных мыслей Вениамин Петрович почувствовал усталость.

— Проморгал, чего там… олух… осел! — уже определеннее сказал он, и теперь не оставалось сомнения, что он действительно просмотрел блестящую возможность, которая заставила бы заговорить о нем совсем по-другому; он сам чувствовал, как напряжено его лицо; он сейчас не мог вместить того, что смутно почувствовал и понял, и от этого мучился еще больше. Он и не полагал о своей способности так волноваться и думать о себе, о жизни, до некоторой степени он всегда относился к философии скептически, но сейчас ему было не до шуток. Он видел себя щепкой, попавшей в поток, и знал, что было бы безумием пойти наперекор ему, ведь шутя перехлестнет через голову и понесется дальше. Очень неприятный момент — почувствовать нечто подобное, говоря откровенно, скверный момент.

— Но все совершенно ведь не так, — сказал он, с трудом переводя долго сдерживаемое дыхание.

Мягко белели окна; из распахнутой в соседнюю комнату двери сочилась темнота, усиливая и без того неприятные ощущения, и он погасил лампу, лег, но не в постель, к жене, а на жесткий старый диван в другой комнате. Было муторно, и сон по-прежнему не шел. Ах ты, Головин, Головин, думал он, с живым с ним, оказывается, было легче, чем с памятью о нем, она была живучей, чем можно было предполагать, она оборачивалась самой беспощадной явью, и несуществующий Головин продолжал действовать, и самое главное, что человек-то ведь был самый заурядный, серенький, разбросанный какой-то, чудак, одним словом, вот что труднее всего было понять.

Вениамин Петрович никогда не пил, над теми, кто пил и оправдывался горем, любил зло подшутить, а вот теперь от бессонницы, от острого желания забыться, заглушить в себе лихорадочную работу мысли он подумал о глотке спирта, встал и разбудил жену. Она спросонья жалобно пробормотала что-то и, засыпая опять, сказала:

— В шкафу должно быть. Ты же сам ставил вчера, как поясницу мне растирал. А у тебя что? Опять ноги? Уехать бы отсюда, Веня… Может, мне подняться, плиту растопить?

— Не надо, спи, — сказал Вениамин Петрович с тихой ненавистью.

— Перед жаром растереть лучше.

— Я же сказал — не надо. Спи, — повторил Вениамин Петрович мягче, опасаясь, что она и в самом деле встанет, а ему, как никогда, хотелось сейчас быть одному; прихватив бутылку, он на цыпочках прошел в другую комнату и бесшумно притворил за собой дверь. Глоток спирта заставил его задохнуться, и только потом он подумал, что нужно было запить водой, и вытер невольные слезы. «Вот гадость», — поморщился он, мучительно двигая шеей, и, несмотря на отвращение, глотнул еще раз. С отяжелевшей сразу головой, он поставил бутылку на подоконник, прилег на старое свое место, на диван.

Близилось утро, еще больше потемнели и почти слились со стенами окна, они теперь скорее угадывались, чем различались. Хотелось спать, и он, пересиливая сонливый дурман, начал считать до тысячи и, перевалив за четыреста, сбился. Полежал не двигаясь, представляя бесконечную вереницу ползущих по небу облаков, и вспоминая свою жизнь, и отчаянно жалея себя за неустроенность и за то, что у него такая неприятная, больная жена и нет детей, и что ему приходилось всю жизнь изворачиваться, чтобы отстоять себя и свое место, и что судьба не дала ему такого размаха, как, например, тому же Головину, человеку с чудинкой, и что все это плохо и он не знает, что дальше делать.

И потом вдруг он начал спорить с Головиным так, как если бы тот был живой и находился рядом, он спрашивал, выслушивал его ответы, горячо возражал, и ему порой казалось, что это идет один из самых обычных разговоров в кабинете директора, и ничего ровным счетом не изменилось, и Головин по-прежнему на своем месте.

Вениамин Петрович спорил и доказывал, что его правда ближе людям, понятнее, нужнее, как правда необходимости, он видел знакомый упрямый взгляд Головина и закипал все больше. И потом что-то случилось, и ему стало до одури жутко, и лицо вспотело; ну что за нелепица, это же ни в какие ворота не лезет, подумал он, сильно прижимая ладонь к тому месту, где ныло и никак не могло успокоиться сердце.

Заснул он только под утро, совершенно измученный, растерянный, и во сне очень жалея себя.

19

Ирина накинула на плечи старый, вытершийся материнский платок, он уже совсем не грел и был дорог лишь как память; ей именно в эту минуту хотелось, чтобы рядом был кто-то другой, близкий, более свой, и она, невольно взглянув на фотографию Александра на стене, с внезапным отчуждением подумала, что зря впустила этого человека в дом, сидит с ним и разговаривает; Вениамин Петрович, перехватив ее взгляд, мягко и понятливо улыбнулся.

— Скучаешь?

— Скучаю, конечно, — отозвалась она коротко и просто, показывая тем самым свое нежелание вдаваться в подробности.

— Архипов хороший парень, мы с ним, как выяснилось, из одного города родом — из Смоленска, — сказал Вениамин Петрович. — Я это недавно узнал. Одно время, бывало, гляжу на него и думаю, что знакомое лицо. Будто видел когда-то, давным-давно, да разве вспомнишь… Я на родине лет пятнадцать не был, все собираюсь, да не соберусь. Уже и не осталось там никого, а тянет. Родина. Во сне иногда вижу отцовский домик, липы кругом, одна — старая, высокая, со сломанной вершиной, молнией ее как-то повредило. И на ней гнездо аиста, у нас их черногузами зовут, а внизу в гнезде воробьи селились. Чирикают, суетятся. Любил я мальчишкой за воробьиными яйцами лазить. Как-то аисты чуть не сшибли, и отец вдобавок за уши оттаскал… Смешно. Ну да это все прошлое, просто занесло меня не в ту сторону. Хотя я и зашел посидеть, поговорить, спрошу, думаю, может, какая помощь нужна, совет.

Слушая, Ирина заставляла себя вежливо улыбаться и внимательно следила за проворными пальцами Вениамина Петровича, бегавшими по скатерти; изредка она поднимала глаза выше — к его лицу, и в такие моменты Вениамин Петрович дружески кивал ей и казался проще и моложе. Он был собран и спокоен, но его необычная разговорчивость заставила Ирину насторожиться, и чувство настороженности скоро переросло в тревогу, она уже когда-то испытывала точно такое вот состояние, только не могла вспомнить, когда это было.

Вениамин Петрович слегка наклонил голову, и она сразу вспомнила собрание перед самым пожаром, душный и дымный клуб, набитый людьми, выступление отца, появление главного инженера, Александра и то, как он смотрел на Почкина, растерянно и бессильно. Так вот когда это было, подумала она с облегчением, тот же самый наклоненный острый череп, то же щемящее чувство тревоги. Пусть с тех пор все изменилось, много воды утекло, и можно многое понять: и согласие нового директора на организацию курсов лесоводства, и его неожиданный ночной приход, и то, что он никогда не упоминал о своем предшественнике плохо, — но пересилить в себе отношение к этому человеку трудно и, наверное, невозможно, все-таки хорошо, что есть память.

У Вениамина Петровича было желтое от бессонницы лицо, и Ирина равнодушно отметила это про себя.

— Спасибо, Вениамин Петрович, за внимание, — сказала она, свободнее откидываясь на спинку стула. — Мне ничего не нужно, все есть, я ведь работаю — хватает. А у вас как дела?

— Как у всякого директора. Тебе такая жизнь больше других знакома. Стоп… Какой олух!

Вениамин Петрович достал из бокового кармана сложенное вдвое письмо.

— Вот, возьми, пожалуйста, — сказал он, понижая голос. — Заговорились, а ведь, собственно говоря, о самом главном чуть не забыл. Ты прости, вскрыть пришлось, на конверте-то указано просто директору. Раскрыл — и оказалось, не мне. К общему нашему сожалению, не дожил Трофим Иванович.

Ирина быстро пробежала короткие, скупые строки и, не отрывая глаз от письма, опустила его на стол. Проект отца в Совете Министров! Она не слышала больше слов Вениамина Петровича, и у нее были прозрачные и неподвижные глаза.

— Что с тобой, Ирина? Успокойся, — услышала она голос Вениамина Петровича и горько шевельнула губами. «Успокоиться?» — подумала она. Да ведь она спокойна, как никогда, спокойна и как-нибудь сама во всем разберется.

— Не надо, Ирина, — в голосе Вениамина Петровича были усталость и грусть. — Я тебя понимаю, отец вспомнился, всю жизнь человек боролся и не увидел победы, но ведь не всякому, Ирина, случается победить и после смерти. Это тяжело, я понимаю…

Вениамин Петрович умолк на полуслове, очень уж прямо глядели на него угольные, до черноты, глаза. Нет, она, кажется, была непохожа на Головина ни лицом, ни характером, но это был его насмешливый и тяжелый, слегка задумчивый взгляд. И она, кажется, не столь терпима, как отец, такие не умеют прощать: за тонким росчерком бровей и девичьим румянцем угадывалось нечто большее, чем обычное волнение, и нужно держать себя осторожнее. Вениамин Петрович, жалея о своем приходе, вспомнил свою веснушчатую, сдобную и болезненную жену и неожиданно остро позавидовал Александру. Он понял, что Ирина не верит ему, старается верить и не может, и он сейчас под ее пристальным взглядом точно голый проситель с протянутой рукой. Он не привык стоять с протянутой рукой и никогда не станет этого делать, нужно встать и уйти, приказал он себе, это будет самое лучшее. И в любом другом случае он бы не стал ждать ни одной минуты, но сейчас слишком далекий вышел разговор, и потом, их было только двое, девушка не из болтливых, и откуда может стать известно, о чем говорили два взрослых человека?

Ирина отвела глаза в сторону, вот на первый взгляд ничто и не изменилось в эту минуту, сказала она, та же комната, те же книги и вещи и морозные окна. Прочные, уютные стены, потому что дом строился по-хозяйски, надолго. Никаких видимых перемен вокруг, только они с Вениамином Петровичем какую-то долю времени никак не могли заставить себя взглянуть друг на друга.

— Знаешь, Ирина, — сказал он, — твой отец оставил хорошую память. О нем нельзя забывать. Когда-то я неплохо писал. Ознакомившись с его проектом, можно было бы попробовать тиснуть пару-другую статей. Ты ведь не будешь против? Подумай, дело касается чести коллектива, пусть знают наших.

Стараясь не глядеть на него, Ирина чувствовала себя одинокой и в чем-то беззащитной, ей показалось, что сзади раздался крик, но она не оглянулась и тут же забыла.

Бом-м.

Это прозвонили часы, всего-навсего старые стенные часы; просто ее утомил тяжелый разговор, и она увидела и узнала много нового. Отец, дорогой, хороший человек, тебе мало что удалось в жизни, но ты всегда твердил, что творец, даже недалекий и немощный, все равно выше слепого исполнителя.

Бом-м.

Будь разумной, Ирина, остановила она себя, не обращай внимания, перед тобой — нищий, можно засмеяться или заплакать, можно не заметить, вот часы бьют еще один раз, и у него ждущие, настороженные глаза. Стараясь быть спокойной, она встала, отошла от стола и не выдержала. Ознакомить с планами, проектами? Именно вас, Вениамин Петрович, человека, портившего кровь отцу при жизни, чтобы вы могли воспользоваться теперь его мыслями и даже его смертью?

Она не хотела говорить резко, этот человек, очевидно, был уверен в своей правоте, но тогда зачем же он пришел, зачем ему отцовские бумаги? Или за это время что-нибудь переменилось? Но ведь ей здесь жить, и Саша здесь работает; нужно держать себя в руках, даже если здесь откровенная подлость.

— Простите меня, Вениамин Петрович, — сказала она, — я не могу сейчас этого сделать. И вам не стоит за это браться, ведь люди все помнят, неудобно получается.

— Ну что же люди? — сказал Вениамин Петрович с легкой досадой. — Меня никто упрекнуть не может, я боролся честно, в открытую. Если я ошибался, то и твой отец не во всем был прав. Обычная жизнь, и люди здесь ни при чем, люди любят подобные истории, они на этом развлекаются. А здесь большое и важное дело, а все большое без ошибок и борьбы не бывает, здесь своим личным, мелким необходимо поступиться, Ирина. Ты сама с бумагами отца ничего не сможешь сделать, так и останутся мертвым капиталом.

— Вы так думаете, Вениамин Петрович? — спросила она с легкой и полупрезрительной насмешкой. — Если бы вы в самом деле так думали, вы бы сюда не пришли и разговора такого не затеяли. Правда ваша, я ничего не могу сделать, но я не такая уж дура.

— Боже мой, — сказал Вениамин Петрович быстро, — зачем вы все превращаете в какие-то принципы, это же абсурд, жизнь сложнее, Ирина, понимаешь, сложнее любого, самого высокого принципа.

Она молчала со спокойным и упорным выражением лица.

— Не веришь, — сказал Вениамин Петрович с сожалением, но достаточно твердо, точно подвел черту. — Ладно, Ирина, я тебя понимаю, когда-нибудь и ты поймешь, что любой из нас может ошибаться.

Он тяжело встал из-за стола, подошел к вешалке, снял куртку. О таком обороте дела он не подумал, он хотел выйти отсюда другом, да он и уходит другом, но она, эта ожесточившаяся девчонка, повзрослев, это поймет когда-нибудь.

— Спокойной ночи.

Вениамин Петрович помедлил, опять задерживаясь взглядом на портрете Александра.

— Уходите, — попросила Ирина. — Уже поздно, Вениамин Петрович.

— Да, иду. Сейчас. А ты, Ирина, подумай, жизнь полна неожиданностей, тебе уже пришлось с ними столкнуться.

Что-то в его тоне остановило ее внимание, но она ее могла и не хотела больше разговаривать. Подождав, она вышла на улицу вслед за ним, и свет в доме остался гореть, осталось и письмо на столе, в котором очень по-деловому сообщалось, что проект Трофима Ивановича Головина будет учтен при разработке Закона об охране природы РСФСР.

Ирина была в доме у Васильева впервые, и ей сразу же бросилось в глаза, как просто живет этот человек, ничего лишнего в комнате — стол, плита, кровать, три стула, дым, окурки, заваленные книгами полки.

— Добрый вечер, Павлыч, — сказала она, отряхивая снег с валенок, и Васильев, скрывая удивление, потер глаза, оглянулся на шипевший в это время чайник на плите и тотчас пошел ей навстречу.

— Здравствуй, Ирина. Раздевайся. Чаю хочешь?

Васильев не стал ничего расспрашивать, просто предложил чаю, и она сразу почувствовала себя свободнее, сбросила пальто, взяла стакан обеими руками и стала греть о него пальцы. Хорошо было вот так молча сидеть, отхлебывая чай маленькими глотками, и больше ни о чем не думать; нет, нет, она действительно не знала, зачем пришла к этому странному, нелюдимому человеку, вероятно, просто потому, что его любил Саша и часто бывал у него, а ей нужно было сегодня еще кого-нибудь, кроме Почкина, увидеть, это было просто необходимо. Наверное, есть такие минуты, когда нельзя оставаться одному, и тянет посидеть и помолчать с кем-нибудь рядом, и от этого начинаешь как-то по-новому понимать и себя, и других, да, да, вот так, мелькнет и погаснет где-то у самой черты видимости, вот опять слабый такой мерцающий свет. И ты торопишься, гонишь себя: скорее, скорее, словно пересматриваешь заново свою куцую жизнь. Смешно, очень смешно, ведь все равно и дальше будет много людей — и плохих и хороших, всяких. Видишь, опять блеснуло и опять исчезло, жизнь, сто жизней, тысяча жизней перед тобой, вглядись внимательней, вспомни, все вспомни. Ты знаешь по себе, что есть минуты, когда человек прозревает, когда он становится взрослым.

Она поднесла стакан к губам, отхлебнула, зажала краешек зубами. Очень смешно… Живут люди в поселке, день и год, и ничего не знают, и друг друга совсем не знают; а Саша послезавтра приезжает, и они опять будут вместе.

Она откинула голову, ей показалось, что это сказал Васильев, но тот сидел, уткнувшись в какую-то книгу, очевидно, чтобы не мешать ей, и она с теплым, невольным движением сердца подумала, что он очень хороший и даже родной человек, очень родной и нужный. Можно было бы, конечно, сказать ему об этом, но так, как она сейчас чувствовала, сказать было нельзя, а значит, и не надо ничего говорить, он и без слов все прекрасно понимает. Очевидно, на таких вот людях и держится мир, и, пока они есть, не страшно жить и самой.

— Павлыч, — позвала она, и Васильев, опустив книгу, снял большие очки, делавшие его добрым и каким-то домашним.

— Я получила телеграмму, Саша прилетает завтра.

— Неужели два месяца прошло? Какой он теперь стал, интересно, наш Сашка? — сказал он оживленно. — Спасибо, что ты зашла. Сказала — значит, будем встречать.

— Павлыч, ты книгу пишешь, мне Саша рассказывал.

— Книгу? Ах, молодежь, твой Сашка порядочный болтун, приедет — надеру уши. Давно я это дело оставил, какой из меня писатель. Ты ведь тоже письма пишешь… Бывает же так, что тебя заносит, а тут еще Косачев меня взбаламутил, я сначала и загорелся, убеждать он умеет. Да он ведь человек особой породы, всю свою жизнь будет что-то искать, а найдет, тут же ему тошно станет. Я таких встречал, знаю, и вот тебе, поддался, старый осел. Я его только на днях понял, вот и здесь ему наскучило. Я это, конечно, не в осуждение, он не может иначе.

— Ты умный, Павлыч, — сказала Ирина, — а я вот и тебя никак не пойму, не то что Косачева. Ведь ты можешь куда хочешь уехать, тебе ведь здесь тоже неинтересно жить.

— Да ведь я не почему-либо живу, а потому, что просто жить надо.

Опустив голову, Ирина замолчала, стараясь осмыслить его слова и повторяя их про себя, почему-то они ей сразу понравились, и она была рада, что пришла к нему.

— Знаешь, Павлыч, — сказала она тихо, — а я никак не могу привыкнуть, что отца нет, от этого мне плохо.

Он молча поглядел и по выражению ее лица понял, что говорить ей ничего не надо, она всего лишь подумала вслух, словно сама с собою наедине.

Васильев долил горячего чая в ее стакан, пытаясь понять, что такое у нее случилось, не зря же она к нему пришла среди ночи, но спрашивать ничего не стал, нужно будет, сама скажет, решил он, возможно, ей стало одиноко и пусто одной в ночи, и она молодец, что пришла к нему посидеть, и подумать, и поговорить.

20

В день открытия зимнего аэродрома в самом Игреньске было ясное небо, сухая, морозная дымка затянула тайгу, и от маленького лучистого солнца в небе снег искрился и слепил.

Ирине не сиделось в жарко натопленной избушке, и она часто выходила, на воздухе не так одолевало волнение, и на нее не сердились, что она напрасно выстуживала помещение и каждый раз громче обычного хлопала дверью. Возвращаясь погреться, она садилась в темный угол и старалась вслушаться в разговоры. Раскладушкин, исполнявший зимой обязанности начальника аэродрома, рассказывал об аварии в прошлом году, о том, как он вовремя подоспел на помощь и спас летчика, но так как об этом все давно знали, то слушали его невнимательно, и кто-то, наконец, откровенно зевнул:

— Ты бы придумал что-нибудь поновее, Мефодий.

Васильев сидел рядом с Косачевым на длинной скамье у стены и молча курил, Косачев тоже не принимал участия в общем разговоре и не слушал, о чем рассказывал Раскладушкин. Каждый раз, когда Ирина возвращалась в избушку и встречала взгляд Косачева, он отводил глаза, ему не хотелось ни с кем больше разговаривать, и он с тайным нетерпением и раздражением ожидал, когда прилетит самолет и можно будет поскорее забраться в него. Конечно, никто ничего не спросил о Галинке и не спросит, ну, не пришла провожать, и не надо, какое кому дело, но лучше всего поскорее остаться одному.

В избушке топилась печь, было тепло и уютно, и Васильев, посматривая на Ирину, слегка улыбался и думал, что она сегодня совершенно иная, чем накануне вечером, и что сам он зря, пожалуй, пришел сюда, тут будет не до него. Ему давно надоело слушать болтовню Раскладушкина, и он повернулся к Косачеву:

— Покурим?

— Давай, Иван Павлович, подымим, — ответит тот, и они опять замолчали и не сразу услышали нараставший постепенно гул, и, когда вышли из избушки, самолет уже скользил по гладко укатанной тундре, поднимая за собой хвост снежной пыли. Самолет развернулся недалеко от избушки и стал, холодно поблескивая под солнцем стеклами кабин, и в крыльях у него еще было ощущение только что оборвавшегося полета. Васильев поплотнее запахнул полушубок, поправил шапку; встречающие пошли к самолету, но Ирина осталась рядом с Васильевым и только слегка подалась вперед. Васильев видел ее заиндевевшие ресницы, выбившуюся из-под платка и тоже в белом инее прядь волос и опять без всякой обиды подумал, что зря он сюда пришел. Он отступил назад и увидел Александра, сбегавшего по лесенке и радостно махавшего рукой в их сторону, Васильев поднял было руку, но тут же с улыбкой опустил ее.

К самолету шла Ирина, и Александр, смеясь, что-то кричал ей издали, он, кажется, еще вытянулся и похудел; на полпути он наткнулся на Косачева, и тот на ходу пожал ему руку, что-то сказал и опять пошел вслед за санями с багажом к самолету, но затем быстро оглянулся, крикнул: «Сашка! Подожди!», вернулся, и они размашисто обнялись. Наблюдая за всей этой суматохой, Васильев думал, что в жизни люди все время сходятся и расходятся.

— Ирина! Сашка! — крикнул Косачев издали, махая шапкой. — Живите счастливо! Иван Павлович, до свидания, мы еще увидимся! Обязательно!

— До свидания, — сказал Васильев тихо, подумал и пошел в избушку, где в печи весело потрескивали горевшие дрова. Все шло в этой жизни так, как и нужно было, не всякому удается найти свое, но это и хорошо, человек все время должен что-то открывать и открывать для себя, иначе он начинает обрастать жиром, и дай бог, как говорится, и Сашке с Ириной беспокойную судьбу. Скоро они намерзнутся и прибегут в тепло, а Косачев улетит.

Он достал кисет, свернул толстую цигарку и закурил, а в это время Александр, не решаясь при всех и особенно при Раскладушкине, неотрывно смотревшем на них, обнять и поцеловать Ирину, молча стоял перед ней, не выпуская из руки новый желтый чемодан, и она, поняв его, сказала:

— Ну что, пойдем?

— Пойдем, — ответил он, оглядываясь на самолет, на белое поле, на тайгу. — Знаешь, я очень ждал этой минуты, а теперь вот ничего не могу придумать.

— И не надо. Просто ты вернулся домой. Здравствуй, — сказала она, пытаясь пересилить неожиданную скованность в себе и оттого волнуясь еще больше. — Погоди, дай я посмотрю на тебя. Какой ты огромный стал, право… А ребята тебя тоже ждут. У нас так много нового… Анищенко молодец. Ты сразу ко мне… К нам… Да? Ну, конечно, да, — обрадовалась она, еще и еще раз всматриваясь в его в чем-то изменившееся за эти два месяца лицо, и он молча кивнул.

— Жаль, Павел улетает, — сказал он тихо, сказал то, о чем совершенно не думал сейчас, и она опять поняла его.

— Обещает вернуться… Сашка, неужели это ты? Последнее время мне часто казалось, будто я тебя выдумала, ну где ты столько времени пропадал?

— Я тебе потом все расскажу, — он засмеялся, втайне довольный прозвучавшей в ее голосе настороженностью. — Я все по дням помню, представлю, если хочешь, отчет письменно.

— Ждала, ждала тебя, а теперь вот боюсь чего-то, — сказала она. — Холодок под шубой ходит, так и ходит. Ох, Сашка, не знаю, что это с нами будет и как с нами будет. Все-таки я чего-то боюсь.

— Какая ты у меня серьезная…

— Нет, я просто счастливая, это, наверное, нехорошо, я такой бабой рядом с тобой становлюсь. Правда ведь, это нехорошо?

— Не знаю, — сказал он, внезапно чувствуя, как где-то глубоко шевельнулась глухая печаль о том, что все прежнее больше не повторится для него, и будет какая-то совершенно иная жизнь, и в этом Ирина права.

Над избушкой, седой от мороза и от солнца, поднимался волнистый столб дыма; он тянулся высоко вверх и бесследно исчезал где-то в бездонной голубой выси, насквозь пронизанной и щедро, до краев налитой искристостью зимнего солнца, и от этого было ощущение свежести, и широты, и нескончаемости всего, что было вокруг.

ПОВЕСТИ

ТИХИЙ, ТИХИЙ ЗВОН

1

В светлой лужице у гранитного валуна стояло, искрилось солнце, оно било в глаза. Нащупав осколок камня, я бросил его в лужицу, солнце брызнуло, исчезло. Было жарко, только от реки шла прохлада, дым костра у стоянки, где Толька Устюжанин готовил обед, белесо поднимался вверх над тайгой и сопками. Мы недавно вернулись, раздергивали километрах в пяти вверх по Игрени залом, и сейчас тело отдыхало от непривычной работы. Денис Самородов, наш бригадир, острил у палатки багор.

Вж-жик! Вж-жик! — деловито взвизгивал в его руках широкий рашпиль.

Игрень разлилась, затопила пологий правый берег в густых тальниках, над нами кружила крупная, чернокрылая чайка — я еще не привык к ярким северным краскам, к местным названиям и птицам, не привык и к людям в своей новой бригаде.

Бригадир с мотористом — старые сплавщики, мы, все остальные, — из Игреньского леспромхоза и пошли на сплав в первый раз по собственному желанию — проплыть до самого устья Игрени, до океана, показалось нам заманчиво после долгой северной зимы, изо дня в день проводимой в тайге на валке и трелевке. Впрочем, и Тольку Устюжанина и бригадира Самородова все мы хорошо знаем, и они нас тоже: сплаврейд и леспромхоз — один населенный пункт, а дом Самородова рядом с нашим общежитием, его сынишка Вася часто торчит у нас и в свои тринадцать лет жадно набирается нашего двадцатипятилетнего опыта. Если об этом кто-нибудь вовремя вспоминает, мы выставляем Васю за дверь и делаем это изобретательно и необидно. Сынишка Самородова добрый мальчуган, в отца — рыжий, с мучнистым большим лицом, как-то увидел их вместе, два лица рядом, маленькое и большое, одинаково белые и мучнистые, и был озадачен их поразительной схожестью, и подумал, что такие похожие на отцов дети, вероятно, родятся у могучих, здоровых натур.

Вж-жик! Вж-жик! — неприятно поет рашпиль, прохаживаясь по острию багра; в руках у Самородова, с утолщенными суставами пальцев, в рыжих крупных веснушках, всегда все спорится. Такие обстоятельные, спокойные, неторопливые руки должны любить женщины.

Деньги на продукты у нас артельные, ими распоряжается Самородов — все на пикете ему верят, но он тем не менее время от времени отчитывается перед бригадой и долго пыхтит над тетрадкой, слюнявит химический карандаш, и тогда губы у него становятся лиловыми. Если денег перерасход, Самородов недовольно морщится и ворчит, что брюхо человека съедает, сколько ни горби, все мало, как в пропасть валится, и все следов нет. А если денег излишек после недельной ревизии, Самородов подходит к нам оживленный, на широком белом лице его довольная плутовская улыбочка, она прячется у него в морщинах у глаз — как они лягут, такое и будет выражение, улыбка или гнев, или насмешливое спокойствие.

— Ну, хлопцы, с нас причитается! — объявлял он, и все мы уже знали, что есть экономия денег за неделю и эти деньги отложат, чтобы потом, когда выпадет свободная минута, съездить к ближайшей торговой точке купить там спирту и продуктов.

Я новичок на Севере, к спирту не привык, и, хотя Самородов знает, что я не буду против, он всякий раз спрашивает:

— А ты, Тюрин, не против?

— Да нет, Денис Иваныч, как бригада, так и я. Отчего же против?!

Я улыбаюсь как можно веселей, потому что знаю, что сейчас начнутся беззлобные, едкие шутки. Я не пью спирту, и они все грозятся непременно меня выучить и беззлобно посмеиваются, а Самородов все посматривает своими спокойными синими глазками, точно примеривается:

— Нам, Тюрин, чужого не надо… Только какой ты сплавщик, Тюрин, если спирту не пьешь?

— Да, Денис Иваныч, я — что? Душа не принимает.

— А зачем говоришь, как бригада, так и я? Если как бригада, пить должен, нам твоего не надо.

— Брось их, Сергей, — вставляет Устюжанин, посмеиваясь. — Ты моего совета слушай. Ты понемногу начинай, с пятидесяти грамм начинай.

2

Была пятница, мы, как всегда, встаем рано, пьем ледяную воду в реке, полощемся, а после завтрака едем осматривать свой участок. Мотор тарахтит по широкой пустынной глади реки, работы на заломах много, от комарья вздулась шея, багор оттягивает руки.

По реке плывут желтовато-грязные шапки рыхлой пены.

— Надо бы прежде всего вверх смотать, — говорю я Самородову, глядя на реку, — лесу что-то мало идет.

— Ничего, не лезь поперед батька в пекло, — недовольно отвечает Самородов. — Сегодня нам по всем правилам бы выходной. — Самородов, нахохлившись, умолкает, выставив прямо на ветер широкий нос, заметно раздвоенный на кончике.

Мы осматриваем свой участок вниз по реке и очищаем застрявший лес. Все почему-то решают, что на сегодня хватит, хотя понимают, что завтра это выйдет боком — работы будет вдвое, втрое, вдесятеро. Говорю об этом один я, остальные молчат.

— Сейчас приедем, костерик, шашлычок из кеты, как он, того, расшипится, раскраснеется на огоньке, зарумянится корочкой, — прищелкивает языком Толька Устюжанин, меняя курс и обгоняя плывущий старый тополь, вывороченный с корнями. — А потом на бабий дух потянет.

— Молчи ты, окорок, — неохотно цыкает на него Самородов.

Толька Устюжанин замолкает, шумно вздыхает и словно между прочим спрашивает:

— И отчего ты баб не любишь, бригадир? Дело-то больно сладкое, проснешься ночью, подумаешь, э-эх ты, доля человечья, хороша стерва!

Устюжанин на корме у руля, а Самородов в носу возле плетеной корзины с рыбой, которую мы по пути купили у рыбаков. Я вижу, как от последних слов Устюжанина у бригадира напрягается затылок. Я молча оборачиваюсь, выразительно гляжу Устюжанину в глаза.

— Чего? — спрашивает он меня и смеется, и его смех тонет в рокоте мотора, я вижу его крупные зубы, и мне хочется вытолкать его из лодки, пусть бы прохладился.

Толька Устюжанин мне нравится больше других за открытый нрав, за веселость, мне очень бы хотелось с ним подружиться, но мешает моя проклятая робость. Она мне часто встает поперек дороги. Иногда я себе поражаюсь, как это я очутился здесь, на этой дикой северной реке? До противной слабости в теле мне хочется иногда услышать русскую деревенскую речь, увидеть тихую русскую зарю, русский лес, стадо коров на лугу, услышать мягкий привычный говор, увидеть, как воробей носит в щель под крышей перья и всякий мусор, устраивая свое гнездо, а до срока договора еще го-о-од! — еще целый год! Правда, эти неожиданные приступы тоски случаются все реже, но я с удовольствием съездил бы сейчас в какой-нибудь большой город, во Владивосток, например, или в Хабаровск.

У меня здесь на сплаве всего одна-единственная книга, да и то она попала ко мне случайно — ее где-то выкопал Толька Устюжанин. Это «Справочник по гидроэлектростанциям» Кригера и Джестина, и я, когда выпадает свободная минута, перелистываю этот перевод с английского, излагающий опыт американских строителей гидростанций. Впрочем, на это остается не слишком много времени.

Наша работа очень важна — валюта, чистое золото. Лес для Японии — валюта необходима стране. Мы должны сплавить лес вовремя и без потерь, для нас не существует профсоюзных норм, при необходимости мы работаем весь световой день, и руки становятся чужими, чугунными. После этого мы поглощаем пищу в неимоверном количестве, не чувствуя вкуса, и спим глухо, беспробудно, и Самородову приходится нас будить чуть ли не с дубиной в руках. За много лет на сплаве он привык просыпаться с первым блеском рассвета, он не завидует нашему аппетиту и способности спать целыми сутками подряд, он лишь удивляется и длинно матерится, когда Толька Устюжанин, выволоченный за ноги из палатки, по-прежнему продолжает спать. Может, со стороны наша работа и Север и кажутся романтичными, привлекательными, на самом деле это просто очень тяжелый труд — нудный, однообразный, утомительный. Но я все равно не люблю, когда ребята начинают говорить о плане, о прогрессивке. Мне кажется, что об этом не следует говорить — все ясно само собой. Кто много работает, тот должен много есть, о чем тут дискутировать?

Гляжу на берег, наплывающий все ближе, передо мной спина Самородова, лодка движется ходко, и вдалеке, в зарослях молодого тополя, еще белеет наша палатка, видны неровные шесты для сушки одежды.

3

День теплый, почти безоблачный, солнце высоко-высоко; Устюжанин хлопочет у костра с булькающими походными кастрюлями, он стащил рубаху и, отгоняя комаров, часто хлопает себя по волосатой груди, по широкой, тоже волосатой у позвонков, спине. У него красивое, развитое тело, он весь словно налит силой своих двадцати шести лет, с выпуклыми полукружиями могучей груди, с далеко расставленными лопатками, и я, особенно сейчас, понимаю, почему он так часто говорит о женщинах и почему тоскует о них. Наверное, счастлива будет та, которой он достанется, и еще небось будет им командовать. Мне почему-то кажется, что такие, как он, чересчур добродушны и уступчивы.

Устюжанин, попытавшись снять кипящую кастрюлю, обжигает пальцы, ругается, прыгает кругом костра, затем несется к реке, с маху падает на колени и полощет руки в холодной воде. Все хохочут, я тоже, и только Самородов продолжает чистить селедку, и лишь брови его слегка приподнимаются.

Я давно уже выполнил порученную мне часть дела, вымыл миски и кружки, и вспоминаю свой тихий городок и тихую речку с двумя мостами, по ним всегда гуляет молодежь; через год я уеду к себе, на Смоленщину, найду какую-нибудь работу, женюсь. Можно купить хороший домик вместо старого отцовского, у меня на сберкнижке уже есть немного, да сплав, да еще год, да отпускные за три года… Ого! Я перебираю всех знакомых девчат в своем городке, среди них есть красивые девчата, и нет ни одной, на которой я бы действительно хотел жениться.

Последний раз оглядывая стол, заставленный едой и посудой, Самородов зовет всех обедать, шумно втягивает в себя пахучий пар от свежей вареной рыбы, только что переваленной Толькой Устюжаниным из кастрюли на блюдо. Она большими кусками розовеет на столе аппетитной, дымящейся грудой.

В бригаде нас шестеро, один на той неделе заболел, искупался на заломе в ледяной воде, далеко от палатки. Шел мокрый снег пополам с дождем, и нельзя было быстро обсушиться. Его отправили в больницу с воспалением, и теперь нас на пикете пятеро. Кроме Самородова, Тольки Устюжанина и меня — еще пятидесятилетний, подвижный и ловкий Савин Семен Васильевич и Венька Чижиков — изношенный парень лет тридцати, приехавший в леспромхоз по вербовке всего-навсего несколько месяцев назад и тоже больше молчащий. С ним почему-то мало разговаривали, работу он понимал с полуслова и через две недели, так же как остальные, ловко прыгал по заломам, умел держаться на воде не то что на трех — на двух плывущих бревнах. Сейчас он долго усаживается за стол, потом, навалившись небритым подбородком на сжатые кулаки, начинает следить за руками Тольки Устюжанина, разливавшего суп в глубокие миски.

— Мне половину, — предупреждаю я Тольку.

— Ничего, съешь и полную, — говорит Толька Устюжанин, и Самородов придвигает к себе тарелку и первым начинает есть.

Весь день мы не ели, в желудке становится горячо, от еды сразу пьянеешь.

Самородов ест, как и работает, молча, обстоятельно, неторопливо, ни на кого не равняясь и не примериваясь.

Семен заталкивает в рот куски рыбы целиком и торопливо двигает всеми челюстями, как будто боится погони. Венька ест нехотя и осторожно, а Толька Устюжанин смачно обсасывает кости и с удовольствием громко сплевывает их прямо на землю.

— Не пакости, — говорит Самородов, хмурясь.

— Чего?

— Не пакости, говорю, самому жить тут.

— А-а, все равно через два дня перебираться, — огрызается Толька Устюжанин, но теперь начинает складывать кости на стол, как все остальные.

Самородов наливает себе в тарелку второй раз, Савин тоже. Движения становятся все более вялыми, хочется спать, разговоров почти совсем не слышно. Лишь Самородов, наевшись, говорит внезапно, ни к кому не обращаясь:

— Как там теперь мой пострел?

— Ничего, Денис Иваныч, малый у тебя привычный, — Савин обтирает губы. — Жениться тебе надо, Денис Иваныч, ей-ей, я на пять годов тебя старше, не век тебе вдовцом быть, женись. Хочешь, бабке своей скажу, найдет тебе хозяйку. И у Васятки мать будет, и тебя будет кому зимой-то в постели погреть. Хочешь? — спрашивает он, близко придвигая свое припухшее от укусов комаров лицо к Самородову.

— Отстань, Семка, не сопи.

— Добра тебе хочу, к старости-то Васятка вырастет, взмахнет крылушками, только ты его и видел. А ты и будешь кукуем холодным медведить. А я тебе добра хочу, ты мне поверь.

— Не верь, Денис Иваныч, — дружески вмешивается Толька Устюжанин. — Баба, она молодому нужна, к старости ни к чему она. Пенсию схлопочешь, проживешь за милую душу.

Они теперь будут долго курить, Савин уже достал свой портсигар, которым он всякий раз хвастает и говорит, что портсигар подарил ему большой чин, чуть ли не сам министр лесной промышленности, когда он пять лет назад спас его от верной гибели при переправе на оморочке через Игрень. Видать, сегодня работы в самом деле не будет и можно где-нибудь, в тихом местечке, поваляться, погреться на солнышке.

Метрах в двадцати от палатки я собираю охапку прошлогодней, пахнущей сухой пылью травы и, стащив тяжелые резиновые сапоги с высокими голенищами, ложусь навзничь, с наслаждением шевеля отсыревшими пальцами ног — их сразу охватывает прохладой, и они постепенно начинают нагреваться.

В небе высокая голубая прозелень, сквозь ярко-изумрудную молодую хвою лиственницы, которая редко растопыривает свои ветки, солнце проходит до самой земли и падает на землю кусками, которые при малейшем ветерке начинают густо шевелиться. Шумит река, слышится красивый, раскатистый бас Тольки Устюжанина. Я закрываю глаза, думать сейчас ни о чем не хочется, и я, кажется, начинаю дремать. Крик чайки, попискивание синицы я слышу уже сквозь легкую дрему, чувствую, как солнце греет лицо, руки и ступни ног, и мне хорошо и покойно.

4

Я просыпаюсь оттого, что кто-то зовет меня по имени, часто и громко выкрикивая: «Серге-ей!», «Серге-ей! Где тебя носит?»

Я открываю глаза и узнаю голос Тольки Устюжанина, который стоит почти рядом за кустом обсыпанного прозрачными на солнце цветами шиповника и не видит меня.

— Ты чего? — отзываюсь я.

— А-а, вот где ты… Скорей собирайся, поехали.

— Куда?

— Черт, — ругается он, понижая голос и подходя ближе. — Чернов как с неба. Никто не слышал, как подъехал. Ну, брат, диво было, матерился, аж березки плясали. Впереди застопорило, всю речку, говорит, закупорило, а вы тут курорт устроили.

Я знаю, что Чернов — это начальник сплава, о его силе и вспыльчивости ходят легенды, и, пока Толька Устюжанин говорит, я успеваю натянуть сапоги и вскочить на ноги.

— Хорошо, хоть проснуться успели. Самородов ему: да что вы, мол, Виктор Петрович, какой сон, да мы только с дежурства, залом ломали, да вот заехали перехватить. А Чижик стоит, одной рукой за стол держится. Голову спросонья дерет кверху, как лошадь, я чуть со смеху…

— Пошли, — обрываю я, и мы выходим к берегу, где все уже ждут нас, а Чернов, грузный, высокий, что-то быстро говорит Самородову. Багры торчат в носу лодки крючьями вперед. Савин и Венька Чижиков уже на своих местах, Устюжанин лезет к мотору, я тоже переступаю с берега в лодку.

— Сделаем, Виктор Петрович, — чуть торопливее обычного говорит Самородов. — Вы не беспокойтесь, порядок наведем.

В стороне к берегу приткнулся катер «44», «две четверки», как говорят сплавщики о известном по всей реке катере начальника сплава, и на палубе стоит, расставив ноги, молодой длинный матрос, почти мальчишка, глядит на нас и смеется. Ветерок шевелит его густой, спущенный на глаза белесый чуб, и мне хочется погрозить матросу кулаком. Я молчу, Самородов багром отталкивает лодку от берега и кричит:

— Порядок наведем, Виктор Петрович, не беспокойтесь.

Он еще стоит, но тут всем задом тяжело шлепается на скамью и говорит вполголоса:

— Давай заводи, чего возишься?

Толька Устюжанин дергает шнур, и мотор сразу оживает. Что-что, а за это Толька молодец, мотор у него всегда в порядке, и дело он знает. Лодка описывает стремительную дугу, выходит на фарватер. «Будет сегодня дело, — с тревогой думаю я, глядя в затылок Самородову. — Поленились вовремя, а если залом в самом деле через всю реку?»

Мимо проходит большая грязная льдина с изорванными, искрошенными краями. В лодке громкий, оживленный разговор, делятся впечатлениями от встречи с Черновым, гадают, куда он теперь направится.

— Обещался еще несколько пикетов снизу прислать, — вставляет Самородов. Он вроде спокоен, хотя по его позе, по ссутуленным плечам и чересчур выпрямленной голове я вижу, что и он не в духе. По левому берегу — крутые каменистые сопки, с осыпями прямо в реку, по правому, низменному — затопленная тайга. Наш бич — правый берег. Лес заносит на отмели, набивает в тайгу, и, если нет более важной работы, приходится вытаскивать его на фарватер. А ведь, по словам Самородова, вода еще и вполовину не прибыла. Правда, основной сплав идет еще километрах в ста от нас, и это его дело зачищать берега. Наше дело — заломы, наше дело, чтобы фарватер был чистым и чтобы лес на фарватере шел непрерывно.

Насупившись, я гляжу перед собой, мимо Самородова, река серая, свинцовая, солнца нет, как будто его языком слизали, как будто и не было яркого, слепящего дня, кругом сопки, сопки ржавые, неподвижные, угрюмое серое небо, угрюмая серая река, и люди, половину жизни проводящие где-то в лодке, в палатках и каждое утро не знающие, где проведут следующую ночь.

С начала сплава мне пришлось повидать всяких заломов. И береговых и на фарватере. Д-да, этот был приличный. Лес попросту перекрыл реку в этом месте шириной около километра, и всему виной был осколок скалы, торчавший почти посередине реки. Лес набивался на него постепенно, перекрыл вначале одну половину, ту, что к низкому берегу, там он набился в несколько этажей и, вероятно, сел на дно. Я никогда раньше не думал, что увесистые толстые бревна могут перемешиваться, как вымолоченная солома. Они не только перепутались, многие из них стояли совершенно вертикально и на глазах, как живые, продолжали лезть вверх. Вторая половина реки, от скалы до левого берега, до высокой каменистой сопки, у подножья отшлифованной до слюдяного блеска в половодья, была перекрыта позже, здесь лесу было меньше, и стоял он спокойнее.

Лодка пристала к скале, мы все выбрались наверх и стали рассматривать залом. Савин покачивался на носках и чесал за ухом, Венька Чижиков вертел головой, а Устюжанин притопывал ногой, посвистывая какую-то дурацкую песенку.

— Цыть, ты! — зло прикрикнул Самородов, не поворачивая головы. — Лодку здесь, у камня, оставим. Привяжи получше. Ломать начнем с этой половины, здесь пожиже будет. — Самородов махнул рукой в сторону сопки. — Да глядите мне, у кого голова слабая, пополощите морды в реке. Тюрин!

— Здесь я, Денис Иванович. Чего?

— Ты как чувствуешь?

— Хорошо.

— Ну ладно. Берите багры, пошли. Динамиту бы сейчас, еще в прошлом году говорил я Чернову. Взорвать этот зуб, так куда тебе! А теперь ломай башку.

Мы разобрали багры и вслед за Самородовым запрыгали по бревнам.

— С головы начнем, — сказал Самородов и сел на торец бревна. — Покурим и начнем. Вот черт, тысяч тридцать кубиков, не меньше. Будет суток на двое.

Мы все расселись недалеко друг от друга, и я сразу почувствовал, как плотен и тяжел залом под нами, реки совсем не чувствовалось. Все были хмуры спросонья и не глядели друг на друга. Я уже знал, что такое залом, и мне было тоже не по себе. Я злился на ребят и особенно на Самородова; нужно было съездить вверх еще в первой половине дня, а теперь работы хватит до ночи. Должен же быть в работе какой-то порядок, равновесие, из-за чужих прихотей вкалывать лишнее тоже ни к чему. Не-ет, свалял я, кажется, дурака. Нужно было просто собрать мешок, подойти к начальнику сплава и отказаться от бригады. Всякое в жизни случается: и заболеть может человек, и по климату может не подойти. Из флота и то списывают по состоянию здоровья, а здесь ведь не армия — добровольная вербовка. Тогда духу не хватило, а вот сейчас я чувствовал, что зря не пересилил себя. Уж если работать, то работать, а не так: то спать беспробудно, то вкалывать, не разгибаясь, сутками. Во всем нужна равномерность, система нужна, даже в сплавной работе.

— Эх, сегодня вечерком порыбачить хотел, — ворчит Савин себе под нос, я хмуро отворачиваюсь. Порыбачить! Не хватись начальник сплава, храпел бы и сейчас до следующего утра.

5

Багры, иногда сталкиваясь крючьями, громко лязгают, они в руках четвертый час подряд, и руки начинают неметь. Кожа на ладонях становится сухой и скользкой, от головы залома отделяются и уплывают бревна, по одному, по два, иногда по нескольку десятков. Мы дергаем их баграми и снизу, и сверху, и сбоку, мы подбираемся к ним крадучись, точно боимся спугнуть, и балансируем, как акробаты, мы ругаем их, словно перед нами ненавистные живые твари.

Первым останавливается Самородов, поднимает голову, и я едва успеваю уловить, как мгновенно меняется его лицо.

— Всем к лодке! — кричит он, подхватывая багор, и быстрыми широкими прыжками перескакивает с бревна на бревно, и мы прыгаем за ним, еще не понимая, что случилось, но через полминуты лес начинает шевелиться, ползет, пучится у нас под ногами, и мы еле успеваем выбежать к скале, к лодке, как он широкой лавиной, с громким треском пошел по всей половине реки. Неподвижная до этого река стала надсадно гудеть и клокотать, и чем быстрее движется сплошная лавина леса, тем громче шум реки, тем яростнее и виднее ее сила. Метровой толщины бревна ломаются с коротким хрустом, иногда выскакивают в воздух из общей массы движущегося леса. От большого залома, когда он трогается, трудно оторваться. Мы сидим, курим, перебрасываемся короткими замечаниями.

Мимо нас все быстрее и быстрее идет лес, а мы все еще напряжены: а если опять заткнет? Мы делимся своими страхами, и Самородов чуть-чуть усмехается, усмешка прячется у него в морщинах, из которых торчит короткая рыжая щетина. У нас за спиной еще вторая половина реки, она забита больше, чем первая. Хорошо хоть лес, который идет сверху, будет идти теперь, только бы опять не перекрыло реку. Савин говорит об этом, и Самородов опять усмехается, недовольно выплевывая окурок. Самородов всегда делает вид, что знает что-то такое, что неизвестно другим и что им не дано никогда узнать. Мне часто кажется, что делает он это нарочно, назло мне. Солнце снижается, оно еще высоко, и ветра нет, и лес идет, идет, и мы уже знаем, что он не остановится.

— Сплюнь, — сердито говорит Самородов в ответ на мой облегченный вздох: «Пошел!», и я испуганно замолкаю и опускаю горящие от багра ладони в бегущую между бревнами студеную пенистую воду.

Савин ложится поперек бревен на живот, свешивает голову вниз и долго, с жадностью пьет. Пьет, припав рядом с ним, и Устюжанин.

— Хватит, ребята, кончай, — командует Самородов. — Вторая половина-то стоит.

— Подожди, начальник помощь скоро подбросит, — говорит Устюжанин, отрывая голову от воды и переворачиваясь на спину. — Хорошо, братцы, ух ты, небо-то, небо!

Я гляжу в небо, оно высокое и прозрачное. Самородов молча идет к неподвижной части залома, и мы неохотно, по одному тянемся за ним вслед, Савин с кряхтеньем разгибается, держась обеими руками за поясницу.

— Серега! — окликает он меня, и я останавливаюсь, жду. — Опять стреляет чегой-то, крутели пошли в башке. Ты возьми часы-то мои на руку, не ровен час — прихватит, окунешься, станут, а они у меня, понимаешь, с чистого золота, — он смотрит на меня и подчеркивает: — Именные.

Я молча застегиваю на правую руку его золотую «Победу» и улыбаюсь — Савин и здесь остается Савиным.

Самородов в головной части залома уже пробует бревна, что-то прикидывает.

— Здесь частями будем отрывать, — говорит он, говорит, собственно, не нам, а сам себе, и мы начинаем работать, постепенно разогреваемся, входим в раж, и опять древко багра жжет руку. Одним концом в бревно, другим — в живот. — Ра-азом! — кричит Самородов, и тупой конец багровища прижимает живот до позвоночника, от натуги по глазам стелется мутная пелена.

В такой маленькой бригаде не пофилонишь, и это все знают и выдают все, что имеют. Можно полодырничать на мелкой работенке, там лишь незлобно поворчат, иногда со смешком, иногда так лишь, для виду, а вот здесь за малейшую фальшь в работе сразу выгонят и потом никакой начальник не поможет, да и сам не захочешь вернуться. Это закон сплавной бригады на реке.

— А ну, давай попробуем на отжим, — предлагает наконец Самородов.

— Не выйдет, — Толька Устюжанин приглаживает ладонью взмокшие и слипшиеся волосы.

Самородов выбирает слабый, на его взгляд, кусок залома, мы все впятером становимся на нем рядом, упираем багры перед собой и стараемся оторвать кусок залома под собой от основной массы. Я чувствую, как гудят мои ноги, они сейчас играют роль рычагов, мы почти лежим горизонтально, и у меня пощелкивает под коленями.

— Ж-жми! Жми! — хрипит Самородов, и я жму, и другие жмут, и под нами лес и вода, проклятая вода, которая вдруг теряет силу, когда бревна набиваются одно на другое и садятся на дно.

В другой раз все бы схватились от смеха за животы — с такой яростью Самородов выдыхает это свое «жми», но сейчас и в нас растет злость; ноги, готовые подогнуться, твердеют, и мы жмем, жмем, жмем. Где-то у самых глаз кора бревна, комель, кора толстая, глубоко растрескавшаяся, в ее трещинах в глубине еще сохранились жухлые иглы хвои, и я вспоминаю вдруг тайгу, бруснику, вспоминаю Нюрку-буфетчицу из поселка, вспоминаю, как мы уходили с ней за поселок и как потом я очищал ее кофту от такой же вот жухлой старой хвои. Мне очень нравилось стряхивать с Нюрки рыжую хвою, и повторялось это снова и снова, и потом мы возвращались в поселок, и хотя у меня чуть подламывались колени от приятной слабости, я чувствовал себя сильным, молодым. Я был способен перевернуть мир.

— Давай! Ну, ребятки, еще чуток! А ну взяли, взяли! Ах, косая стерва, так твою, перетак твою! Взяли, ребятки, взяли!

Голос Самородова доносится издалека, хотя он совсем рядом, и я уже не вижу ни коры, ни хвои — в глазах темно, на висках тяжело набухают вены.

Я даже не понял, как все получилось, я лишь успел откинуться назад и потянуть на себя багор. И едва выпрямился, почувствовал, что уже плыву, а все четверо уже не рядом со мной, а на другом куске залома, я плыву, а они стоят и что-то кричат мне, и я удивляюсь, когда это они успели перескочить. Нас разделяет все большая полоса грязной сорной воды, лес подо мной движется все быстрее и вдруг начинает рассыпаться. Я прихожу в себя, вспоминаю, что надо делать, выбираю три толстых бревна, они рядом, под ними идет еще одно, поперек, но это ненадолго. Хорошо, что у меня багор, я прыгаю на бревна, кладу багор поперек них, и придавливаю его коленями, и для верности еще прихватываю бревна носками сапог. Теперь можно жить, и я отдыхаю, постепенно начинаю приходить в себя, гляжу вперед, но лиственница тяжелое дерево, оно на три четверти в воде, и я удерживаю бревна под собой еще и руками, и они у меня в воде до локтей, вода студеная, и руки сводит.

— Часы! — вдруг слышу я тонкий, стонущий голос Савина и удивленно оглядываюсь. Что там у них еще стряслось?

Только Устюжанин стоит и хохочет, изо всех сил хохочет, а Савин бегает по залому и грозит вслед мне кулаками.

— Часы! Часы! Руки! Разбойник!

Тут я вспоминаю, что у меня его золотые часы, совсем успокаиваюсь и машу Савину рукой, тут же снова хватаюсь за бок бревна; оно все время норовит вывернуться из-под меня.

— Бандит! — уже не кричит, а рыдает Савин. — Именные! Руки не мочи, руки, черт!

Я уплываю и, подставив лицо ветерку, поглядываю на ползущие мимо берега и прикидываю в уме, сколько надо времени, чтобы Толька завел свой мотор и догнал меня. А если моторка не заведется, если вдруг откажет, то мне придется плыть, пока подвернется берег, или остров, или еще что-либо, более устойчивое, чем эти три бревна, все-таки не дающие мне утонуть. Тут редкий пловец доберется до берега, да еще в одежде, да еще в этой ледяной воде. Хорошо, что подо мной три бревна, увесистых три бревна, Савин как-то оторвался от нас на двух, да еще вполовину тоньше, чем у меня, а Самородов с километр держался на одном, но это искусство, сколько он нас ни обучал, так и не может никто осилить. При всех наших стараниях любой из нас почти сразу переворачивался — и бревно оказывалось сверху. После третьей пробы самый терпеливый из нас и упорный, Венька Чижиков, тоже отступил, и сейчас я рад, что подо мной все-таки три бревна, а не одно.

Я был уже далеко и за поворотом потерял из виду и залом и скалу посередине реки, когда услышал сзади стукоток мотора.

Руки от холодной воды зашлись, ноги тоже, и я с наслаждением расстался со своими бревнами, и они уплыли дальше уже порознь друг от друга и затерялись где-то среди десятков тысяч других.

6

Мы разобрали остатки этого залома лишь на третий день и то с помощью других бригад пикетчиков, присланных Черновым, а через неделю, усевшись на берегу, с удовольствием наблюдали, как, повозившись у скалы на середине реки, от нее отвалил юркий крытый глиссер и потом, минут через пять, у основания скалы высоко взлетели белые буруны, скала неохотно сдвинулась, словно ее с усилием приподнял кто-то, и стала быстро-быстро крошиться на глазах и оседать в воду, и тогда только до нас донесся взрыв, и у Тольки Устюжанина шевельнулась фуражка на голове.

Мы сидим еще некоторое время и смотрим на то место, где была скала, а сейчас просто река, вода, нашего врага, мучившего не одно поколение сплавщиков, больше нет. Все оказывается проще простого, и мы зло переглядываемся.

— Ребята, а вы, знаете, давай в лодку, — вскакивает Савин.

Все поворачивают к нему голову, а я спрашиваю:

— Зачем тебе?

— Рыба, рыба! Зачем! — торопливо объясняет он не мне, а всем сразу, он еще сердится на меня, часы у него все-таки стали, и он убежден, что я испортил часы нарочно, потому что у меня таких нет.

— Рыба обязательно будет. Глубоко рванули, — уже на ходу добавляет он.

Мы садимся в лодку и начинаем бороздить реку все ниже и ниже по течению, вглядываясь в зеленоватую беспокойную воду. Вскоре мы вылавливаем несколько больших гольцов-подкаменков, всплывших в воде бледноватыми брюшками вверх, затем Толька Устюжанин на ходу выхватывает темно-серого разбойника кижуча, серебристые хариусы еще сонно зевают, когда их вытаскивают из воды и бросают на дно лодки. Нас охватывает азарт, и с каждой рыбиной Савин кричит: «Ага! А я что говорил? Ага!» — он мстительно смотрит на меня и хватает сонную рыбу, она в его руках тускло отсвечивает. «Ага! А я что говорил?» Венька Чижиков тоже необычно возбужден, вертит головой и, как коршун, высматривает добычу.

— Кончай бодягу, — заявляет Толька Устюжанин, круто и плавно разворачивая моторку.

— Почему?

— Жаден ты, Савин, черт, всю бы живность себе в брюхо упрятал.

— Она же дохлая! — искренне удивляется Савин и поворачивается к Самородову.

— Денис Иванович…

— А бензин? — обрывает его моторист. — Тебя, что ли, на весла?

Савин сразу замолкает, и Самородов молчит, и мы возвращаемся к стоянке, река чиста, и у берегов ни одного залома, широкой лентой идет по фарватеру лес. Река входит в полную силу, местами берега так раздвинулись, что малейший ветерок поднимает высокую морскую зыбь. Из-под острого носа моторки, когда она наскакивает на гребень волны, двумя высокими каскадами летят фонтаны брызг, лодка приподнимается и смачно шлепает днищем о воду, и Самородов недовольно косится на моториста.

Толька Устюжанин ведет лодку той серединой реки, где течение спокойнее, где мельче и почти совсем нет леса, но на мелководье волны и ветер всегда сильнее. Мне нравится, как идет лодка, в лицо бьет упругий ветер. Мне бы хотелось сейчас остаться одному, лечь в лодку на дно, выбросить рыб и плыть без мотора, без весел, вместе с бревнами куда-то к морю, туда, где чайки, и розовые закаты, и острый запах выброшенных на берег водорослей.

Я сижу на своем месте, за Самородовым, рядом Венька Чижиков, за нами — Савин. Вдоль берега по-прежнему тянутся тальники, залитые наполовину водой, рокочет мотор, и днище лодки все шлепается и шлепается о воду. А потом будет костер, шипение шашлыков и куча рыбьих скелетов на столе. И еще наши разговоры. Когда лежишь на спине и в лицо тебе светят звезды, холодные, крупные, северные звезды, и ты не видишь лица другого, хочется быть откровенным. Мы все любим эти неторопливые, негромкие беседы, когда думаешь вслух и никто не засмеется, какую бы нелепость ты ни сказал.

7

На стоянке нас ждет неожиданность. Как только лодка притыкается к берегу, выкатывается незнакомый мужичок, невысокий, в кожаных сапогах, в кожаной куртке и с желтым портфелем с оттянутой большой ручкой, профиль у него похож на старое, помятое ведро.

— Тю, — говорит Толька Устюжанин, оглядывая подходившего, и все мы не спеша выстраиваемся на берегу реки и ждем.

Он подходит, перебрасывает портфель из одной руки в другую и начинает торопливо здороваться, и, хотя Самородов стоит посередине, он первым протягивает руку ему, а потом уж Устюжанину и мне.

— Оськин, Оськин, — быстро говорит он, пожимая нам руки, и делает шаг назад. — Ребята, вот здесь, за поворотом, села на мель баржа… — Он глотает воздух, мы ждем, и затем Самородов неторопливо с интересом спрашивает:

— Ну и что? Села, значит? Крепко?

— Ах да, я и забыл, — Оськин хлопает себя по лбу, опять делает шаг к нам. — Экспедитор я, ребята, завозим товар в Мелькино. Воду нельзя упустить.

— Ну и что? — еще с большей насмешкой спрашивает Самородов.

— Помогите, баржу стянуть помогите. — Оськин ловит взгляд Самородова, а тот, отвернувшись, долго молчит.

— Поглядеть надо, — вздыхает он наконец, и Оськин оживает:

— Да вот она рядом. Здесь двести шагов не будет. Пойдем посмотрим.

Он скоро катится впереди нас, быстрый и маленький. Видим привычную картину: в метрах ста от берега стоит баржа, товары на ней затянуты брезентом, и рядом приткнулся небольшой буксирный катерок.

— Скоро пять часов стоим, время идет, — тоскует маленький экспедитор. — Помогите, ребята.

В глазах у Самородова я замечаю хитрый блеск, он еще медлит, все оценивает, долго глядит на противоположный берег и наконец поворачивается к экспедитору.

— По десятке, — говорит он коротко, и Оськин сразу быстро переспрашивает:

— Как по десятке?

— На брата по десять рубликов. Я же ясно тебе сказал.

— Да вас же пятеро?

— Пятеро, — подтверждает Самородов. — Башка у тебя — хоть сейчас в министры.

— Пятьдесят рублей? — изумляется экспедитор.

— А ты что думаешь? Еще мало. Думай, мужик, нам время тоже не резон терять с твоей баржей.

— По-старому пятьсот рубликов, — говорит Оськин, нервно перекидывая портфель из одной руки в другую.

— Сейчас, друг дорогой, счет новый. Значит, и будем считать пятьдесят.

— Побойтесь вы бога, ребята, — просит экспедитор. — Груз ведь в Милькино, там в магазинах голо, ждут не дождутся.

— Вот и давай, — Самородов откровенно смеется, а Толька Устюжанин хмурится.

— Совести у тебя нет, — экспедитор наскакивает на Самородова, и тот внезапно зло щерит рот, взмахивает рукой и шагает прочь.

— Подожди! — экспедитор бросается вслед, но Самородов, не оборачиваясь, уходит все дальше, и Оськин кидается к нам.

Толька Устюжанин делает шаг к нему навстречу и говорит:

— Ладно, ладно, попробуем. Трос есть на катере? — и кричит в сторону баржи: — Эй, трос у вас есть, хватит до берега?

— Подожди, — говорю я. — А ты других спросил?

Толька Устюжанин поворачивается ко мне, я замечаю в его глазах удивление. Савин и Венька Чижиков пока молчат, но я улавливаю, что молчат они неодобрительно в мой адрес, и вдруг ясно чувствую, что именно здесь нужно отстоять себя. Сейчас мне не хочется работать ни за деньги, ни даром. Черт знает, что я им, мальчик? Сколько можно? Рубаха вон вся потом провоняла, не ели с утра… Да и Самородов вон сказал свое, как отрезал. С ним не поспоришь. Да и что нам за дело до этой баржи, подождут катера, ничего им не сделается, стащит, а мы при чем? Тоже сознательность прорезалась, горби теперь до вечера, вали деревья, делай ворот, тяни кишки, да еще, судя по рвению совестливого Тольки Устюжанина, за так. В конце концов пусть они поорут сейчас, зато раз и навсегда поймут, что распоряжаться собой я никому не позволю.

— Как хотите, — решительно говорю я, поворачиваясь; Толька Устюжанин останавливает меня за плечо, глядит в глаза и весело спрашивает:

— Ты что?

— Ничего, — как можно спокойнее отвечаю я, стряхиваю его руку и иду к палатке.

— Ребята, ребята, не спорьте, — слышу я голос Оськина, и Толька Устюжанин с язвительным одобрением говорит:

— Правильно, Серега! Зачем тебе пуп рвать? Ты же не для этого рожен! Молодец, ты ведь у нас ученый. По конкурсу не прошел. Тебе беречь себя надо, милый. Тебе прямой путь — в Москву, милый, на Ленинские горы…

Он добавляет кое-что еще, это меня нисколько не трогает, и лишь в груди у меня начинает выгреваться тихая злость.

У палатки Самородов клеит сапог, проткнул на заломе суком. Он все слышал, усмехается и, ни слова не говоря, еще ниже склоняется над своим сапогом, и я вижу его всклокоченный затылок — точно круглая сапожная щетка.

8

Мне не читается и не спится. Ребята работают. Что они, интересно, сейчас говорят? Подкрасться бы кустами, послушать. А чего их слушать! Если каждого слушать, себя уважать перестанешь. Уступи один раз, другой, а там пойдет. От работы я не отказываюсь, а на каждого встречного горбить — спину сломаешь. Небось Самородову Устюжанин ничего не сказал, тот себе сидит да покуривает, и плевать ему на все.

Рядом со мной цветет раскидистый куст шиповника, сильные, частые цветы усыпали его снизу доверху, и по ним ползают торопливые серенькие пчелки — таких я раньше никогда не видел. Тоже, наверное, местные, вроде Самородова или Тольки Устюжанина, настырные, вон как суетятся. Э-э, черт, дались они мне сегодня!

Неподалеку шумит река, вслушиваюсь в методичный, ни на секунду не прекращающийся шум. Камни под водой обросли болезненно ярким зеленым мхом, в столбе света, идущем сверху, как в прожекторе, водоросли медленно шевелятся, точно перебирают пальцами.

«Надо почистить рыбу, — думаю я. — Ребята теперь не скоро вернутся».

Я иду к палатке, беру ведро и нож. Самородов закончил клеить сапог и дремлет на солнышке, глаза его закрыты. Он полусидит, полулежит, выбрав удобное место у заросшего мягким мхом большого, наполовину ушедшего в землю камня. Мне кажется, что он не спит и наблюдает за мной. Я неожиданно резко поворачиваюсь, но глаза у него закрыты и на лице все то же отсутствующее, равнодушное выражение.

Я иду к реке и начинаю потрошить рыбу, выбрасываю внутренности в реку, и вокруг них тотчас появляется множество прожорливых мальков. Они пожирают отбросы с жадностью, рвут их с разных сторон, и я с интересом наблюдаю за их суматошным, веселым пиршеством. Как все у них просто, никаких тебе мудростей, кто сильнее, тот и прав. Я беру ведро и возвращаюсь к палатке.

Самородов по-прежнему сидит, теперь уже с открытыми глазами, и вокруг него стоят все наши. Толька Устюжанин размахивает руками, смеется.

Я тихонько подхожу, ставлю ведро с рыбой на стол. На меня никто не обращает внимания, словно меня нет. Я сажусь на скамейку, достаю папиросы.

— Бились, бились, — говорит Толька, — а она как приросла, ни с места. Сели покурить, глядим, у Чижика очи на лоб. Плывет баржа. Сама плывет. Этот экспедитор рот разинул, затем — шмяк! — портфель свой под ноги да как гопака вжарит! Ей-богу, как козел, когда ему перцем под хвостом мазануть! Смеху было!

— Дураки! — смеется и Самородов. — Сейчас самые прибыточные на воду дни, к вечеру особенно. Зря надсаживались.

Он говорит, и все затихают.

— Значит, ты знал? — тихо спрашивает Толька Устюжанин, и Самородов закидывает руки за голову, тянется.

— Знал, а то как? — лениво говорит он, и все молчат, и Толька Устюжанин в сердцах плюет себе под ноги:

— Какой же ты после этого товарищ? Мы себе все жилы порвали на этом вороте…

— Небось и поумнели чуток. А то «совести нету»! Он что, мою совесть в аптеке взвешивал? — Самородов имеет в виду экспедитора. — А вы дураки, вон Тюрин, первый раз на сплаве, сразу ухватил, что и как. На то он и ученый. Так, Тюрин? — Самородов подмигивает мне, но в его голосе мне слышится насмешка, он вряд ли в самом деле думает, что я знал о прибавке воды, да и откуда я могу это знать — первый раз на сплаве, я готов провалиться сквозь землю. Я проклинаю себя, что не задержался у реки еще немного, и не знаю, что отвечать.

Теперь все смотрят на меня, ребята устали, измотаны, у Веньки Чижикова даже голова набок свесилась. Под их взглядами я стою как оплеванный, топчусь на месте и чувствую на себе пристальный и какой-то выжидательный взгляд Самородова, он все понимает. Конечно же, он не думает, что я знал о прибавке воды к вечеру, и мне было бы сейчас легче, если бы он сказал начистоту все как есть. У самого у меня просто язык не поворачивается.

— Ладно, отдыхайте, ребята, — обрывает Самородов тишину, как будто решив все для себя, устраиваясь удобнее и опять закрывая глаза.

Устюжанин со злостью пинает ногами сухую валежину, матерится и направляется к реке. Венька Чижиков стаскивает с себя потную рубаху и тоже уходит мыться.

Я остаюсь один, надо еще собрать сухого валежника для костра, это тоже входит сегодня в мои обязанности. Неужели Самородов знал?

Раздается хриплый гудок катера, и я вижу из-за деревьев, как по реке движется приземистая баржа на буксире, и я становлюсь на обомшелый, размягченный временем ствол старой ели, как на подушку, и долго гляжу на баржу. Под ногами — зеленые еще ягоды брусники сплошь усыпали небольшую поляну. Все-таки интересный человек Самородов. В его присутствии я всегда чувствую себя скованно, я кажусь себе маленьким и ничтожным, и он будто знает обо мне все наперед, и это все ему заранее неинтересно, и он отмахивается от меня как от назойливой мухи. Я гляжу на зеленые бусины ягод, и вокруг меня все гуще звенят комары.

9

За месяц мы передвинулись вниз по течению на триста пятьдесят километров, прибыль воды в реке кончилась, все кругом зелено, и появилась масса комаров и мелкой мошки. Без накомарников уже трудно работать, и особенно на берегах, и теперь в баню в районный поселок Козыревку мы едем с огромным удовольствием. Старый большой поселок стоит на открытом высоком берегу, и комаров здесь, тем более мошки, почти нет, и мы весь день можем ходить открыто, заговаривать с женщинами и чувствовать себя людьми, а не кормом для гнуса.

Все мы разодетые, в чистых, с расстегнутыми воротами рубахах, размягчены и добры, собираемся в клуб на новую картину.

Один Самородов мрачный — в Козыревке уже с полмесяца как кончился спирт, — он ходит по знакомым насчет бражки и каждый раз появляется ни с чем, с каждым разом все мрачнее и мрачнее. Знакомых по всей реке у него хоть отбавляй, и неудача бесит его. Мы посмеиваемся, когда он возвращается после очередного захода, бурча себе под нос, что люди теперь — одна мокрота, что сам на их месте он разбился бы в доску, но достал, что нужно другу.

Мы торопим Самородова, билеты взяты, мы курим на открытой площадке возле клуба в ожидании начала сеанса. Мимо нас идут две женщины, еще в силе, но уже «отгрохавшие» свое, как отмечает вполголоса Толька Устюжанин. Женщины чему-то громко смеются, и, когда они подходят ближе, Самородов настораживается.

— Пойду денег возьму, хоть пару флаконов захвачу. Со сплава придут, все расхватают. До самой осени, Тань, ничего не будет.

— Я тоже аптекаршу просила оставить, — говорила другая женщина, низко, по самые брови, повязанная платком. — Комары искусают, одно спасение — одеколон. По сто пузырьков берут на бригаду.

— Мой-то тоже в этот год на сплав подался.

Женщины подходят, любопытно ощупав нас глазами, и на лице Самородова загорается надежда.

Савин с Венькой Чижиковым и Устюжаниным приближаются к нему и стоят вчетвером, тесно, что-то обсуждая, и только я один — в стороне.

Козыревка — сплошь деревянный поселок, одноэтажный. Зимой здесь такие ветры, что человека валит с ног, снега засыпают иной зимой выше дымовых труб, и тогда люди начинают рыть в снегу траншеи, пробивают туннели. Это высокий берег реки, люди давно отвоевали его у тайги и построили поселок, но тайга отодвинута от берега слишком далеко, и высокое, удобное для заселения место открыто всем ударам ветров. Природа умеет постоять за себя, и река все упорнее подтачивает высокий берег, на котором стоит Козыревка, и уже один из домов с распахнутыми ставнями и дверьми сиротливо висит одним углом над самой рекой, а соседние дома пришлось перенести от обрыва подальше.

Я иду с ребятами, шагающими плотно и дружно, в один ряд, после того инцидента с засевшей баржей между мной и бригадой, и особенно между мной и Толькой Устюжаниным, словно пробежала черная кошка, и лишь последние дни что-то в отношениях начинает сглаживаться, стираться, хотя я чувствую, что остаюсь прежним и веду себя точно так же, как и неделю и две назад. Я не каюсь, и не вздыхаю, и не подлаживаюсь под ребят, это действует лучше всяких слов и подходов, и Толька Устюжанин в каком-то своем твердом убеждении в отношении меня как будто поколеблен. Он еще не заговаривает со мной, но иногда я ловлю на себе его взгляды, он как бы заново меня открывает. Ведь и на Самородова вначале дулись, правда, иначе, чем на меня. Самородов попросту решил преподать всем предметный урок, и здесь разговор особый. Только-только отношения в бригаде как-то начинают налаживаться, и все рады этому.

Мы проходим через центр поселка мимо клуба, мимо магазина. Сеанс уже начался, но ребята увлечены новой идеей, и кино дружно отставлено в сторону.

Чуть в стороне от магазина и столовой, почти на самом обрыве над рекой стоит баня, приземистая, вся в закопченном мху, клочьями торчавшем из пазов. На ней слегка покатая в сторону реки земляная крыша, на крыше растет желтая трава пучками, а из подслеповатых маленьких окошек валит густой пар — моется очередная партия сплавщиков.

Возле самых дверей стоит ряд железных бочек с вырубленными днищами и тарахтит небольшой моторчик, соединенный с насосом, — горбатый старательный банщик-старик накачивает из реки в бочку воду. Я уже знаком с этой баней, ничего особенного, помыться можно, а с березовым веником или крепкой мочалкой в железных руках соседа — совсем неплохо. И вот сегодня это удовольствие чуть не срывается из-за пустяка, из-за того, что Самородов, видишь ли, не может баниться без спирта, и все остальные за ним как телки тянутся — ничего не попишешь, сила коллектива!

Я иду за ребятами и изучаю их затылки, какие все-таки разные затылки у людей; у Тольки, например, круглый, как литое пушечное ядро, а у Савина яйцевидный, весь заросший до шеи каким-то серым пухом.

Аптека находится недалеко от центра поселка, и скоро мы все пятеро стоим у прилавка, загромождая своими телами все пространство небольшой комнаты, и аптекарша, худая, интеллигентная женщина, сводя тонкие, умело подкрашенные брови, говорит:

— Одеколона у меня осталось всего пять коробок.

— Пять коробок? А сколько это? — в голосе Самородова нетерпение, и аптекарша неодобрительно и небрежно щелкает костяшками счетов:

— Коробка по двадцать флаконов, по семьдесят восемь копеек…

— За все, за все считай, — торопит Самородов, и аптекарша опять вопросительно приподнимает тонкие брови, и он нетерпеливо поясняет:

— За все пять коробок.

— Нет, товарищ, не могу. У меня последний одеколон.

— Э-э, дорогая гражданочка, — неожиданно вмешивается Савин, — нельзя нарушать правила советской торговли. Мы можем сочинить жалобу, и вас — фью-ю-ить! Ваших нет, а есть наши.

Женщина глядит на него и брезгливо одними пальцами бросает книгу жалоб на прилавок.

— Пишите! Сочиняйте, пожалуйста.

— И напишем. Не надо нервничать.

— Глупые люди, — повторяет она громче. — Ради вас же самих. Нельзя это пить, на зрение влияет, на нервную систему, на все органы чувств влияет очень отрицательно.

— А ты за наши органы не беспокойся, гражданочка, — распаляется Савин и дергает как-то не головой, а всем телом и от этого кажется неестественно жидким.

Дружное наступление пятерых сплавщиков на одну печальную интеллигентную женщину за прилавком оканчивается успешно, и мы уходим, унося каждый по коробке одеколона — мне достался цветочный — «Гвоздика», а Тольке Устюжанину — «Ландыш». Мы возвращаемся к центру поселка — от столовой с ядовитой силой пахнет щами.

Еще пахнет жареным мясом, у нас у всех раздуваются ноздри, и мы невольно ускоряем шаг. Но все-таки вначале баня, с глухими метровой ширины полками вдоль черных стен, сизо распаренными мужскими телами, плавающими в парной, как в преисподней, со стуком шаек и тазов о ведра и бочки, с ядреными шутками, с оханьем и аханьем, с медленно растущей в уставшем теле бодростью и с непрерывными призывами: «Банщик, воды!», «Холодной, дьявол, подбрось, холодной!»

Летом вода греется на улице, на огромных кострах, и потом ее таскают в помещение ведрами, и, если много народу, воды, конечно, не хватает. Горбатый, веселый и старательный банщик делает все размеренно и ловко, и его ничем нельзя вывести из себя. У него есть помощница — жена, и считается, что работают они вдвоем; дело в том, что банщик бережет свою бабу, и ее редко можно увидеть здесь, а внутрь помещения он ее совсем не пускает и ворочает все в бане один, как ломовик. Банщик ревнует свою жену. Года три назад, когда один из сплавщиков хотел потискать не старую еще хохотушку банщицу (она носила горячую воду в помещение), разъяренный банщик толстым смолистым поленом едва не перешиб ему позвонок, и с тех пор его жена не заходит внутрь бани, и со всеми делами он управляется один.

Одеколону мы купили, а про мыло совсем забыли, у нас один-единственный кусок на всех, он переходит от одного к другому по очереди. Я густо намыливаю голову, и мне приятно, что кожа на голове постепенно перестает зудеть. Своей бригадой мы заняли одну лавку, а напротив нас тоже моются сплавщики — соседний с нами по работе семнадцатый пикет, все шесть человек. Кто-то из наших соседей старательно и желчно костерит начальника сплава Чернова, я прислушиваюсь и узнаю. Это Козин Роман Кузьмич — человек в сплавном деле случайный, за короткий срок подчинивший себе всю бригаду и бригадира — отличного сплавщика Николая Терентьева. Я слышал, как ребята говорили промеж собой об этом. Фактическим бригадиром у них был не Терентьев, а Козин. Человек это был довольно неприятный. У него не сложилась жизнь, и ему, как водится у русских людей, за это многое прощали. И трудный, неуживчивый характер, заставляющий его часто менять работу и ездить с места на место, и его подозрительность, и склочность, порой явный деспотизм. Говорили, что он в свое время был хорошим специалистом горного дела, но не сошелся с начальством, его пересадили на несколько ступенек ниже, он запил и свихнулся совсем. Жена его бросила, вместе с трехлетней дочкой ушла к другому. Он узнал адрес, поехал по следу в другой город, и когда ему отказались открывать, выбил дверь, и ворвался в квартиру, и увидел жену, схватившую испуганную плачущую девочку на руки и крепко прижимавшую ее к себе. Они не сказали друг другу ни одного слова, и он, трезвея от ее взгляда, повернулся, и вышел, и уехал на Север, но с той минуты все в нем переменилось, и все ожесточилось, и стало безразлично, как дальше жить и что делать. Более всего ему стало безразлично, что думают о нем люди. И только одно в нем жило неистребимо: стремление к власти над людьми. Прежняя цепкость в нем осталась, он умел подцепить человека за слабое местечко и держать на крючке; умел добиваться безоговорочного подчинения, ради этого он не жалел ни денег, ни времени, он мог вдруг стать мягким и вкрадчивым, мог хвалить и выслуживаться. Лишь иногда прорывалось у Козина что-то из прошлого, вроде слов «горизонт», «штрек», «лава», он и сам неохотно говорил о своей прежней жизни. Наши его не любили. Ни Самородов, ни Толька Устюжанин, я может, больше из-за него, из-за Козина, с соседями мы жили не совсем дружно и часто спорили из-за заломов, деля территорию соседних участков. Рядом с Козиным постоянно торчал огромный детина лет двадцати пяти — Васька Мостовец, личность малопонятная и несимпатичная. Как у обезьяны, у него были свободны от волос одни ладони, и даже в руках у него было что-то обезьянье — длинное, угнутое и цепкое. Он появился у нас на сплаве вместе с Козиным и не отходил от него ни на шаг, выполняя при нем роль своеобразного ординарца. Если он затевал драку (а случалось это частенько), то один Козин мог его утихомирить, и притом мгновенно, с одного взгляда или слова. Я не понимаю, что могло так крепко связывать этих людей, столь разных и с такими различными судьбами и характерами. Козин умел не только рассказывать сам, но и слушать других, и особенно если ему рассказывали о трудностях и обидах. Тогда он готов был слушать часами, жадно, словно все эти неурядицы жизни утешали его за то свое, что он вынес. Как-то я заметил, что он наслаждается всяким несчастьем другого, наслаждается, хотя говорит совершенно обратное: сочувствует, негодует.

10

Сплав растянулся больше чем на восемьдесят километров от леспромхозов, расположенных в самих верховьях Игрени до затонов в самом ее устье, где лес формировался в морские сигары по нескольку тысяч или даже десятков тысяч кубов и отправлялся морем в Японию, на Курилы, в некоторые пункты Охотского побережья, где леса у нас не было, где он требовался для строек, для горных, шахтных работ все в большем количестве. Для химии. Последнее время все больше леса мы отправляем на целлюлозный комбинат в устье, вступивший первой очередью в строй с позапрошлого года. Валюта. Станки и суда, стальные трубы и разные мелочи, вроде карманных радиоприемников, с которыми некоторые не расстаются даже на улицах, даже на пляжах на юге, куда отправляются на отдых. Вот это как раз поразительно, зачем стараться отлучить себя от естественной своей основы — природы с ее мягкостью и тишиной? Мне, например, это не нравится. Даже грозы действуют более успокаивающе, чем треньканье, бряканье и дикие взрывы джаза в кармане чьих-то узких штанов, плотно обтягивающих хлипкие ноги какого-нибудь бездельника и папиного сынка.

Об этом как раз разгорается дискуссия в бане, я слышу резкий голос Козина, который лежит на лавке и над которым хлопочет волосатая туша Васьки Мостовца. Васька мылит, трет, пыхтит над Козиным. В голом Ваське есть много от сильного, ловкого зверя, и он даже вызывает невольное уважение. Он голый, и я голый, и все остальные голые, а голые похожи друг на друга, в этом есть что-то стадное, неприятное, отталкивающее. Я не хочу быть похожим на Ваську Мостовца, с его размашисто сутулыми лопатками, в которых чувствуется сила каменных эпох; очень уж много на нем мяса и мускулов.

— В плечах, в плечах разомни, — стонет Козин. — Да по позвонку пройдись, не жалей силушку, куда тебе ее беречь, Васенька?

Козин зовет Мостовца только ласково-уменьшительно и только с укоряющей ноткой, словно не очень сильно напроказившего ребенка. Но говорят, что он под горячую руку может его ударить, а Мостовец все это безропотно сносит, никто не понимает, откуда такая животная зависимость. Когда Мостовец начинает усиленно тереть спину Козину, тот роняет голову обочь лавки вниз и, кажется, совсем умирает.

— О-ох! У-у-ю-ю! — уже не стонет, а рыдает он. — А-ах, подлец ты, Васенька, ну-ну, миленький, подбавь, ну, еще! А-ах, миленький, да ты сам не знаешь, кто ты. Тебя в турецкие бани, ты бы давно Иваном Великим на Москве стал. О-ох, черт!

Наши хохочут. Васька Мостовец, подогретый похвалой, начинает работать еще усерднее. Я торопливо выливаю на голову шайку воды и выхожу. Предбанник тесный, комнатенка с такими же крепкими дубовыми лавками, и только у окна просторнее да воздуху больше. Я одеваюсь, выхожу и, отдышавшись, наблюдаю за горбатым банщиком, разводящим костер еще под одной железной бочкой. Сегодня пятница, и ожидается большой наплыв сплавщиков. Мотор уже выключен, в бочках воды полно, из полуоткрытых дверей бани доносятся сладострастные стоны Козина, и я отхожу подальше, к банщику:

— Здравствуй, дядя Аксен.

Он весело косится на меня заросшим глазом, кивает и продолжает свое. Я наблюдаю, как он свертывает сухую бересту, идет к другому костру, поджигает ее, на ходу размахивая, усиливает огонь и сует под мелко наколотые смолистые дрова, и они сразу, чернея, занимаются с ребристых сторон несильным в ярком свете солнца бесцветным пламенем. Банщик некоторое время сидит на корточках, выставив горб, глядит на огонь и молчит.

— Воды, эй, папаша, холодной добавь, — слышится из бани.

Банщик неохотно шевелит плечами, он уже устал, хотя работа для него только-только начинается, время подходит к обеду, и лишь к вечеру пойдет основная масса желающих отскоблить тело, отпарить его от смолы и пота.

Из дверей, не стыдясь, выпячивается во всей своей красе Васька Мостовец и кричит:

— Эй, банщик, воды! Ты что, издевательство вздумал делать, вода где?

Васька стоит в дверях пригнувшись, и под его взглядом банщик встает, берет ведра, зачерпывает воды и несет.

— Посторонись, туша, — говорит он Ваське, запрокинув голову, откровенно завидуя великому его росту, и Васька исчезает в темном и душном чреве бани. Банщик, мечтательно улыбаясь, перешагивает с ведрами порог, и я слышу его звонкий голос.

— Посторонись! Ошпарю! — кричит он, хотя в ведрах у него холодная вода.

Я отхожу еще дальше, нахожу нетронутый людьми клочок земли — северная неяркая трава: жесткий мох, брусника, чахлые пучки папоротника — и ложусь. Земля суха и прогрета, день хороший, яркий, хочется закрыть глаза, и я закрываю их тыльной стороной ладони. Солнце и погодка чувствуется кожей, через одежду до тела обильно доходит тепло и свет.

«Ничего, старая, — вспоминаю я о своей матери. — Не бойся, я не сопьюсь здесь, не попаду за решетку. Конечно, можно вернуться, как ты пишешь, в Россию, можно и домок купить, даже на шесть комнат, кстати, раз ты его уже присмотрела, да если еще там сад — два десятка одних яблонь. Вот с Машей я уже не смогу сойтись, нет, нет, даже ради сына не смогу. Да, ты права, что из-за этого случая я, может, и забрел так далеко, и, конечно, все это по молодости, и потом все забудется, сотрется. Может быть, когда-нибудь… Не сейчас. Я слишком любил эту девчонку, а она взяла и плюнула мне в душу. Понимаю, конечно, все сложно, но у меня все нормально, мама, все в порядке, живу не жалуюсь. Если ты очень хочешь, я куплю присмотренный тобою домик, и мы заживем на славу; еще год, и я смогу вернуться к тебе, в Россию, купить в городе приличный домик, тот, что ты присмотрела, на шесть комнат, и хорошо, что есть сад — два десятка яблонь. Можно и девушку выбрать помоложе, жениться. Денег, если зря не тратить, хватит и на хорошую свадьбу — дома у нас в городе стоят недорого».

Я перебираю в голове знакомых девчат и почему-то вспоминаю соседскую Галку, когда я уезжал на Север, она ходила в десятый класс — длинноногая, тонкая девчонка, но ведь теперь прошло два года. Вспоминаю я и ее сестренку Люду — та года на полтора моложе, и Люда как-то тише, покойнее сестры, ввиду крайней молодости — надежнее. От первого законного не бегают, важно быть первым — тогда ты бог и царь.

Я вдруг ясно вспоминаю Машу, вспоминаю, какая вся она была беленькая и маленькая, почти ребенок в свои семнадцать, ребенок, в котором пробуждалась женщина, это было еще до армии. И хотя женщины у меня уже были, с ней, с этой девчонкой, я узнал, что такое быть первым. И не я виноват, что все так кончилось — она не послушалась и не сделала аборта. Но это еще можно было понять и объяснить, а вот то, что она не могла выдержать всего два года, и нашла мне замену, и потом во всем же обвинила меня. Ходила за мной по пятам, не давала проходу, даже противно вспомнить, и матери этого, конечно, не понять. Может, я и завербовался потому, что не мог видеть ее больных, виноватых глаз.

Мать писала, что сын растет крепким, мать, как видно, думает переупрямить, но я не такой дурак. Я говорил, что нужно сделать, не рассыпалась бы, не она первая, не она последняя. А так жизнь свою гробить из-за бабьих капризов, обзаводиться мал-мала меньше я не намерен — дети дело нехитрое, их нажить недолго. Наверное, я не умею прощать, в крайнем случае, этого я простить не могу.

То, о чем вспоминается, не очень приятно мне, и, вероятно, следовало, как говорил мне наш старшина, подать заявление в строительный — никаких тебе препятствий и конкурсов. Льготы и тому подобное, глядишь, и учился бы уже на втором курсе. Хотя, если подумать, тоже нескладно — сколько можно из матери тянуть? Уже стыдно, а на студенческом харче далеко не ускачешь — и пожить хочется и одеться. Молодость, она один раз бывает, когда и жить, если не сейчас. Мать почти неграмотная женщина, пишет с трудом, ей нельзя, правда, отказать в практической сметке; действительно, у кого деньги, у того и жизнь. Вот только, если бы не было так тяжело иногда, порой становится просто невозможно скрывать это от ребят, мне кажется, что все они видят, как мне тяжело, и в душе презирают и посмеиваются, особенно Самородов.

Меня зовут, я оборачиваюсь, нехотя поднимаюсь; все наши стоят возле бани торжественно распаренные, довольные, у каждого в руках коробка с одеколоном. Мне не хочется вставать, хорошо полежать на теплой земле, но я, улыбаясь, вместе со всеми иду в столовую и несу свою коробку цветочного, и вместе с нами идет бригада Николая Терентьева, и Васька Мостовец плетется за Козиным, словно телок. В столовой нам отказываются дать стаканы, и мы вначале требуем, затем угрожаем, затем снова просим, уже улыбаясь, и Васька Мостовец вдруг с треском опускает на шаткий стол огромный волосатый кулак, и стол подпрыгивает, а Васька Мостовец шипит угрожающе: «Мы жилы тянем, а вы тут…» Мне непонятно, почему он говорит: «Мы жилы тянем…» Все здесь одинаково тянут жилы, зачем об этом говорить вслух?

На голос Васьки из кухни выходит старший повар, она же заведующая столовой — по габаритам она ничуть не меньше Васьки Мостовца, она останавливается напротив него, и все мы переглядываемся: вот была бы пара, если бы их свести. От их союза рождались бы люди-горы, люди-великаны, люди-слоны.

Васька встает, у старшего повара двойной подбородок, рукава блузки, в которые свободно бы пролезла моя голова, тесны и врезались в тело, а глаза глубоко утонули, виднеется лишь какое-то смутно голубоватое мерцание.

— Ну чего? — спрашивает старший повар, презрительно шевеля выщипанными потными бровями и упирая одну руку в мощное бедро. — Чего шумишь?

Васька Мостовец расторопно оглядывается на Козина и опять стучит по столу, но уже тоном ниже:

— Мы спину ломаем, а вы тут…

— Ну, договаривай, что мы тут? — с тем же презрительным шевелением выщипанных бровей опять переспрашивает старший повар, и все мы и весь персонал столовой, высыпавший из раздаточной, из буфета, из посудомойки, с интересом наблюдаем за этой сценой.

— Ах, миленький ты мой, волосатенький, значит, у тебя позвонок треснул, у бедненького? — густо спрашивает старший повар и вдруг раздирающе-пронзительно кричит: — Ты кого тут материшь, макака волосатая? Ты что, на кулаки надеешься?

— Ты чего, чего? — пятится назад Васька, и старший повар теснит его шаг за шагом к двери.

— Ты что, ночевал у меня, ты чего выражаешься, чего выражаешься? Много вас тут развелось, горластых, а что тебя, задарма кормить да еще стоять навытяжку? Этого ты захотел, дурак волосатый?

Но тут вмешивается Самородов, становится между Васькой и старшим поваром и, посмеиваясь, говорит примиряюще:

— Ну, что ты, Матрена Прокофьевна? Нам же всего-навсего десяток стаканов, Матрена Прокофьевна!

— Стаканов? А отмывать их потом ты будешь? Вы мне, босяки, всю посуду попортили, потом ее хоть выжигай.

— Да брось ты, Матрена Прокофьевна, нашла чем попрекать. У тебя у самой мужик на сплав ходит, что, если и ему стакана не подадут?

— Мой не бандит, он честного человека не будет зазря обзывать.

— Брось, ну, — сказал парень, — нервы у него.

— У меня тоже нервы, — рычит старший повар уже тише.

Самородов достает из кармана брезентовой куртки флакон «Майского ландыша» и протягивает старшему повару, та некоторое время стоит, не понимая, затем берет, отвинчивает и глубоко одной ноздрей втягивает в себя воздух. К ней тянутся еще несколько рук с флаконами, она берет, и щеки ее и руки начинают трястись: она смеется. Васька Мостовец тоже подносит ей флакон, повариха величественно поворачивается к нему спиной, и Васька Мостовец идет вслед за ней и просит взять. Она идет и раздает флаконы посудомойкам, раздатчице, буфетчице, наконец, оборачивается, выхватывает у него из рук флакон «Сирени» и выбрасывает в урну. Но Васька Мостовец вдруг совсем спокойно говорит:

— Благодарю вас, мадам.

— Ничего, не стоит, — говорит повар, смеется и скрывается на кухне.

Мы толпимся у буфета, нам выписывают чеки, в меню одни рыбные блюда, в этой столовой, по словам Тольки Устюжанина, рыбу готовят по-польски. Мы берем в буфете еще блюдо свежей икры, все, что там осталось, и Венька Чижиков несет икру к своему столу. В бригаде Терентьева распоряжается Козин, мы располагаемся за соседними столами, нам ставят графин с водой. Сейчас в столовой приподнятое, ровное, деловое настроение. Мы носим на столы всяческую еду, старший повар жарит рыбу в сухарях — она смилостивилась, еще раз предупредив, чтобы мы не поганили посуду. Стаканы мы все равно достали, заказав на каждого по два компота, непонятно, из-за чего происходила вся эта схватка.

11

Из одного флакона выходит чуть больше четверти чайного стакана, столько же нужно добавить воды. Адская смесь шипит, становится похожей на молоко, и закусывать этот напиток можно только сахаром. И, выждав пять — десять минут, уже потом начинать есть. Всю эту рецептуру мы сейчас узнали от Самородова. Я выливаю из флакона одеколон в стакан и добавляю в него воды, беру из общей кучи кусок сахару — я делаю все точно, как Самородов, готовлюсь и жалею свой желудок, отчаянно жалею свои внутренности, но не решаюсь высказать это вслух, опять назовут слюнтяем и индивидуалистом. Я поднимаю свой стакан, и, сдерживая тошноту, пью вместе со всеми, и долго боюсь дышать во всю силу, и посасываю сахар, и Самородов одобрительно блестит своими глазками. Теперь я могу отказаться от следующей порции, я ведь и раньше пил только один раз. Но я пью и вторично и в третий раз, во мне что-то стоит колом, только после третьего раза отпускает и в груди приятно теплеет. Теперь на меня все наши смотрят с удивлением, и особенно Толька Устюжанин. Он пока молчит и трет непривычно бритую щеку.

Мы с наслаждением едим щи из свежего щавеля, уплетаем икру и жареную рыбу. Хлеб нарезан огромными, во всю буханку, ломтями.

Я хохочу, смеюсь со всеми и постепенно трезвею. В столовой пахнет одеколоном. Руки, рыба, хлеб, ножи, столы — все пахнет одеколоном. Все оживленно и беспорядочно переговариваются, и только Самородов, как всегда, молчит и, лишь приподнимая стакан, кивает кому-нибудь из нас. Толька Устюжанин тянется ко мне со стаканом через стол.

Я отрицательно качаю головой.

— Не могу, — говорю я Тольке Устюжанину, хочу встать из-за стола, а ноги не слушаются, хотя я мог бы поручиться, что никогда я не был так трезв, как сейчас.

Толька смеется.

— Ешь, бодяга все это! — он явно делает вид, что между нами ничего не произошло и не было почти двухнедельного тяжелого молчания.

— Ты правда знал, что баржа тронется? — спрашивает Толька Устюжанин и перебрасывает в мою тарелку большой кусок жареной рыбы, мягкий желто-розовый бок чавычи.

Мне нужно сказать «не знал», и я чувствую, что мне необходимо сказать «не знал», и Толька Устюжанин глядит мне в глаза.

— Знал, конечно, знал, — говорю я и вижу, что глаза у Тольки Устюжанина темнеют, смотрят на меня, как раньше — с издевочкой.

— И все-таки ты с дерьмом, — говорит он.

— Все с дерьмом, — тут же говорю я. — И ты тоже.

Он думает и соглашается и опять тянет ко мне стакан.

— Не могу, Толька, — мотаю я головой.

Устюжанин смеется, поднимается и, обращаясь к соседнему столу, говорит:

— Эй, братва! Давай выпьем вместе за добрую погоду, за хороших соседей.

Терентьев встает, делает шаг к нашему столу, его легко отстраняет Козин, он высоко держит стакан, где-то на уровне лба. Он говорит, слегка всхлипывая, и глаза у него сухие, как пыль.

— Други мои, граждане, выпьем за тех, на ком держится все на земле! За рабочего человека. Выпьем этой святой бурды. — Козин встряхивает стаканом, и в глазах у него горит желтый огонек, теперь глаза у него горячие и насмешливые. Все пьют, и Козин, разгоряченный своими словами и верящий в их силу, спрашивает меня: — А ты?

— Мне уже хватит, позавяз.

— За это ты можешь выпить.

Мы некоторое время молча глядим друг на друга, и он меня просит глазами, чтобы я выпил и не портил ему настроения.

— Хорошо, — говорю я. — Черт с тобой! За это я могу выпить.

— Правильно, — неожиданно скрипит он зубами. — Правильно, гаденыш, за это ты можешь выпить.

Очевидно, ему не понравилось это мое «черт с тобой», и я по-прежнему гляжу ему в лицо, не в глаза, а именно в лицо, потому что глаза его я не вижу, они словно расползлись по всему лицу, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не засмеяться. Козин, бледнея, опускает стакан на стол и медленно встает, и Толька Устюжанин тоже опускает руки на край стола и тоже готов вскочить, а Самородов вместе с табуреткой чуть отъезжает от стола — скрип ножек табуретки по полу разносится громко. У Козина в кургузых и коротких пальцах вздрагивает молочная жидкость. С каким наслаждением и облегчающей радостью я бы ударил его в лицо коротким, неожиданным ударом левой, у меня даже ладонь зачесалась. Левая у меня очень сильная, я два года занимался в армии боксом и специально работал преимущественно левой, чтобы развить ее. И кроме того, я с первого разговора, с первой встречи ненавижу этого человека, и Козин, чуткий как кошка, успевает перехватить мой взгляд, он легонько отталкивает от себя стол и говорит изумленно:

— На кого он поднял голос, ничтожество, нет, только подумать, на кого поднял голос! Да я же растолку тебя в порошок, развею — весь мир чихать будет. — Он глядит на меня, оглядывается на других, вспоминает Джавахарлала Неру, священные воды Ганга и вдруг орет, отталкивая от себя Ваську Мостовца:

— Пу-у-устите-е-е, гады!

Его не пускают. Когда он опять рванулся ко мне с криком: «Пусти-и-ите!», — я делаю шаг ему навстречу, и мы встаем друг против друга, я слегка отставляю ногу назад для упора и прикрываю правой рукой верх живота. Раньше, когда приходилось слышать о любви с первого взгляда, я не верил, а вот теперь я бы мог точно сказать, что в жизни бывает и так. Я ненавижу этого незнакомого мне человека, как он ненавидит меня. Я ведь сразу почувствовал его неприязнь и не мог найти ей объяснения. Это сидит где-то глубоко внутри. Я не знаю, почему Козин выбрал именно меня, ведь мог же он не заметить моего нежелания пить, но я знаю, что мне нельзя сейчас уступать. Я не хочу потакать его блажи распоряжаться всеми и подчиняться ему, как Мостовец, ведь не любят его за что-то ребята, а Мостовец, тот просто его боится — между ними тоже не видно ни дружбы, ни привязанности.

Козин глубоко и часто втягивает воздух и вдруг спрашивает:

— Книжки читаешь, да?

— Читаю, конечно. Интересные — читаю, — улыбаюсь я, начиная чувствовать непослушно твердевшие губы.

— Грамотный, говоришь, да?

— Есть немного.

Мы следим друг за другом, за каждым движением, и все следят за нами, и мне жалко его: я вижу, что ему скучно, он продолжает хорохориться лишь для виду.

— Выйдем, — требует неожиданно Козин, у него неподвижное тяжелое лицо, все в поту и в морщинах.

Он кивает на дверь, и я сразу соглашаюсь.

— Идем, если тебя интересует моя биография.

— Хватит, — вмешивается Самородов. — Поговорить охота, садись за стол. Вон с нами.

Он подходит ко мне, берет за плечи и подталкивает к столу. Козин некоторое время медлит, затем тоже садится. Он показал себя и доволен, что так все кончается. Савин и Чижиков Венька дают ему место, Самородов и Устюжанин садятся рядом со мной, а Васька Мостовец становится за спиной у Козина. Все наливают, и Устюжанин предлагает:

— Давай мировую, хлопцы, чего вам цапаться?

— Подожди, — прерывает его Козин. — Не лезь, хвост прищемлю.

— Полегче, дядя, — хмурится Устюжанин, но больше не вмешивается и лишь рассерженно поблескивает глазами из-под больших неровных бровей. Уже в следующую минуту мне опять начинает казаться, что кругом никого нет, кроме меня и Козина, мы сидим друг против друга и пялим друг на друга глаза, и мне начинает казаться, что я участвую в скверном спектакле. Хмеля у меня как не бывало, да и Козин не пьян, я вижу это по глазам, по ухмылке, и я сейчас все-таки никак не могу понять, что он за человек и что ому надо, и чувство, что мы совершенно одни, заслоняет все окончательно, и опять мне все сильнее хочется через стол ударить в ухмыляющуюся, противную до тошноты физиономию Козина или опрокинуть на него стол. Самородов начинает разговор, и это меня удерживает в самый последний момент. Это, наверное, оттого, что я чересчур много выпил.

— Значит, идейный, говоришь? — спрашивает Козин, кривя нижнюю губу, отчего выражение его лица становится совсем уж омерзительным, и я в тон ему отвечаю:

— А ты думал как?

— Значит, ты идейный, старше себя уступить не можешь, а мы грязь?

Я пожимаю плечами, нахожу его зрачки, глубокие и холодные, и по-пьяному откровенно, насмешливо улыбаюсь ему в лицо.

— Не понимаешь?

— Не понимаю, — отвечаю я. — Да и никто не понимает, по-моему. Почему я должен быть похожим на тебя? Или подстраиваться? Я ведь не набиваюсь к тебе в сыновья.

Васька Мостовец за спиной у Козина все глядит как-то боком в сторону и силится что-то сказать, мне кажется, что он хочет меня предостеречь, он тяжело дышит, шумно втягивает в себя воздух и все смотрит и смотрит в сторону. Козин недовольно косится на него, и Васька Мостовец затихает.

— Ладно, не понимай, раз не хочешь, — неожиданно спокойно говорит Козин, и Васька Мостовец отступает от него шага на два, прижимается спиной к стене. — Черт с тобой, не хочешь, не понимай. Раз так, мне одно вот скажи, чего ты хочешь в жизни?

— С чего это вдруг? — неожиданно для себя буркаю я.

— Что такое жизнь, голубчик? Ты задумывался над этим? — вкрадчиво спрашивает Козин. — Кажется, это процессы сгорания, обмена и тому подобное. Тогда ты амеба.

— Пускай амеба. Да что ты пристал в самом деле? А дальше что?

Козин вдруг оглядывается назад, и Васька Мостовец поворачивается боком, Козин откидывается на его бедро, словно на спинку стула, долго хохочет, запрокидывая голову назад, закрывая глаза и встряхиваясь всем телом, затем успокаивается и говорит, теперь уже обращаясь ко всем:

— Стоило хватать друг друга за горло, делать революцию, сидеть в тюрьмах, идти на каторгу! Стоило, а? Чтобы выросли вот такие амебы, инфузории, — он указывает на меня пальцем, темным тупым указательным пальцем. — Ха-ха-ха! Да у меня десять лет назад таких, как ты, гавриков под рукой две с лишним тысячи было, ты мне не в диковинку. А личность где, где личность, я вас спрашиваю? Куда вы личность упрятали? Вот я о чем! — восклицает он истерически с собачьими подвсхлипываниями, с крупным нервным дрожанием плеч, и во всем этом я чувствую что-то фальшивое. Мне хочется бросить его и уйти на улицу, на свежий ветер, но все следят за нашим разговором, и уйти нельзя.

Васька Мостовец все топчется и топчется рядом, беспомощный, как большой зверь, пойманный в западню и ничего не понимающий.

— А ведь было, было! Светлые идеалы, мечты молодости, благородные порывы, «отчизне посвятим души прекрасные порывы!». А сейчас, ребятки, что? Что, я вас спрашиваю? — Пятерня Козина опять тянется в мою сторону. — Вот. Он никуда, никуда не стремится, бескрылость, серость вам имя. Лишь бы брюхо набить, а мы в ваши годы сгорали…

«Брешешь, бродяга, — думаю я. — Ничего у тебя не сгорало, все ты брешешь. Ты просто хочешь унизить меня перед всеми».

По мере того как Козин говорит, поднимается шум. Фактически я один теперь слушаю Козина. Мне ужасно хочется ударить этого страдальца за человечество в его сытую, довольную рожу, я не решаюсь и не отрываю глаз от желто-мерцающих зрачков Козина и его рук, плавно — слишком плавно! — летающих в воздухе. Я не люблю людей, которые гладко говорят, не верю им.

— Знаешь, друг ситцевый, — неожиданно раздается голос Самородова. — Хватит, хватит трепаться, друг ситцевый, кончай свою канитель. Ты благородные порывы-то не трогай, не тебе их лапать. Чего ты к нему прилип? — спрашивает Самородов, кивком указывая на меня. — Ну, зелен еще, и в голове ералаш — жизни не нюхал. А ты всех под себя не подгребай, не ровен час — нарвешься. Поглядеть, прямо пророк без портфеля.

«Почему пророк? — думаю я. — Министр. И почему они в моем присутствии обсуждают меня, словно я вещь какая?»

— Хочешь, сиди мирно, — оканчивает Самородов, — не мешай, а не хочешь, иди гуляй.

— Во-первых, я всегда делаю то, что мне нравится, — чеканит, сжимая зубы, Козин, и я поражаюсь силе ненависти в его глазах, когда он глядит на Самородова. — Во-вторых, позвольте вас спросить (он переходит на «вы»), почему же это мне не трогать благородные порывы?

Самородов спокойно раздвигает перед собой тарелки, кладет на свободное место руки.

— Все застыло к… Дух от тебя тяжелый, Козин, дышать с тобой трудно.

— А с тобой, думаешь, легко?

— Ты меня не касайся, меня не собьешь. Я на сдачу легкий, я вон на брюхе прополз от Волги до Потсдама, мне пять раз кишки перешивали и то жив-здоров. А таких, как ты, мы видели-перевидели. — Самородов выковыривает из-за уха папиросу. Глаза у Самородова прищурены, и не поймешь, то ли он сердится, то ли смеется.

— Кишки тебе перелатали, а мозги забыли перешить. Чего ты за Тюрина вскинулся? Такие нас с тобой еще проглотят и не облизнутся. Они за благородные порывы, как мы с тобой, да за штаны на заднице горбить не будут. Что такое ты против него?

— Ладно, иди, иди гуляй! Иди себе, мил человек, откуда пришел. Я тебя насквозь вижу, тебе все для одного себя хочется. А я тебе одному ничего не отдам, оттого и бесишься, а? Ты все одному себе хочешь, а не можешь, нельзя. Хочешь — и нельзя. Во-от, оно самое для тебя страшное. Что, угадал? Вот и проваливай, не порти обеда людям.

— Значит, замазываешь?

— Иди, иди, драки не будет. Если хочется, на берег валяй, только его оставь здесь, — Самородов, усмехаясь, кивает на Ваську Мостовца. — Так уж и быть, один на один, если у тебя руки чешутся.

Козин встает, бросает на Самородова презрительный взгляд.

— Э-э, быдло, — говорит он, и Самородов удерживает вскочившего было Тольку Устюжанина. — На таких, как ты, только и ехать. Блевотины тебе дадут, — Козин кивает на стол, — жрешь и доволен, червь. Идем, Васенька, среди этих инфузорий нам нечего делать. Будьте счастливы, однокопытные!

— Иди, иди, господин барон! — мирно говорит ему Самородов. — Да язык придержи, а то укоротить придется.

— Вы не заслужили даже очищенный древесный спирт, скоты, — бросает Козин от двери и сплевывает себе под ноги, он еще раз требовательно оглядывает всех и задерживается взглядом на Самородове: тот, кажется, уже забыл о нем, повернувшись спиной, он, с хрустом разгрызая кости, ест. Козин, потоптавшись, выходит, и за ним вываливается Васька Мостовец, с сожалением окинув напоследок стол, заваленный едой.

— Дурень, — говорит ему кто-то вслед из бригады Терентьева. — Вернись, пожри, дурак, голодный будешь.

Не оглядываясь, Мостовец машет рукой и выходит.

После ухода Козина со своим ординарцем в столовой сразу стало шумнее и как-то просторнее, лица у всех вымытые, довольные, веселые. Пошли обычные шутки, разговоры, и лишь Самородов пил и все больше мрачнел.

— Нас обозвали скотами, ребята, — говорит Самородов наконец. — Все слышали?

— Слышали. Надо было побить ему морду, — отвечает Толька Устюжанин.

— Да что тут скажешь, Иваныч, дикой он человек. На мой глаз, так он, случается, самому себе не рад, а поладить с собой не может, натура такая.

— А мы, значит, скоты. А может, мы и вправду скоты? — продолжает философствовать Самородов, и все сдвигаются и примолкают, когда он приказывает поставить перед собой все пять коробок одеколона, в которых не хватает по два-три флакона. — Слышите, а может, мы и в самом деле — скоты? Матрена Прокофьевна! — повышает голос Самородов и, видя показавшееся из двери сияющее здоровьем лицо старшего повара, говорит: — Иди сюда, Матрена Прокофьевна.

— Ну, что? — спрашивает она недовольно, и Самородов указывает на коробки с одеколоном.

— Бери.

— Что?

— Бери, говорю. Раздай своим бабам, пусть пахнут на весь поселок. Так, ребята?

— Так, так, — неуверенно поддакивает Савин, думая, что бригадир шутит, и с опаской поглядывая на необъятную грудь старшего повара.

Она тоже не понимает и, глядя на съехавшиеся брови Самородова, весело переспрашивает:

— Значит, забирать?

— Бери.

— Эх, мужики, мужики! В самом-то деле, чего вы этак себя калечите? Жен ругаете, а они вам разве зла желают?

— Бери! — повторяет Самородов, и теперь у него уже одна бровь через весь лоб.

Она подходит, с тяжелой лаской треплет Самородова по плечу.

— Такие красавцы. Да за вас…

— Уважь, Матрена Прокофьевна! — просит Самородов.

Все оторопело глядят на широкую пышную спину старшего повара, торжественно уносящую на кухню коробки с одеколоном, и только Савин растерянно привстает и тут же плюхается обратно, прижатый железной рукой Самородова.

— Денис Иванович! — молит Савин, и Самородов придвигает к себе тарелку с рыбой и начинает молча, ни на кого не обращая внимания, жадно есть.

Я вышел под тем предлогом, что нужно сходить на почту, узнать, нет ли писем. Сам я хотел отправить матери немного денег и дать телеграмму — последнее время она совсем завалила меня письмами — я не писал ей вот уже три месяца.

На пыльной улице поселка было много ребятишек и еще больше собак, в зимнее время ими пользовались для езды, и я уже имел прошлой зимой такое удовольствие. Собаки, конечно, везут очень быстро, но, когда не глядишь на собак, начинает казаться, что нарты бегут сами собою, механически.

Под обрывом удили рыбу, из одного бота вытягивали огромную, килограммов в пятьдесят, чавычу. Я дождался, пока ее вытянули, огромную, с утолщенным сизым брюхом. «Наверное, икрянка», — подумал я, отправляясь дальше. У бани по-прежнему суетилась горбатая фигура дяди Аксена, теперь там у дверей уже выстроилась порядочная очередь, и желавшие помыться нетерпеливо покрикивали, поторапливали тех, кто мылся. Солнце едва-едва свернуло с полнеба, впереди были еще и длинный летний остаток дня, и короткий, по-северному, прохладный вечер, когда мы будем возвращаться на свой пикет и над рекой будут разноситься наши голоса.

Я подхожу к почте, к домику, в котором расположены все «ведомства» Козыревки: сберкасса, поселковый Совет, контора рыбкоопа, контора мастерского лесоучастка № 19 и, наконец, почта.

Я обхожу весь домик кругом, читая вывески и удивляясь огромным вывороченным пням, наваленным грудой неподалеку от домика. Курица с белыми пушистыми цыплятами яростно разрывает землю и отчаянно квохчет, а над нею на пне сидит большая старая кошка и, напружинившись, пристально глядит на цыплят, поводя круглой усатой мордой. Я шикаю на кошку и вхожу на крыльцо. На почте пожилая женщина в яркой косынке отдает мне несколько писем. В ответ на мой вопрос о книгах женщина в косынке неласково отвечает, что книгами в Козыревке торгует магазин рыбкоопа, а здесь только журналы. И она, порывшись где-то внизу, у пола, выбрасывает передо мной на стойку несколько прошлогодних «Огоньков», два «Театра» за шестьдесят четвертый год, «Музыкальную жизнь» № 4 за шестьдесят пятый, еще «Советскую женщину», «Овощеводство» и два «Дальних Востока» того же года. Я пожимаю плечами, нехотя перекидываю страницы «Советской женщины».

— Смотреть не разрешается.

— Что? — не понимаю я.

— Весь товар испортили. Все перелистывают, и никто не берет, пальцами захватали, после вас кто будет брать?

— Ну что вы, — говорю я, искоса разглядывая узоры на косынке. — Я так давно искал эти журналы.

Женщина в косынке подозрительно смотрит на меня, когда я подаю ей деньги, она даже забывает их пересчитать, потом спохватившись, долго роется где-то под прилавком и протягивает мне несколько научно-популярных брошюр, среди которых «Сердце ребенка» авторов О. Д. Соколова-Пономарева и В. П. Бисярина, «Предупреждение плоскостопия» автора А. В. Чоговадзе, «Берегите глаза на производстве» Б. А. Клейбса.

Два дня назад мне в глаза что-то попало, наверное, песок, и я почти сутки не спал, глаз так слезился, что я уже думал, что он вытечет. Самородов долго со мной возился, промывая мне глаз крепким чаем, выворачивая верхнее веко.

Я с интересом листаю брошюру, тут много цветных иллюстраций, и я засовываю ее отдельно, в карман пиджака. Остальные я связываю вместе шпагатом, который мне предлагает женщина в косынке, и прощаюсь.

— Будьте здоровы, — озадаченно отвечает она и задумчиво сообщает: — У нас тут долго валялось «Акушерство», да вот куда-то исчезло, никак не найду.

— Да, это очень жаль, — говорю я от двери.

— Скоро будет почта. Заходите, — женщина в косынке теперь почтительно говорит мне «вы». Кроме того, она заметила мой интерес к узорам на ее косынке и кокетливо ее поправляет на своих прямых и жестких волосах. В ее возрасте это выглядит забавно, и мне хочется купить у нее что-нибудь еще.

— Благодарю вас, обязательно.

Я медленно иду по поселку с тяжелым свертком под мышкой, на противоположной стороне втаскивают в дом через окно зеркальный шкаф, у здания школы играют в волейбол, а вот, насвистывая, подросток несет на плече бензомоторную пилу «Дружба». Рычит трактор. Проходят лесовозные машины. Жизнь поселка вся на ладони, и не нужно заходить в дома, чтобы узнать, что творится за стенами. Кстати, здесь никогда не закрывают дверей и в любой дом можно войти когда угодно. О воровстве и о ворах здесь не слышно, и милиционеров здесь совсем нет. На всю долину Игрени их пятеро, и все они в Синей бухте, в устье Игрени.

У многих домиков дымят летние печи — прямо на улице женщины готовят еду и переговариваются, делятся новостями и заботами. Когда проходит автомашина, весь поселок затягивает сухая и стойкая пыль, начинаешь чихать.

Я иду, и мне весело, я один среди пыльного поселка, где вместо спирта продают одеколон и в котором, к удивлению, сегодня нет ветра, и потому особенно душно, и особенно долго висит пыль, когда проходит очередная машина. Этот несчастный страдалец не сумел испортить мне настроение, хотя и обозвал меня амебой, инфузорией и бог знает какой паскудой. В самом деле, кто же я? Гражданин великой страны, честно умножающий ее богатства? Собственник, накопитель? Какая все это чепуха! Хорошо, конечно, заработать денег, вернуться домой, купить подходящее жилье с отоплением, одеться, жениться на честной, помоложе. Тогда можно подумать и об институте. Хорошо, когда есть шея, на которую можно сесть. А матери надо дать роздых, хватит ей горбить, пора и ей отдохнуть. «Собственнические инстинкты, продукт сорока семи лет»? А сам он разве не продукт сорока семи лет, этот матерый страдалец? Другое дело Самородов, и тот, конечно, любит поговорить, повитийствовать, пофилософствовать, у русского человека это, видать, в крови. Но Самородов страшно естественный человек во всех своих взглядах и привычках, и рисовки в нем нет ни капли, и сачковать он не любит и в других этого не терпит. Иногда мне ужасно хочется его похвалы, его одобрения, но большей частью у меня получается наоборот — как раз в его присутствии я особенно неотесанный и неумелый, у меня все из рук валится.

Дошагав до конца поселка, я поворачиваюсь с твердым намерением вернуться в столовую. Прогулка вытряхнула из меня остаток цветочного хмеля, и я почувствовал, что здорово хочу есть. От тарелки горячего борща я бы сейчас не отказался. Я сворачиваю в сторону, спускаюсь с обрыва к реке и, выйдя из-за красной гранитной скалы прямо к тому месту, где мы остановили лодку, вижу на месте всю бригаду.

— Где ты бродишь? — хмуро спрашивает Самородов. — Сколько тебя ждать можно?

— На почту ходил. Письма есть, и вам тоже.

Я говорю ему почему-то «вы», и он тут же передразнивает:

— «Вы», «вы», ты поменьше «выкай». Давай, какие там письма?

— Тебе из дому от сына, Савину и Веньке, а тебе пишут, — говорю я Тольке Устюжанину и присаживаюсь на выбитое водой на берег бревно с обсохшей уже корой, раздаю письма. — Савину авиа из Читы, Веньке Чижикову и Самородову.

— Все? — спрашивает Толька Устюжанин.

— Я же сказал, что тебе пишут.

— А тебе ничего не было?

— Нет, не было тоже, — не сразу отвечаю я.

— А это? — он кивает на толстый сверток в моих руках.

— Чтиво, — говорю я неохотно, — от нечего делать.

Тихо, ветра нет, хотя на реке, очень широкой в этом месте, ходят большие спокойные волны — чувствуется близость океана. Река спокойно и деловито накатывается на берег и спокойно уходит, лодки и катера у причалов поднимаются и опускаются. Венька Чижиков и Самородов читают полученные письма, а Савин то подносит к глазам конверт, то со вздохом роняет его на колени, и долго смотрит перед собой, и шумно вздыхает.

— Ты чего, Савин? — спрашивает его Толька Устюжанин, давно уже за ним наблюдавший. — Фырчишь, как дырявый вентилятор. Тебе кислороду мало?

— Отстань ты! Глаза не видят, придется дочке отписать, очки чтобы прислала, — сокрушается он, косясь на спину Самородова, отсевшего от всех подальше и читающего свое письмо.

— Это тебе самому к окулисту идти надо. Сплаву скоро конец, — говорит Толька, следя за идущим по фарватеру лесом, вот и пойдешь.

— Скоро, гляди, еще и половины не прошли.

— Ерунда, половину прошли. А я сегодня, слышь, такую блондинку встретил — идет, так и играет, да-а, — говорит Толька Устюжанин. — Жена начальника участка. И отчего это люди женятся? — вопрошает он кого-то и мечтает вслух: — Сколько было бы свободных женщин, разве плохо?

— А детей куда? — недовольно вмешивается Савин, и у него резче обозначаются глубокие морщины у губ.

— Каких детей? — удивляется Толька Устюжанин, но тут же спохватывается и насмешливо машет рукой. — А-а! Государству, кому же еще, пусть воспитывает.

Я невольно улыбаюсь, как всегда Толька недолго задумывается над проблемами, он продолжает развивать свою тему:

— А так что же? Никакого удовольствия человеку от жизни. Как она прошла, ножками выписывает — раз! раз! — Толька показывает руками что-то непонятное, волнующее и сокрушенно вздыхает: — Поди тебе, жена. А если бы было простяком: женщина, — говорит он Савину.

— Женись, жеребец, нечего по чужим бегать. Будет своя, тогда узнаешь, как лучше, на дурняк вас много.

Венька Чижиков, наш великий молчальник, вдруг неуверенно говорит:

— Сестра вон пишет. Замуж вышла. Пишет, муж пианист, солист филармонии. Один раз даже в Большом зале Консерватории выступал с этим, как его… сольным концертом.

Все слушают с интересом, и Венька Чижиков продолжает увереннее:

— Она филфак кончила в Свердловске. Башковитая девица. У нас в семье все башковитые, даром что без отца выросли.

— У тебя разве не одна сестра?

— Шестеро после меня. Я старший. Вторая после меня Александра, другие мал мала меньше. Мать хворая, говорили, в детдом сдайте. Развитие получат, музыка там, рисование. А ничего, не дурнее других вышли. Вон Александра в вечерней школе преподает, мозги другим вправляет. — Он помолчал и, думая что-то свое, добавил: — Ничего, не дурее других.

Все молчат. Венька, утомленный неожиданно пространной речью, умолкает теперь надолго. Вот как бывает: поешь с человеком и хлеба и каши и не знаешь, что у него внутри, какая закваска. Вот, оказывается, почему Венька в каждую получку отправляет аккуратно деньги по нескольким адресам, оставляя себе на самое необходимое и на пропой, лишь потому, что спирт на сплаве необходим, как хлеб, как воздух, хотя бы для того, чтобы греться всякий раз после купания в ледяной воде. А ребята считали его скупым и шутили, что деньги он отправляет на хранение в разные города и что у него несколько сберегательных книжек.

Толька Устюжанин уходит к лодке и начинает возиться с мотором. Венька Чижиков пристраивается рядом на берегу, достав из кармана журнал «Шахматы». Теперь он умер для нас, пока не решит своих шахматных задач. Я наблюдаю за его лицом. Венька шевелит губами и сдвигает брови. У него маленькие, прижатые уши, сейчас они просвечивают на солнце.

К берегу пристает рыбацкий катер, волны от него приподнимают и опускают нашу лодку.

— Курева забыли захватить, — неожиданно, ни к кому не обращаясь, говорит Самородов и, повернувшись, идет к поселку; поднимается на обрыв все выше и выше.

12

Начинается вторая половина августа, и ночи все удлиняются и становятся прохладнее, я часто просыпаюсь задолго до того, как нужно вставать. Мне мешает булькающий храп Савина, он всегда храпит и всегда одинаково, словно выкипающий котел, и я окончательно просыпаюсь. Я лежу и слушаю шум тайги, тихо, стараясь никого не разбудить, выхожу из палатки. Утренние холода уже прибили комара и мошку, и воздух чист и по-осеннему густ; солнце еще не взошло, но светло, погода по-прежнему славная и прохладная, ветер сильный, и шум ветра в тайге совсем заглушает реку; кстати, она начала мелеть, и вот уже месяц, как вода уходит, все дальше и дальше оголяются берега.

«Папа, почему деревья дерутся?» — звучит во мне далекий голос, и я неожиданно улыбаюсь простодушному воспоминанию детства. Я не представляю себе, что мне было когда-то четыре года, что у меня был отец. Я стараюсь вспомнить лицо отца и не могу, мне просто видится худая и высокая фигура солдата, у него было восемь ранений и не хватало три четверти желудка. Мать говорила, что, если бы у нас были деньги и отец поменьше работал, он мог бы еще жить и жить. Мне всегда немного не по себе, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что я виноват перед отцом. Еще с детства мне врезались в память его слова, что: «Лучше уж я подохну, все равно толку из меня не будет теперь, только пусть Сергей человеком станет». У меня сжимаются кулаки: если жизнь человека зависит от того, есть или нет у него деньги, значит, нужно их иметь.

А река идет, идет, я гляжу на воду, широко открыв глаза, мне кажется, что еще минута, и что-то откроется мне, то, чего я раньше не знал, что очень, очень важно.

Я сбрасываю одежду и вхожу в воду, холод подступает к горлу, течение сразу начинает сносить. Кругом, сколько хватает глаз, большое прозрачное небо, вода темная, как только выйдет солнце, вода сразу посветлеет.

Что такое сплавщик в сезон? Сплавщик в сезон — это работа рано утром и вечером, вчера и сегодня, через неделю и через месяц. Сплавщика могут поднять в любое время суток и перебросить на новое место за сто и за двести километров, его могут накормить мясом с душком, а кинокартины ему показывают на большой сплавной барже, в рое комаров и мошек. Но сплавщик-пикетчик на время лишен и этого. Ему на долю — палатка, моторная лодка, багор, костер, заломы, заломы, великое множество заломов. Сейчас пикетов на реке сорок два, и ставятся они, как обычно, на самых глухих, трудно проходимых для леса участках реки. Сплавщики на пикетах предоставлены самим себе, раз или два в полмесяца им привозят продукты, бензин, почту. По мере продвижения сплава пикеты или снимаются и присоединяются к основной зачистке, или перебрасываются ниже, уплотняются, и, как правило, на пикет подбираются опытные сплавщики — что ни биография, то роман. В тех местах, где река разносит лес на затопленные берега и затаскивает его в большом количестве в протоки, в обязанность пикетчиков входит ставить боны, которые направляли бы лес по правильному пути. Для этого на пикеты завозят круги мягкой толстой проволоки и связки скоб. Боны часто рвет, и особенно в ветер, ставить боны в сильный ветер сущее мучение.

Утро прохладное, галька на берегу в густой росе, трава и кусты тоже. По середине реки ползет редкий, сквозящий туман, и все звуки приглушены рассветом. Вездесущие синицы возятся в прибрежных кустах, они очень похожи на синиц моей родины, лишь окраска слегка иная. Над водой уже кружатся чайки с тонкими, похожими на молнию, крыльями. На старой лиственнице, спустившись вниз, метрах в пяти от земли застывает белка: голова и растопыренные передние лапки — вниз, пышный хвост — вверх. Под ногами поскрипывает крупная галька — она устилает весь этот пологий берег, а по реке бесшумно и быстро идет темной широкой полосой лес. Вдали, там, куда уходит река — сопки, их острые частые вершины в слепящей белизне.

Самородову не нравится их режущий блеск, он беспокоен сегодня и вглядывается в сопки. Я замечаю, что сегодня его не интересует река, его взгляд все время устремлен к далекому горизонту, хотя горизонт по-прежнему чист и ясен.

После завтрака мы отправляемся на работу, нам надо перекрыть бонами несколько старых проток. С прибытком воды они ожили и стали затягивать в себя много леса. У нас в лодке моток проволоки, несколько связок скоб, топоры и багры. Пожалуй, впервые я так чувствую реку, чувствую, как она глубока и холодна внизу, под нашей лодкой, и как силен напор воды. Я слегка отодвигаюсь от борта, я боюсь поймать на себе взгляд Самородова.

Савин заводит разговор о политике в газетах, его никто не поддерживает, тогда он переключается на свой ревматизм.

— Сегодня всю ночь коленка ныла, — говорит он, поглаживая обтянутую брезентом худую ногу. Никто опять ничего не спрашивает, и Савин добавляет: — Дождь к вечеру пойдет. Посмотрите, пойдет, долго мокреть будет, — горячо убеждает он кого-то, хотя ему никто не возражает.

— Венька, а Венька, — зовет Савин, прикрывая ладонью рот, сведенный дремучей зевотой.

— Чего?

— Спой, Венька, — просит Савин.

Венька Чижиков, поддавшись общему настроению, молчит, не хочет петь, и Савин замолкает, и я думаю, что в самом деле похоже, что погода может измениться. Очень уж тяжело вокруг, трудно дышать, и горизонт тоже начинает тяжелеть. Все валится у нас из рук, топоры стучат вяло, бревна кажутся особо тяжелыми, и с ними не хочется возиться.

— На Заячью губу бы съездить, — неуверенно говорит бригадир. — Времени еще много.

Все смотрят на часы. Да, времени много, нет шести вечера, и работать еще можно, хотя бы до девяти.

— Чего тебе там на Заячьей?

— Да чего, перетянуть надо бы ее.

— Завтра перетянем, не убежит.

Кто-нибудь из нас то и дело прихлопывает у себя на шее комара, комары совсем одолели, и побеждает общее желание — вернуться в палатку, где как-никак можно выкурить комаров.

На востоке у синих, от дальности расстояния почти прозрачных сопок опять что-то меняется, темнеет, все становится резче и выпуклее, и небо, чистое, ясное, резко подчеркивает эту чистоту и ясность, и именно в этом чрезмерном подчеркивании таится что-то неприятное и тревожное. Просматривается далеко вокруг во все стороны, и поверхность реки кажется значительно выше берегов, камни выступают рельефнее, деревья даже издали можно угадать, где тополь, а где осина. Под нами бесшумно проносятся тугие стремительные тела рыб, а птицы почему-то исчезли, и лишь однажды низко над нами просвистел острыми крыльями табунок уток.

13

Мы стоим в шестидесяти километрах от строительства гидроэлектростанции, а лес подваливает все гуще — приближается основная зачистка. С неделю как испортилась погода, и мы не просыхаем, хотя стараемся по возможности отсиживаться в палатке. Все друг другу надоели, и разговоров почти не слышно. Дождь стучит по полотну палатки пятый день подряд, и я не могу спать, шум дождя вызывает в ушах странный нервный зуд. Хочется лежать и лежать, тупо глядя перед собой. Все здесь не так, как на Смоленщине. Реки там к концу лета мелеют, здесь наоборот — половодье достигает самой силы, от одного берега уже не увидеть другого, и во время даже не очень сильного ветра от берега к берегу ходят высокие морские волны, на которых наша прыгающая лодка кажется хрупкой и ненадежной, как яичная скорлупа.

Весь день в пятницу мы сидим в палатке — с неба падает уже не дождь, а сплошные потоки воды, натянутая парусина палатки гудит. Толька Устюжанин с трудом, да и то благодаря бензину, разжигает огонь — теперь и костер защищен от дождя высоким навесом. Лица у всех землянеют, припухают от сырости. Мы много курим, играем в домино, играем молча, ожесточенно. Венька Чижиков продолжает штудировать шахматные сводки, он обсосал уже все «маты» и «шахи» Петросяна. «Надежно работает», — говорит Венька, потягиваясь. Он без труда обыгрывает и меня и Тольку Устюжанина, играя одновременно с обоими. Мы сыграли с ним по двадцать партий подряд, и он ни разу не проиграл, а мы ухитряемся получать самые невероятные маты не дальше восьмого — десятого хода.

— Слушай, Чижик, — говорит ему Толька Устюжанин, — какого черта тебе на сплаве? Ты, может быть, Капабланка, Ботвинник, Алехин?

В маленьких вялых глазах Веньки мелькает довольная усмешка, он равнодушно потягивается.

— А чего? — говорит он. — Вы еще будете гордиться, бродяги, что ели суп из одной чашки со мной. Погожу годик-другой, а там на прямую в гроссмейстеры. Как, поддержите?

— Факт, — басит Толька. — От бригады дадим характеристику на все сто! И денег до Москвы соберем. Идет?

— Идет, — опять лениво соглашается Венька и, вздохнув, объявляет: — Мат тебе, Устюжанин. Скверно с вами играть, мозги деревенеют. Знаете, я лучше вздремну маленько.

— Ну, ну, — сердится Толька, не отрывая глаз от доски, выискивая спасение, и, не видя выхода, собрав фигуры, просит: — Ну, Чижик, еще одну.

Дождь пробивает парусину, и в палатке все время стоит мелкая водяная пыль. Она невидима, но все время чувствуется, она садится на лицо, на руки — все сырое, скользкое, никакие плащи и резины не могут удержать такой дождь.

Это уже не дождь, а кромешная тьма — холодно и в фуфайках, сверх которых натянуты брезентовые куртки. Хотя середина дня, кажется, что уже глубокий вечер, в палатке полумрак, сквозь откинутый полог видна сплошная стена дождя, и лишь смутно угадывается тайга, а ведь она совсем близко, рядом. И даже костяшки домино, кажется, тоже отсырели, шлепаются на ящик посредине палатки с глухим стуком. «Двенадцать и восемь — двадцать, двадцать два и четыре — двадцать шесть», — слышится временами голос Самородова, мы играем пятый или шестой час подряд, вернее, они играют, а я лежу и гляжу в приоткрытый полог на дождь. Мы уже отоспались на месяц вперед, все мои брошюры и журналы прочитаны вслух и обсуждены, и я уже досконально изучил строение глаза и узнал, что глазное яблоко покоится на мягкой жировой подушке, что есть полость орбиты и что «сложные движения глазного яблока производятся при посредстве шести внешних глазных мышц, прикрепленных к различным точкам глазного яблока». При помощи этих мышц наш глаз поворачивается во всевозможных направлениях, и поэтому обзор нашего глаза очень велик. Вчера я даже прочитал по этому поводу что-то вроде лекции, и все, отложив на время домино, внимательно слушали, потом заспорили, Савину не понравилось, как устроен глаз, и особенно студенистая стекловидная масса хрусталика, и он долго сомневался, затем коротко изрек, что глаз, он такой, переморгает.

После горячей пшенной каши и вяленой рыбы, которая от сырости зацвела снаружи, становится теплее. Мы выпиваем еще ведро чаю, это обед, и Толька Устюжанин выставляет грязную посуду из палатки на дождь, он сегодня дежурный.

— Чудно, — говорит он. — Божья благодать, мыть не надо, только поворачивай.

Пожалуй, он легче всех переносит недельный затяжной дождь да еще и пошучивает. Я завидую Устюжанину, завидую его внутренней ясности и непритязательности.

— Шестьдесят шесть и семнадцать — хватит, — говорит Самородов. — Козлы! Бэ-э! Эх черт, что там теперь на реке?

— Да ничего. Натолкало заломов — будем ковыряться, — Устюжанин перемешивает костяшки, зевает. — Соснуть, что ли?

— Скоро зачистка, не страшно.

— Куда поедешь? — думает вслух Толька Устюжанин. — Лодку заливает.

Савин лезет на свое место на нары.

— Садись, Серега, на мое место, — говорит он. — Надоело.

Я пересаживаюсь, беру костяшки, а Савин достает из-под подушки измызганную тетрадь, огрызок карандаша, слюнявит его — он уже вторую неделю пишет письмо дочери в Читу и всякий раз, недовольный чем-то, вырывает лист и начинает сначала.

— Двадцать два и три — двадцать пять, — говорит Устюжанин. — Давай.

Я играю с ним в паре, и он сердится. Я не улавливаю всех тонкостей игры, ставлю иногда не то, что надо.

— Вот растяпа, — ругается он, — теленок, ты что, не видишь, кто на чем играет?

Меня иногда поражает его особенность относиться одинаково серьезно и к работе, и к домино, и к дружбе, — любому делу он отдает всего себя, и от этого ему, наверное, легко живется.

14

Где-то после обеда, среди сплошного дождя до нас вдруг доносятся какие-то сторонние звуки, они все усиливаются, крепнут, и вскоре мы понимаем, что идет катер.

— Катер! — с радостным изумлением говорит Толька Устюжанин и вскакивает на ноги. — Ей-богу, катер!

— Идет и пройдет, — тянет Савин, но все мы напряженно прислушиваемся: пройдет мимо или остановится.

— Катер, в самом деле!

Пройдет он или нет? Отупляющий, вобравший в себя весь мир шум дождя нарушен, разбит, и это уже разрядка. Венька Чижиков шмыгает носом — у него второй день насморк, а Самородов начинает переобуваться, перематывает портянки он, как всегда, тщательно и изящно. Правильно намотать портянку для сплавщика важно — Самородов учил этому и меня и Веньку Чижикова и успокоился лишь тогда, когда мы постигли эту мудреную науку. Сапог должен сидеть на ноге свободно, и, если ты сорвался в воду и нырнул, сапоги должны легко сниматься — высокие сплавные сапоги, если в них наберется вода, до того тяжелы, что долго на воде не продержишься, и я всякий раз подмечаю, как обувается Самородов.

— Ребята, к нам! — кричит Толька Устюжанин, когда гул моторов катера раздается уже близко, где-то совсем рядом, и замирает у берега.

Мы переглядываемся, рады, что есть люди, которые помнят о нас, — это сразу повышает настроение. Накинув на себя длинный брезентовый плащ с капюшоном, первым под дождь выскакивает Толька Устюжанин и шлепает к берегу, где уже приглушенно слышатся человеческие голоса и стук железа, — очевидно, спускают трап. Из палатки выходит Самородов, а мы трое остаемся и ждем.

— Может, лавка приехала? — предполагает Савин. — Пора бы ей приехать, две недели не было. Сейчас бы горячих сосисок, — мечтательно тянется он. — Знаешь, таких, чтоб лопались, с парком.

Что ж, если и лавка, — хорошо. Свежие продукты, папиросы, почта и новости. На пикетах, особенно в плохую погоду, остро чувствуешь свою отрезанность от большого мира, от вечерних городов с мокро-блестящим черным асфальтом, неоновых витрин, цветных прозрачных плащей девушек с высокими взбитыми прическами, цокающих по асфальту на своих «гвоздиках». Удивительное дело, асфальт, душный мертвый асфальт, заковывающий траву и разную там зеленую живность, вызывал в моем сердце сейчас нежность, почти юношескую влюбленность.

Мы видим, что от берега к палатке возвращаются уже трое, разговаривая на ходу, и Венька Чижиков угадывает.

— Начальник, — говорит он. — Чернов. Ну, братцы, неспроста это, держись.

Мы отодвигаемся в глубь палатки, освобождая место, и Чернов, пригибаясь, подныривает в палатку, откидывает с головы капюшон и, встряхиваясь, сгребая с лица воду, говорит:

— Здорово, ребята. Очень размочило вас?

Мы нестройно здороваемся, он садится на край нар, чтобы дать возможность забраться в палатку Устюжанину и Самородову. Он внимательно-весело обегает взглядом наши лица, полотно палатки, смятые, грязные одеяла, лицо у него усталое, отечное, он простуженно говорит:

— Ничего. Бюро прогнозов обещает погоду.

— Они наобещают, — не верит Савин.

— В верховьях уже проясняется, есть телеграммы. Правда, сегодня ожидают сильную бурю, где-то недалеко должен пройти центр циклона. «Арка» называется.

— Ишь ты, «Арка», — недовольно говорит Савин, и все почему-то смеются. — Ничего себе — «Арка»! Черт бы ее взял, эту дурацкую «Арку»! Мы позеленели, словно паршивые поганки.

— Скоро будет погода, — говорит Чернов, снимая с подбородка стекавшие крупные капли и поджимая ноги, в таких же, как и у нас, резиновых сапогах.

— Виктор Петрович, вы нам там ничего не подбросили? — спрашивает Самородов.

— Нет, ребята, не до того было сейчас. Закурить у кого есть?

К нему тянутся две или три руки, он берет папиросу, зажигает и почти со стоном затягивается.

— По мне скоро пойдут грибы, — опять говорит Савин. — Проснешься, а они возьмут и вырастут. Прямо на животе и под мышками, а?

Толька Устюжанин дополнительно называет места, где у Савина могут появиться отличные белые боровики, и нас разбирает смех. Потом мы опять примолкаем и ждем. Ведь не просто так завернул к нам в такую погоду Чернов, Самородов, покашливая, спрашивает:

— Какие новости, Виктор Петрович?

— Сплав хорошо идет. Ну что, урожай в этом году хорош, говорят, хлеба много будет.

— Хлеб — хорошо, — говорит Савин. — А то срам, чтобы хлеб покупать, с нашими-то землями.

Чернов, не поднимая головы, гасит окурок. Стена дождя висит по-прежнему в приподнятом пологе, в палатке сумрачно и накурено.

— Вот что, ребята, — говорит Чернов, — сворачивайтесь. Будем переезжать на новое место.

— Сейчас?

— Да, срочно. Сегодня будет ночка, — он неловко расстегивает плащ, достает из бокового кармана пиджака мелко сложенную карту и, откидывая полы мокрого плаща, расправляет ее у себя на коленях.

Мы все переглядываемся, Самородов пересаживается к Чернову.

— Видишь, здесь вот стройка, а вот — обводный канал. А здесь остров, тот самый — Голый. Помнишь, Денис?

— Помню, Виктор Петрович, проклятое место — здесь чаще всего тонут баржи, в реке всякой дряни полно.

Я слежу за лицом Чернова, я вижу его третий или четвертый раз. Чернов рассказывает о новом месте, где мы должны будем работать, рассказывает обстоятельно, неспешно, готовя нас к чему-то трудному. Чернов давно не брит и, рассказывая, ни на кого не смотрит, а глядит на дождь. Я вдруг обращаю внимание, что он почти не мигает, и глаза у него похожи на глаза насекомого — гладкие и блестящие, совершенно без всяких век. Я представляю вдруг, как он спит точно вот так, не мигая, и улыбаюсь про себя.

— Дожди сняли лес с кос, очень густо идет. На этот остров все время набивает. А рядом канал, боны. Порвет боны, полезет на дамбу, может и канал закупорить.

— Да, — роняет Самородов тихо.

— Придется эту ночь дежурить, ребята, к утру туда должны перебросить человек тридцать с основной.

— Темно, костра не разведешь…

— Пристроим катер, будет светить. Кстати, Денис, запасные багры есть?

— Есть, Виктор Петрович, четыре, готовые.

— Хватит. Капитану, помощнику, матросу и мне. Ничего, придется и нам покряхтеть, — вслух думает Чернов. — Утром мы уже перебросили туда пикет Терентьева, да вряд ли они ночь одни выдержат.

— Терентьева?

— Да, а что?

— Ничего, так, — отвечает Самородов, оглядывая еще и еще палатку и наши лица.

— Давай, ребята, будем сниматься, лодку на буксир возьмем.

— Да нет, уж лучше на корму затащить, — вмешивается Устюжанин. — В такой ливень потерять дважды два. Трос может оборваться, потом ищи-свищи.

Я понимаю его, если лодку возьмут на буксир, Тольке на всякий случай придется сидеть в ней под дождем, чтобы лодка не потерялась. А так он будет вместе со всеми в сухом, теплом кубрике. Понимает и Чернов, помедлив, он соглашается и, оглянув нас всех, спрашивает, усмехаясь:

— Чего, орлы, крылья повесили? Выше головы.

Чернов еще раз оглядывает нас, прячет карту, встает, и так как все еще медлят, он говорит:

— С чего начинать будем?

Савин вздыхает, Венька Чижиков плотнее запахивает на себе сырую телогрейку.

— Собирай барахло, ребята, — командует неохотно Самородов, — быстро мне, не колобродь. — Он почему-то свирепо глядит на меня, и я торопливо сворачиваю свою постель и засовываю ее в мешок. Мы звеним посудой, Савин никак не отыщет свои вторые штаны, а у Веньки Чижикова исчезает куртка. Мы храбро выходим под дождь, переносим все на катер, затем выдергиваем из размокшей тяжелой земли колья, на которых крепится палатка. Когда нагибаешься, дождь попадает на выгнутую спину равномерно и настолько сильно, что сразу пробивает до тела, кажется, что ты совсем голый, и Савин матерится, смахивая с лица потоки воды, и все скорее спешат на катер, в теплоту его тесного кубрика. Черт, бывают же такие минуты, когда ничего в свете не надо, кроме сухого теплого кубрика! Мир и слава тебе, кубрик, где мы сидим тесно и сплоченно и, осоловелые от сухого тепла, счастливо глядим друг на друга. Мы даже не разговариваем и только наслаждаемся. Остров Голый? За час или два вот такого блаженства я готов хоть в Антарктиду, к глупым птицам пингвинам, которые не умеют летать. А что, если бы сказали, что какая-нибудь рыба не умеет плавать, было бы смешно и никто бы не поверил.

Дизеля начинают работать почти одновременно, дрожь корпуса становится все плавнее, но нам еще нужно затащить на катер и прикрепить нашу лодку, мы неохотно выходим из кубрика. Распоряжается нами немолодой, в блестящем дождевике капитан — у него бесцветный простуженный голос, и он часто покашливает.

Потом, когда все сделано, длинновязый матрос Петя Пятаков приносит ведро горячего кипятка, и мы наслаждаемся, мы пьем и не чувствуем губами обжигающего металла кружек.

15

Ходу до острова два с лишним часа, но из-за плохой видимости, из-за леса, густо идущего по реке, ползем до острова все четыре и подходим к нему уже ближе к вечеру. Дождь все шумит, все так же ровно и сильно, но мы уже отдохнули от его шума и слегка просохли. Толька Устюжанин даже подремал. А я не могу, тщательно скрываю, что не сплю, и все напряженно жду чего-то. Черт знает что, на самом деле! Я даже вздрагиваю, когда катер, тяжело толкнувшись в берег острым носом, останавливается и замирает и моторы стихают.

Мы пристаем недалеко от большой палатки с обмякшими и провисшими боками, дождь все идет, непрерывно, озлобленно.

— Вода поднимается, — говорит Чернов капитану катера. — Закрепите свою телегу.

Капитан хмурится, ему не нравится, что его катер называют телегой. Он молчит, дождь и без того измотал его, уже более двух суток он спит урывками. Остров возле того места, где мы пристали, пустынен, никого нет, и над островом сплошная прямая стена дождя, вода стекает с острова не потоками, а лавиной, сразу по всему берегу.

— Черт, как же тут палатку поставишь? — спрашивает самого себя Самородов, а Чернов, поворачиваясь во все стороны, кричит в капитанский рупор:

— Терентьев! Э-эй! Те-ере-ентьев! Дьявол, в палатке они, что ли? — рассуждает он с тревогой. — Смотри, лес-то как на мыс набивает…

Мы подтягиваем высокие голенища сапог, чтобы плащ их накрывал и дождь в них не захлестывал, и выбираемся на берег.

Капитан пытается приладить трап, но Чернов говорит недовольно:

— Какой тут трап…

Он грузно спрыгивает вслед за Толькой Устюжаниным и вновь беспокойно оглядывается, и мое внимание почему-то приковано только к нему. «Будут дела, — вертится у меня в голове. — Неужели в ночь дежурить?»

Откуда-то из дождя появляется Терентьев — бригадир семнадцатого пикета, багор у него в руке наперевес, подходит он тяжело и кивком здоровается с нами.

— Как дела, Терентьев? Где люди? — спрашивает Чернов нетерпеливо.

— На западный берег набило, — говорит Терентьев, пригибая голову, чтобы защитить лицо от дождя. — Нас там всего двое. А двое вон, — он указывает багром, и мы видим совсем недалеко от себя две темные расплывчатые фигуры, в дожде их можно заметить, лишь пристально приглядевшись, да еще потому только, что они непрерывно движутся, и по их движениям мы все видим, что они отталкивают лес от берега.

— И сюда здорово несет. А Козин со своим отказались, сидят в палатке.

— Как отказались?

— Козин говорит — заболел. А с ним эта дубина — Васька. Совесть, говорю, поимей. Да разве с ним сговоришь?

— Пойдем, — коротко бросает Чернов, направляясь к палатке, она рядом, и мы тоже подходим.

У входа Чернов оглядывается, хочет что-то сказать, но молча поворачивается и лезет в палатку, мы за ним. В палатке горит свеча, Козин лежит, укрывшись одеялом, — видна лишь голова в теплой кожаной шапке. Васька Мостовец сидит рядом с ним, при нашем появлении он некоторое время продолжает сидеть, растерянно оглядывая нас по очереди и что-то подтыкая под себя, затем неуклюже встает и стоит, пригнув голову — в палатке ему тесно, и Козин говорит:

— Садись, Васенька, что ты переломился вдвое?

Васька Мостовец садится опять, и Чернов присаживается рядом с ним.

— Ну что, Козин?

— Заболел, температура поднялась. Отвезли бы меня в поселок, товарищ Чернов.

— Так, понятно. А ты, Мостовец? Почему не на работе?

— Я…

— Ну ты, ты?

— Со мной он, — отвечает Козин. — У нас ведь, товарищ Чернов, человек человеку друг, товарищ и брат. Пришел проведать, а мне совсем плохо стало, вот и сидит. Что ж, по-вашему, подыхать мне?

— Ладно, Козин, не паясничай. Давно у тебя?

— С утра, товарищ Чернов, подстыл, видимо.

Всякий раз, когда он произносит это свое «товарищ Чернов», я замечаю на лице у Чернова страдальческую гримасу. Он внезапно откидывается на локоть, в глубину нар, и Козин отдергивает голову и криво усмехается.

— Проверяете, товарищ Чернов?

Они глядят друг на друга, в глаза, и затем Козин, моргая, прикрывает глаза.

— Ну, ну, проверяйте.

Широкая ладонь Чернова ложится на лоб Козина.

— Что-то лоб у тебя холодный…

— Зато у меня резь в животе, вот тут, — Козин откидывает одеяло и показывает, Васька Мостовец улыбается в кулак, и Козин шикает на него, затем опять обращается к Чернову: — Может, у меня аппендицит, товарищ Чернов. А, как думаете?

— Хватит дурить, Козин, — стараясь сдерживаться, медленно говорит Чернов. — Ты совершенно здоров. И Мостовцу здесь нечего делать.

Мостовец беспомощно шевелится, зачем-то поднимает и опускает большие волосатые руки.

— Я что? — говорит он наконец. — Я так. Он попросил, я и пришел, плохо ему было. В карты… — он понимает, что говорит что-то неподобающее, но уже не может остановиться и оканчивает: — В картишки перебросились. Роману Кузьмичу скучно…

— Дурак! — резко обрывает его Козин, откидывает одеяло и садится, быстро-быстро шевеля ступнями ног, аккуратно обутыми в шерстяные носки. — Ну что вам, скажите, надо? Гробиться ради вашего плана я не буду, не заставите вы меня в такую погоду, ясно?

— Это не только мой план, Козин, — говорит Чернов вяло и неохотно. У меня такое чувство, что ему тоже все до смерти надоело: уговаривать нас, подбадривать, убеждать, что ему так же, как и нам, осточертел дождь и больше всего на свете ему хочется выбраться сейчас из мокроты и сырости под крепкую крышу и сухой электрический свет. — Это и твой план. Работать тебя я не могу заставить, а попросить — прошу. Сегодня трудно будет, всем будет трудно.

— Э-э, эта песня стара. Мне всю мою жизнь говорили: трудно, трудно, надо тянуть, надо терпеть. А сейчас мне пятьдесят четыре.

Козин упорно называет Чернова на «вы», а Чернов словно не замечает этого; он ни на кого не глядит, глаза у него голые, безволосые, блестящие, как у мокрой нахохленной птицы.

— Ладно, Козин, отдыхай, — Чернов говорит до странного спокойно. Лицо у него словно еще больше набрякло, он знает, что все мы ждем, как он поступит дальше, и кажется, что ему совершенно безразлично, он так же ровно и безразлично спрашивает, не глядя на Ваську Мостовца:

— Ну, а ты?

— Я что, — отвечает тот. — Я могу и пойти. — Васька Мостовец натягивает на себя куртку, не попадает в рукава и торопится.

Мы один за другим выбираемся из палатки, уже начинает темнеть, и потоки воды бегут у нас по ногам. Дождь словно бы усиливается, вода на реке кипит под его силой, но если раньше дождь падал прямо, то теперь он хлещет чуть наискось. Ветра еще не чувствуется, ветер пока не может перебить силу дождя, хотя за то время, что мы провели в палатке, что-то произошло — все вокруг словно потяжелело, помрачнело, набрякло, готовилось что-то новое, оно пока таится, но уже готово рухнуть на нас, на остров, на реку и придавить всех своей тяжестью. Что это такое, никто не может сказать, все дышат тяжелее, чем раньше, и я пытаюсь раздвинуть тугой от сырости ворот телогрейки.

— Ставь палатку, ребята, пока светло, — Самородов выбирает место сразу и указывает большой, торчащий из земли осколок скалы. — Рядом. Одним концом за камень закрепите. Давай, давай, начинай, ребята, шевелиться. Толька, а ты проверь лодку. Я пока осмотрю остров, потом распределимся.

— Я с тобой пойду, Денис. Сегодня катер здесь будет — переночуем, ничего.

Я вижу, как огромная до нелепости фигура Васьки Мостовца исчезает в дожде, за ним уходит Терентьев, и вслед ему Чернов кричит:

— Терентьев, через часок подойдешь к катеру, мы здесь распределимся.

— Хорошо, Виктор Петрович, — доносится до нас голос Терентьева.

Мы с Савиным и Венькой Чижиковым начинаем ставить палатку, и по нашим ногам все бегут и бегут потоки воды. Мне холодно, я чувствую себя маленьким и слабым, ничего нельзя сделать — хочешь не хочешь, приходится забивать колья, натягивать полотно, и дождь размывает тебя, от дождя можно сойти с ума. Еще немного, и все, все бросишь, и закричишь, и кинешься в этот хлещущий с неба холодный, бездушный океан, бросишься и захлебнешься. На берегу радостно вопит Толька Устюжанин, и его голос заставляет всех вздрогнуть.

— Ты чего? — кричит, надрываясь, Савин.

— Рыбу поймал, — доходит до нас сквозь дождь ответ. — Прямо на берег выскочила! Эх черт, здоровая, кижуч, кажется!

— Давай ее сюда! — загорается Савин, но останавливается под взглядом Чижикова и с кряхтеньем начинает забивать колья обухом топора. — Окапывай канавой кругом, поглубже бери, — говорит он мне. — Смоет.

Вспомнив, он опять распрямляется и кричит Тольке Устюжанину:

— Ты его камнями привали да место заметь — утром сварим!

Мокрый черенок лопаты противен и холоден, теперь хоть есть какое-то дело, и лопата скрежещет по гальке, и тело понемногу согревается. Я копаю с остервенением и со злобой думаю о Козине. Чем он лучше нас?

16

Первый порыв бури рушится на реку через полчаса примерно, когда палатка уже стоит и мы с Венькой Чижиковым заваливаем ее края мокрой галькой, чтобы не сорвал ветер. Уже темно, а Самородов с Черновым все не возвращаются, у берега стучат моторы катера — его прожекторы освещают реку перед островом, и мы торопимся, на остров лезет лес. Первый шквал ветра рушится как-то наискось сверху, разрывая дождь, палатка выгибается к земле, трещит. Савин хватает ее ускользающий край и, споткнувшись, падает; нам кажется, что над островом еще долго мерцает белесый, медленно исчезающий свет, а с востока уже накатывается новая волна.

— Помогите лодку вытащить! — кричит Толька Устюжанин, и мы, высоко поднимая ноги, спешим на крик и совместными усилиями выволакиваем лодку на берег, подальше от воды.

— Вот бодяга, чуть не унесло, — говорит Толька Устюжанин, отдуваясь, — если б не проведал раньше, поминай как звали. Слышите, трос звенит, как балалайка, вот зараза.

В голосе у него еще испуг и радостное возбуждение, что уберегли лодку. На нас кто-то надвигается из темноты — это подходят Самородов с Черновым.

— Лодку вытащили? Успели? Ага, молодчаги.

Глаза привыкают к темноте, и мне кажется, что дождь начинает слабеть, не так хлещет, или это мы уже окончательно привыкли. Подходит Терентьев, затем от палаток — Козин, он с багром, и все вначале молчат.

— Мы с Денисом осмотрели остров, — говорит Чернов, словно ничего не случилось. — Есть два опасных места, черт их возьми, лес набивает на косу, — Чернов машет рукавом в темноту, — там будет бригада Терентьева. Они уже приловчились к той косе. Ты что, Козин, — спрашивает он Козина, — уже отдохнул?

— Отдохнул.

— Ну что ж, хорошо, пойдешь в свою бригаду, — голос Чернова все так же ровен, словно он не придает приходу Козина никакого значения, и другие вместе с ним не обращают на Козина внимания и продолжают заниматься каждый своим делом.

Напружинившийся и весь точно взъерошенный, Козин несколько минут озадаченно топчется на месте и отходит.

— Тебе, Денис, придется выделить им два человека. Большого скопления леса ни в коем случае не допускать. Если будет создаваться угроза — немедленно присылайте сюда. Понятно?

— Понятно, — говорит Терентьев.

— Тебе, Денис, правый берег. Вся команда катера и я — в подмогу. Принимай командование. На катере останется один механик и капитан, машинам работать, чтобы не разрядить аккумуляторы. Фонарь свой не гаси, капитан, следи за рекой, — отдает он свое сугубо штатское приказание, и капитан обидчиво дергает губой.

— Ну, ребята, с богом, в обиде не останетесь.

Я стою рядом с Козиным, я знаю, что Самородов пошлет в бригаду Терентьева меня и еще кого-нибудь. А меня обязательно, как пить дать, уж он не пропустит случая, чтобы не послать меня куда потруднее, с того случая с баржей он делает это нарочно, и я не подаю виду и все исправно выполняю. А на этот раз не пойду, пусть меня хоть четвертует, с Козиным мне нельзя идти. Я отодвигаюсь от Козина, как могу, дальше.

— Савин с Тюриным пойдут к Терентьеву на мыс, — говорит Самородов, я не вижу его лица, а только слышу голос. — Давай, ребята, лес не ждет.

— Я не пойду, — отзываюсь я и знаю, что не пойду ни за что на свете.

Самородов коротко взглядывает и, словно что вспомнив, устало машет рукой.

— Ладно, пойдешь ты, Чижиков. Расходись, не до митингов, после помитингуем.

Прожектор с катера описывает над нашими головами широкую дугу, в его свете потоки падающей сверху воды сверкают, искрятся; некоторое время столб света стоит прямо, вертикально, затем опять начинает шарить по реке.

— Не пяльтесь на свет, глаза берегите, — говорит Самородов, его никто не слушает.

В этом кромешном месиве толстый, кургузый сноп света кажется сейчас средоточием жизни, спасением, надеждой, защитой от темноты, дождя и ветра.

— Греться на катере с разрешения бригадиров, эй, слышите? — в последний раз раздается голос Чернова, и все расходятся.

Сквозь шум дождя доносятся глухие, характерные удары бревен друг о друга, мы прислушиваемся к ним с ненавистью. Самородов ставит меня с Толькой Устюжаниным в пару, затем к нам приводят еще длинного матроса Петьку с катера, тот совершенно не знает, что ему делать с багром, который ему дали. Наш участок — это небольшой выступ берега, за него все время цепляется идущий лес, и мы вынуждены его отталкивать, провожать дальше. Стоит нам чуть помедлить, как на выступе уже трещит залом, пучится, лезет вверх, и его сразу же начинает жать к берегу, и мы изо всех сил отпихиваем его. Ничего не видно, и долговязый матрос с катера слепо тычет багром, он почти не помогает нам, больше мешает. Он боится работать на мокрых, шевелящихся бревнах, и бегает по берегу, и хрипло кричит, словно подбадривает нас.

— Ну, на… он нам нужен! Развел тут бодягу, — матерится Устюжанин. — Сидел бы себе в кубрике, лучше бы уху сварил.

Устюжанин и здесь не забывает о своем могучем желудке, жизнелюбие Тольки поразительно.

Мы на бревнах, которые прижало к берегу и которых становится все больше, и мы ничего не можем с этим сделать. В два багра мы стараемся сдвинуть, оттолкнуть на течение часть леса, нам это не под силу, нам не хватает третьего.

— Эй, ты! — зовет Толька Устюжанин. — Иди сюда, матрос!

Длинный Петька неуклюже лезет по бревнам с берега, и я машинально отмечаю про себя, насколько я умелее его, ноги словно сами собой выбирают самые толстые спины бревен, глаза все схватывают, и багор в руках здесь — ценность, которую ни за что никому не доверишь. Я рад, что не боюсь, что страха нет, жалко, что этого никто, кроме меня, не знает и не видит. Жалко, что Самородов далеко. Мне хочется, чтобы меня сейчас видел Самородов. Правда, я сразу же забываю об этом, меня полностью захватывает работа, и я уже не думаю ни о других, ни о себе.

— Давай, давай! — радостно кричу я. — Сюда! Выбирай бревна потолще!

Под нами лес, под лесом вода. И вверху дождь, вверху тоже вода. Неба нет, и дождь давит откуда-то сбоку, мы работаем вполоборота к нему, и нам уже не холодно, нам даже жарко.

— Стой, ребята! — неожиданно радостно вопит Толька Устюжанин. — Сергей, кончай, пусть его лезет.

— Почему? — не понимаю я.

— Здесь стремнина, — торопливо объясняет Толька Устюжанин. — Набьет хвост и обязательно само оторвет.

Я неуверенно опускаю багор и перестаю отталкивать подплывающие бревна.

— Посмотришь, — Толька Устюжанин обрадован своим открытием, возбужден, и я не могу не верить ему, он, несмотря на возраст, опытный сплавщик.

Мы напряженно ждем, а залом растет у нас на глазах, и потом под нами начинает трещать, мы бросаемся на берег и видим нелепую длинновязую фигуру матроса, который почему-то никак не может сдвинуться с места.

— Сюда! — бросается к нему Толька Устюжанин. — Сюда, мать твою…

— Багор застрял, — доносится до нас жалкий голос матроса.

— Бросай, дурак, беги.

Залом, двигаясь к берегу, приподнимается, пучится, длинная фигура на нем колышется, извиваясь, вдруг исчезает, затем опять появляется, делает несколько нелепых прыжков и шлепается рядом с нами на гальку, скрытую водой, бегущей с острова в реку.

Я нагибаюсь к матросу, приподнимаю его за плечи.

— Багор все-таки вытянул, — идиотски-счастливым голосом говорит матрос и встает.

— Закурить бы…

— Куда к черту, воды в карманах целые лужи.

Залом, медленно отворачивая от берега, с треском рушится, уходит, и Толька Устюжанин чуть не приплясывает.

— Видали? Я что говорил?

Это повторяется во второй и в третий раз, и мы решаемся немного отдохнуть и все-таки покурить. Мы с матросом накрываем Тольку Устюжанина полами своих плащей, и он долго возится под нами и бормочет, и наконец наши ноздри начинает щекотать запах сырого табачного дыма, я глотаю слюну. Мы делаем по нескольку затяжек из одной папиросы.

— Здесь нам делать нечего, — говорит Устюжанин. — Здесь все время будет так: набьет и унесет. Айда, ребята, к Самородову, там, наверное, туго приходится.

Никто из нас не знает, сколько прошло времени и что происходит у других, судя по тому, что к нам никто не заглянул, у других действительно туго. Мы уже вскидываем багры на плечи, когда на остров рушится новый шквал ветра, он опрокидывает меня и длинного матроса на землю и выхлестывает на берег, кажется, всю реку. Все вокруг мешается, трещит: и меня куда-то тянет вода, я выпускаю из рук багор и цепляюсь за сыпучую гальку. Меня все тянет, и я понимаю, что я под водой. Меня вертит и бросает прямо грудью на что-то твердое, в глазах искрится и сразу темнеет. Я успеваю понять, что подо мной бревно, и успеваю обхватить его руками, и чувствую, что меня куда-то несет, затем снова швыряет. Все исчезает, и наступает полная тишина, непроницаемая, глухая. «Кажется, все, — думаю я. — Вот тебе и все», — успеваю подумать я в этой тишине.

— Сергей! Сергей! — зовет меня кто-то испуганно, и я с трудом открываю забитые песком глаза и пытаюсь сообразить, где я. Наконец понимаю, что я на берегу, на гальке, у самой воды, и рядом со мной толстое бревно, моя левая рука по локоть замурована под ним, и Толька Устюжанин рвет гальку из-под бревна пальцами и все время говорит:

— Сергей, Сергей, Сергей…

Мне не больно.

— Жив, черт?

— Не знаю.

— Как не знаешь? Ты чего крутишь? — от неожиданности Толька орет на меня, и я молчу, и он понемногу успокаивается.

Матрос роет гальку с другой стороны, и я снова начинаю чувствовать, что над островом свистит ветер, рвет дождь, стена дождя со свистом проносится впритирку с землей, летит мелкая галька.

— Отверни лицо, — задыхаясь от ветра, говорит Толька Устюжанин, — глаза высечет. Вот так циклон!

— «Арочка», ничего себе «Арочка»…

Я вытаскиваю омертвевшую руку и сажусь спиной к ветру, прижимаясь к толстому комлю бревна. Стоять почти невозможно, Толька Устюжанин пытается встать и сейчас же плюхается обратно.

— Катер как бы не унесло, — неуверенно говорит Толька, приваливаясь сбоку ко мне. Он, видно, боится, чтобы меня опять не смыло. — Ничего не видно. Слышали, кто-то кричал?

Устюжанин ощупывает меня. Я невредим, только слабость в теле, и вот рука. Она висит как плеть, и я боюсь до нее дотронуться. Не повезло, ведь левой я довольно прилично работал на ринге.

— Матроса я за ногу успел сцапать, — виновато говорит Толька, — а тебя сразу в реку. А потом назад вместе с этой вот дурой.

Толька пинает бревно ногой, и я проникаюсь к этому холодному, скользкому чудовищу нежностью.

— Это лиственница, — говорю я. — Как ее шибануло, вот сила…

Толька встает на колени, вытягивает шею, всматривается в темноту.

— Леса, кажется, больше нет, чисто. Его к тому берегу относит ветром. Давай, ребята, посидим и двинемся.

— Как, ползком?

— Ну и ползком, как там у ребят, ты же не знаешь. У Самородова-то, наверное, ничего, а вот у Терентьева… Ветер с той стороны ударил.

— Да ты что, Толька? — говорю я, крепче прижимаясь к холодному твердому боку бревна. — Куда, к черту, пойдешь?

— А они?

— Что — они?

— Ты же не знаешь, может, помощь нужна.

Толька наклоняется надо мной, пытается заглянуть в лицо.

— Отстань, Толька, не могу, ну пойми, просто не могу.

— Как его тут оставишь одного? — обращается он к матросу.

— Идите, идите, ребята, ничего. Отлежусь, сам приползу.

Толька Устюжанин, помедлив, через силу встает, полусогнувшись, упираясь острием багра в землю, кивает матросу.

— Пошли.

Он делает шаг-другой, и за ним ползет матрос, я приподнимаю голову, с усилием и неожиданно для себя встаю на колени; Толька Устюжанин оглядывается и кричит:

— Давай, давай! Помочь тебе?

— Не надо, я сам.

Мы движемся наискосок ветру, и я стараюсь не терять из виду расплывчатую спину Тольки Устюжанина. Рука по-прежнему неподвижна, хорошо, что я заставил себя подняться, не так стыдно перед ребятами, и, хотя мы ползем, обдирая руки о камни — рукавицы давно где-то обронили, — мне все-таки легче, мне почти хорошо. Все-таки пересилил. А то ведь Самородов, как всегда, ничего не скажет, даже не заметит, и заговорит о чем-нибудь другом, как будто меня не существует на свете, а при случае усмехнется, сплюнет: слабак. От этой мысли я начинаю ползти быстрее, подгребая под себя холодную мокрую гальку здоровой рукой.

Господи, как все надоело, как надоело делать вид, что все нипочем и нестрашно, и мне хочется махнуть на все рукой и остаться сидеть где-нибудь вот тут, под укрытием скалы, и не двигаться, не думать ни о чем. Возбуждение от работы прошло, осталась одна усталость и боль в зашибленной руке и где-то в спине, мне все сильнее хочется прижаться к земле и никуда больше не двигаться.

Ветер вырывает и уносит слова, их все равно никто не слышит. Я ползу, ползу полусогнувшись, паршиво остаться один на один с этой слепой бушующей тьмой, другие, наверное, чувствуют то же. Мы прижимаемся к высокой, почти отвесной скале, это все-таки укрытие, и двигаться становится легче; в этот момент на остров, на реку рушится новый удар ветра, страшнее, чем предыдущие два. Он не задевает нас, но мы все равно падаем и долго лежим, боясь поднять головы. Над нами проносятся камни, мокрая галька вокруг меня и подо мной шевелится, нас закидывает мусором, щепками, всякой дрянью. Я защищаю голову руками и все сильнее прижимаюсь к земле. Попади мы под этот шквал на старом месте, на берегу, на открытом совершенно месте, вряд ли кто из нас уцелел бы и не был унесен рекой. Где-то почти рядом на берег продолжали рушиться целые океаны воды. И спасение наше, что мы успели отойти, молодец Толька.

Мы лежим уже с полчаса, а вокруг все никак не успокаивается. Я шевелю головой, приподнимаю ее, отплевывая забивший рот и ноздри песок, и, осторожно сгребая с лица грязь, открываю глаза. Первое время я не могу прийти в себя и не верю своим глазам. Дождя нет, над островом совершенно чистое-чистое небо, звезды, луна, да, да, огромная, светлая, как начищенный поднос, настоящая луна недалеко от горизонта и светло-светло, совсем светло. И только сильный ветер, ветер свистит по-прежнему, дождя нет.

— Ура! — выкрикиваю я сидя, нелепо задирая кверху здоровую правую руку, ноги мои замурованы галькой.

Рядом шевелится бесформенная груда гравия, и, отфыркиваясь, появляется матрос, выкарабкивается из-под обломков и Толька Устюжанин. Вокруг пусто: ни палаток, ни катера, ни людей — мы прыгаем, пытаясь согреться, прислушиваемся. Один ветер, ветер, везде один только ветер.

— Эй-ей! — кричит Толька Устюжанин, поворачиваясь во все стороны и поднося сложенные ладони ко рту. — Э-эй!

Мы прислушиваемся, никого, только ветер и ветер.

— Э-эй!

Мы радуемся луне и звездам, как дикари, мы бегаем по пустынному берегу. И река тоже начинает успокаиваться.

— Э-эй!

Матрос Петька откапывает свой багор и говорит изумленно:

— Нашел, ребята, а? Рукавицу нашел! Стоп, слушайте!

Мы замираем и слышим где-то вдали захлебывающийся неровный перестук моторов.

— Это катер, — говорит матрос вздрагивающим голосом. — Убей меня на месте, это катер! Ей-богу, это он, наш старик. Он, подлец.

И в ту же минуту до нас доносится откуда-то с противоположной стороны островка:

— Э-ге-е-ей!

Некоторое время мы стоим молча, затем бросаемся туда, навстречу крикам.

Светит луна, и звезды крупные, частые, по реке опять начинает идти лес.

17

Все тополя, какие были на острове, или сломаны, или выворочены с корнем. Мы идем вдоль берега, везде, везде, насколько хватает глаз, на берегу лес, выброшенный из воды.

— Ну, подвалило работенки, — уныло говорит матрос.

Становится холодно. Мокрая насквозь одежда стягивает тело, и я с вожделением думаю о костре, о большом жарком костре, чтобы от сухости, от горячих потоков воздуха шевелились волосы и потрескивала кожа на лице. Это несбыточно, это роскошь, о которой можно только мечтать. Тело тяжелое, словно разбухло от сырости, и никак не умещается в одежду. И в голове еще гуд, дробный стук — это от недельного беспрерывного дождя, от усталости, от циклона, но дождь кончился, дождь кончился, главное, дождь кончился. Не верится, что дождь кончился, глаза нет-нет да и скользят по небу с неосознанной тревогой. Тревога заставляет нас идти быстрее, и сразу за поворотом мы видим большой костер (странно, почему мы не заметили его отсветов раньше?), видим столпившихся возле него людей. По их позам мы еще издали понимаем, что произошло большое несчастье, царапина, даже сломанная нога не заставит десять сплавщиков стоять с такой угрюмой неподвижностью. Мы слышим, как у нас под ногами пронзительно скрипит галька, и чем ближе мы подходим, тем громче она скрипит, и уже не скрипит, а визжит, и челюсти сами собой мучительно сжимаются. Никто не радуется нашему возвращению, никто не бросается нам навстречу, и лишь Самородов устало и тихо говорит:

— Все целы? Слава богу.

Он так и говорит «слава богу», а не матерится от радости, как обычно, и мы подходим к костру, стараясь не скрипеть проклятой галькой.

На ветках, на каком-то тряпье у костра лежит человек, и вся голова его обмотана тряпьем, у него не забинтован только рот, и от этого голова кажется огромной, уродливой. Повязка черна от проступившей крови.

— Кто это? — тихо спрашивает Устюжанин, все молчат, и он не решается повторить свой вопрос.

Ветер стихает совершенно, слышится, как трутся друг о друга, глухо стукаются плывущие по реке бревна. Одинокий рокот работающего мотора доносится по-прежнему откуда-то издалека, он то стихает, захлебываясь, то опять начинает работать ровно, нам кажется, что он нисколько не приближается.

— Можно сделать плот, — предлагает Самородов. — Положить на плот и плыть, как?

— Чепуха, Денис. До строительства двадцать километров, в лучшем случае четыре часа. Ничего не выйдет.

В голосе Чернова звучит бессилие. Сорвало и унесло катер, смыло и разбило в щепы наши лодки. Палаток тоже нет. Вся коса завалена перепутавшимся лесом, водорослями, какими-то обломками. Кажется, удар бури пришелся сильнее всего на этот участок, все перемешано, изуродовано, смыто, покалечено.

Я вспоминаю, как меня ударило волной, и у меня сразу начинает ныть рука, и я невольно поддерживаю ее другой рукой, как ребенка. Рядом со мной Толька Устюжанин, он делает шаг вперед к лежащему на тряпье человеку, его опережает Козин.

— Ну что, начальство, довольно теперь? — спрашивает он, и рядом с ним по-прежнему нелепая фигура Васьки Мостовца без шапки, выше всех, и луна ярко высвечивает его голову со слипшимися, мокрыми космами. — За кубометр леса вы все готовы нас черту продать.

Последнее он особенно подчеркивает, и все понимают, что он в самом деле хочет сказать. Вот, мол, и я когда-то начальством был, только я не такой, нет, не такой, у меня совесть была.

Так зло он говорил, когда мы пили в столовой и он полез ко мне драться. Я с трудом разбираю его слова, у меня в голове шум, и хочется поскорее сесть.

— Что вам до него? — Козин кивает на лежащего у костра забинтованного человека. — Вам план подай, а вы знаете, что за это вас могут хорошенько шлепнуть, если мы дурами не будем? Знаете?

Он говорит, а Чернов молчит, и чем злее разгорается Козин, тем упорнее молчит Чернов, он стоит и, наклонив голову, о чем-то думает. Он точно не слышит Козина и старается додумать какую-то свою важную мысль.

— Молчишь, начальство? — Козин выходит из себя, его истеричный, с судорожными придыханиями голос режет слух.

Мне все время хочется сесть. Но все стоят, и сесть невозможно. Рука болит сильно, ей тепло от костра. И больше всего хочется, чтобы Козин замолчал. От боли в руке и вязкого тепла в голове путается, мне кажется, что я засыпаю. Я вздрагиваю от тишины и поднимаю голову, когда Самородов уже держит Козина за ворот и, часто дыша, говорит почти шепотом:

— Молчи, сука! Чего ты выламываешься, сука, на несчастье другого заработать хочешь? Мы еще разберемся, кто виноват. Ты с ним рядом работал, куда глядел?

На лице у Козина что-то вроде улыбки, и вся она деланная, фальшивая и наглая одновременно.

— Мне не присобачишь. Я лицо подневольное, приказали — пошел.

— Видели мы таких подневольных, да ты кому угодно на горло наступишь и прав будешь. Шагай отсюда, тут тебя раскусили…

— Оставь его, Самородов. — Чернов, не оглядываясь, идет к костру. Галька под его сапогами скрежещет яростно, от ее скрежета разламывает голову.

Всех останавливает голос Савина, стоящего на коленях у головы лежавшего у костра человека.

— Ребята, слышите?..

— Что, что? — подходя к костру, с надеждой спрашивает Чернов.

— Хрипит… Должно, кончается, послушай.

На минуту у костра становится совершенно тихо.

— Слышите, хрипит…

Савин старается что-то сделать, подсовывает под забинтованную голову руку, приподнимает, пытается что-то услышать и все наклоняется и наклоняется к забинтованной голове то одним, то другим ухом и хриплым шепотом спрашивает:

— Чижик, а Чижик… Не слышишь? Это же я, Савин, Семка Савин. И сплаву скоро конец. Чижик, а Чижик, отзовись, — просит Савин.

У меня в голове все время бьется мысль: если бы не Венька, я был бы на его месте. Я отказался идти с Козиным, и пошел он, Венька Чижиков. Я отказался из-за Козина, и вот… Почему не Козин, а Венька Чижиков? Потому что я отказался? Чушь, чушь, ерунда! Все обойдется, и он не умрет, отойдет, отлежится и опять будет решать свои шахматные головоломки.

— Денис, — слышится голос Чернова, и говорит он медленно, так медленно, трудно и жестко, что у меня выступает пот на лбу. Это от перенапряжения — все взвинчены до предела. — Распределить дежурства, собрать багры, и всем на берег, залома допускать нельзя, ребята. Забить канал — значит сорвать строительство и сплав. С ним останется кто-нибудь один. Как только возвратится катер — отвезем в больницу.

Все молчат.

— Тюрину нельзя идти, руку у него повредило, — вдруг слышу я голос Самородова и удивленно поднимаю голову. — Вот Тюрин с ним останется, — Самородов говорит быстро, точно боится, что его перебьют, он хрипло, с присвистом дышит.

— Ну вот он и останется, — говорит Чернов. — Оставайся.

Я пытаюсь что-то возразить, пытаюсь приподнять бессильно повисшую руку другой, здоровой, и умолкаю под тяжелым взглядом Самородова. Я тупо опускаюсь на мокрую гальку, хотя знаю, что нельзя этого делать, нельзя соглашаться, нельзя себе уступать. Кто-то, кажется, Самородов, подбрасывает мне охапку веток.

— Что его, сильно? — доносится до меня голос Чернова.

— Прилично, чуть не унесло, — торопливым шепотом отвечает Устюжанин, — еще лиственницей прихлопнуло, хорошо, хоть только рука, думал, поминай как звали.

«Надо пересилить себя, встать. Встань, подлец, другим не лучше тебя. Встань», — в каком-то полузабытьи думаю я — и не двигаюсь с места, пытаюсь поднять голову — и не могу. Я слышу, как рядом шумит река. Я плыву, куда-то плыву на одном бревне, том самом, что спасло меня, и мне не страшно. Подо мной широкий, неровно обрезанный комель, каменистый берег, который, я вижу, все время уходит. Берег рядом, но он все время уходит, хотя я вижу даже блеск слюды в розоватом теплом граните на берегу. Меня отвлекает трудный, трудный вздох, он тянется долго, я вспоминаю о Веньке, и меня бьет озноб. Вздох повторяется тише, он еще непонятнее и страшнее. Я приподнимаюсь на локоть, пытаюсь разглядеть и ничего не вижу. Венька по-прежнему без сознания.

Я с трудом приподнимаюсь на локоть и подставляю теплу костра онемевший от сырости и холода бок. Мне страшно наедине с умирающим, ведь и Савин ничего не смог бы для него сделать и любой другой, как не могу я. Перед уходом Савин подложил под голову Веньки Чижикова чью-то фуфайку, мне нужно подвинуться ближе к нему, и я не могу себя заставить. Мне хочется крикнуть Савину, чтобы он вернулся.

Звезды в черном небе яркие и крупные, мне больно на них глядеть. А если я умру и меня больше не будет? Вот мокрый песок, я ощупываю песок, вот камни, вот мое тело. Я ощупываю свое тело, пытаюсь вспомнить что-то важное — и не могу. В голову лезет всякая чертовщина: школьная парта, на которой вырезано крупно «Ф + Т», фикус, забивший своей могучей листвой крохотную комнату матери, городская колокольня — раньше колокольня Спасского монастыря, теперь наблюдательный пункт пожарников, — в ее выветрившихся кирпичах селилось огромное количество стрижей. Я с детства люблю этих стремительных веселых птиц, и теперь они опять замелькали перед моими глазами. Хорошо быть маленьким, хорошо, когда стрижи в небе и рядом руки матери — руки, защищающие от всех невзгод мира, мягкие, теплые, всемогущие руки. Я вспомнил их с неожиданной ясностью, с такой реальностью, что вздрогнул. Мне показалось, что они скользнули по моим горячим щекам прохладными, успокаивающими ладонями. У матери на сгибе большого пальца правой руки был беловатый, еле заметный шрам — след неудачно вскрытой консервной банки.

Венька Чижиков умирает. Это я узнаю еще во сне, потому что начинаю совсем задыхаться и потому понимаю, что Венька Чижиков умирает. Я весь в холодном поту. Я все проспал, и Венька умирает. Меня оставили караулить его, и он умирает. Он без сознания и, может быть, приходил в сознание, звал на помощь, а я спал, спал как скотина. Может быть, я мог чем-нибудь помочь ему, когда он пришел в сознание, а я спал и, может быть, даже храпел во сне. Я оглядываюсь по сторонам. Никого. Никто не узнает. Никто не узнает, что я спал, когда Веньке стало плохо. Венька, Венька, слышишь, Венька!

Я бросаюсь на колени и приподнимаю Венькину голову, в груди у него непрерывный булькающий хрип. Только бы он не умер на руках!

Самородов прибегает на мой отчаянный голос, я слышу, как грузно и часто топает. Он подбегает и тоже с размаху опускается рядом с Венькой и смотрит ему в лицо. Внутри у меня все обмякает. Слава богу, успел! От радости я говорю что-то бессвязно, быстро. Самородов непонимающе глядит на мой рот, руки, останавливаясь взглядом на ушибленной руке. Я совсем забыл о ней, и она под взглядом Самородова начинает болеть с удвоенной силой.

— Давно хрипит? — спрашивает Самородов, отводя глаза от моей руки.

— Хрипит.

— И при мне хрипел. Венька!.. Чижик! Чижик… Не приходил он в себя, Серега?

— Н-нет, не приходил.

— Серега, Серега, чего ты, сынок? — наклоняется вдруг Самородов к самому моему лицу.

У меня дрожат губы, рыдания душат меня, что угодно, только не этот участливый голос. Я закусываю губу до крови. В самый последний момент я едва удерживаюсь, чтобы не сказать, что я или спал, или бредил и не знаю, приходил Венька в сознание или нет. Только мысль, что Веньке это все равно теперь не поможет, удерживает меня.

— Позвать надо кого-нибудь, надо же что-то делать! — неуверенно говорю я, по-прежнему не в силах сдвинуться с места, все тело ниже пояса одеревенело, не чувствуется. То, что Венька хрипит и отходит, относится ко мне. — Надо же что-то делать, — уже настойчивей говорю я.

— Катер, катер идет, — вскакивает вдруг Самородов на ноги и бежит по берегу. Он размахивает шапкой и простуженно орет: — Скорее, скорее сюда, на помощь! — как будто его могут услышать с катера на середине реки. Он бегает и орет, и я, если бы мог, тоже бегал бы по берегу и орал. Я не могу слышать, как хрипит у костра Венька Чижиков, и еще внутри у меня словно все закаменело, я должен был сказать Самородову о себе, о том, что я проспал. Знаю и не могу, я скажу потом, обязательно скажу, потом, только не сейчас… И в ушах у меня стоит вязкий звон, такой тихий, тихий, неумолкающий, непрерывный.

18

Венька Чижиков умер, и рядом с ним горит большой яркий костер. Он продолжает гореть как ни в чем не бывало, а Венька умер.

Я стараюсь не смотреть на большую ладонь Веньки со стертой до мяса кожей и все равно смотрю и не могу оторваться от уродливо неподвижной ладони, на которой самая обыкновенная ссадина. Ссадина есть, а ладонь мертва. И костер продолжает гореть, даже горит еще ярче.

Только что к берегу приткнулся помятый катер, и через минуту несколько человек бегут к нам, я вижу их только тогда, когда они попадают в полосу света от костра. Я узнаю Чернова, Савина.

— Ну как, Тюрин? — быстро спрашивает Чернов почему-то меня. — В больнице уже ждут, мы радировали с катера.

— Поздно, — я отворачиваюсь. — Умер Чижиков.

Чернов стаскивает с себя фуражку, и я поднимаю руку к фуражке, волосы у меня спутались, слиплись, взялись от грязной воды коркой, фуражки у меня нет, потерялась.

— Ну вот, был человек и нет человека, — слышу я голос Самородова, и меня поражает, как будто говорит он о ком-то другом, постороннем, а не о Веньке, который по-прежнему лежит рядом с большим ярким костром, и тот освещает его так же, как полчаса назад.

Рассвет близок, как всегда на Севере, он приходит неожиданно.

Утром к острову пристает еще один сплавной катер, и двадцать шесть веселых молодых сплавщиков с основной зачистки вмиг наводят на реке порядок, а мы все, позже, долго стоим около свежевыструганного обелиска, — поставлен он на самом высоком месте, не на острове, а на высоком правом берегу. Старые сплавщики говорят, что туда никогда не поднимается вода. Но разве изменится что-нибудь для Веньки Чижикова?

Я гляжу на взрыхленную землю, на длинные янтарные жидкие капельки смолы, уже выступившие на свежеобструганном обелиске, у меня стоит мучительная сухость в горле, и мучительный звон обступает меня.

Вокруг до самого обрыва густые высокие заросли шиповника, его плоды очень сладки и сочны после первых морозцев, когда еще снега нет, а земля уже прихвачена. Я тихо отхожу в шиповник, в заросли, дальше, дальше, в самую глушь, поворачиваюсь и иду вдоль берега; мне больше нельзя было оставаться. Я боюсь оглянуться и стараюсь уйти как можно дальше. Я знаю, мне здорово влетит, ведь уже скоро отправляться дальше вниз, на новое место. «А, будь что будет, — думаю я. — Если бы они уехали и я остался один. Река, тайга и я. Один, совершенно один. Как Венька, совершенно один».

Я иду, иду, обходя провалы, спускаюсь к воде и опять поднимаюсь в тайгу, в заросли и все никак не могу остановиться.

19

Опять начинается ветер. Я еще никогда не видел такого острого солнца. Оно низится, все как бы дрожит в ветре, и небо без единой тучи, казалось, стремительно куда-то движется. Земля отсырела, и пыли нет, я, спускаясь к протоке и неловко повернувшись лицом на ветер, почти захлебываюсь им, дует он с низовья океана, от ветра и вода на реке вся измятая и сморщенная.

Я иду по берегу и все гляжу на жидкие низкорослые березы на обрыве, они еще цепко держат свою листву, ветки их туго и дружно откинуты по ветру, пронизанные низким длинным солнцем, вспыхивают густым тусклым золотом в пронзительно чистом воздухе.

Я вижу на высоком помосте, устроенном на двух высоких лодках, приземистый стог сена, — очевидно, поблизости где-то жилье. Цепи, которыми лодки со стогом пристегнуты за бревно, зарытое в землю на берегу, то натягиваются, то ослабевают и позванивают, и этот редкий, жидкий звон — единственное, что врывается в острый, стремительный, непрерывный посвист ветра. И ветер, и березы, и сморщенная река, и солнце — все кругом кажется нереальным, преувеличенным и в то же время необходимым. В этом торжестве ветра и солнца только я лишний. Даже перезвон причальных цепей был нужен здесь, необходим, одно за другим исчезающие розовые блики на воде связывали землю с водой и с ветром, а я был лишний. Меня нужно было убрать отсюда, переставить куда-нибудь в другое место, где не было бы так просторно и так хорошо.

Между обрывом и протокой узкая, перерезанная кое-где глубокими размывами полоска земли: песок, галька, обломки красного гранита, перепревшие и свежие водоросли — они путаются в ногах, цепляются за сапоги и волочатся вслед. И еще под ногами много странно уродливых пустых ракушек, наросших друг на друга — скорее всего это и были наросты, местами они очень резко сверкали перламутром, я наступаю на одну из них сапогом, и она резко хрустит.

Я все иду и иду, и где-то во мне рядом с тупой ноющей болью тихий звон причальных цепей, он то затихает, то усиливается, но не умолкает ни на минуту. Я захожу за кривун, так здесь называют поворот реки, и останавливаюсь, ноги подрагивают, и все тело слабое, вялое. Здесь кончается обрывистый берег, кривун, кончающийся оголенной, выветрившейся, похожей на покосившийся старый гриб гранитной скалой, дальше опять переходит в низину, протока здесь сужается, и когда я захожу за скалу, солнце с ветром остается где-то вверху. Я вижу камень у самой воды, большой, старый, ослизлый от вечной сырости. Он наполовину в земле, и оттого в нем чувствуется уверенность. Я иду дальше, и протока скоро совсем сужается, она по-прежнему дика и живописно красива.

У моих ног — широкая песчаная отмель со светлой, зеленоватой водой. Я вижу внизу большие, бесшумные, стремительные тени и, приглядевшись внимательно, понимаю, что это рыбы, иногда они идут у самой поверхности, и я хорошо их вижу. Это идет кета, она идет уже с месяц, и здесь она еще полна сил, с упругим, полным телом, и движения ее уверенны и спокойны. Я вспоминаю ее такой, какой видел год назад в верховьях Игрени, в одной из точно таких вот, как эта, нерестовых рек, быть может, за тысячу или больше километров отсюда, с обтрепанными плавниками и хвостами, с изогнутыми, стиснутыми, горбатыми челюстями — труден последний путь к истокам своей жизни.

Я, наверное, забрел очень далеко; раздвинув стену кустарника, я вижу, как протока в этом месте, раздавшись в низких, каменистых берегах, вся лежит на чистом песке, и вода здесь чиста и прозрачна. Сюда и ветер не доходит, но чувствуется — он где-то вверху, а здесь стоит тишина, и вода совсем гладкая. Вероятно, на земле много таких сокровенных мест, где зарождается жизнь, но немногие из них доступны человеку, до сих пор я ничего подобного не видел. Это и есть нерестилище. По дну его снуют сотни и сотни больших рыб, и с первого взгляда я ничего не мог понять в их поведении. Одни из них стоят, удерживаясь против течения на одном месте, другие стремительно зелеными бесшумными тенями бросаются из стороны в сторону. Рыбы кружат друг подле друга, бьются о дно, роются в песке мордами, подталкивают друг друга в бока. И если за минуту до этого я видел лишь хаос и бессмысленность, то сейчас я неожиданно улавливаю в этом беспорядочном движении простой и сложный порядок. Я стою, боясь шевельнуться, никогда я не видел ничего более прекрасного. Кета мечет икру — прямо на чистый речной песок. Сквозь прозрачную толщу воды, отливавшую к вечеру темной зеленью, я вижу розоватый бисер, который самцы тут же заливают мутновато вспыхивающими облачками семени, я вижу, как рыбы закрывают оплодотворенную икру песком, и только теперь разглядываю на дне уже множество небольших песчаных холмиков. Все происходит в совершеннейшей полной тайне от всего остального мира, в не тревоженной ничем тиши, и мне становится тяжко, дышать в этой тишине от назойливой, опять вернувшейся мысли, что я здесь лишний, ненужный, и оттого, что именно сейчас опрокидывается весь порядок моей жизни. И потом я вижу проплывающих мимо меня рыб, теперь уже в обратном направлении — их несет течением, и они слабо, уже не сопротивляясь, шевелят обтрепанными хвостами. Я понимаю, что это такое. Эти рыбы уже выполнили свое, и теперь им было все равно, потому что они выполнили свое. Они вылупились из крохотных икринок, годами нагуливали жир и зрелость, пропадали где-то в океане, чтобы выполнить свое. Некоторые из рыб, словно что вспоминая, вдруг поворачиваются в последнем пробуждении на течении и пробуют опять плыть против него, но длится это секунды, и скоро их опять подхватывает вода и несет, и они, опять и опять оживая, слепо бросаются на берег, слепо толкаются головами в гальку и песок, я вижу их глаза, когда течение, завалив их на бок, отволакивает от берега. Говорят, рыбьи глаза ничего не выражают. Это неправда. Во мне вдруг что-то сдвинулось, и стало горячо лицу. «Заплачь, — говорю я себе, но мне почему-то не смешно, — видишь, какие благородные животные эти рыбы. Чем они жертвуют ради своего потомства, которое еще неизвестно будет ли».

Мне становится больно от своих слов, так нестерпимо больно, что хочется закричать, и еще я, кажется, начинаю понимать, почему именно ко мне привязался тогда, в столовой, Козин. Не к кому-нибудь, а именно ко мне. Он увидел во мне что-то близкое себе и захотел этим оправдаться, он хотел заглушить в себе что-то липкое, неприятное прежде всего самому ему и перенес это на меня, так, чтобы другие заметили и осудили, а он остался бы в стороне. Но этого не случилось, нет, нет, не случилось, теперь я знаю, что этого не случилось. Нет, нет, я не такой.

Какая-то птица, пролетая, резко, фальшиво вскрикивает за моей спиной, я не могу оглянуться, я смотрю и смотрю в чистую, прохладную воду, где еще живут большие, прохладные, умирающие рыбы, где происходит и в самом деле величайшее таинство жизни. Что и как бы я ни подумал об этих рыбах, им наплевать, они выполнили свое, раз и навсегда им заказаны свои пути, и они никогда не свернут с них, сколько угодно можно иронизировать, ничто не изменится в этой прекрасной, не зависимой ни от кого жизни.

Наконец я отрываю глаза от воды и как-то сразу понимаю, что никуда не уйду от этой реки с таким звучным названием Игрень, не смогу уйти. Я не умею объяснить этого даже себе, но знаю, что не смогу.

От неожиданной слабости в теле я опускаюсь на землю и закрываю глаза. Весь я опустошенный, легкий. Мне становится хорошо, и я слушаю, как уходит боль, не та, что в помятой руке, а другая — глубинная, та, с которой нельзя дальше жить.

Я гляжу на редкие облака, когда они набегают на солнце; по тайге, по воде, по протоке, по отмелям сеется притушенный мягкий свет.

ТАЙГА

1

Все началось с того, что в диких, малообследованных Медвежьих сопках исчез почтовый самолет с трехмесячной зарплатой рабочих леспромхозов, звероводческих совхозов и других предприятий в верховьях Игрень-реки и весть эта быстро распространилась по всей округе на сотни километров: назывались большие цифры — свыше миллиона рублей, а некоторые говорили о трех. Поиски с воздуха ничего не дали, и тот, кто хоть немного представлял себе Медвежьи сопки, не видел в этом ничего удивительного. Горный массив, захвативший сотни безлюдных квадратных километров, дикие, неприступные скалистые ущелья, распадки и склоны; тайга, заваленная вековым буреломом, метровыми снегами удивительной голубоватой чистоты, бездонные провалы, скрытые под той же слепящей и, казалось бы, совершенно безопасной белизной, в которой каждая черточка осыпавшейся хвои радует — все-таки что-то живое, понятное, просто земное, тогда как эта сверхъестественная белизна была откуда-то из-за той грани, которую никогда не переступает живой человек, и живой зверь, и даже живая трава.

Иван Рогачев, большой, здоровый мужчина тридцати пяти лет, любивший пожить сладко и привольно, и особенно если это касалось второй, слабой половины рода человеческого, лежал на деревянной широкой кровати в своем совершенно пустом доме и переживал. Его жену, молодую женщину двадцати семи лет, на прошлой неделе отправили на самолете в область; врачи открыли в ней какую-то непонятную болезнь, и теперь Иван Рогачев уже вторую неделю проводил в одиночестве. Характера он был общительного, широкого и доброго, и быть в одиночестве, одному есть, и растапливать печь, и стелить себе постель было для него чистым мучением. Так уж выпало, что, когда жена заболела (а Рогачев тайно любил свою Тасю и здорово ревновал), он взял отпуск, чтобы ухаживать за больной женой, — первый за три года, до этого они отпуск с женой не брали (в этом, разумеется, был свой расчет: хотели взять сразу за три года и поехать на родину Рогачева на материк, на Смоленщину). Отпуск ему дали неожиданно легко, хотя был самый сезон лесозаготовок и рабочих не хватало. И вот теперь Рогачев, оказавшись совершенно не при деле, долго раздумывал, пойти ли завтра к мастеру и попросить наряд, или поехать в область, к жене в больницу, или выкинуть что-нибудь такое позаковыристей; он вспомнил, как перед вечером ходил в столовую, пытался подъехать к знакомой буфетчице, но попал, очевидно, не в добрую минуту, и буфетчица не приняла его заигрываний, и вот теперь он лежал и злился. Он был очень сердит на Зинку-буфетчицу, зная определенно, что она не обделяла своим радушием многих в поселке, а ему, здоровому, сильному, хорошо знавшему о своей мужской силе и привлекательности, наотрез отказала, и он никак не мог этого стерпеть, он даже встал и, прошлепав босиком по настывшему полу, напился у порога ледяной воды и, несколько успокоившись, лег опять; сон не шел, лунные квадраты медленно передвигались по стене, побледнели и совсем истаяли, и тут в голову пришла замечательная, как ему показалось, мысль; он даже вскочил, обдумывая эту мысль со всех сторон: чего там, все проще простого, в Медвежьих сопках он не раз бывал и зимой и летом, исходил их вдоль и поперек, бывало, до пятнадцати соболишек там брал, выкроив недельку-другую где-нибудь в разгар зимы. Тоже прибыльное дело, соболь в Медвежьих сопках красивый, крупный, идет высшим сортом, ничего особого, если он на пару недель оторвется в тайгу, сколько раз так бывало, и жена не удерживала, наоборот, весело и домовито собирала его в дорогу. Рогачев довольно завозился в постели, вспоминая свою маленькую, крепко сбитую кареглазую жену. Он решил завтра же написать Тасе сразу два письма, собраться и к вечеру отмахать верст этак сорок на своих старых охотничьих лыжах; приняв решение, Иван Рогачев успокоился и сразу же уснул. Утро было ясное и морозное. Придя завтракать в столовую, сложенную из смолистых крепких бревен (столовую срубили прошлым летом — бревенчатый дом с просторным залом и низкими потолками, длинным рядом столов из крепких досок, деревянным высоким буфетом местного же производства), Рогачев плотно поел, выпил два стакана компота и, покосившись на засиженные мухами плакаты о технике безопасности, заговорщически подмигнул хмурой буфетчице, с грохотом передвигавшей ящики в своем углу и, как пить дать, жалевшей сейчас о своей вчерашней холодности к нему, Рогачеву:

— Жалеешь, Зинок? Ну, признайся, жалеешь.

— Помог бы лучше, чем зря языком-то чесать. Шлендрают тут всякие. Ничего тебе не перепадет, проваливай, видишь, товар принимаю.

— И пожалеешь, да поздно уже, — притворно вздохнул Рогачев.

— Еще чего жалеть, всех не пережалеешь, много тут вашего брата ходит, — искоса метнула Зинка в сторону Рогачева любопытный, оценивающий взгляд. — Свою-то заездил, в больницу свез?

— Да нечто этим бабе можно повредить? — искренне удивился Иван Рогачев. — От этого она только распышнеет. А ты погляди-ка вон на себя, Зинок, в буфете среди всякой сласти сидишь, а сама точно дрючок высушенный.

Буфетчица разозлилась наконец по-настоящему и пошла на него грудью, схватив попавшееся под руку грязное полотенце. Рогачев выскочил на крыльцо, очень довольный, что вывел все-таки ее из себя. Дойти по морозцу до дому через поселок в другой конец было делом нескольких минут. Весь день до вечера Рогачев собирался, сосредоточенно и неторопливо, раза два еще сбегал в магазин и спать лег рано, спал крепко и без сновидений. Встал он затемно, вынес на крыльцо тяжелый, пуда в два с половиной, рюкзак, ружье, охотничьи лыжи, сходил к почте и опустил в ящик сразу два письма жене (почта была рядом, через три дома), затем, несмотря на сильный мороз, неторопливо покурил на крылечке, обдумывая, ничего ли не забыл в сборах, крепко подпоясался, запер дом, сунул ключ в потайную щель, известную лишь ему да жене, и, навьючив на себя рюкзак и приладив винтовку, сунул широкие лыжи под мышку и тронулся в дорогу. Было безветренно, и снег остро хрустел, а когда Рогачев вышел за поселок, рассветный мороз стал жечь сильнее, и у него мелькнула короткая мысль вернуться, он даже приостановился на минуту, но тут же двинулся дальше, говоря себе, что никто его в спину не гонит, но, думая так, он уже знал, что не вернется, какое-то ложное, но сильное чувство не позволило бы ему это сделать; Рогачев посерьезнел, и это опять вызвало нечто неприятное, это было словно в ощущении приближения тяжелой болезни или вообще какого-то большого перелома в жизни; он шел ходко, ему явно, некстати вспомнилось совсем уже далекое, еще с той довоенной поры, когда он был пятилетним мальчиком и были живы отец с матерью, вспомнились зубцы старой крепостной стены в древнем городе Смоленске, у которой отец любил с ним гулять, отец сильно подбрасывал его вверх длинными мосластыми руками и что-то говорил улыбаясь; потом было лето и осень сорок первого года, грохот и стон умирающего города; из этой поры Рогачев помнил неясно, отрывочно, смутно. И мать и отец были связаны с подпольем, и оба были расстреляны, но это он хорошо помнит, тогда ему было уже восемь лет. Он помнит замученную весеннюю ночь, когда мать в темноте (он навсегда запомнил ее белое испуганное худое лицо с сумасшедшими глазами) быстро одела его и, выталкивая во двор через заднюю дверь, твердила быстрым, пропадающим шепотом:

— Беги! Беги! Беги, сынок! Милый, родной, скорей! Скорей!

— Куда, мама? — спросил он тогда, оглушенный происходящим, улавливая в темноте какое-то бесшумное, напряженное движение в доме и замечая темную фигуру отца с автоматом у светлевшего пролома окна.

Он не закричал и сразу подчинился матери и, замирая перед сырой весенней тьмой, побежал через двор к уборной, за которой знал дыру в заборе, унося на лице ощущение дрожащих теплых рук матери; именно через них, через эти руки, все его маленькое тело впервые наполнилось животной, смертной тоской, и он, не останавливаясь, бежал и бежал, проваливаясь в какие-то ямы, лез через груды обломков и заборы и, наконец, обессилевший, забился под обломок стены в рухнувшем здании и, размазывая слезы, начал безудержно, беззвучно плакать. И потом он уже больше никогда не видел ни отца, ни матери и лишь позднее, шестнадцатилетним парнем, уже будучи в ФЗО, узнал об их кончине. Захоронение их не было известно, и Рогачев, сидя перед усатым капитаном из КГБ, выслушал его рассказ в каком-то тягостном и замороженном состоянии; ему лишь хотелось как можно скорее вернуться в общежитие к ребятам. Когда рассказ капитана пришел к концу, Рогачев поблагодарил и, встретившись с внимательными глазами капитана, вышел из кабинета, все в том же отупелом состоянии, и очутившись на улице, тут же свернул в пустынный, безлюдный переулок; ему все казалось, что на него смотрят, отовсюду смотрят, и он не мог избавиться от этого ощущения. В тот день он плакал в последний раз в жизни, и ему все казалось, что на сердце ему кто-то сыплет колючую холодную пыль; в один час он перешагнул розовое поле детства и ступил в иной мир, в иное пространство и равновесие…

Рогачев глубоко и растроганно вздохнул и, свернув с дороги, приладил лыжи; перед ним стояла снежная тайга, без конца и края; начинался звонкий от мороза февральский день, и солнце косо скользило по верхушкам самых высоких деревьев; Рогачев шел легко и свободно, плотно слежавшийся к концу зимы снег хорошо держал его и лишь изредка проседал под лыжней; все мысли отошли от него, и он весь отдался свободному непрерывному движению, белой, оглушительной тишине; по-прежнему не было ни малейшего шевеления воздуха, и старые, высокие ели стояли часто, голые в полствола, почти совершенно закрывая небо. Часа через два он минул эту полосу, и начался лиственный лес, теперь с елями вперемежку, и сразу стал чувствоваться некрутой, непрерывный подъем, и небо посветлело и раздвинулось, голубое молодое сияние ударило в глаза, такое небо всегда бывает в конце февраля. Вскоре и ветер потянул со стороны сопок, безмолвно поднявших свои острые вершины, сиявшие впереди нестерпимой белизной. Рогачев старался не смотреть в их сторону. За день он останавливался лишь однажды, поесть, согреть и напиться чаю, и к ночи вышел к знакомой горной речке, густо поросшей по берегам ольхой и тальником. Он немного не рассчитал, и до заброшенной охотничьей избушки на берегу ему пришлось добираться в темноте; за день он не встретил на своем пути ни одного следа, вполне вероятно, что в эту зиму сюда никто из охотников не забредал; про себя он несколько удивился, здесь уже встречался соболь, цепочки его следов Рогачев пересекал перед вечером трижды.

Расчистив от снега сколоченную из тесаных досок и расшатанную дверь, Рогачев поставил снаружи стоймя к стене лыжи, затащил в избушку значительно потяжелевший к вечеру рюкзак и присел на голые нары, нащупав их по памяти; впервые за весь день, стащив шапку, он закурил. Огонек спички осветил черные бревенчатые стены с лохмотьями копоти в пазах, груду сухих сучьев у очага, сложенного из дикого камня, низкий бревенчатый потолок, тяжелую лавку и стол в углу; окна вообще не было. Не спеша докуривая и чувствуя, как отходят уставшие ноги, Рогачев посидел, отдыхая, затем стал быстро устраиваться. Разжег огонь, поставил таять снег, достал крупу и кусок сухого мяса; после бесконечной утомительной белизны глаза отдыхали; он сварил крупяной суп и приготовил место для спанья; воздух в избушке постепенно нагревался, но стены оставались холодными, и именно через эти стены к нему пришло чувство отъединения от всего остального мира; по еле слышно звучавшим стенам он понял, что мороз в ночь усиливается; он с жадным аппетитом съел суп и мясо, вычистил снегом котелок и поставил греть чай; дрова горели дружно и ярко, старый запас их был невелик, но на ночь, должно, хватит; Рогачев подбросил в огонь три полена потолще и с тяжелой расслабляющей сонливостью в теле прошел к нарам, через силу бросил на нары полушубок и лег. Заснул он еще в движении, когда ложился, и стал слышен один только негромкий голос огня в очаге, треснет перегоревший сучок, осыпется раскаленный уголь. Настывшие за зиму бревна в стенах постепенно прогревались изнутри, и потолок начинал сыреть. Рогачев спал крепко, несколько часов подряд на одном боку и проснулся в самое начало рассвета от холода бодрым, отдохнувшим и, полежав минуты две, соображая, вскочил, принялся весело разводить погасший огонь. Камни очага были теплыми, и он задержался на них ладонями, посматривая на слабый огонек, постепенно набиравший силу.

Поставив котелок на огонь, Рогачев вышел из избушки и задохнулся сухим, веселым морозом, тайга уже выступила из белесой, предрассветной мглы, и раскаленный восток взбух и придвинулся к земле, а дальше к северу снова отчетливо прорезались острые вершины сопок. Наверное, на все полсотни натянуло, подумал Рогачев, пряча в карманы застывшие руки и подергивая мускулами лица, сразу схваченного морозом. Ему хотелось увидеть момент восхода солнца, и он потоптался на месте, с неосознанным удовольствием чувствуя, что прочная и легкая оленья одежда хорошо держит тепло. Он громко и протяжно закричал, пораженный своим одиночеством, и, вслушиваясь в ответный гул тайги, бездумно засмеялся; вот пошел, и хорошо, хорошо, такого нигде больше не испытаешь, только здесь, на Севере, подумал он.

Светлело с каждой минутой, деревья проступали в чистейшей тишине, краем показался огромный и бледный диск солнца, и Рогачев, напрягшись, ждал, пока колючий холодный сноп его лучей ударит в глаза; зажмурившись, он отвернулся; в глазах расходились черные круги. Он вернулся в избушку, позавтракал, затем, взяв маленький походный топорик, пополнил запас дров; на снегу вокруг избушки появилось живое кружево следов, и Рогачев, внезапно затосковав, все медлил и не решался отойти от места своего короткого ночлега в белую, нетронутую даль, но идти было нужно, и он, скользя по твердому насту, пересек речку, не торопясь поднялся по распадку между двумя сопками, редко проросшему ельником и березкой, и шел опять не останавливаясь до трех часов. Отмерив себе остановку у сломанной старой березы, он в начале четвертого с размаху остановился, так что снежная пыль веером поднялась над лыжней, сбросил рюкзак и стал готовить место для ночлега. Он выбрал отвесную каменистую скалу, расчистил у ее основания снег до самой земли, свалил две сухостоины, разрубил их и, перетащив к скале, разжег огонь; нужно было приготовить поесть, нарубить еловых лап для спанья, и Рогачев заторопился; силы ему было не занимать, и он работал споро и с удовольствием. Хотя он и устал, но его усталость была легкой, привычной, как после обычного рабочего дня, и уже засыпая после всех хлопот и чувствуя у себя на лице приятную теплоту от ровного огня, он подумал, что успел за эти два дня соскучиться по живому человеческому голосу, нужно было бы взять с собой собаку, но ведь ее нужно кормить, тут же сонно подумал он, окончательно засыпая; слабое чувство тоски и подавленности от безмолвия осталось в нем и во сне и в следующие третий, четвертый и пятый дни усилилось. Рогачев иногда даже останавливался и, освобождая уши от шапки, пытался уловить хотя бы какой-нибудь звук.

В начале второй недели запас продуктов уменьшился вполовину, Рогачев исходил район Медвежьих сопок вдоль и поперек и успел до самых глаз зарасти черной, густой щетиной; пора было думать о возвращении, и он, радуясь предстоящей встрече с Тасей, довольно посмеивался. «Пора, пора и домой, — говорил он, — кого это я удивлю своими подвигами, разве что буфетчицу Зинку?» Тайная мысль, которую он гнал от самого себя — найти остатки разбившегося самолета, — казалась теперь смешной посреди этого огромного, бесконечного, равнодушного безмолвия. Нет, надо же подумать, захотел найти какой-то паршивый самолетишко среди этого страха, да тут тысячу лет будешь ползать, костей своих не соберешь, не то что самолет.

И живность точно вымерла, хоть бы в насмешку баран какой завалящий попался или олешек, да ведь все словно вымерло, точно чума какая прошла или холера, один только раз и видел каменного соболя.

Рогачев открыл глаза после полуночи от холода, поправил костер и теперь никак не мог заснуть, пялился в черное, с ледяными колкими звездами, небо, думал о жене, теперь она дома наверняка, зря ее, наверное, в область и таскали, какая там болезнь, баба кровь с молоком, в ней каждая жилочка играет; Рогачев засопел, заворочался, вспомнив жену, так, блажь какая-то, что хочешь отыщут эти доктора, дайся только им в руки. Недаром он, Рогачев, за семь верст их обходит. Но дело не в этом. Вот вернется Таська домой, а его нет как нет, и на столе лежит путаная записка, и в ней сказано, что ему-де захотелось побродить по сопкам, ну, она подумает-подумает и пойдет с подружками в клуб, а в поселке полно молодых парней, голодных, как волки по весне. Долго ли перемигнуться да столковаться, заслышав тихий стукоток в окошко, встать и откинуть крючок, а там разбирайся, как случилось, дело живое, горячее. Вот он тут загорает возле костра, а там небось…

От такой невероятной, незаслуженной обиды Рогачев окончательно разволновался и расхотел спать, решив утром же, затемно возвращаться обратно, тем более что харчей оставалось ровно на шесть-семь дней, как раз впритык дойти; довольно накручивать и взвинчивать себя, ну даже нашел бы он эти миллионы, ну и что дальше? Куда бы он их дел? В банк не положишь, детям (которых, кстати, пока тоже нет) не оставишь по отходной; можно было, конечно, уехать с Таськой куда-нибудь к теплому морю и прокутить все в два-три года, было бы что вспомнить, да ведь кто в Тулу со своим самоваром ездит? Дурак дураком ты, Иван, герой без крылышек, больше ничего по такому случаю и не скажешь. Государству этот твой подвиг тоже не нужен, государство крутанет машинку, сколько хочешь миллионов отстучит, успевай мешки подставлять. А те несчастные миллиончики вместе с самолетом и одним, двумя бедолагами спишутся в графу убытка по случаю несчастья и суровой северной местности, и дело с концом, точка. И кончай бродить; каждый должен свое родимое дело знать: пахарь — ковыряй себе землю, слесарь — возись с железом, а если ты лесоруб — у тебя в руках тоже своя профессия, не хуже иных прочих. А пропавшие самолеты пусть ищут те, кто к этому делу приставлен, а то пока ты геройства ищешь, собственную жену уведут, днем с огнем потом не вернешь.

Настроившись таким образом, обрадованный и освобожденный от сомнений, Рогачев перед самым утром забылся коротким сном и еще затемно, точно от толчка, проснулся, быстро, без суеты собрался, позавтракал слегка, лишь только заглушил чуть-чуть чувство голода, чтобы легче было идти, и отправился в обратный путь. Тело было легким, по-молодому подобранным; он наметил себе путь напрямик, и, пробежав километров пятнадцать под уклон, остановился поправить лыжи, и, внезапно охваченный каким-то предчувствием, взял винтовку в руки. Это странное предчувствие опять хлынуло на него, когда он уже собирался двинуться дальше, и он долго и напряженно осматривался, затем пробежал немного назад, метров двести, и остановился как вкопанный; точно, след его лыжни пересекал другой, чужой след, который он при быстроте движения не заметил, но который все же каким-то образом отложился в нем и заставил его вернуться. Чудеса, подумал Рогачев, больше озадаченный, чем обрадованный, машинально отмечая про себя, что чужие лыжи чуть уже его собственных и короче, и что человек, видно, сильно устал и потому шел неровно, и что весил он немного и был небольшого роста. Надо же угораздить, сказал Рогачев, озадаченный еще больше тем, что неизвестный прошел недавно, ну, может, даже сегодня рано утром, и что шел он в сторону совершенно безлюдную и дикую, к юго-западному побережью, где лишь в периоды сельдяной путины можно было наткнуться на людей. Или он спятил, подумал Рогачев, даже ведь до пустых бараков не дотянет, верст шестьсот — семьсот с гаком придется отмахать. Рогачев находился в двойственном состоянии: во-первых, ему хотелось проследить, откуда и почему лыжня протянулась из безлюдных Медвежьих сопок и что там делал человек; а во-вторых, ему хотелось, несмотря на все ночные доводы, во что бы то ни стало пойти по следу, догнать незнакомца и убедиться своими глазами, что он есть на самом деле, существует, очень уж неожиданной была на этом нетронутом снегу лыжня.

Рогачев пробежал по следу назад километра три, поднялся на склон высокой сопки и остановился в раздумье: лыжня огибала склон и терялась в редкой тайге, в распадине. По-прежнему ослепительно сияли снега, было безветренно и оглушительно тихо, глаза начинали побаливать, и Рогачев напряженно щурился. Он прикинул в уме, на сколько еще ему хватит продуктов, и решил, что дней пять вполне можно протянуть; он принадлежал по натуре к характерам сильным и не терпел неопределенности ни в чем; казалось, он чего-то не доделал, хотя бы и мог. В той стороне, откуда тянулась лыжня, находилась самая глухая и непроходимая часть Медвежьих сопок, и было непонятно, что там мог делать человек, разве какой-нибудь отчаянный охотник из местного населения приходил пострелять соболей, соболь тут водился знатный. Рогачев тут же отбросил эту мысль: сезон давно кончился, еще с месяц назад областная газета писала о том, что план добычи мягкого золота, в том числе и соболей, выполнен на двести тридцать процентов. Хотя, конечно, и это ничего не значило, мог охотиться какой-нибудь сорвиголова-одиночка, но тогда какого черта его понесло к юго-западному побережью? Может, какое-нибудь кочевье? Хоть все равно ни один охотник не решится идти на охоту почти за тысячу верст, здесь что-то не то. Рогачеву до невозможности хотелось размотать эту неожиданную загадку, и так как он был твердо уверен, что больше сорока — пятидесяти километров в ту сторону, откуда тянулся след чужой лыжни, пройти невозможно, он решил потратить на это сегодняшний день и, поправив тощий мешок за спиной, пустился в путь в остром предчувствии каких-то новых открытий и ощущений; подспудно в нем брезжила одна потаенная мысль, но он гнал ее, и она, возвращаясь, усиливалась, и Рогачев окончательно твердо уверился, что эта чужая лыжня связана с исчезнувшим самолетом; он бежал, разгорячившись, быстрее, не пропуская, однако, ни одной мелочи в пути. Мелькнула мимо молоденькая елочка под неправдоподобно огромной шапкой снега, он, отметив про себя остановку того, чужого, внимательно на ходу осмотрел снег кругом, не брошено ли чего.

Скатываясь со склонов и замедляя движение на подъемах, Рогачев заметно напрягался (пройденное расстояние давало себя знать ощутимо) и километров через двадцать останавливался; след лесенкой уходил круто вниз, в заросшее густой неровной тайгой ущелье. Солнце клонилось к вершинам сопок, и Рогачев видел сверху дружно заполнившую ущелье тайгу, равнодушно сиявшую под косым холодным солнцем; снегу-то, снегу там, безразлично и вяло подумал он и начал осторожно опускаться. Еще одна мысль мучила его: ведь должен же был этот чужой откуда-то прийти, несомненно, но откуда?

Уже метров через двести, еще издали Рогачев все понял и сам удивился, как у него может так сильно биться сердце: перед ним было место крушения, узкая, сбитая силой падения самолета, проплешиной искалеченная тайга, куски покореженного железа и два изуродованных до неузнаваемости трупа, один, почти перебитый пополам, со смятой головой, другой, вообще как мешок с перемолотыми костями, свисал с расщепленной пополам толстой ели метрах в пяти от земли, на той же высоте завис обломок самолета. Видать, тянули до последнего мгновения и почти дотянули до земли, помешали деревья, ну что бы ровная площадка, полянка какая-нибудь. Рогачев с ожесточением пнул попавшуюся под ноги корягу. Видать, надеялись, до конца думали уцелеть и ведь почти дотянули! Рогачев знал, что денег, если они даже уцелели в катастрофе, здесь больше нет, тот, чужой, побывал тут, и то, что тот, чужой, до сих пор незнакомый и глубоко безразличный ему человек, не позаботился о трупах, бросив останки летчиков на произвол равнодушному безмолвию, как бы празднующему свое превосходство, свою победу (окружающую его тайгу и белое безмолвие снега Рогачев теперь воспринимал как нечто одушевленное и враждебное), на съедение таежному зверю и птице, обожгло его, Рогачева, незлобивого, общительного и жизнерадостного человека, ненавистью к тому неизвестному. Рогачев затравленно озирался в беззвучном сумраке глубокого ущелья, пораженный не только разрушительной силой маленького самолета; смерть пахнула ему в сердце, последний час, последняя минута людей, думавших долго жить, не помышлявших о смертном часе; в какой-то момент ему послышался крик, метнувшийся по елям и затерявшийся в толстом метровом снегу. Освободившись от лыж, поставив рядом с ними винтовку и сбросив мешок, Рогачев внимательно и подробно исследовал место катастрофы, стараясь все запомнить, иногда проваливаясь в снежные наносы с головой и отчаянно ругаясь; мертвых летчиков, вернее, то, что от них осталось, он собрал вместе, их останки замерзли и стучали как камни, но они были легче камней, и Рогачев машинально отметил это про себя. Он вырыл в снегу яму, сложил в нее останки и, пользуясь топором, завалил их валежником, сверху приладил длинный шест с большой тряпкой на конце, примотав ее найденной проволокой намертво, остатки комбинезонов на летчиках смерзлись от крови и прикипели к телу; он не стал отдирать их и отыскивать какие-либо бумаги. Выбившись окончательно из сил, измученный близостью этих изуродованных, совсем недавно молодых и сильных тел и невозможностью помочь и изменить что-либо, Рогачев собрал немного валежника и нагрел кипятку, вяло пожевал сухого мяса; нужно было торопиться, след чужой лыжни не шел из головы. Хотя было поздно и лучше было остаться в ущелье на ночлег, Рогачев решил во что бы то ни стало сегодня вернуться к тому месту, где его лыжня впервые пересекла чужой след, и поэтому через силу, тяжело, надсадно, отдыхая на особо крутых местах, он выбрался из ущелья и, не останавливаясь, повернул назад, предварительно замотав лицо теплым шарфом и оставив лишь узкую щель для глаз. Мороз к вечеру усилился и встречный ветер жег; сопки на западе, охваченные предзакатным огнем, горели в таком ожесточенном холоде, что Рогачев нет-нет да и поглядывал на них украдкой, чем-то смутно встревоженный.

2

Погоню за собой Горяев почувствовал на вторые, вернее, третьи сутки, хотя вокруг беззвучно, как и вчера, расстилалась слепая вездесущая белизна; остановившись вчера для очередной передышки и оглянувшись назад, на уменьшившиеся проклятые сопки, из каменных объятий которых он наконец вырвался, Горяев сначала не поверил, решил, что ему просто мерещится, слишком напряжены были нервы, не только от невероятной удачи, но и от мыслей, охвативших в цепкое кольцо позже; случившееся представилось ему с другой стороны, и его впервые пробрала тоскливая дрожь. Жил себе, как все люди, работал, находилось время и на спирт, и на баб, и вот теперь у него за спиной в рюкзаке десять тысяч в крупных купюрах, в банковской упаковке, остальное (он даже боится представить себе эту цифру) надежно упрятано в резиновом мешке в приметном месте, известном ему одному. Ну, дело сделано, допустим, и что дальше, что ему делать дальше с этаким-то богатством? Да ничего, тут же постарался он успокоить разгоряченные мысли. Только бы добраться до места, не вызвав подозрений, понадежней упрятать взятые с собой деньги, о сберкассе пока думать нечего, надо затаиться и выждать, уляжется шумиха, вызванная исчезновением самолета, утихнут страсти, схлынет острота, а там дело покажет. Всегда можно затеряться, не здесь, конечно, где каждый человек наперечет, зато потом он поживет в свое удовольствие, один раз за всю жизнь, пусть теперь другие осваивают этот дикий Север, он и без того отдал ему больше шести лет. Раз ему сверкнула сумасшедшая удача, можно и пожить по-человечески.

Эти несвязные мысли промелькнули у Горяева, пока он стоял, встревоженный необъяснимым чувством опасности; он знал Север и привык к нему. Вот так не раз приходилось бродить по тайге или тундре, обычно он всегда использовал свой отпуск в зимнее время, приурочивая его к соболиному сезону, облавливая распадки Медвежьих сопок и сбывая потом шкурки в частные руки; и вдруг ему действительно в первый раз по-настоящему повезло. Нехорошо, конечно, нужно бы сообщить людям о месте катастрофы, но мертвым ведь все равно, мертвым не больно, он, кажется, где-то читал об этом. Скорей бы, скорей прийти на место, пока его не хватились. Впрочем, кто станет его искать? Кому он нужен, скромный бухгалтер, взявший две недели отпуска за свой счет? Никто даже не подумает искать его в Медвежьих сопках, в двухстах километрах от того места, где он тихо жил и работал в конторе, составлял ведомости на зарплату рабочим сплаврейда, подсчитывал количество поступающей древесины и рубли, десятки, сотни тысяч рублей, особенно в осенние месяцы; у него на глазах сплавщики сотнями швыряли деньги направо и налево; он и за год не мог заработать столько, сколько выплачивалось им за сорок — пятьдесят рабочих дней. Не отказываться же от своего счастья, и ему удача не с неба свалилась; сколько раз он слышал, что Медвежьи сопки с востока недоступны, а вот он нашел проход и сам сколько раз оказывался над обледенелыми пропастями, а однажды почти два часа отодвигался еле заметными движениями от неожиданно открывшейся прорвы, отодвигался и чувствовал, как она держит его и при малейшем неосторожном движении мускулов тянет назад вниз, он этого ощущения до сих пор не может забыть.

Сверившись по компасу, Горяев пошел дальше, точно на юго-запад; местность все время понижалась, и бежать было легко. Хорошо, поднялась бы пурга, неожиданно подумалось ему, сразу бы все сомнения и страхи кончились; невероятно для этой местности, вот уже месяц жарят морозы, а стоит ясная, безветренная тишь. А может, вернуться, стать героем, пропечатают в газетах, гляди, и главбухом станешь, а то и в трест возьмут, подумал он со злой насмешкой к себе, будешь аккуратно, за исключением, разумеется, двух выходных, надевать ровно к девяти нарукавники, считать чужие деньги, ездить с отчетами в область, женишься в конце концов на какой-нибудь самке, привыкнешь к тому, что ты серость, не предназначенная природой к большему, а сложись твоя жизнь по-иному, может, и явился бы миру второй Наполеон или еще какое историческое лицо, оставил бы после себя память. А так что? Работай до честной пенсии, может, и расщедрится судьба на медаль, а то и на орден; придет время, отнесут его вместе с тобой на кладбище два-три человека, если выпадет хорошая погода, скажут речь в предвкушении выпивки и забудут на другой же день. А в мире всего довольно, и до сих пор есть полководцы, гаремы, и где-нибудь на экваторе люди все еще ходят голыми.

Разгоряченный бессвязными и отрывочными мыслями, Горяев забыл на время об испугавшем его предчувствии, и к вечеру, когда пора было останавливаться на ночлег, тревога опять охватила его, и он, взобравшись на возвышенное место, недоверчиво и долго осматривал белые безмолвные окрестности; сюда он никогда не забредал; низкорослая тайга тянулась редкими островами среди гольцов и низин, что указывало на близость тундры; безотчетная жалость к себе и страх перед этой бесстрастной пронизывающей мощью пространства сковали его, и он не сразу смог двинуться с места, хотя надо было спешить к ночлегу, укрыться на ночь.

Выбрав расщелину между двумя гольцами, Горяев кое-как очистил необходимое место от снега, наломал сушняку, и, хотя раньше думал обойтись эту ночь без костра, все-таки разжег огонь, и, содрав с лица обледенелый шарф, повесил его на корягу просушить. Затем, чувствуя от тепла еще большую усталость, пересмотрел оставшийся запас пищи, разделил ее мысленно на десять дней (на большее при всем желании не хватало), жадно, обжигаясь, напился кипятку и съел, не чувствуя вкуса, часть сухарей, предназначенных на сегодняшний день. Внутри отошло, отогрелось, и, хотя захотелось больше, он позволил выпить себе лишь еще котелок кипятку и, поправив дрова, задремал в тепле, отражаемом от гольцов; доставать и разворачивать спальный мешок у него недостало сил, хотя обязательно нужно было снять торбаса и просушить отсыревшие портянки. Он проснулся часа через два от холода; костер догорел до углей, он быстро наладил огонь, достал и развернул спальный мешок, снял торбаса и юркнул в настывший густой мех; необходимо во что бы то ни стало выспаться перед неизвестностью завтрашнего дня. Согревшись, он даже не вспомнил о своих вчерашних страхах, но наутро, одевшись и уже приготовившись встать на лыжню, Горяев замер: в чудовищной, давящей тишине он уловил далекий, может за километр или за два, скрип снега и вначале подумал, что ему просто почудилось. Через несколько минут этот же скрип повторился, ближе и сильнее. Кровь застучала в висках. Горяев метнулся в сторону, скрываясь за гольцами. В глаза ему ударило солнце, он переменил место и теперь, заслоняя глаза, мог смотреть в ту сторону, откуда шел и сам, и вскоре на склоне одного из распадков километрах в двух от себя увидел быстро катящуюся вниз и, несомненно, по его, Горяева, следу человеческую фигурку, и хотя она была вполовину меньше обычной, он тотчас определил, что его преследователь высок и молод.

Минуту или две Горяев думал, затем быстро спустился вниз, взялся за лямки мешка, но тотчас бросил его наземь. Уходить было бессмысленно; Горяев задохнулся от подступившей к сердцу ненависти. Не дадут ведь уйти, проклятые, один раз человеку повезло, так ведь не оставят в покое, всю душу вытрясут, сам с повинной придешь… И откуда его принесло, ишь торопится, злобно смотрел Горяев на увеличивающуюся, ходко вымахивающую фигурку, охотник из местных или так, бродяга, искатель приключений? Ишь торопится, Одиссей; нет, не в добрый час ты сюда сунулся, если бы можно было по-человечьи договориться — и в разные стороны. Так ведь нет же, кодекс. Ах, сволочи, сволочи, бессильно ругался Горяев, чувствуя, что мешок за спиной жжет лопатки. Так вот взять и отдать свой единственный шанс слепому случаю? Но ведь этого верзилы могло и не оказаться на дороге, и тогда он, Горяев, клерк, вышел бы победителем, тогда до конца дней он мог бы диктовать судьбе, никто бы не посмел ему приказывать. Значит, все дело в том, что их дороги скрестились. Его, горяевская, и этого верзилы? Но кто его просил лезть, тайга велика, здесь и разминуться и потеряться не долго, был человек, и нету человека, ищи иголку в сене! Находят потом обглоданные кости, да и те не соберешь. Все эти бессвязные мысли путано промчались в одну секунду, что делать, что делать? Каменея лицом, Горяев почувствовал пальцами затвор (исстывшее железо обожгло); холодно и бесстрастно, как если бы за него думал и рассчитывал кто-то совсем сторонний, другой, Горяев рассчитал, что незнакомец по его лыжне пройдет мимо гольцов, почти рядом, ветра нет, он не учует. Более удобного момента не представится. Горяев приготовил лыжи, в любой момент можно было встать на них и покатиться в сторону, вниз, и стал ждать, и по тому, как размашисто и ходко шел незнакомец, Горяев окончательно понял, что он один и совершенно ничего не подозревает. Легонько пошевелив затвором, проверяя и примериваясь, он глубже втиснулся в расщелину; вот пронзительно-резкий скрип снега совсем рядом, и тут же Горяев увидел выкатившегося из-за гольца высокого, умело и прочно одетого человека; мешок и винтовка были у него за спиной, и на мгновение руки у Горяева дрогнули, но только на мгновение; он выступил из расщелины, повел мушкой, ловя левую сторону спины, в тот же момент незнакомец оглянулся. Что дальше произошло, Горяев не мог потом понять, он выстрелил раз и другой, но незнакомец проявил удивительную подвижность и прыть, понесся сумасшедшими зигзагами и на глазах у растерявшегося Горяева влетел, пригнувшись, в таежную глухомань, заполнившую один из распадков, и пропал. Вскинуть за спину и закрепить мешок — дело нескольких секунд; руки дрожали и не попадали в лямки, проклиная себя и свою торопливость, Горяев бросился в другую сторону, не выпуская винтовки из рук. А может, все-таки этот («этот» — Горяев выговаривал со страхом, то и дело липкой волной приливавшим к телу и ногам), этот подстрелен и теперь отстанет? В сущности, он и хотел только пугнуть, ненароком вышло, ведь раньше он и о существовании его ничего не подозревал, зачем он ему сдался. Ах, если бы ударила пурга, почти молил он, я бы от него в два счета оторвался, поминай как звали. Подожди, тут же остановил он себя, пурга-то пургой, но ведь он, этот, молчать не будет, а может, уже и у самолета был, а если нет, побыть может. Хватая легкими сухой, обжигающий воздух, Горяев спустя час или полтора непрерывного петлянья по распадкам на минуту приостановился, освободил от меха уши, которые тотчас схватило пронзительным морозом, и прислушался: ничего не указывало, что за ним кто-то идет, и все же Горяев до самого вечера продолжал бежать, бросаясь то в одну, то в другую сторону, а перед самым вечером, сделав огромный крюк, вернулся к намеченному заранее месту, у своего следа, и затаился, решив ждать здесь хоть сутки и теперь бить наверняка.

Мучила жажда, он не решался развести даже небольшой огонек, который сразу бы выдал место, где он находится. Пришла ночь, все было спокойно; к полуночи Горяев почувствовал, что, если сейчас не напьется, сойдет с ума или околеет, хватая обжигающий снег и пытаясь утолить им жажду. Обламывая нижние, омертвевшие сучья старой, низкорослой ели, он развел под ее прикрытием небольшой огонек и, натопив снегу, выпил сразу целый котелок пахнущей дымом, горячей воды, сжевал сухарь и стал ждать рассвета; спать ему не хотелось, и, когда прошел остаток ночи, и утро, и потом еще полдня, он почти поверил, что незнакомец и встреча с ним — всего лишь случайность, так неожиданно закончившаяся для обоих; ему даже мучительно захотелось вернуться назад к каменным гольцам, посмотреть по снегу — не ранил ли он этого; пересилив себя, усмехаясь припухшими губами, он быстро собрался и, затоптав следы костерка, пошел дальше, не оглядываясь, была все та же безлюдная, слепящая белизна вокруг и маленькое злое солнце, катящееся низко над горизонтом. Горяев подумал, что потерял почти двое суток, и шел теперь, присматриваясь; в этих местах должны были попадаться дикие олени, может быть, и снежный баран или кабарга подвернется, потому что еще тянулись предгорья.

3

Выстрела почти в упор, в спину, Рогачев, разумеется, не ждал, и, если бы не интуиция, заставившая его в последний момент оглянуться, его Тася да и никто в поселке так никогда бы и не узнали, где он сгинул; через десять или двадцать лет кто-нибудь, вероятно, и натолкнулся бы на его кости, если бы их к тому времени песцы не растащили и не изгрызли в голодные зимы; долгое время после столкновения с Горяевым Рогачев, не в силах успокоиться, ругался последними словами. «Так ты думаешь, что ушел? — спрашивал он. — Нет, брат, черта с два я тебя теперь выпущу, сволочь, ведь ты меня убить хотел и убил бы, не промахнись. Ты не для острастки стрелял, это я точно знаю, я твои глаза подлые запомнил, уж я за это над тобой похохочу, не будь я Иван Рогачев».

Все-таки одна из пуль задела его, прошла под мышкой, порвав кожу, но крови было мало, и она сама остановилась; Рогачев обнаружил это лишь вечером, устраиваясь на ночь, и его неприязнь к человеку, которого он никогда не видел, не знал и знать не хотел и который чуть не убил его ни за что ни про что, усилилась. «Сволочь, — ругался Рогачев, — мог бы по-другому. Вот, мол, у меня миллион, давай по-братски потолкуем, вот тебе треть или даже четверть, и ступай, откуда пришел, я тебя не знаю, ты меня». Задумавшись над таким забавным оборотом дела, Рогачев прикинул, как бы он поступил, и тут же почувствовал загоревшееся от стыда лицо; он вспомнил заледеневшие, окровавленные мешки с перетертыми костями — все, что осталось от двух летчиков, и впервые в жизни ощущение возможной и даже близкой смерти, бродившей где-то в белых снегах, совсем неподалеку, в облике заросшего, неопрятного и нестарого человека с цепкими глазами, сжало сердце. Здоровый и сильный, никогда не знавший раньше ни больниц, ни болезней, ни дурных мыслей, он сейчас напряженно вглядывался в темноту, она не казалась принадлежащей единственно ему, когда, прочищая легкие, он радостно кричал на заре, встречая солнце и чувствуя себя в этот момент его единственным властелином. И хотя внешне как будто бы ничего не изменилось, и небо было то же, что вчера, и холодные, крупные звезды все те же, он никак не мог заснуть и прислушивался к мягкому треску дров в костре, и удивительные, непривычные мысли рушились на него. Незаметно мысли его перекинулись на другое, он в который раз задумался над тем, почему остался в этом чужом диком краю, бросил завод и почти десять лет работает в леспромхозе.

Сначала после армии хотелось погулять, повидать новые края да и заработать, потом вскоре и пила нашлась, первая жена Настюха, худая злющая баба, все пилила, мечтала сколотить денег на домок; она была из гжатских, землячка, это на первых порах их и сблизило, да и что молодому парню было надо, надоело скитаться по общежитиям, он, сколько помнил себя, другого жилища не знал, из ремесленного на завод, с завода в армию, затем Север. Чисто выдраенными желтыми полами, да лоскутными разноцветными половичками, да пышной геранью пленила его сердце Настюха, только это быстро кончилось, и растащила их жизнь клещами в разные стороны. Ничего, расстались они мирно, по-хорошему, в чем был Рогачев, в том и ушел из Настюхиных хором, все нажитое оставил ей, чем, видно, и улестил ненасытное Настюхино сердце. Ничего, в ее хомут охотники найдутся, не у всех ведь ветер в голове и душа нараспашку, только задница голая, говаривала частенько Настя, суча шерсть или меся тесто, руки ее всегда были заняты, язык — тоже. Всем вышла Настюха, все у нее на месте, кроме сердца, вместо него, наверное, исписанная сберегательная книжка.

Рогачев перевернулся на другой бок, поворочался, устраиваясь удобнее. И черт его знает, как она складывается, жизнь, с Тасей все было по-другому, вроде и он, Рогачев, был прежний, и в начальство не вылез, по-прежнему гонял до седьмого пота на своих лесосеках, а радость из их дома не выходила. Характер у Таси был легкий, все у нее спорилось, и звонкий голос ее слышался в доме с утра до вечера, с тряпкой она за ним по дому не ходила, подбирая следы от его сапожищ, и зарплату проверять не бегала. Но и Тася тоже стала частенько заговаривать об отъезде, о возвращении на материк, в Россию. «Я уже, Ваня, забыла, как вишня-то цветет, — жаловалась она ему, и при этом глаза ее становились детскими и круглыми. — Или мы не люди, и на солнышке погреться хочется, раздевшись, походить, из шерсти ведь не вылезаем круглый год, окромя консервов не видим ничего». Рогачев с ней соглашался, и самому хотелось побаловаться морем и песочком, поесть заморских апельсинов, которых, говорят, в Москве на каждом шагу, как в тайге грибов, пройтись чертом по ресторанам, но какой-то внутренний бес держал и не отпускал его сердце от Севера. В прошлый раз, еще до женитьбы на Тасе, он ездил на родину, на Смоленщину, но никто не ждал, не встречал его, все казалось ему чужим, а вернее, он сам был здесь всем чужой, ненужный, неинтересный. Да и разные перелески показались ему до смешного маленькими, тесными, обжитыми настолько, что негде, казалось бы, походить здесь с ружьишком, все трещало и лопалось по швам, потому что швы оказались узкими и тесными для раздавшегося, привыкшего к немеряным тундровым просторам Рогачева.

И он затосковал; не дождавшись окончания отпуска и растратив с попутными, всегда к такому случаю многочисленными дружками отпускные, он кое-как наскреб деньги на самолет до Игреньска и рад был без памяти, очнувшись в игреньском знакомом дощатом аэропорту, и пил без просыпу на радостях (уже на чужие, угощал кто-то совсем ему неизвестный из соседнего леспромхоза, летевший в отпуск на материк), а потом добирался на попутных к себе в леспромхоз.

За этими приятными воспоминаниями Рогачев заснул.

Несколько раз за ночь он просыпался, высовывал голову из спального мешка и прислушивался; теперь не было ощущения всепоглощающей безраздельной тишины, где-то недалеко был человек, и Рогачев чувствовал его и напряженно ждал в этом залитом звездным мраком огромном пространстве, к утру он даже решил все бросить и вернуться домой; теперь, наверное, и Тася с ума сходит. Да и что ему? Вернется, заявит обо всем в милицию, пусть ищут, как ни мал человек, не затеряется бесследно, да еще с миллионами в придачу. «А то, что он хотел тебя прихлопнуть? — тут же поймал он себя. — Так и проглотишь?» Обидно ведь, какой-то хмырь, не оглянись — и не было бы на свете Ивана Рогачева. Да ведь у тебя продуктов на несколько дней, тут же подумалось ему, только-только домой добежать. Подстрелит он ведь тебя из-за какой-нибудь кочки, этот, видать, ни перед чем не остановится, если его брать, так только хитростью, и не голыми руками. И все же наутро Рогачев опять пошел по чужой лыжне, зорко всматриваясь по сторонам, и если видел впереди навалы камней, гольцы или заросли кустарника, то есть то, за чем можно было укрыться, делал большой крюк, и не дошел в этот день до места, где Горяев ждал его. Но на второй день к полудню он сразу нашел это место среди развесистых низкорослых елей, лыжня снова повернула прямо на юго-запад, ровная полоска лыжни уводила дальше и дальше. «Решил, что отстал, — усмехнулся Рогачев, — проворный гад, резво мечется».

Прошел день и второй в беспрерывном скольжении по ослепительно одинаковым снегам; местами пространство переходило в совершенно ровную плоскость, и идти было легко, но на третий день незнакомец стал забирать больше к югу, что озадачило Рогачева совершенно; он подумал, что если так пойдет дело, то они опять вернутся к Медвежьим сопкам; или с ним что-то стряслось, решил Рогачев, или опять коленце выкинуть задумал; да и вообще, он, кажется, начинает крутить не в ту сторону; тут же начинаются Хитрые Гольцы; зимой по ним разве сумасшедший отважится пройти. Но Рогачев стал двигаться осторожнее, размереннее, с внутренней готовностью столкнуться в любую минуту с какой-нибудь неожиданностью и, переночевав еще раз в удобном, защищенном от ветров месте, с утра опять отправился по чужой лыжне; теперь он до мельчайших подробностей знал характер этой чужой лыжни, знал, когда человек начинал уставать, знал, когда он особенно нервничал, а когда был настроен уверенно и свободно. Сразу же, как он выступил с места ночлега, его охватило неясное, тревожное предчувствие; он часто останавливался, пристально взглядывался в причудливые формы гольцов, покрытых широкими шапками снега, и начинал упорнее думать, что как раз и пришла пора все бросить и вернуться. Он увидел впереди, километрах в двух, голец, торчащий много выше остальных, и решил дойти до него и возвращаться.

4

Горяев остановился на ночлег именно у этого гольца, с трудом набрал немного сушняку, выдергивая его из-под снега в зарослях стланика и карликовой березы рядом. В предвкушении недолгого, необходимого отдыха, теплоты огня и кипятка он заторопился; сходил за сушняком раз, другой; он был почти уверен, что его преследователь теперь отвязался. Можно было еще с час идти, но сил осталось слишком мало; он нарочно пошел через Хитрые Гольцы и теперь не знал, выберется ли из них сам.

Случайно взглянув вверх, Горяев выпрямился, потянул руку к глазам. Голец, странной, причудливой формы, похожий на вставшего на дыбы медведя, возвышался над остальными метров на пятьдесят; пятясь задом, Горяев медленно обходил его, стараясь рассмотреть его вершину, он только помнил потом, что из глаз выметнулось небо; цепляясь за снег и обрушивая его вслед за собой, он скользнул по какому-то косому склону, оборвался и полетел вниз; снег забил ему глаза, снежная масса, летевшая с ним вместе, издавала искрящийся холодный шорох, и это, наряду с мучительным ощущением останавливавшегося сердца, было последнее, что Горяев помнил; последовал тяжелый удар о слежавшийся многометровый снег на дне провала, и этот скопившийся за долгую зиму снег спас его, но минут десять Горяев лежал без сознания, а когда очнулся, некоторое время никак не мог вспомнить, где он и что произошло, тьма была вокруг, и он, с трудом высвободив руку, отодвинул снег от лица. Было холодно; Горяев попытался встать и неожиданно легко высунулся из снега; серый полумрак ударил по глазам; и он, привыкнув, увидел каменные отвесные стены вокруг и высоко вверху небольшое продолговатое отверстие в слое снега, которое он пробил, сорвавшись в провал; светилось недостигаемо далекое небо вверху, и Горяеву казалось, что он различает даже искорки звезд. Выбравшись из рухнувшего снега, Горяев задрал голову; лицо его от страстного ожидания чуда разгорелось.

— Люди, эй, люди! — кричал он. — Там у меня в мешке веревка есть — должно хватить! К краю близко не подходи! За что-нибудь закрепись сначала! Люди, люди, эй!

Корка слежавшегося снега в провале была крепкой и свободно держала его; он ходил в каменной западне метров двадцать в длину и пятнадцать в ширину из конца в конец, согреваясь, и часто кричал вверх; его голос гулко отдавался назад от камня вокруг и снега вверху; мелькнувшее в самом начале подозрение, что никто его здесь вовсе не услышит, теперь перешло в уверенность, и Горяев, сразу обессилев, почувствовал выступивший по всему телу холодный пот. Минут на пять ослабел и обмяк, боясь даже подумать, что теперь с ним будет. Он еще, без всякой надежды, покричал и стал тупо обходить и разглядывать отвесные стены провала. «Ночью конец», — подумал он почти безразлично, в то же время припоминая до мельчайших подробностей все за последние дни; дурак, дурак, бессильно ругал он себя, подыхай, раз тебе так захотелось. Сам себя в могилу загнал, ты тут сто лет, как мамонт, пролежишь, ведь снег, видать сразу, до конца в этой прорве не тает.

В одном месте он нашел забитую снегом щель и стал бешено разгребать снег и, пробившись метра на два, бессильно опустил руки. Это была лишь выбоина в скале, у самого дна провала, он словно попал в ледяную пещеру с острым сводом; выбравшись из нее, Горяев опустился на корточки, прислонился спиной к холодному, тяжелому камню, ноги не держали. «Прежде успокоиться», — приказал он себе, хотя ясно понимал, что это конец. Ну что успокоиться, под снегом обязательно должно быть какое-нибудь топливо, а спички у него с собой. Только бы докопаться, хотя бы небольшой огонек, он бы дня два-три продержался, ведь мало ли, могут его хватиться, искать пойдут, а тут дымок. Он ведь, кажется, писал в заявлении на имя начальника сплаврейда Кунина, человека удивительно энергичного и вспыльчивого, что отправляется побродить в Медвежьи сопки, на одну-две недели, кажется, писал… Писал или нет? Писал, писал, теперь он точно вспомнил, писал и даже обещал обрадовать его парой первосортных каменных соболишек на разные там бабьи выдумки; ухватившись за эту призрачную мысль, Горяев думал, что, если бы топливо, он бы и всю неделю продержался, а там бы его обязательно нашли. Он наметил место, куда, по его мнению, по весне и летом в дожди должно было сверху нести всякий сор, и стал разгребать снег, углубляясь в него все больше и больше; он разбрасывал его руками и ногами, как зверь, тяжестью тела отодвигал в сторону грудью и пробился метра на два вниз; под руки ему стали попадаться камни, и скоро он наткнулся на старый толстый лиственничный сук, затем попалась какая-то измочаленная щепка: по коре он определил — еловая. Когда он добрался до самого дна, он едва не заплакал от радости. Все дно в этом месте было устлано толстым слоем старой травы, битых веток и даже каких-то обмызганных обломков бревен; укрепившись после острого, обессиливающего приступа радости, Горяев стал рвать их из-под снега и через час натаскал большую груду дров, несколько сырых, как он чувствовал, но он был уверен в своем искусстве и скоро стал ладить костер, отщипывая от выбранного материала тонкие щепочки охотничьим ножом, который всегда находился с ним в походах у пояса. Он священнодействовал, складывая щепочки на плоский камень, освобожденный им от снега, и, когда все было готово, извлек из внутреннего, нагрудного кармана спички, замотанные в тонкую резиновую пленку и несколько раз перевязанные: это был неприкосновенный запас, которому были не страшны любая вода и сырость. Он всегда пользовался этим способом в своих охотничьих походах вот для таких целей, сейчас он без удержу расхваливал неизвестного ему деятеля, придумавшего когда-то самую обыкновенную резину; это его несколько развеселило, и он зажег спичку спокойно, дождался, пока не загорится тоненькая острая щепка, и, наслаждаясь самим видом огонька, бережно поднес его к сложенному костру. Он знал, что все будет в порядке, он испытал странное чувство страха и удовольствия, наблюдая, как огонь переходит со щепки на щепку, наконец начинает одолевать и более трудные сучья, и в это время старался тише дышать. Несмотря на усталость и подступившее чувство голода, он не удержался и сделал вокруг костра несколько диких прыжков, затем сел и стал думать, как ему теперь напиться; в одном месте на камне было небольшое углубление, и туда ползла темная струйка воды, а когда костер разгорелся вовсю, Горяев придвинул к нему снегу побольше и скоро пил с камня теплую, пахнущую дымом воду, стараясь наполнить ею пустой желудок. «Ну, теперь жить можно», — подумал он расслабленно, как бы сливаясь с сухим теплом, распространявшимся вокруг костра; преодолев усталость и неожиданную сонливость от тепла, Горяев встал, из сучьев и поленьев устроил место рядом с костром, где он мог бы лечь. Часы показывали третий час, даже в провале, перекрытом толстым слоем снега, было еще достаточно светло; скользя взглядом по стенам провала, Горяев обнаружил, что они кверху сходятся, остается лишь длинная щель метра в четыре; вот ее-то каким-то образом и перемело, а он и влетел в этот каменный мешок. Огонь есть, вода тоже, он ведь давно привык довольствоваться малым, можно было отрезать от верха торбасов полоску кожи, опалить и пожевать, а большего человеку в его положении и желать нечего. Завтра с утра дело покажет, и осмотрится внимательнее, а сейчас нужно заняться ужином.

Горяев отвернул во всю длину голенище левого торбаса, выбрал остроконечную щепку, проткнул ею отрезанную полоску оленьей кожи и поднес к огню. Шерсть вспыхнула мгновенно, и в ноздри ударил едкий запах паленой шерсти и жира; Горяев опалил кожу до чистоты, соскоблил ножом, отчистил с нее гарь, затем еще несколько минут подержал на огне. Кожа вздулась, стала толще, и от нее теперь шел раздражающий вкусный запах. Горяев резал ее горячую на мелкие куски и ел, и, когда полоска кончилась, чувство голода лишь усилилось, но он твердо решил, что на сегодня хватит, поправил костер. Кстати, и рукавицы успели высохнуть, и было совершенно тепло; он свернулся у огонька и, не думая больше ни о чем, попытался уснуть; какие-то судороги в желудке мешали, и Горяев, поворочавшись, приподнялся, напился с камня и опять сжался на сучьях; нужно было просушить носки, но он решил, что успеет, и закрыл глаза; от пережитых волнений в теле стояла слабость и мысли были рваными, беспомощными. Он неожиданно вспомнил давнее, институтское, полузабытое — сверкающий в вечерних огнях город, мокрый асфальт, свою первую и последнюю страсть к женщине, оказавшейся иного рода, чем он привык считать. Вначале ей нравилась его собачья привязанность; они столкнулись у входа в театр в первый раз, и тотчас, едва взглянув в ее широко распахнувшиеся безжалостные глаза, он понял, что погиб, и от этого непривычного удивительного чувства предвидения собственной беды у него закружилась голова, хотя он продолжал беспомощно улыбаться.

Он был молод и, несмотря на заурядную внешность, заносчив, и хотел было пройти мимо, но его против воли остановило, как от сильного встречного удара, женщина с тем же торжествующе-отсутствующим выражением обошла его (он хотел и не мог посторониться) и исчезла среди колонн, а он стоял, и какой-то странный слепящий свет постепенно наполнял его. Он знал, что она хоть однажды будет принадлежать ему, и готов был заплатить за это любой ценой; он был согласен на все. И он не ошибся, но и сейчас, оказавшись заброшенным на другой конец страны, в иные совершенно условия, ни разу не пожалел и не пожалеет; то, что с ним случилось, было великой радостью и великим счастьем. С тех пор как он уехал сюда, на край земли, прошло больше десяти лет; он не писал и не получал писем, и не знал, что с ней, да и не хотел знать. Было бы больно, стань известно о ее счастье, а наоборот — было бы еще поганей.

Вот и прошла жизнь, неожиданно подумал Горяев с коротким смешком, от которого он еще больше стал противен себе; ни детей в мир не пустил, ни памяти о себе не оставил. «Прошла? — тут же спросил он и возмутился: — Ну это мы посмотрим, прошла или нет, мой час еще не наступил».

Они уже встречались больше месяца, и он медленно привыкал к ее странному характеру, а она к его заурядному облику, ординарности, как она любила говорить, особь мужского пола, ничем не отличающаяся от других, но это было неправдой, иначе она бы оставила его тут же, среди колонн, в желтом свете догорающего дня; в нем чувствовался тот скрытый бушующий огонь, что обязательно когда-нибудь прорвется, и ей хотелось дождаться этого. Горяев знал, что он не один у нее и ему она уделяет как раз самые крохи своего времени, жалкие остатки от других или другого, когда ей становилось плохо и когда можно было всласть натешиться своей безграничной властью над ним. Он принимал эти отношения с внешней покорностью и терпением, ничем не выдавая таящегося в нем огня, он ждал в надежде взять реванш; она догадывалась и умело поддразнивала его, не подпуская близко. Ей подсознательно нравилось чувствовать себя могущественной в отношении этого неотвязчивого, тихого парня со светлыми глазами, в которых плясала иногда тысяча чертей, и пусть он заканчивал всего лишь какой-то там примитивный финансово-экономический и будет, самое большее, прозябать где-нибудь главбухом, он ей в чем-то становился необходим. Горяев ждал своего часа, и он наступил, однажды она пришла к нему чем-то расстроенная и обозленная; он вышел на кухню сварить, как обычно, кофе, в огромной коммунальной кухне (на пятом курсе он позволил себе роскошь снять комнату) судачили, как обычно, несколько соседок, они обшарили его любопытными глазами и понимающе переглянулись.

Когда он вернулся, Лида плакала, опустив голову на стол; он осторожно, без стука поставил чайник и два стакана и все это время смотрел на ее затылок, волосы у нее были мягкие, шелковистые, не съеденные краской. Да, сегодня мой день, подумал он и не почувствовал радости.

— Да брось, Лида, — он слегка притронулся к ее волосам, чтобы почувствовать их мягкость, и тотчас отдернул руку, словно от удара. — Брось, не плачь.

— Я не плачу, — сказала она, поднимая голову, и он увидел ее сияющие ненавистью золотистые глаза.

— Вот и отлично, все, ведь ты знаешь, трын-трава, — сфальшивил он, потому что именно в этот момент думал как раз обратное и нетерпение его становилось опасным.

— Не надо, — коротко остановила она его руки, достала из сумочки тяжелую серебряную, с чернью, пудреницу.

Он ничего ей не сказал и тут же забыл о ее словах; он с самого ее появления сегодня знал другое: будет так, как он захочет, игра и поддразнивание кончились, сегодня он нужен ей, и он был полон чувством того, что должно произойти и произойдет непременно. Он, как всегда, аккуратно резал колбасу складным ножом, наливал в стаканы какой-то скверный портвейн (на большее у него не было денег) и по тому, как Лида пила, видел, что пьет она редко, она опьянела почти сразу и сделалась милее и проще, по-детски смеясь над своей беспомощностью.

— Пьяна, — сказала она, — совсем пьяна. Вася, Вася, точно тебя толкают из стороны в сторону. — Она засмеялась, взглянула на Горяева и с внезапно затвердевшим лицом попросила поцеловать ее.

Горяев осторожно обошел ее и открыл окно, с улицы ворвался теплый ветер и захлопал шторой, Горяев долго не мог справиться с ней.

— Ты не хочешь меня поцеловать? — глаза Лиды удивленно раскрылись. — Но это же чудесно, тогда я тебя сама поцелую!

Она поцеловала его сильно, почти по-мужски больно и, не отпуская от себя, показала глазами на свет, хотя теперь даже снег или вода уже не остановили бы их; Лида почти сразу заснула, а Горяев все никак не мог оторваться от ее длинного, мучительно прекрасного тела; он целовал ее спящую, и ему казалось, что он сходит с ума от усилившегося желания; она принадлежала ему, но желание лишь усиливалось; он почти не помнил себя и того, что делал.

Ближе к утру он на полчаса словно провалился в сон; открыв глаза опять, Горяев испуганно приподнялся и тотчас откинулся назад, засмеялся: она была рядом и по-прежнему спала, он чувствовал ее ровное, бесшумное дыхание своим телом. Слегка отодвинувшись, он встал, прошел к столу, смутно белея телом во мраке комнаты; небо только занималось, и слабо посвистывала какая-то пичуга, это были лучшие часы его жизни, он это знал, и теперь безразлично, что будет дальше. А дальше было все то же, и много хуже, потому что близость с ним у Лиды после этой ночи уступила место неприязни и скоро перешла в откровенное страдание, ей нравилось и хотелось с ним спать, но она считала его слишком ничтожным, чтобы сойтись на всю жизнь; она даже не скрывала своего презрения к себе за то, что привязалась к нему физически; в свою очередь, он мстил ей ночами, мучил своей ревностью, своей ненасытностью, заставляя приходить в неистовство, в эти минуты он был ее господином, ее богом, и она выполнила бы все, что он захочет; этих минут ему было достаточно для ущемленного самолюбия, а наутро все начиналось сначала.

— Боже мой, как я тебя ненавижу! — сказала она как-то в минуту откровенности. — Ну почему, почему именно ты?

Горяев во время этих вспышек молчал, стараясь чем-нибудь занять руки, он мог ее ударить; да, он знал, что им недолго быть вместе и скоро все это кончится, но так же точно он знал, что всю свою жизнь она его не забудет, и со всегдашней своей тихой улыбкой смотрел на нее, точно на ребенка.

— Ну почему ты молчишь, скажи что-нибудь, не молчи!

— А что говорить, Лидок, все же сказано, я воинствующая серость, ты ждешь принца с алыми парусами. Остается лишь узнать, когда мы встретимся, как обычно, в пятницу?

Никогда, хотелось ей крикнуть, никогда я больше не приду, но сил не было, эти объяснения изматывали их обоих; и она ведь столько раз давала себе слово не приходить.

И все же наступило время, когда она перестала приходить, и Горяев, хотя был готов к этому и приучил себя к этой мысли, потерял голову, часами простаивал у ее дома, почти преследовал ее. Он понимал, что этим ничего не исправишь, и не мог остановить себя; он чувствовал, что у него появился соперник, и во что бы то ни стало хотел увидеть его, но Лида избегала, и ей удавалось ускользнуть от него, и ожесточение его нарастало; он должен был знать, на кого его променяли, и в этом своем стремлении был злобен и жалок…

Горяев задремал незаметно и, как ему показалось, тотчас открыл глаза; костер ровно горел, темнота сгустилась, и дальних стен провала не было видно. Горяев вскочил на ноги и в следующую минуту почувствовал судорожную длинную боль в сердце.

— Эй, послушай! — донеслось сверху. — Там есть кто-нибудь живой?

Переждав, дав сердцу немного успокоиться, Горяев, стараясь не выдать волнения, отозвался:

— Слышу… Есть, провалился ненароком.

— У тебя все в порядке? — высоким криком спросили сверху, и было странно слышать живой человеческий голос.

— Кажется, все…

— Сейчас веревку спущу… Черт, запуталась, ничего, у меня крепкая, капрон…

Горяев почувствовал, насколько взволнован человек наверху, испугался за какую-нибудь неловкость с его стороны.

— К провалу не подходи близко! — предупредил он криком. — За какой-нибудь камень привязывайся… там у меня в мешке тоже веревка осталась, достань, одной, пожалуй, не хватит.

Прошло еще минут десять, прежде чем конец тонкой капроновой веревки оказался в руках у Горяева; он обвязался под мышками, еще раз все проверил, в последний момент ему стало жалко собранных зря дров, он засмеялся, и крикнул вверх начинать подъем, и, услышав утвердительный ответ, почувствовал натянувшуюся веревку, и стал карабкаться на стену. Рукавицы он снял и засунул за пазуху; он не думал о том, что тот, чужой, может отпустить веревку где-то у самого верха, но на всякий случай лез так, чтобы в случае чего можно было грохнуться в глубокий снег; веревка то натягивалась, то ослабевала; цепляясь за малейшие неровности и выступ, Горяев время от времени отдыхал и давал отдохнуть Рогачеву. Примерно на полпути ему попался выступ, и он, предупредив Рогачева, отдыхал минуты две, чувствуя под собой пустоту и придерживавшую его сверху веревку; ноги подрагивали, и было жарко, даже изодранные о камень руки были горячими; вторая половина подъема оказалась легче, стена теперь не обрывалась отвесно, а шла кверху, с небольшим уклоном, и подниматься стало проще; минут через двадцать Горяев отполз от края провала и долго лежал, приходя в себя; Рогачев, не теряя времени, стал рядом раскладывать костер, о чем-то спрашивал, но Горяев молчал, ему не хотелось говорить. Рогачев стал варить мясо; и в небе горели холодные частые звезды; Горяев подошел к костру и сел, протянул к теплу руки, он никак не мог заставить себя взглянуть на Рогачева, но, когда мясо сварилось, Горяев, потирая руки, поднял голову.

— Вот такие дела, — скупо уронил он и сразу же увидел дико блеснувшие в свете костра глаза Рогачева.

— Они, дела, всегда такие, — непонятно отозвался Рогачев, раздумывая, что же ему делать дальше; после целого дня почти беспрерывной ходьбы зверски хотелось есть. Рогачев осторожно снял котелок с огня, достал мясо и заметил, как Горяев отвернулся.

— Послушай, ты, — сказал Рогачев с усмешкой в голосе. — Давай, что ли, знакомиться. Меня Иваном звать, по фамилии — Рогачев. Тот самый, которого ты на днях чуть на тот свет не отправил.

— Ерунду не мели, — услышал Рогачев простуженный, низкий голос. — Никого я на тот свет не отправлял… Ну, а с тобой как-то странно вышло, и лица не успел различить.

— А на тот свет всегда странно отправляют, — Рогачев легонько присвистнул, деля мясо на две части. — У тебя кружка есть?

— Была. Меня Василием звать. Горяев.

— Может, и так.

Он поел, но успокоиться не мог; над ним теперь было в льдистых искрах звезд небо, был свободный простор, иди, куда хочешь, и в ужасающей тишине темнели в небе старые вершины гольцов; привычный, и все-таки какой-то новый, по-другому воспринимаемый мир; провал в пятидесяти метрах от него все время чувствовался, и казалось, что из него порывами тянуло пронизывающим сквозняком.

— А ты бы меня ведь бросил там, случись наоборот, — Рогачев говорил убежденно, с каким-то детским обиженным удивлением, словно сейчас только уверился в этом, увидев собственными глазами Горяева. Он с любопытством, подробно и без стеснения рассматривал его и видел, что Горяев еще не пришел в себя и не знает, как ему держаться. — Подлец ты невероятный, Горяев, — сказал он озадаченно и даже весело. — Я вот тебя кормлю, пою, а ты меня чуть на тот свет не отправил. Вот тут ты мне и растолкуй…

— Не отправил же, что об этом поминать…

— Значит, не поминать, ишь ты мягкозубый какой выискался! — удивился еще больше Рогачев, присматриваясь внимательней к своему собеседнику.

— Напрасно привязываешься, случайно вышло, от неожиданности, — закачалась на снегу большая, резкая тень Горяева. — Кто же думал в такой пустоте наткнуться? Один шанс из тысячи, — Горяев все так же прямо глядел на Рогачева, стараясь не выпустить его глаз. — Один раз не попал, а вторично, когда выпало, не смог, видишь. Слушай, ты прости меня, я сам не понимаю, что это со мной стряслось. Прости, ну вот, прости, слышишь, я ведь только человек, не бог, ничего лишнего не хотел.

— Лишнего не хотел? Стряслось? — переспросил Рогачев и крикнул: — Хватит! Сядь ты по-людски. Что ты качаешься, как гидра? И без того в глазах рябит. Думаешь, кто-нибудь тебе поверит? Ты из меня дурачка не строй, мозги не завинчивай, высветился до самого донышка.

Горяев сел на место, взял рукавицы и спрятал в них замерзающие руки; сделал он это машинально и сидел, похожий на крючок, пригнув голову к коленям; он понимал, чувствовал, что ему важнее всего сейчас заставить понять именно этого человека, в которого он стрелял, который случайно оказался на его пути и был не виноват в этом.

— Ты действительно не виноват, Иван Рогачев, — машинально выговорил он вслух свою мысль. — В чужую шкуру не влезешь. Ты вот сидишь, судишь меня, а по какому праву? Что ты обо мне знаешь?

— Чего? Чего? Я сужу? — запоздало изумился Рогачев. — Ты часом не псих? Может, случайно не в ту дверь выпустили?

— Подожди, Рогачев, успокойся. Не псих, на учете не состою и ниоткуда не сбежал, — остановил его Горяев с возбуждением, у него росло желание переломить, пересилить сидящего рядом пусть совершенно чужого и ненужного ему человека. — Ты послушай, это нам только внушили, что все вершины доступны, что жизнь, как линейка… Как встал на дорожку — и на другом конце свои почетные похороны видишь с оркестром, речами и орденами на подушках. Собачья чушь это, Рогачев, в жизни не так…

— Зря митинг открыл, — остановил его начинавший утихать Рогачев. — Да у тебя что, с собою склад с продтоварами? У меня нет, мне каждый час дорог…

— Час ничего не изменит, Рогачев. Уж в этом ты можешь быть уверен. Продуктов у меня на два дня, если их есть теперь по чайной ложке. Ты, верно, проверил и спрашиваешь.

— Не успел, — Рогачев сощурился на костер, втягивая ноздрями запах талого от огня снега. — Тебя спасать кинулся, только вот затвор у тебя и успел вынуть… А то, думаю, второй раз не промахнется. Затвор у меня в кармане, уж не посетуй.

— Ничего, ничего, — равнодушно сказал Горяев, так же размеренно покачиваясь перед костром. — И подохну, ничего в мире не случится, никто не заметит… Людей слишком много развелось, они друг другу мешают, хотя нас только двое среди всего этого, — он, теперь с определенным выражением какого-то отчаяния и отрешенности на лице, повел головой вокруг на просторно и беспорядочно расставленные гольцы, купающиеся в жидкой жестокой высоте; тишина, ясность и пустота были столь ощутимыми, что нельзя было не подумать о выжидающем присутствии еще кого-то всесильного; нельзя было представить себе, что эта торжественная и ужасающая картина могла организоваться сама по себе, без всякого разумного вмешательства.

Низкое солнце давно уже скрылось за горами, и это и наполнило все пространство вокруг гольцов еще чем-то новым; оно теперь не было столь отрешенным и чистым, и по-прежнему это была особая, подавляющая мощь, разлившаяся над творением великого мастера, и чувствовалось, как глубоки и обширны пропасти вокруг, не предусмотренные и не рассчитанные для живого; но ведь и это смертно, подумал Горяев с каким-то мучительным восторгом в себе, Почти в бешенстве от желания внести в этот каменный, равнодушный, замкнутый в своей гармонии мир живую краску; хотя с ним рядом был живой человек, он задыхался от одиночества.

— Рогачев, Рогачев, — пробормотал он почти скороговоркой, но Рогачев его понял. — Послушай, давай разделим эти деньги. У меня с собой немного, там они все, в ущелье, в каменном мешке, я их хорошо запрятал. Я тебе скажу где, там много, достаточно, чтобы многих сделать счастливыми, но ведь нас только двое. Ты только не молчи, — добавил он, встретив посерьезневший, жесткий взгляд Рогачева. — Кричи или ругайся, а то я с ума сойду.

— Что? Что? — спросил Рогачев, придвинулся ближе, так и не дождавшись окончания этой странной речи незнакомца, видать, и в самом деле свихнувшегося на своей находке. Скоро Горяев спал сидя, с неприятно открытым ртом, и лицо его во сне не смягчалось, морщины и складки словно стали суше и проступили отчетливее и резче.

6

После разрыва с Лидой Горяев за несколько дней сильно похудел, почти не ел и не спал; он знал, что нужно пересилить себя, все бросить и уехать подальше; продраться сквозь эту липкую, вонючую паутину в другую жизнь, опомниться, повидать другие края, ведь он, в сущности, ничего не видел, учился, работал и снова учился в своем финансовом, подрабатывая летом на стройке. Он пролежал несколько суток, поднимаясь лишь при последней крайности, затем встал, бледнея от головокружения, сел за стол и побрился, с жадным удивлением вглядываясь в свое изменившееся лицо. Он снял с него наросшую щетину, вымылся под ледяным душем, оделся и вышел поесть, стояло душное лето, и сокурсники разъезжались по стране, меняясь друг с другом адресами. Горяев отлично помнил сейчас, как отрешенно шел по хорошо знакомым улицам, с необычной остротой и жадностью всматриваясь во встречные лица, точно после тяжелой болезни, и ему хотелось всех остановить и всем сказать, как ему сейчас тепло и хорошо оттого, что есть этот город, вот они, эти люди, движущиеся ему навстречу; в его истончившемся лице светились теплота и радость, и на него смотрели, и ему было приятно. Лида для него теперь умерла раз и навсегда, и он думал об этом без всякой боли и злобы; все положенное свершилось и прошло, и надо было жить, и можно было жить; он шел по городу опустошенный и светлый, словно впервые в жизни видя этот мокрый глянцевитый асфальт, дымящийся от прошедшего летнего дождичка, и полощущиеся под ветром стяги на стадионе, свежую листву на деревьях. Он освободился от цепкой тягостной власти чужой, ненужной ему силы и радовался своему освобождению. Увидев афишу новой премьеры, решил непременно пойти вечером в театр, хотя тотчас понял, что принял это решение в надежде увидеть там Лиду. Вот беда, сказал он себе с веселой насмешкой, что же мне теперь, забиться в нору и сидеть безгласно? Уж это совсем ни к чему.

Горяев пошел в этот день в театр, и хотя он ни за что бы не признался, его вело желание увидеть Лиду, а не новый спектакль, и он увидел ее в антракте в сопровождении высокого темноволосого, надо было признать, интересного мужчины; несомненно, и этот был влюблен в Лиду без памяти, но держался с достоинством, и Горяев мгновенно почувствовал это. Ну что ж, вот и прекрасно, и увидел, и ничего страшного, и не за чем было гоняться, теперь он знает наверняка, и так гораздо лучше. Лидия увидела Горяева еще издали, и тотчас лицо ее приобрело равнодушное, знакомое ему победно-жестокое выражение. Сильно побледнев, Горяев посторонился, пропуская мимо себя высокого военного.

Скользнув по лицу Горяева, как по чему-то наскучившему, незначительному, набившему оскомину, Лида отвернулась и сказала что-то своему спутнику и отошла к витрине с фотографиями артистов.

Сволочь, бездушная сволочь, думал Горяев, не в силах оставаться больше в одном здании с нею; он стянул с себя галстук, сунул его в карман и пошел к выходу. Узнать бы фамилию этого черноволосого, думал он опять в какой-то горячке. Руку дам отрубить, непременно что-нибудь выгодное — влиятельные родители, должность; судя по ее виду, добыча немалая, вцепится намертво, теперь не отпустит, а может быть, какой-нибудь жизнерадостный идиот с бицепсами боксера.

Дома он, не раздеваясь, свалился на кровать; кажется, все начиналось сначала, и он от одной этой мысли сразу обессилел, нужно было что-то делать, немедленно, сейчас же уезжать вон из города; он так и заснул, не раздеваясь, не гася света, и вздрагивал во сне; ему казалось, что лампочка под потолком лихорадочно дрожит и от нее идет отвратительный звон, и он силился протянуть руку к выключателю и не дотягивался каких-нибудь нескольких сантиметров.

Ошалело открыв глаза, Горяев вначале не мог понять, где он и что происходит, затем приподнялся, сбросил ноги с кровати.

Непрерывно, с надсадными перебоями над дверью трещал звонок; чувствовалось, что звонят безнадежно давно. Горяев пригладил волосы ладонями, встал и открыл дверь; Лида тотчас разгневанно перешагнула порог, и так как он стоял столбом, держась за ручку открытой двери, она поморщилась и сама закрыла дверь, стараясь не щелкнуть замком, но он все равно натужно щелкнул, замок был старый, и жильцы давно рядились между собой, кому его покупать.

— Можно ли так спать, Василий, день на дворе! Ну что же, так и будем в коридоре стоять на радость соседям?

Она так и сказала «Василий», очевидно, показывая, что они совершенно чужие друг другу люди и что зашла она лишь по крайней необходимости. Не говоря ни слова, он выключил свет в коридоре — счетчик был общий — и прошел в комнату.

— Мне необходимо поговорить с тобой, — Лида поискала глазами пустое место на столе для своей сумочки из ярко-голубой клеенки, она любила яркие цвета. Стол был сплошь уставлен грязной посудой с засохшими остатками еды; Лида снова поморщилась, но ничего не сказала, села на одинокий стул посреди комнаты и оставила сумочку у себя на коленях. Горяев безучастно наблюдал за ней, она нашла его глаза и покраснела.

— Я пришла поговорить с тобой, Василий, — повторила Лида, и краска ярче проступила на ее щеках и шее. — Я была неправа, уклоняясь от разговора… видишь, я пришла.

— Да, я слушаю, — Горяев опустил глаза, потому что по его глазам она тотчас узнала о не только не прошедшей, но усилившейся любви к ней; если бы мог, он бы избил ее до полусмерти. — Я слушаю, — повторил он, так же безучастно, найдя какую-то видимую только ему точку в полу (хозяйка — жи́ла: дерет такие деньги за комнату и не может привести пол в порядок — одни щели).

— Знаешь, Василий, — тотчас сказала Лида, быстро, с болезненным оживлением. — Не надо притворства, оно никогда тебе не удавалось. У-у, как я ненавижу эту твою тихую гордость. В общем, так, Василий, прошу тебя забыть, что между нами было. Я виновата, не сумела справиться с собой, дала тебе привязаться, но мы ведь были честными друг перед другом, ведь так? Помнишь наш уговор — не связывать друг друга, ну помнишь?

И потому что Горяев молчал, по-прежнему безучастно рассматривая расшатанные половицы, она заговорила еще торопливей, проглатывая слова:

— Ну, в общем, понимаешь, я встретила человека, Вася, не сердись, ведь ты же все понимаешь, такого, как я хочу. Я его, может быть, даже люблю…

— Не надо, — с трудом выдавил он из себя. — Пожалуйста, без подробностей. Все и так ясно. Мы и без того можем понять друг друга, — сказал он, чувствуя, что его подхватил и понес куда-то мутный поток и он не в силах из него выбраться, хотя это было необходимо.

— Значит, все, да? — метнулось к нему просветленное лицо Лиды. — Я так боялась, я же знала, что ты не такой, как все.

Горяев отчетливо, как-то замедленно видел, как она сжимает сумочку в руке; сейчас она уйдет, думал он с тупой болью, появившейся где-то в висках.

— Только у меня одно условие, — сказал Горяев, совершенно не в силах остановить себя, и умолк, увидев совсем близко перед собой ее глаза, они почти жгли его и вдруг отпустили.

— Я подозревала, что ты подлец, но до такой степени… — прозвучал где-то в пустоте голос Лиды, и в следующую минуту он увидел ее уже возле двери и бросился к ней.

— Лида! Лида! Прости меня, я сам не знаю, что говорю, прости, — он прижался лицом к ее платью и почувствовал, что Лида беззвучно плачет; это было так неожиданно и непривычно, что он медленно поднялся с колен с какими-то озаренными глазами, в них было так много любви и нежности к ней, что Горяев почувствовал, что он в первый и, вероятно, единственный раз одержал победу и, если бы захотел, она осталась бы у него…

* * *

— Ну, так и что ж, — сказал Рогачев, старательно обкладывая костер. — Мало ли… Баба, она хоть какая цивильная, силу любит. Мало ли баб на свете, а ты к одной прилип, в том и беда.

— Нет, не то, — как-то вяло не согласился с ним Горяев. — Потом их у меня много было, баб, так, конечно, на случай. Ни к одной больше не прикипел. Они все одинаковы, бабе только надо сразу ее место указать. Что там, разве дело в них, бабы — второстепенное дело в жизни, частность, на них серое вещество тратить не стоит. Это я на первой по неопытности обжегся, потому в памяти и осталась, а вот целое, Рогачев, из рук выпускать нельзя, с самого начала, — с каким-то напряженным блеском в глазах подчеркнул Горяев.

Рогачев, с интересом слушавший, искоса взглянул на него и ничего не ответил, хотел бы он увидеть свою Таську рядом с Горяевым в этот момент. Верно, она бы ничего не сказала, но уж поглядеть бы поглядела на этого товарища. Не так он прост, под свое тощее брюхо целую продовольственную базу подстегивает, вот ведь как некоторые умеют.

— Ты, Рогачев, не слушаешь меня.

— Отчего же, почему ученого человека не послушать? Охотно, — отозвался Рогачев своим сильным, раскатистым голосом, неторопливо укладывая мешок; Горяев теперь неотрывно следил за его руками.

— Собираешься, Рогачев? — спросил наконец он. — А что, не хочешь пригласить в попутчики?

— Пора, брат, Горяев, наш митинг закрывать, гляди вон, поземка. Слов ты много наговорил, кругом да около, а бывалые люди недаром говорят: кто в солдатах не потопал, хорошим генералом не станет. Ты, может, повыше, чем в генералы, метишь, гляди, корень твой не выдержит, неглубоко торчит. — Остановившись взглядом на Горяеве, Рогачев помедлил, крупные, обветренные губы шевельнулись в усмешке. — Прощай покуда, а богатство свое при себе оставь, тебе нужнее. Тут уж на двоих никак не разложишь. У меня своя дорога, у тебя своя, вот и поступай, как знаешь. Достаточно я за тобой погонялся, было бы за кем. Вот тебе твой затвор, а я пошел, да и тебе то же самое советую.

Рогачев встал, достал из кармана затвор, отдал его Горяеву; тот взял молча, без всякого движения в лице; он, казалось, еще больше сгорбился у огня и не проявлял больше ни малейшего интереса к собравшемуся в обратный путь Рогачеву. И только когда тот приладил мешок и пробормотал неразборчивое что-то вроде «ну пошел», Горяев проводил его холодными глазами, но с места так и не стронулся.

7

Дня через три со значительно потощавшим мешком Рогачев выбрался на прямую дорогу к дому и шел по одному из верхних краев распадка, теперь всерьез поругивая в первую очередь себя, а затем и Горяева и удивляясь, как это могло с ним получиться. Глубокий, метра в полтора, снег (Рогачев определил это по верхушкам каменной березы, оставшимся сверху) плотно слежался, и лыжи оставляли на нем лишь едва приметные царапины, выбравшись наверх, Рогачев тут же попятился. Километрах в четырех от себя он увидел маленькую движущуюся точку среди раскаленной белизны; она медленно приближалась к гребню очередной возвышенности, и за ней в беспорядочном нагромождении высились острые, горящие под солнцем вершины Медвежьих сопок, на фоне чистого, густой синевы, неба они прорезались резко и неприступно, и Рогачева пробрала дрожь при мысли, что неделю назад он облазал их сверху донизу. Он, теперь по привычке к осторожности, укрывшись за валуном, стал наблюдать за движущейся точкой в белом пространстве и смотрел до рези в глазах, до тех самых пор, пока она не перевалила за гребень и не исчезла. Вполне вероятно, что это был кто-то другой, не Горяев, не мог же он опередить. И тут, встав, Рогачев едва удержался на ногах, белое пространство перед ним поплыло; он почувствовал судорожную звенящую пустоту в голове и медленно охватившую тело слабость; это был первый признак недоедания, усталости и сумасшедшей гонки. Он подумал, что ни разу не встретил живого следа, правда, он мог его и не заметить, охваченный одной мыслью, погоней, и твердо решил в первом же удобном месте остановиться засветло и попытать счастья, — в мешке его болталось несколько сухарей, но такое место он приметил лишь назавтра, в начинавшихся опять предгорьях Медвежьих сопок, поросших елью и лиственницей, и, не колеблясь, сбросил с себя легкий мешок с десятком сухарей и остатками крупы, которую он варил теперь по полгорсти в день. Нарубив молодых елок, он быстро слепил шалаш, заготовил дров на ночь и, проверив винтовку, стал обходить распадок за распадком, теперь он совершенно отбросил мысли о чужом; азарт погони увлек его слишком далеко, и он переоценил свои силы и не рассчитал продукты, нужно было что-то срочно предпринимать. Если бы он захотел сейчас вернуться домой, неделю на кипятке не выдержать, даже пустив в ход и еловый отвар. По прежнему своему опыту он знал, что предгорья Медвежьих сопок богаты зверьем, здесь спасались от стужи и находили пищу дикие олени, водились белка и соболь, раньше попадалось много коз, а иногда удавалось увидеть и снежных баранов; мысль о куске свежего теплого мяса его захватила, и в глазах опять потемнело, а потом слабость скоро прошла, и Рогачев двинулся дальше. Но надежды вскоре подтвердились, и если он, занятый раньше одним, ничего не замечал вокруг, то теперь он внимательно приглядывался, стараясь ничего не пропустить. Раза четыре тут пробегал соболь или куница, два раза ему попались старые оленьи лежки; он снял с камня клок шерсти и понюхал. Вымороженная, она ничем не пахла, но у Рогачева мучительно свело скулы, и он про себя выругался. Ветра по-прежнему не ощущалось, застывший, какой-то тяжелый воздух был заметен только в быстром движении. Рогачеву хотелось курить, но он боялся. Уже под вечер он заметил с гребня одного из распадков стиснутый со всех сторон высокими скалами небольшой островок старых раскидистых елей и решил наведаться туда, хотя для этого пришлось обогнуть нагромождения гольцов километра в полтора; он пересилил слабость и пошел, ему сейчас хотелось одного: вернуться к шалашу, напиться кипятку и лечь. Иссиня-темные изнанки лап, пригнувшиеся под тяжестью снега, издали тянули к себе намученные изнурительной белизной глаза; Рогачев не спешил показаться в открытую и шел стороной, в обход, под прикрытием стены можжевелевых зарослей, плотно забитых доверху снегом; дальше начиналось голое пространство, и он еще издали увидел на снегу темные неровные латки, здесь совсем недавно паслись олени, взрывали снег и доставали мох из-под твердого наста. Боясь поверить в свою удачу, таясь и стараясь не дышать, Рогачев продвинулся еще метров на двадцать и, выглянув из-за можжевельника, увидел их, около двух десятков, — старый бык с ветвистой тяжелой головой стоял чуть в стороне, словно застывшее изваяние, но стоял он к Рогачеву задом. Пересиливая волнение, Рогачев выбрал двухлетка, достававшего мох из-под снега, и, сосчитав до двадцати, чтобы успокоиться окончательно, бесшумно лег и, прицелившись, словно срастаясь с винтовкой, нажал на крючок. Выстрел хлопнул оглушительно звонко, и тотчас топот взметнувшегося, пронесшегося мимо стада, испуганный храп животных расколол тишину; Рогачев передернул затвор и в азарте лишь в последний момент удержал руку: в пятидесяти метрах от него на снегу, завалившись на бок, билось красивое сильное животное, высоко вскидывая голову и ноги. Проваливаясь в снегу, Рогачев подбежал к нему и, прижав голову оленя к земле, одним ударом охотничьего ножа перехватил горло, и сразу опьянел от теплого густого запаха крови, без сил опустился рядом на снег. Глаза оленя подернулись холодной пленкой, тело дрогнуло в последний раз. Рогачев, отдышавшись, огляделся; лучше места для дневки нельзя было себе представить, но времени до темноты оставалось мало, нужно успеть освежевать оленя, пока он не застыл, перетащить сюда сумку и прочий припас, устроиться на ночь; надо было спешить; Рогачев хрипло, с надсадом перевел дыхание — дышать становилось труднее; умело и ловко сняв шкуру, он выбросил внутренности, отделил окорока, несмотря на усталость и усилившийся мороз, ему хотелось сейчас петь, в желудке от запаха мяса начались спазмы. За работой он не заметил, как солнце скрылось за сопками, темнело здесь быстро, но еще оставалось время, чтобы сбегать на лыжах за спальным мешком и остальными вещами; возвращался Рогачев в темноте, в темноте и варил мясо. Заснул он окончательно счастливый, ему здорово повезло с оленем. Весь следующий день Рогачев только и делал, что ел и спал. Проснется, поест, заготовит дров и опять поскорее ныряет в нагретый спальный мешок. Он твердо назавтра решил возвращаться прямо домой, хотя пищи у него теперь было на две-три недели. Отоспавшись и чувствуя себя свежим и сильным, он открыл глаза; из предрассветной мглы, заполнявшей предгорья и распадки, он увидел далекое небо, и его цвет сразу встревожил Рогачева: в небе проступил неспокойный, беловатый оттенок; он быстро вскочил, разжег костер и стал готовиться в дорогу. Мясо он еще вчера разделил на порции и его розовато-льдистые кирпичи плотно уложил в мешок. Получалось тяжеловато: килограммов на тридцать, но он подобрал все до последнего кусочка; остатками сердца и печенки решил позавтракать, и скоро ароматный парок потянул от котелка.

Чуть погодя вершины сопок беспокойно зажглись от невидимого еще солнца, но их неровное, неспокойное сияние вызывало тревогу; торопливо приканчивая завтрак, Рогачев косился на сопки, и тревога его росла; мимо острых белых вершин проносились и гасли какие-то тяжелые, стремительные потоки; солнце, поднимаясь и отвоевывая новые пространства, казалось, пронизывало насквозь неестественным нестерпимым светом. Рогачев заметил, что мороз сильно сдал и дышать стало легче, но какая-то тяжесть нависала в воздухе. Н-да, допрыгался, с досадой сморщился Рогачев, еще и еще оглядывая сопки и небо, все одно к одному, кажется, прихватило.

Он оглядел удобный, защищенный почти со всех сторон еловый распадок, в котором ему удалось добыть оленя. С таким запасом пищи можно вполне переждать ненастье, хотя бы и здесь, ну три-четыре дня, ну пусть неделю-полторы. Правда, бывает и так, что всякие приметы обманывают; там, вверху, покрутится, покрутится, а до земли и не дойдет, или в сторону оттянет.

Да и потом, пока небо раскачается, верст сорок свободно отмахать можно. Рогачев решил идти; после сытной пищи и крепкого сна он чувствовал себя уверенным; раза два мелькнула мысль о Тасе, которая, видно, его заждалась. Пора, давно пора ему быть дома. Со стоявшей рядом ели сполз пласт снега, и в воздух облаком взлетела сухая снежная пыль. Ага, сказал Рогачев, значит, в самом деле стронулось, ну да ничего страшного, дорога знакома, через три дня он доберется до охотничьей избушки, а там и до дому рукой подать. В крайнем случае остановится на полдороге, слепить шалаш да заготовить дров не долго.

Рогачев стал приспосабливать за спину мешок с мясом, как вдруг, выпустив лямки, одним гибким движением схватил винтовку и, пятясь, почти втиснулся наугад за ствол большой ели, под которой недавно вытоптал снег, обламывая омертвевшие нижние ветви. Почти сразу же из зарослей можжевельника выдвинулся, с трудом переставляя лыжи, человек; Рогачев узнал его и поднял винтовку, но тотчас опустил ее; Горяев еле шел, последние метры до костра, крошечный подъем, он осилил, спотыкаясь, путаясь ногами и руками, тяжело опираясь на винтовку, как на костыли, и подтягивая грузно обвисшее тело. Он шел прямо на костер, не сводя глаз с котелка, стоявшего рядом, на земле, Рогачев не успел выплеснуть из него воду, в которой варил сердце и печенку. Дотащившись до костра, Горяев упал на колени, схватил котелок и, задыхаясь, кашляя, стал пить; стоя там же под елью, Рогачев видел его исхудавшие, дрожащие руки, воспаленные, с блеском, глаза, обтянутое, казалось, одной кожей, заросшее до самых глаз лицо, судорожно ходивший кадык; Горяев пил со стоном, захлебываясь.

Рогачев вышел из-под ели и остановился в двух шагах от Горяева, а тот все пил, высасывая из котелка последние капли. Мешок за его спиной, схваченный лямками на груди, мешал; винтовка валялась рядом; Рогачев ногой отодвинул винтовку Горяева в сторону, тот даже не пошевелился. Теперь Рогачев мог хорошо разглядеть его. Отставив в сторону опорожненный котелок, Горяев, грузно обмякнув, сидел на коленях, не в силах шевельнуться и только чувствуя, как начинает от тепла отходить и болеть лицо, обмороженное на лбу и с правой стороны; распухшие и потрескавшиеся губы тоже зашлись; Горяев осторожно потрогал их, покосился на Рогачева, который не очень-то дружелюбно глядел в этот момент на неожиданного гостя; Горяев, устраиваясь удобнее, равнодушно закрыл глаза, с наслаждением ощущал в желудке сытую теплоту, медленно расходящуюся по всему телу; неудержимо хотелось спать. Рогачев сел по другую сторону костра, тревожно прислушиваясь к менявшейся погоде; вершины сопок были теперь в постоянном беспокойном переменчивом движении, и Рогачев внутренним чутьем слышал их непрерывный, тревожный звон, упругой, яростной струей льющийся с вершин; до старых елей, с которых теперь то и дело с шумом срывался снег, этот звон дошел раньше, и они хлопотливо оживали от долгого зимнего оцепенения; готовилось что-то грозное, неостановимое. Рогачев (в который раз уж!) сжался перед мощью солнечного, пронизанного исполинской силой пространства. «Га-ах!» — еще с одной ели на глазах у Рогачева ополз снег, и она стремительно рванулась в небо освобожденной хвоей.

Можно бросить этого непрошеного спутника и уйти, думал Рогачев, оставить ему еды, отсидится, но он знал, что не сделает этого; с любопытством наблюдая за человеком, который хотел его убить и наверняка бы убил, если бы не промашка, и который вторично оказывается в зависимом от него положении, Рогачев не знал, как поступить дальше; он подошел к Горяеву и присел с ним рядом на корточки, разглядывая его сухое, почерневшее от мороза лицо, заросшее иссиня-черной щетиной.

— Она меня одолела, — сказал Горяев совершенно ясно, не отрывая пристального взгляда от догорающих, подернутых тончайшим седоватым пеплом углей.

— Кто? — от неожиданности Рогачев слегка отодвинулся.

— Она, — все так же осознанно и убежденно повторил Горяев, и Рогачев понял. — Конечно… теперь совершенно все одно, делай что хочешь.

Рогачев ничего не ответил, медленно поднял глаза к вершинам сопок, и Горяев снова забылся в дремоте; Рогачев подбросил в костер немного сучьев, огляделся, наметил подходящее место и, не обращая внимания на Горяева, стал быстро делать шалаш, рубить кусты и молодые ели; он двигался собранно, скупо размеряя движения и поглядывая на сопки, вокруг вершин которых все гуще струились белые, взвихренные потоки. Наладив шалаш и настлав в него еловых лап, Рогачев взялся готовить дрова, складывая их рядом с шалашом, и возился с этим делом долго. Заметно потемнело. Рогачев перенес в шалаш мешок с мясом, собрал все кости, с которых днем раньше обрезал мясо, сложил их на замерзшую оленью шкуру вместе с головой и все это переволок к шалашу, кстати, и голову привалил коряжиной у входа, а шкуру размял и расстелил в шалаше поверх еловых лап, мехом вверх. Затем разложил у входа в шалаш небольшой костер, на четырех высоких кольях сделал над ним навес — защиту от снега, тоже из еловых лап и куска брезента, который всегда носил с собой. Колья крепил он уже под сильными порывами ветра.

Теперь высоко в сопках отчетливо слышался тяжелый непрерывный гул; небо потемнело и снизилось, солнце с трудом пробивалось сквозь красновато-серую мглу; старые ели под напором ветра глухо заговорили. Горяев очнулся. Рогачев подошел к нему и, с невольной усмешкой глядя в его встревоженные, ждущие глаза, помолчал.

— Ну что, снайпер, — сказал он наконец, — вставай, что ли? Тут рядом шалаш тебе приготовлен и постель постелена. Может, еще шашлык закажешь?

Горяева совсем развезло; Рогачев перетащил его к шалашу, перенес туда же его лыжи с винтовкой; ему противно было прикасаться к Горяеву, но тот неотступно следил за ним теми же ждущими, светлыми и благодарными глазами. Рогачев даже сплюнул и про себя потихоньку выругался. Поставив варить мясо, он подумал, что надо бы посмотреть, что у Горяева с ногами, но тот точно почувствовал и стал жаловаться на рези в желудке — последние три дня он ничего не ел, а с ногами ничего, с ногами ему повезло, вот только лицо и руки прихватило, а с ногами ничего, унты у него крепкие, невыношенные.

— У тебя деньга хорошая, — сказал ему в ответ на это Рогачев. — Вот тебе бы сейчас в ресторан, бульончику из благородной птицы — для желудка оно полезно, — Рогачев поставил перед Горяевым кружку с кипятком.

— Ну бей, добивай, твоя взяла, — Горяев попробовал подтянуть ближе свой мешок, в распухших пальцах появилась боль, и он бросил лямки. — Она меня одолела. Если даже бросишь, уйдешь один, никто не узнает, не осудит, и первый я, твоя взяла.

— Дурак, — брезгливо сплюнул Рогачев.

— Меня дым от твоего костра спас, а это что, — Горяев снова пихнул мешок, — бумага. Нет, ты не поймешь, я боялся не успеть. Ну, думаю, пока доберусь, его и след простынет. Ногами двигаю — и ни с места, у меня всего несколько сухарей оставалось… На день, на два, иду и шатаюсь… Когда я тебя увидел, мне на колени хотелось стать, как перед господом богом. Да нет, нет, не то подумал… я человека увидел. Да разве ты поймешь, здоровый индивидуум, ты только не обижайся. Оно, — Горяев поднял черный корявый палец, прислушиваясь к грохотавшей тайге, как будто ворочавшей огромные валуны. — Слышишь, теперь вот грохочет, подает голос, а то ведь в ушах звенело от тишины, хоть ты лопни, даже сучок не треснет. Не-ет, неспроста это, попомнишь мое слово, неспроста! — Горяев погрозил кому-то темным скрюченным пальцем.

Рогачев по-прежнему ничего не отвечал, помешивая деревянной ложкой в котелке, он сам ее вырезал и с ней не расставался. Он любил работать с деревом, это передалось ему от отца, смоленского плотника и кровельщика. Тася любила его фигурки, которые он вырезал из мягкой ели, и уставляла ими подоконники. Как она там, Тася, задумчиво и растроганно подумал Рогачев о жене, и дров нарубить ей сейчас некому, а вдруг она еще слаба после больницы, наверняка слаба, а он здесь прохлаждается, байки слушает да еще под пулю чуть не попал. Расскажи кому, так ведь не поверят, на смех поднимут.

Горяев тоже затих, пригрелся в теплом сытном воздухе, откинулся назад и лежал, не шевелясь, лишь обмороженные ноздри его дергались от запаха варившегося мяса. По распадку с елями и шалашу в это время ударил, словно рухнул обвал, бешеный порыв ветра, выдувая из-под котелка пламя, и тотчас сплошная белая муть закрыла небо и землю; Рогачев высунул голову из укрытия и торопливо подался назад. Ревущая белая мгла валом рушилась с сопок; Рогачев, закрыв голову брезентом, опять высунулся из шалаша, отворачивая лицо от режущего снега, как мог, защитил еще костер, поправил навес, колья были укреплены надежно, недаром он над ними трудился, и, прихватив котелок, полузасыпанный золой, разделил дымящееся мясо на две части.

— Ешь, — сказал он, положив перед Горяевым горячее мясо. — Смотри, не сразу, не жадничай, здесь докторов нет, и скоро не предвидится. Сначала самую малость съешь, часа через два — еще. Черт, как продувает… Ну, ничего, снегом забьет, теплее станет, отлежимся. Ешь, ешь, кипяток сейчас поспеет. С мясом обязательно пить надо.

Горяев съел небольшой кусок сочного, теплого мяса, и, хотя ему неудержимо хотелось еще, он пересилил себя, замотал оставшееся мясо в шарф, чтобы оно не замерзло, зажал его под мышку и лег навзничь, закрыв глаза; болевые спазмы в желудке усилились. Горяев вспомнил слова Рогачева о докторах. Да, в два счета согнешься здесь. И что? Что сделают килограммы этих бесполезных бумажек в мешке? Только костер ими подправить. И, странное дело, Горяеву мучительно захотелось, чтобы непогода никогда не кончилась, остаться здесь насовсем, принимать теплую, дымящуюся пищу из рук этого человека, имя которого он даже не помнил. Дома Горяева никто не ждал… Ну вот, и кончилось, думал Горяев расслабленно в полусне. Оказывается, одиночество всего хуже, не надо ни денег, ни счастья, ни карьеры, все тонет в этой кромешной белой тьме, сколько таких заблудших, потерянных душ нашло свое успокоение в этой бесконечной ненасытной ледяной могиле. А она, эта прорва, тянет к себе, засасывает звенящей тишиной и начинает потом вот так неистовствовать и бушевать, когда жертва от нее уходит. А человеку немного надо. Чуть-чуть тепла и дымящийся кусок мяса в руках пусть даже незнакомого человека. Горяеву, как когда-то в далеком забытом детстве, не хотелось думать ни о чем дурном, помнить ничего дурного, пусть даже совершенного им. Вот он поел немного и счастлив, и рад чужому человеку, возившемуся с костром, рад шалашу, укрывшему его от неминуемой смерти; вон как воет и дрожит вокруг, опоздай он на четверть часа, и для него бы все кончилось.

Горяев открыл глаза, судорожно приподнял голову; ему показалось, что он совершенно один, а остальное он просто придумал; он увидел Рогачева, по-прежнему копавшегося с огнем (костер задувало), и успокоился, опять закрыл глаза, в глазах металась белая мгла; о чем бы он ни начинал думать, совсем постороннем, стараясь обмануть ее, она упорно возвращалась. В затишье все сильнее болело обмороженное лицо; Горяев осторожно, кончиками пальцев притрагивался к обмороженным местам, усиливая боль, и был счастлив. Он чувствовал присутствие Рогачева.

— Вот сейчас вода закипит, сала немного растоплю, помажешься, — услышал он голос Рогачева, и лицо его дернулось, его бы сейчас под пулей не заставили взглянуть в глаза человеку, которого он хотел убить и должен был убить.

— Что творится! — опять сказал Рогачев весело и возбужденно. — Тьма, хорошо, шалаш в затишке, ветер сюда почти не доходит, один снег валом валит. Ну, ладно, сейчас кипяточку перехватим, можно будет и поспать. Завалит нас сейчас, как медведей в берлоге, ни в жизнь никто не отыщет, зато и теплей станет. — Рогачев необычно для себя разговорился, не ожидая ответа собеседника, приятно было самому слышать свой голос, за неделю-то намолчался.

8

Зверь был необычный, черный и лохматый, с медвежьей головой и мягкими лапами, он не рычал, не кусался, он молча наползал на Горяева, и тот сквозь плотный свалявшийся слой шерсти чувствовал руками его горячую душную плоть; когда зверь вплотную приближал свою пасть, Горяева начинало тошнить от его шумного влажного дыхания, и он, открывая глаза, постепенно приходил в себя, но жар снова усиливался, и он впадал в забытье и начинал бредить. Зверь снова наползал на него, наваливался и давил. Рогачев, сонно кряхтя и бормоча себе под нос ругательства, вылезал из мешка и давал ему напиться, клал ладонь на лоб Горяева. «Вот поднесла нелегкая, рассказать кому, обхохочешься. Сестра милосердия, да и только».

Снежная буря не прекращалась третьи сутки, и Горяев то лежал неподвижно, то начинал метаться и вскрикивать в своем мешке, отбиваясь от кого-то. На четвертые сутки ему полегчало. Два раза в сутки Рогачев варил мясо и грел кипяток; они почти не разговаривали, но как-то привыкли друг к другу; Рогачев за хозяйственными заботами не думал о том, что станет делать, когда буря стихнет и им нужно будет расходиться. Мешок с деньгами лежал в шалаше, в головах у Горяева, и о нем, кажется, забыли, но это было не так. Рогачев ловил себя на мысли, что его давит вроде бы беспричинное беспокойство; от такого количества денег исходила какая-то неприятная тягостная сила, Рогачев даже хотел выставить их из шалаша, но, подумав о том, что Горяев расценит это совсем наоборот, оставил на месте; на четвертые сутки Горяев совсем отошел и делал попытки заговорить. Рогачев не отзывался; оба чувствовали, что им невозможно быть дольше рядом, если они так же будут молчать; Рогачев думал об этом и все время старался отвлечься воспоминаниями о прошлом; особенно часто ему вспоминалось почему-то, как он впервые увиделся с Тасей, и это было ему приятно; он опять и опять припоминал, как три года назад, после развода с Настей, пошел на сплав и была веселая, тяжелая работа от зари до зари, просторная и быстрая река, солнце и комары. Было приятно вспоминать о тепле, и хоть ему не совсем тогда повезло, все равно приятно. На сплаве со всяким может случиться, да и сколько он там пролежал? Дней десять, все засохло, сейчас только к сильной непогоде помятое тогда колено постанывает, да и то меньше и меньше. А потом что ж, потом он Тасю увидел, а как увидел, так и почуял по-звериному сильно и глубоко, что вот она, его доля и петля, и никуда от нее не денешься.

9

Рогачева тогда встретили весело, и его друг Семен Волобуев сразу же выложил, что наряды закрыты хорошо, есть и прогрессивка, и премиальные будут.

— Завтра-послезавтра обещают деньги. Ты как раз вовремя подоспел, в самую точку. Ты как, наличными или через почту?

Рогачев пожал плечами.

— А ты, Семен?

— Да мы с Колькой решили наличными. Чего там путаться, что-то около пяти тысчонок, — Семен покосился на хозяйку, хлопотавшую над столом тут же в комнате, и Рогачев отметил про себя, что очень часто внимание Семена сосредоточивается на хозяйке; все трое они были тогда холосты — Семен Волобуев, Колька Афанасьев и он. Рогачев уважал Семена, его всегда удивляли в Волобуеве природная сметка и ровность характера и вот эта неосознанная и неизвестно откуда берущаяся уверенность в себе — человек говорит о пяти тысячах, словно о пятидесяти копейках и словно они ему ничего не стоят и не он за них десятки раз висел на волоске от смерти.

Хозяйка, в летах, крепкая (она напоминала Рогачеву кряжистую, здоровую березу ранней осенью, когда листья на ней еще целы и еще зеленые, даже темноватые кое-где от избытка сил, только вот именно этот оттенок избытка и наводит на грустные мысли о зиме), накрыла по просьбе Семена стол, и на нем появились маринованные грибы, сало желтыми ломтями, вареное мясо краба и маленькие, длиной в ладонь, жирные копченые рыбки, которых хозяйка ласково называла «окуньки» с припаданием на первую букву.

— Сейчас Колька прибежит, — сказал Семен, выкатывая откуда-то из-под стула большой резиновый мяч, расписанный розовыми облаками и белыми стрелами.

— Чудо, — сказал Рогачев. — А где Колька?

— Да рядом, в соседях. Ты бы, Сонь, сходила за ним, а? — ласково попросил Семен, и Рогачев еще раз отметил, что тут далеко не все в порядке.

— Схожу, слыхала, — сказала хозяйка и сразу же вышла.

Семен проводил ее взглядом, толкнул мяч носком сапога, поглядел на Рогачева.

— Одна баба живет. Мужик рыбак был, в прошлом году утоп. Я их давно знаю. Хорошая баба, а вот поди тебе — утоп. А жиличка у нее еще лучше. Сейчас с работы придет. Тоже из наших краев. А мать твоя жива?

— Померла, — сказал Рогачев, хотя видел, что спрашивает его Семен только ради приличия и что на самом деле ему хочется поговорить об этой самой бабе, у которой прошлым годом утоп мужик.

— Старая будет?

— Сейчас бы шестьдесят один был… Я ее плохо помню… вот лицо да руки, это как вчера.

— Все там будем, тут уж ничего не попишешь, — сказал Семен, задумываясь. — Поедешь, значит, после договора домой?

— Поеду.

— Так. Остаться, значит, не желаешь? А что тебе там, дома, а? Семьи у тебя сейчас нет… Нет или скрываешь?

— Долго ли завести, — ушел Рогачев от ответа. — Дело нехитрое.

Семен поглядел на Рогачева остро, вприщур и тихо, как-то про себя, повторил:

— Оно дело, конечно, нехитрое, да ведь и без него — как? А я бы на твоем месте еще подумал, Иван, еще бы один срок оттрубил. Тебе еще есть время, обдомоводиться успеешь.

Он глядел на Рогачева с грустью, и от этого тот смущался. Можно ли было спрашивать об этом, поедет или нет? Да он не поедет, а полетит.

— Можно ведь и на год еще продлить, ты смотри, Иван.

— Ладно, Семен, погляжу, мне и без того еще почти год, — Рогачев больше ничего не сказал, покосился на стол, ему хотелось есть с дороги, настроение было веселое и легкое. Давно ему не было так хорошо, как здесь, в жарко натопленной комнате с веселыми солнечными бликами на полу.

В это время в коридоре послышались голоса, шаги. Колька Афанасьев широко распахнул дверь — он, видно, только что встал с постели. За ним вошла хозяйка и еще женщина, помоложе, и Рогачев заметил ее мгновенный тревожный взгляд, брошенный на него еще из двери, и вот в этот момент от карих, широко распахнувшихся ему навстречу глаз и дрогнуло у Рогачева где-то в самой глубине, и он больше ни на минуту не мог забыть этого своего ощущения.

— Заждались? — засмеялась хозяйка, проворно снимая с полок у плиты какие-то банки и расставляя их по столу; Рогачев не верил своим глазам: бутылки на столе не было.

— Подожди, подожди, — сказал Волобуев, перехватывая его удивленный взгляд, и поднял глаза на Кольку: — А ты что один?

— Настя на работе, записку оставила. У нее сегодня, оказывается, смена. Проснулся, шарю возле, нету. Да опять заснул. Хорошо вот, Софья Ильинична разбудила, до вечера бы проспал.

Колька говорил и глядел на Рогачева, он хотел, чтобы все понимали, почему он так долго спал, и это желание до того было откровенным, что все действительно понимали, почему он так долго спал, и Колька это видел.

— Вот съезжу, рассчитаюсь да и сюда. Хватит голышом перекатываться, обрастать надо мхом-травой, надоело.

— Решил, значит?

— Решил, Семен. А чего ждать? Баба хорошая, здоровая. Чего-то я к ней сразу прилип, — Колька застеснялся своих последних слов, и Волобуев стал улыбаться.

— Рассчитываться-то зачем, по правилам она должна. Не муж к жене, а жена к мужу — давний закон.

— Работы и здесь хватит. Ты чего, Иван, стоишь, не садишься?

Рогачев подошел, сел рядом; Волобуев следил за ним своими маленькими ясными глазками. Он терпеливо ждал, когда все рассядутся и когда освободится хлопотавшая хозяйка.

— Садись, Сонь, — не выдержал он, и она послушно села рядом с ним на табуретку, откинула светлую прядку волос со лба.

— За возвращение Ванькино надо бы? — спросил Колька Афанасьев.

— Ничего, потерпишь до денег.

— Я потерплю… Ну, с богом!

Вкусная еда на пустой желудок сразу ударила в голову, но Рогачев подумал, что все-таки здорово ослаб в больнице, ноги стали словно из ваты.

Софья Ильинична, еще больше помолодевшая и разрумянившаяся от плиты, налила настоящие щи из свежей капусты и положила в них большие куски оленины; Рогачев жадно втянул в себя вкусный запах жареного лука, мяса и придвинул тарелку. Он опорожнил ее дважды и не мог понять, в чем секрет, — это были щи невероятно вкусные, и чем больше он их ел, тем больше хотелось, хотя в поясе становилось все туже и дышать было трудно. Какой-то незнакомый ему запах так и тянул к себе, он отодвинулся от стола, смущенный своим обжорством, и больше для Таси, сидевшей тут же, на краешке стула, и осторожно хлебавшей те же щи, сказал:

— Чу-удо!

Софья Ильинична засмеялась, довольная, оказалось, все они наблюдали за Рогачевым.

— Тут грибки пережаренные да морской капусты чуток, — сказала хозяйка. — У нас все так варят. А мясо чего ж, не нравится?

— Не могу больше, лопну.

— Не лопнешь, — пообещал Колька, придвигая к нему налитый до краев стакан холодного, ледяного кваса. — Я вначале тоже объедался, здешние бабы умеют. Вот еще подожди, крабов тебе надо попробовать, здесь их тоже по-особому варят, с кожурой проглотишь. Да только после этого…

— Ну, ну, — Софья Ильинична шутливо повысила голос; Колька наклонился и зашептал, дыша в ухо, Рогачев отодвинулся.

— Кончай свою бодягу, — недовольно остановил его Волобуев; голос Кольки никак не мог перейти на шепот, и все хорошо слышали то, что он говорил:

— И не пьянеешь от такой закуски, вот чудо! Ну, попей кваску.

Рогачев отпил квасу и придвинул к себе оленину, и все они были рады, что он хорошо ел, что они могут сделать приятное, особенно — хозяйка. Оленина была сварена, видать, с какими-то травами, была сочна, и от нее неуловимо пахло ароматом весенней тайги; Рогачеву вспомнились дикие распадки сопок в цветущем разнотравье, где он побывал прошлой весной, увязавшись с геологами на неделю.

Хотя их за столом было пятеро, шум стоял большой. Колька Афанасьев порывался что-то рассказать, его не слушали, и он внезапно загрустил и вспомнил, как в прошлом году на сплаве погиб его старый дружок. Волобуев сразу нахмурился, а Софья Ильинична стала толкать Кольку в бок, и, махнув рукой, он пошел к двери. Его не удерживали, тут каждый делал, что хотел. Рогачев заметил, что Софья Ильинична глядит на Волобуева с нежностью, с той бабьей нежностью, которую невозможно упрятать ни шуткой, ни резковатым словом, и порадовался за него: простым глазом видно, что тут хорошо и жизнь его будет лучше, чем была до сих пор, и Васятке его будет хорошо; Рогачеву определенно нравилась Софья Ильинична, в ней была какая-то домовитость и чистота, но, по правде сказать, его больше занимала Тася, просидевшая весь обед без единого слова, а потом, когда мужчины встали, собравшая посуду и унесшая ее мыть.

— Она у вас всегда такая? — спросил Рогачев у хозяйки, и Софья Ильинична, не сдерживая голос, засмеялась.

— А ты не смотри, не смотри! — сказала она. — Тихий огонек — он хоть и не горяч, зато долог, в нем своя особица. Как привыкнешь, так уж и не оторвешься.

* * *

Рогачев перечистил котелок, ножи и кружки, больше чистить было нечего, винтовку за эти долгие дни он тоже не один раз разобрал, вычистил и собрал, он стал думать, как, переждав бурю, вернется домой и его встретит Таська, здоровая и веселая, и как он позовет своих друзей, Волобуева Семку и Афанасьева Кольку с женами, и они посидят хорошенько вечером, он им расскажет все, вот рты-то раскроют, да ведь не поверят. А потом… Об этом «потом» Рогачев старался не думать, чтобы не расстраиваться, очень долгим еще было возвращение.

— Не могу, — неожиданно сказал Горяев и, высунувшись до половины из мешка, сел. — Не могу я, не могу. Остаться одному, ни за что. Делай что хочешь, не уйду.

— Не можешь — не надо, никто тебя не гонит, — сказал Рогачев, с жалостью разглядывая три оставшиеся в пачке помятые сигареты; наконец он решился, бережно разорвал одну из них пополам и закурил. — Как хочешь, а быть с тобой не очень весело.

— Понимаю, — торопливо согласился Горяев. — Понимаю, ладно, спасибо и на этом. Пойми, никого у меня, один как перст божий, сам виноват, конечно. Послушай, — попросил он, — ты меня уважать, конечно, не обязан… Но все-таки, если можешь, забудь тот случай. Не знаю, как вышло. Нет, ты сейчас ничего не говори. Понимаешь, когда я увидел эту кучу денег, какое-то затмение на меня нашло, не знаю, что со мной было… Мне все время казалось, что я не на своем месте в жизни, все ждал свой единственный шанс, случай, мне сорок, а я до сих пор не женат, почему, ты думаешь? Из-за той истории, что я тебе рассказал? Нет, это лишь начало, повод… во мне червь какой-то разросся и гложет, я не так жить хотел, вверху жить хотел! И никогда не получалось, смешнее клерка с претензиями ничего не может быть… И сразу столько денег!

Рогачев, вначале делавший вид, что не обращает внимания на слова Горяева, отбросил сучок, который он обстругал ножом, стараясь придать ему вид старичка-лесовика; пожалуй, в нем пробудилось нечто вроде сочувствия к Горяеву, он в чем-то мог и понять его, ведь какие-то отголоски своих мыслей и настроений чувствовал Рогачев в словах Горяева, и ему было и стыдно, и неловко, и хотелось прекратить эту внезапную исповедь.

— Ребят жалко, — сказал он задумчиво, в неподвижных зрачках его плясали крохотные отблески огня. — Пропали ни за что. На войне бы — не обидно. А за этот мусор. Ждут ведь их небось, надеются, все глаза проглядели… — Рогачев осекся. Его тоже ждали и выплакали небось все глаза, Таська небось почернела, леспромхоз на ноги подняла, а все из-за его дурной затеи — решил хлопец прогуляться в тайгу за соболишком. Ах, едрена-феня, нескладно все получилось…

Ему в сердцах хотелось напомнить Горяеву, что бросил он летчиков не по-людски, незахороненными; но, взглянув на съежившегося крючком Горяева, почему-то промолчал и тщательно запрятал остаток притушенного окурка (потом можно будет размять и сделать самокрутку). Из-за жирной и обильной еды Рогачев за ночь несколько раз вставал пить воду и прислушивался, в реве бури теперь ясно различались пустоты и провалы; открыв еще раз глаза ближе к утру, он замер. Он сразу понял, что Горяев не спит, и сам затаился; Горяев ворочался и трудно, шумно вздыхал. «Зачем? Зачем?» — услышал Рогачев совсем рядом и от неожиданности едва не отозвался, тут же не без доли злорадства перевернулся на другой бок и заснул и, как ему показалось, опять почти сразу проснулся от необычного ощущения: было тихо, было так тихо, что он тут же бесцеремонно растолкал Горяева, и они несколько минут вслушивались, почти оглушенные.

Выбравшись наверх (их завалило снегом вместе с шалашом и с навесом над костром), они увидели нетронутое девственное пространство, мягкий молодой снег отдавал чистейшим перламутром, и взошедшее солнце холодно играло в пустынном небе; буря неузнаваемо изменила местность, и прежде, чем выбрать направление, Рогачев долго всматривался, недовольно крякал и прикидывал.

В это время Горяев безучастно ждал, стоя позади и сердцем ощущая в этот момент зыбкость и ненадежность своего присутствия в жизни и в то же время испытывая сильное желание ошеломить, озадачить добродушного, здорового человека, делившего рядом припасы, но не знал, как это сделать, и ничего придумать не мог. Он обреченно следил за Рогачевым, строго делившим припасы на две равные части; затем Рогачев уложил свой мешок, присел на корточки у догоравшего костра.

— Ну вот, — сказал он неопределенно. — Прощай, Горяев Василий, в гости не приглашаю, не обижайся. Дойти ты теперь дойдешь, я тебе мяса отполовинил. Прощай.

— Иван, послушай, — Горяев проворно достал откуда-то из-за спины туго набитый, видимо, заранее приготовленный большой кожаный кисет, бросил его к ногам Рогачева. — Освободи меня от них, ради всего святого!

— Ты Ваньку-то не валяй, Горяев, — строго и отчужденно сказал Рогачев, застегивая ремни рюкзака. — Сам себя нагрузил, сам и освобождайся, ишь привыкли к костылям! Нагадил — убирай за собой сам. Никто тебе ничего не должен. — Приладив винтовку, Рогачев встал на лыжи и, не оглядываясь, не взглянул на кисет, скользнул вниз с белого склона; и с вершин сопок еще доносился легкий гул; тишина после бури не успела устояться.

— Эй, Рогачев, подожди! — запоздало попытался остановить его Горяев, но Рогачев больше не оглянулся; ему наконец просторно стало на душе от своего решения все бросить и идти прямо домой; что мог, он сделал, а остальное не его дело, на это есть суд и милиция, а ему за эту муру памятника не поставят, а времени уйму потерял.

Весело поглядывая кругом и радуясь обновленному бурей миру, он бежал скоро и ловко, потому что путь шел под уклон. Он отлежался за эти дни и набрался сил, и теперь ничего не было страшно: четыре дня ходу пустяк для него, ну, за то, что припоздает на несколько дней, начальство отругает, на том и сойдет. Правда, еще от собственного домашнего начальства, от Таськи, здорово достанется, вот уж покричит так покричит, душу отведет, думал он с удовольствием, видя перед собой возмущенное лицо жены; сейчас всякое воспоминание о доме было ему приятно. Лыжи скользили по синеватому, словно подсвеченному изнутри снегу легко и свободно, и Рогачев, отдавшись ровному движению, часа два шел не останавливаясь. Он оглянулся у подножия сопок и остановился. Он увидел на ослепительно сияющем склоне темную точку, движущуюся по его следу. Вот сволочь, подумал Рогачев беззлобно.

Рогачев подумал было остановиться и дождаться Горяева, затем, после небольшого раздумья, пошел дальше; в конце концов он не мог запретить Горяеву идти, куда ему хочется, он лишь испытывал какую-то связанность от непрерывного ощущения другого, постороннего человека, неотрывно идущего по следу, как ни странно — уже не казавшегося ему чужим.

Его все гуще охватывала со всех сторон неподвижная, белая тайга; деревья, заваленные снегом, все-таки были живыми, и Рогачев чувствовал их ждущую, притаившуюся до поры жизнь; и от этого ощущения, почти ясного ощущения запаха теплой земли и зелени, в него опять начинало закрадываться смутное беспокойство.

Солнце низилось, от деревьев бежали, удлинялись размытые тени; еще один день кончался, и нужно было выбирать место ночлега.

СЕВЕРНЫЕ РАССКАЗЫ

ЦЕНА ХЛЕБА

Жарко полыхает костер, вокруг которого собрались на обед лесорубы. Сушатся на колышках мокрые рукавицы, жарится на прутиках домашнее сало, греются выставленные поближе к огню бутылки с молоком. Шипят на углях, в сторонке от костра, вскрытые банки консервов.

Это была дружная, хорошо сработавшаяся бригада. Не смолкал оживленный разговор. Слышались то добродушные, то колкие шутки, раздавался хохот, и костер, просевший до земли, весело потрескивал.

На этот раз шутки чаще всего относились к Ваньке Громову, рыжеватому парню лет двадцати, с озорными зелеными глазами. Подшучивали над его недавним сватовством к молоденькой учительнице местной школы.

Громов прислушивался и, щурясь на огонь, посмеивался. С обедом он управился раньше всех и теперь отламывал от ломтя хлеба маленькие кусочки и швырял их в огонь. Пожилой моторист Меркулов, сидевший с ним рядом, некоторое время наблюдал за руками парня, затем сердито сказал:

— Что хлебом соришь? Навоз это тебе, что ль?

— Велика ценность — хлеба кусок, — не поворачивая головы, бездумно отозвался Громов. — Хлеба у нас навалом — хоть Игрень пруди.

Есть в жизни такие мгновения, будто ничего особенного не происходит, однако каждый чувствует — произошло: очень важное, неподвластное словам. Эти моменты придают жизни остроту. Человек как бы освещается и предстает совершенно иным, чем до этого казался.

Вот и сейчас. Все перестали жевать и с удивлением уставились на темнолицего, кареглазого Петровича. Знали Меркулова незаметным, молчаливым человеком. Какая муха его укусила?

Громов повернул голову, встретил взгляд моториста, и сразу в глазах парня погасли смешливые искорки.

— Ты что это, Петрович?

— Ничего… Просто хочу рассказать тебе, щенок, про кусок хлеба. Вот такой, как у тебя в руках. Может, трошки больше.

— А-а… — протянул Громов, пытаясь спрятать неловкой улыбкой свое смущение перед другими и особенно перед молоденькой бракершей, сидевшей напротив.

Но на него никто больше не обращал внимания. С любопытством смотрели на Меркулова, и многие про себя усмехались: Петрович рассказывать будет! Тот самый, что больше десятка слов кряду не говаривал, даже при выдвижении его кандидатуры в депутаты районного Совета. Сейчас взмахнет, как обычно, рукой и отправится на деляну.

Петрович, успокаиваясь, глядел на пляшущие языки пламени. Отсвечивая в глазах, они придавали сосредоточенному, всегда чуть печальному взгляду моториста что-то новое. Некоторые тоже стали глядеть в костер, словно пытаясь понять, что увидел моторист в пламени. Но вот Меркулов заговорил, лица слушателей стали серьезными.

Случилось это давно, семнадцать лет назад. Низко над землей ползли в сторону Балтийского моря холодные, разбухшие от сырости тучи. Чужие тучи, как и та земля, над которой они проползли. Все кругом было чужое…

— Генка, — спросил Меркулов, с тоской глядя на тучи, почти наползавшие в овраг, — куда же мы все-таки забрели?

Тот, плотнее запахивая на себе шинель с отметинами споротых концлагерных нашивок, промолчал.

Вечерело. Сосны сыпали в овраг ржавую мертвую хвою.

— А у нас в Ясновске теперь снег, — сказал вдруг Генка Петров. — Белый-белый, как сахар.

Меркулов вздохнул. Генка чудак, всегда что-нибудь выдумает. Это у него от рождения, мать смолоду артисткой была. Снег и сахар. Снег холодный, как смерть, а сахар…

Меркулов беспокойно задвигался, чувствуя мучительные спазмы в желудке и тошноту, подступавшую к горлу. И вслед за тем тоненько-тоненько зазвенело в ушах и перед глазами качнулся песчаный склон оврага, покрытый кое-где темной, тоже мертвой травой.

— Черт, — сказал Меркулов, встряхивая головой.

Тошнота прошла, и радужные круги исчезли. Но мысли о еде, возникшие при упоминании о сахаре, не проходили.

— Как ты думаешь, — спросил Меркулов товарища, — может, это уже Польша?

Задумчиво пожевывая травинку, Генка обронил:

— Нет, рано. Еще Пруссия. Дней через пять.

Над ними громко и часто застучал дятел. Они вздрогнули, и Меркулов сунул руку в карман шинели, где у него хранился тупой клец от бороны.

— Дятел, — с облегчением сказал Генка, приваливаясь к обрыву.

Меркулов нервно рассмеялся:

— Черт. У меня в башке все перепуталось. Бредем, бредем… Вдруг куда к испанцам забредем?

Черные, потрескавшиеся губы Генки упрямо сжались. Сузились глубоко запавшие глаза.

— Мы идем на восток, — сердито сказал он. — Там Россия. Скоро стемнеет, и можно будет идти.

— Да, скоро стемнеет, — тихо отозвался Меркулов. — Но если нас поймают, мы угодим на полигон для тренировки овчарок.

— Молчи! — зло оборвал его Генка. — Дурак! Нужно о жизни думать. Нас не поймают. Скоро Россия.

По двадцать с небольшим прожили друзья на свете — Меркулов Пашка и Генка Петров. Росли на одной улице в заводском поселке Ясновске. Учились в одной школе, сидели за одной партой. Вместе пошли на работу, вместе ходили на гулянки. Но никогда не думали они, что придется им говорить: «Скоро Россия». Россия была вокруг них, была в них самих и о ней, как о матери, не слишком много думали. Теперь Россия стояла перед ними всегда. Что бы они ни делали, о чем ни думали, она стояла перед их взором. Шагая по чужой земле, они видели окрестности своего Ясновска. Вдыхая сырой и мерзлый воздух, они вспоминали, каков он там — дома. И этот милый, безраздельно владевший ими дух родины заменял хлеб, давал силы.

Вырвавшись из концлагеря в Пруссии во время воздушного налета, они пятый день шли на восток. Шли ночами. Как только начинало светать, забивались в овраг, в лес или другое мало-мальски пригодное место.

Они шли по унылой, скудной земле. Песок, тощие поля, тощие, насквозь просматриваемые лесочки. Они пуще смерти страшились, чтобы кто-нибудь их не заметил. На ноги сразу поднимется вся местная жандармерия. А они слишком хорошо знали, что такое немецкие овчарки.

Генка Петров, взявший на себя роль проводника, определял направление. У него не было ни компаса, ни карты, только страшная, ожесточенная уверенность: на востоке — Россия.

Вторые сутки, кроме воды, во рту ничего не было. На полях все убрано. Два дня назад они разделили последнюю сырую картофелину из десятка, что им посчастливилось подобрать на одной из проселочных дорог. А из фольварков и ферм, которые они и ночами обходили далеко стороной, доносились дразнящие запахи. Их все сильнее тянули к себе крытые красной черепицей крыши.

Темнота в овраге сгущалась, пора было двигаться. Но Генка почему-то молчал.

— Нужно сходить в село, — сказал он наконец. — В то, что за лесом, к югу. Нужно чего-нибудь достать.

— Я схожу, — не сразу отозвался Меркулов.

— Почему ты?

— Потому что… Потому что ты лучше разбираешься, куда идти. Если…

— Нет, — Генка поморщился. — Раз так, пойдет тот, кто вытащит короткую палочку.

Он отыскал сухой стебелек, выломил из него две палочки и, сжав в кулаке, протянул Меркулову:

— Давай.

Короткая палочка досталась Генке.

Ночь. Чужая, нерусская, враждебная ночь. Меркулову, все сильнее мерзнущему, казалось, что это не он дрожит, а дрожит густая, насыщенная опасностью темень. Он встал и, сдерживая дыхание, долго вслушивался. Ничего не услышав, чтобы немного согреться, помахал руками, потоптался на месте и снова сел.

«Нужно было идти вдвоем, — подумал он затравленно. — Если что, одному все равно не выдержать».

Потом он стал думать о товарище, и возбужденное воображение рисовало перед ним Генку. Небольшого, коренастого, с исхудавшим лицом. Но глаза у Генки сощурены так, что Меркулову их не видно. Он попытался вспомнить, какие у Генки глаза, и с удивлением убедился, что не знает. Это его почему-то встревожило. Напрягая память, он снова пытался вспомнить и не мог.

Тревога охватила Меркулова сильнее. Теперь он с трудом удерживал себя на месте. Старался думать о чем-нибудь постороннем. Но, думая о другом, продолжал настороженно вслушиваться.

Встав, он опять зашагал по оврагу. Пять шагов туда, пять обратно. Так ходят в тюремных камерах. И лучше не думать, ни о чем не думать! Генка сказал: «Скоро Россия». Россия не может исчезнуть, что бы ни случилось.

Замерев на месте, Меркулов снова слушал враждебные звуки чужой ночи. Он слушал всеми клетками своего тела. Ему казалось, что он чувствует, как движется время. Оно струилось сквозь него, и он долго боялся шевельнуться.

«Не схожу ли я с ума?» — подумал он, проводя по лицу рукой.

Это была тяжкая, бесконечная ночь. Такой Меркулов еще не знал. Он уже понял, что произошло несчастье.

Когда мрак в овраге стал редеть, Меркулов сел и уткнулся головой в колени. Идти все равно было нельзя — днем он попытается узнать, что произошло с Генкой. А ночью пойдет. Нет, не может он уйти с этого моста! Генка, Генка!.. Скоро Россия, Генка! Ты же сам говорил…

А по земле нерешительно и робко крался поздний осенний рассвет. Ветер потянул с запада, зашевелил рыхлый туман. С откоса в овраг тонкой струйкой посыпался песок. Меркулов вскочил, оглянулся, и лицо его исказилось в беззвучном крике.

Генка вернулся.

Он лежал на дне оврага, и большое темное пятно расплывалось по его шинели. Он крепко прижимал к груди кусок хлеба — треть буханки.

Генка вернулся. Он сумел вернуться. С хлебом, не нужным теперь ему, но необходимым товарищу.

Меркулов стоял на коленях, склонившись к самому лицу, и слушал его хриплый шепот. У Генки на губах алела пена. Лицо было белым-белым. «Как сахар», — вспомнил Меркулов, кусая губы, чтобы не расплакаться.

— Слышишь, дерево в парке у самого входа, тополь… большой тополь. Ты побудь там. Мы там встречались с Настенькой. Пашка, слышишь… мы не успели пожениться… у нее будет ребенок. Я хотел сына. Слышишь, Пашка… она хорошая… она должна жалеть его. Как в плен попали, расскажешь. Ты дойдешь.

Скосив глаза, умирающий увидел товарища.

— Не плачь, не надо. Я думал, умирать труднее. Лучше попрощаемся. Дома поцелуй Настеньку… И я с тобой. Ты дойдешь, хлеба немного есть. И ботинки мои возьми. Крепче твоих, кожаные…

В последний миг Меркулов увидел Генкины глаза. Они были, как небо, голубые и чистые. Потом они стали гаснуть. Глаза умирали последними.

Когда Петрович замолчал, пламя уже спадало. Синеватые язычки пламени становились все меньше и бледнее. Никто из сидевших у костра не решался нарушить молчание.

Петрович застегнул ватник:

— Теперь много хлеба. Но хлеб — свят. Вы знаете моего старшего — Владимира. В десятом классе, взрослый. Он мне, может, дороже жизни, я его пальцем ни разу не тронул. Если бы он так о хлебе сказал…

Меркулов встал, вскинул пилу на плечо и тяжело зашагал от костра к своей деляне.

А остальные по-прежнему молчали и глядели ему вслед.

Но вот смотревшая в пламя девушка-бракерша дрогнувшим голосом произнесла:

— Ребята, ведь у Володьки Меркулова глаза голубые… Голубые и чистые, как небо.

В огонь подбросили охапку веток, и костер взметнулся высоким пламенем.

ПЕСЧАНЫЙ ПЛЯЖ

Сегодня у меня субботний вечер, и я долго моюсь под медным краном, зеленым от старости. Вода бежит с фырканьем и визгом, я опять думаю о том, что его надо починить. У меня двухкомнатная квартира на одного, хорошая, просторная ванна, облицованная кафелем, есть кран и на кухне, и под ним — раковина, зеленая и старая, вся в трещинах от времени. Ко мне после смерти матери в одну комнату просились квартиранты. И хотя мне было жалко этих молодоженов, я отказал, потому что мне самому двадцать четыре года и как раз надо мной, на втором этаже, живет Галка, студентка-медичка. Ей двадцать лет, и она на третьем курсе; когда мы встречаемся, то подолгу стоим, а иногда ходим в кино или на танцы. Мы выросли в одном дворе, и нам не нужно много разговаривать, чтобы понять. «Подожди», — говорит она, и я молча киваю: «Подожду», хотя ждать мне становится все труднее.

Одним словом, я не сдал комнаты молодоженам. Я еще, правда, забыл сказать, что я работаю на заводе отопительного оборудования формовщиком и поэтому не так уж много бываю дома; живу я в центре, а работаю в полутора часах езды. Галка говорит, что мне надо найти работу поближе, и я соглашаюсь. Надо, конечно, надо.

Я прикручиваю кран, пытаясь хоть немного утихомирить его, но мне плохо удается — визг переходит в фырканье и потом неожиданно в рев. Я морщусь, стучу по крану, пока в стену не начинает ожесточенно колотить мой глуховатый сосед — подполковник в отставке. Теперь он на пенсии, имеет на двоих четыре комнаты и редактирует какие-то досаафовские издания.

Я, улыбнувшись, постучал ему в ответ и завернул кран; это его, наверное, жена заставила, сам бы он ни за что не услышал.

Я ходил с полотенцем через плечо по просторной кухне и заглядывал во все кастрюли: чего бы поесть? Были бы деньги, можно бы пригласить Галку куда-нибудь в кафе, не каждый ведь день бывает суббота. Но денег нет, и у Галки сегодня какие-то практические занятия. И субботний вечер мне предстоит провести в мрачном одиночестве. А до этого еще нужно сварить макароны и выгладить брюки.

Я вспоминаю, что на днях ожидают приезда Степки Тулузина, и мне становится еще грустнее. Не я виноват, что еще в том возрасте, когда малую нужду не стыдятся справлять при всех, тут же под кустиком во дворе, я уже глядел на своего ровесника, пухлощекого Степочку Тулузина, влюбленными глазами. А моя покойная мать всегда говорила, что из меня ничего путного не получится. Может быть, она была права, а может, и не права, но опять же я не виноват, если моя мама ходила к Тулузиным убирать квартиру и стирать белье, а у Степочки были красивые игрушки. Мы с мамой жили одни, а Тулузины платили хорошо. Хоть война и кончилась, было трудно: отец пропал без вести, а мамина зарплата была мала.

Помню, как однажды, когда я, увязавшись с матерью к Тулузиным, попытался потаскать за хвост Степочкиного коня с розовой гривой, мать Степочки, высокая блондинистая дама, всегда жаловавшаяся на свою печень, строго заметила моей матери, что на улице полно всякой заразы и она не может позволить трогать игрушки сына кому бы то ни было, и тем более грязными руками: сейчас столько болезней кругом, а бедные дети так восприимчивы… Я видел, как мать кивнула, соглашаясь, и выпустил хвост коня с розовой гривой.

Мать страдала сердцем, и ей было трудно работать, она ходила тяжело переваливаясь. И, возвращаясь от Тулузиных, долго отдыхала, сидя на продавленной кровати как оплывшая груда: у Тулузиных была большая квартира с паркетными полами.

— Что там Степочка делает? — спрашивал я беззастенчиво и жадно, потому что после случая с бело-розовым конем никогда больше не ходил с матерью к Тулузиным.

— Да что ему делать, — всегда неохотно и зло отвечала мать и всегда примерно одними и теми же словами. — Что ему, растет захребетник для нашей сестры. То ему не хорошо, это дай, то убери!

Бедная мама! Она всю жизнь проработала дворничихой и любила сильные слова и энергичные выражения.

Я знаю, что Степка заканчивает университет и, кажется, его оставляют при аспирантуре. Меня это нисколько не трогает, хотя я работаю всего только формовщиком на заводе отопительного оборудования. При желании и я смогу учиться, я хорошо окончил десятилетку, и институт от меня не уйдет. А Степке и в детстве, когда ему случалось чем-нибудь отличиться, учителя и знакомые говорили, что он умница, весь в отца. Он и вправду учился отлично, а Тулузин-старший действительно большой ученый, и тут ничего не попишешь. Я улыбаюсь своей прежней наивности: теперь-то я знаю, что все в жизни не так уж просто и розово, как это казалось в детстве.

Я нахожу наконец остатки макарон в пакете (кто их мог засунуть так далеко в угол шкафа?) и засыпаю в воду. Вода уже кипит и сразу же поднимается пышной белой шапкой, и я ощущаю густой запах заварного теста. Ужин есть, вот только бы найти соль. Я нахожу соль и остатки сливочного масла. Масло подпортилось, я огорченно нюхаю его и думаю, что без женщины в доме трудно. Мама всегда все помнила, и у нее никогда не портилось масло, а соль всегда оказывалась на месте. И деньги у меня уходят неизвестно на что, а женщины, они умеют жить, и моей зарплаты вполне хватило бы нам на двоих.

Эх, черт, надо все-таки начать готовиться в институт! Галка все время твердит про институт, при каждой встрече. Вон Степка небось прикатит сейчас, шик-модерн — столичный житель. Высокомерия у него и раньше хватало, а сейчас на нас и смотреть небось не захочет.

Я ем макароны с горьким маслом и выхожу на улицу, во двор, где за длинным дощатым столом уже «забивают козла» любители этого популярного вида спорта, а рядом мальчишки гоняют футбол, сплетаясь порой в оглушительно орущие клубки. Завидев меня, они подкатываются ко мне все скопом, ставят недалеко от меня мяч и хором просят:

— Вань, ударь!

Я немного ломаюсь для солидности, потом разгоняюсь — и свободно, стремительно бью по мячу и вижу, как он уносится вдаль, через двухэтажный дом, и футболисты начинают оживленно обсуждать мой удар, и мне лестно, что я до сих пор считаюсь одним из лучших нападающих нашего двора.

— Слушай, Вань, ты как носок — вытягиваешь или поджимаешь? — спрашивают меня, и я смеюсь и тоже спрашиваю:

— Как это «поджимаешь»? Зачем? — И при этом гляжу сверху вниз на задиристого чубатого футболиста Генку, грозу всего нашего квартала.

— Ну, ты не задавайся, — угрюмо басит он и гордо отходит, командуя: — Эй, мяч на игру! Жива-а!..

Я, улыбаясь, слежу за ними; мне страстно хочется погонять мяч, и я опять улыбаюсь. Кто-то выходит из нашего подъезда. Я оглядываюсь, вижу, что это мой сосед — подполковник Аркадий Аркадьевич, он прикладывает руку к козырьку.

— Здравствуйте, Ваня, — говорит он и останавливается. Я уже знаю, что мне сейчас предстоит тонкий, интеллигентный разговор насчет шума и Аркадий Аркадьевич будет заходить откуда-то очень издалека, приближаться к главной теме исподволь и ничего прямо не скажет.

Мне нравится подполковник и нравится его манера разговаривать, и я с любопытством жду, тем более все равно мне нечего делать, денег нет, Галки нет, идти без денег некуда.

— Знаете, Ваня, в сорок втором, когда мы были под Орлом, меня контузило. Снаряд, вернее, мина разорвалась далеко, но взрывная волна едва не пробила мне барабанные перепонки… Это, вы знаете, Ваня, ужасное чувство…

Он выжидающе глядит на меня, и я весело киваю:

— Понимаю, Аркадий Аркадьевич, действительно ужасно.

— Да, шум всегда действует на человеческий организм вредно. Мне недавно принесли рукопись брошюры — шум на улицах города и его… эрэр… простите, и его вредные последствия для здоровья человека.

Аркадий Аркадьевич значительно смотрит на меня и видит, что я смущен, все понимаю, переводит разговор:

— Понимаете, Ваня, вчера было интересное сообщение — об управляемых термоядерных реакциях…

— Да, да, — говорю я, — да, Аркадий Аркадьевич. Это очень интересно. Простите, я должен идти.

— Пожалуйста, — говорит он обиженно, и я ухожу.

Он не привык к такой невнимательности с моей стороны, но мне показалось, что на противоположной стороне улицы мелькнула фигура Галки, — мне вдруг так захотелось ее увидеть, что стоять и разговаривать с Аркадием Аркадьевичем я дальше не мог.

Спешу за девушкой, у нее точно такая фигура и походка, как у Галки, и похожее платье, но уже в десяти шагах от нее я вижу, что это не она, и сворачиваю в сторону. Перед вечером еще очень жарко и душно, листья на деревьях вялые и пыльные, и я решаю сходить искупаться в Амуре: как я об этом не догадался раньше? Это выход, ведь пляж рядом, а там, возможно, встречу кого-нибудь из знакомых ребят, перехвачу пятерку.

Мне не везет: слишком многолюдно на пляже, и сейчас с большим удовольствием я уехал бы на левый берег и побыл там один. Я не могу найти себе места, мне хочется видеть Галку; и я лежу на песке, прикрыв глаза от солнца обрывком газеты, и думаю о том, как все будет, когда мы наконец будем вместе. Да, это решено, теперь я знаю наверняка. Галка! Галка! Я люблю тебя, слышишь, я люблю тебя, я не могу без тебя. Не могу, чтобы и дальше вот так продолжались наши «здравствуй» и «прощай», ходьба рядом на приличном удалении друг от друга и разговоры совсем не о том, о чем думаешь. «С этим надо кончать», — решаю я бодро, и мне становится радостно, и весь остаток вечера и вся ночь проходят в предчувствии каких-то больших перемен; и на моем лице, и я все время чувствую, чувствую даже во сне, бродит улыбка. Я просыпаюсь и с благодарностью думаю о своей матери, которая подарила мне такое сильное и радостное тело, и вдруг понимаю, что со мной произошло что-то большое. Ах да, сегодня ведь воскресенье, и будет решающий разговор с Галкой, и еще институт. Да, да, начинаю готовиться. Вот откуда это чувство уверенности, чувство новизны, необычности. Я гляжу на часы — скоро десять, в воскресенье я сплю до десяти, потому что очень поздно ложусь, но сегодня я не дотянул до десяти. Я лежу, изучаю свою комнату — и вдруг нахожу, что пора в квартире сделать ремонт, все выбелить и покрасить. Кое-где треснула штукатурка, и еще хорошо бы обновить мебель; сейчас многие покупают новую мебель, я часто вижу, как к нашему дому подъезжают автофургоны с надписью: «Доставка мебели на дом населению». Я смеюсь, подсчитываю свои предполагаемые заработки, прикидываю, что можно купить, и вскакиваю на ноги.

Звонок над дверью звенит долго, сочно, напористо; я прыгаю на одной ноге, натягивая брюки.

«Она, это должна быть она», — говорю я, торопливо набрасывая на постель одеяло и бросаясь к двери.

Звонок по-прежнему нетерпеливо трещит, я распахиваю дверь и оказываюсь в крепких объятиях Степки Тулузина. Он тискает меня и хохочет, я тискаю его и тоже хохочу.

— Ванька! — говорит он, с силой опуская мне на плечи руки. — Ванька! Бродяга!

— Степка! — говорю я. — Ты что, с неба свалился?

— С третьего этажа! Понимаешь, с третьего. Удрал от мамаши, всю ночь вздыхала кругом. Чуть закрою глаза, она тут как тут!

Мы весело рассматриваем друг друга, и я отмечаю про себя модные остроносые туфли Тулузина, лавсановые брюки с тусклой искрой, в обтяжку на длинных ногах, и крепкую чистую шею, аккуратно подбритую.

— Куришь? — спрашивает он.

— Курю, помнишь, как мать за вихры таскала? Так и не бросил.

Мы закуриваем из пачки болгарских сигарет. Тулузин ходит по комнате, приоткрывает дверь в другую, где я почти не бываю после смерти матери, и говорит:

— А ты, Ванька, совсем не изменился.

— Да?

— По-прежнему работаешь?

— Работаю.

— Учиться не думаешь? — Он внимательно, мне кажется изучающе, глядит на меня, и я качаю головой.

— Нет, не думаю пока, Степа. — Мне почему-то не хочется говорить ему о принятом решении.

— Зря, ты ведь можешь поступить быстро — стаж, армия. Подготовишься годик — и все дороги открыты. — Я замечаю, что он почему-то нервничает. — Ты что, всю жизнь решил посвятить отопительному оборудованию?

— Решил, Степа. — И уточняю: — Люблю, брат, свободу. Свобода превыше всего.

— Молодец, — хвалит он. — Но свобода личности прежде всего в знаниях. И к высшей свободе мы придем через познание мира, его тайн и законов.

— Что ты имеешь в виду под высшей свободой?

— Коммунизм, старик, что же еще? — Тулузин раскатисто хохочет. — Общество сильных, раскованных духом людей, в котором не будет тупиц и глупцов. Ты согласен, Иван?

— И во всем мире будет много хлеба.

— Что?

— Хлеб, я говорю о хлебе.

Тулузин морщится, смотрит на простенькие, давно не стиранные занавески на окне. Они шевелятся, и с улицы в комнату врываются ветер, шум, голоса. Мы присматриваемся друг к другу, у Тулузина смелые серые глаза, лицо загорелое, свежее и сильные, тренированные руки. Я не завидую ему, но мне словно сразу становится тесно, и я вдруг вижу, как неуютна моя квартира — все старое, потертое. И у меня такое чувство, словно я куда-то бежал и передо мной было много пространства и света — и неожиданно тупик. Тулузин наблюдает за мной, а я почему-то вспоминаю, как он в восьмом классе заболел ангиной и как весь наш дом переживал; когда же он начал выздоравливать, мы принесли ему цветы и конфеты. Нас не пустили в комнату — боялись, что мы заразимся и заболеем, и взяли подарки в коридоре. От этого воспоминания что-то теплеет во мне: все-таки мы друзья детства, а что перед каждым открыты дороги — в этом он, конечно, прав.

— Я побреюсь, — говорю я. — Выходной, провалялся до десяти.

— Брейся. Каждый уважающий себя человек по утрам бреется, — изрекает Тулузин.

— Посиди, вон книги, журналы.

— Ты знаешь, я совсем не успеваю читать — некогда. Столько периодики, переводной литературы приходится читать… До беллетристики не доходят руки. Уж если очень нашумит вещь.

Я ухожу в ванную, оставив дверь открытой.

— Что же ты считаешь нашумевшим? — спрашиваю я оттуда, рассматривая в зеркало свое лицо, и отмечаю, что у меня глаза черные, с блеском. Мне сейчас нравятся мои глаза; мать часто говорила, что я очень похож на отца. Что ж, отец наградил меня неплохими глазами, вот только ростом я переборщил — сто девяносто. А впрочем, рост что надо; когда я иду по улице, женские взгляды в мою сторону красноречиво говорят, что рост мужчины не последнее дело.

Я вижу в зеркале лицо Тулузина, он стоит в дверях ванной, привалившись плечом к косяку.

— Нашумевшего сейчас нет, Иван, и скоро не предвидится. Толстой, старик. Лев. Кто же еще? — говорит он. — Ты как планируешь свой выходной?

— Да как… Вот сейчас побреюсь, схожу в магазин. Что-нибудь сообразим.

Я не говорю, что у меня ни копейки в кармане, и думаю о соседе, который охотно меня выручает в трудные моменты. Я только не люблю у него занимать — слишком он охотно дает и потом никогда не спрашивает.

— Я не пью, Иван.

— Совсем? — удивляюсь я. — Ты смотри, а я думал…

Он пожимает плечами:

— Водка требует денег, деньги — работы, работа сверх меры порабощает и отупляет человека. Цепная реакция.

— Ишь ты! — говорю я с невольным уважением, хотя что-то не нравится мне в рассуждениях Тулузина; может быть, не нравится именно эта утонченная расчетливость.

— Все равно мне надо позавтракать, — говорю я.

— Пойдем к нам. У нас с самого утра в квартире господствуют волнующие запахи.

Я глотаю слюну. Тулузин улыбается.

— Да нет, спасибо, Степан. Хочешь, пойдем в кафе?

— Ну что ж.

— А потом можно махнуть на левый берег, а?

— Хорошо, я сам хотел тебе предложить. Знаешь, иногда тянет в прошлое, даже если это прошлое было детством. Здесь много хорошеньких девушек сейчас?

— Есть, — смеюсь я. — И даже очень.

— Как у тебя насчет этого?

— Да так, — смущаюсь я. — Ничего, нормально.

— Слушай, у меня мелькнула идея. Понимаешь, папа, мама, а я взрослый человек…

Я гляжу на него, смеюсь.

— Говори, Степка, чего?

— Да вот если когда будет нужно, у тебя ведь отдельная квартира…

— А-а… — тяну я. — Понятно. Все здесь в твоем распоряжении, вот тебе второй ключ. Если дверь заперта — значит, меня нет. С понедельника я в ночной. Ты жениться не думаешь? Как у тебя с Риной?

Он мрачнеет, затем доверительно машет рукой.

— Кончено, Иван. Когда я зимой приезжал, познакомился тут с одной — в десятом классе была. В этом году окончила. Поступать на медицинский собирается, звонил вчера, договорились встретиться.

— Как звать?

— Таня. Смешная, совсем ребенок, а хороша. Знаешь, мне кажется, на этот раз я приехал удачно.

— В каком смысле?

Он глядит на меня, принимая мой вопрос за шутку, и я ловлю себя на том, что во мне начинает пробиваться раздражение, но я его подавляю, потому что мне страшно не хочется показаться смешным, и я ничего больше не говорю. В конце концов мы действительно взрослые мужчины и, убеждаю я себя, в словах Степки нет ничего плохого.

— Ты можешь пригласить ее на пляж. Как-нибудь выберем денек — и на левый берег. Познакомишь?

— Ты, говорят, дружишь с Галкой? — спрашивает он вместо ответа, и я молча киваю. Мне хочется забрать у него ключ, который он уже успел опустить в карман, но мне опять помешала мысль показаться смешным.

У Галки родимое пятнышко на шее возле правого уха — я гляжу на это пятнышко, и мне хочется его поцеловать. Мы сидим на чугунной скамье в парке — фонтан не работает, его включают лишь перед вечером, когда в парк стекается много народу, — хотя Амур рядом и экономить воду вроде бы не к чему.

— Не могу, Ваня, ну, честное слово, не могу, — говорит Галка. — У меня масса дел, понимаешь? Ну, не сердись, мать больна, отец опять в рейсе, ну как можно?

— А меня мучить можно? — невольно вырывается у меня, и я чувствую, как краснею, потому что она мне ничего еще не обещала, и никакого серьезного разговора между нами не было, и я не имею права ничего от нее требовать. Она пропускает мою дерзость мимо ушей, она лишь на минуту прикрывает глаза, и я чувствую, как сильно я ее люблю и больше всего вот за эту изумительную чуткость. У нее на коленях розовый лист тополя, я не знаю, почему он розовый, но это лист тополя.

— Кто у тебя убирает квартиру? — спрашивает она, легонько прикасаясь к моим пальцам, сжавшим чугунную спинку скамьи.

Я еще сильнее сжимаю пальцы.

— Сам… Кто же еще?

— Хочешь, я приду как-нибудь.

— Ни за что, — неожиданно пугаюсь я. — Ты чего это выдумываешь, Галка?

— Я могла бы прийти, ну, в субботу, — говорит она, и я вижу, как смеются ее глаза. — Или лучше в понедельник на следующей неделе. Я хорошо умею мыть полы, честное слово.

— Честное слово? — еще более растерянно переспрашиваю я. Она поворачивает ко мне лицо, и я плохо вижу его сейчас.

Она говорит всего только одно слово, и я скорее угадываю его, потому что все звуки и шум исчезают.

— Ваня… — говорит она, и я почти содрогаюсь — так долго я ждал, когда она это скажет. — Ваня!.. — И я не даю ей договорить, я беру ее за плечи, худые, теплые, самые лучшие плечи в мире, притягиваю к себе всю ее и целую. Целую полураскрытые губы, потом глаза, потом опять губы. Этот героический поступок я совершаю неожиданно для себя, потому что я — это уже не я.

— Ваня! Ваня! Ваня! — говорит она.

— Галка… Галка…

До меня доносится чей-то звонкий голос — я озираюсь и вижу прямо перед собой длинноногого мальчишку с белесым лихим чубом.

— Брысь, — говорю я ему удивленно. — Ты откуда?

— С луны, — отвечает он. — Ты разве не видел, как я только что приземлился?

— Ах ты шкет! — удивляюсь я и делаю угрожающее движение встать. Мальчишка независимо удаляется, и я показываю ему вслед нос. Галка смеется, поправляя волосы.

— Значит, придешь? — спрашиваю я, боясь выпустить ее плечи.

— Приду, Ваня. Ты меня поцеловал, — говорит она и подносит ладони к щекам и пугается: — Ой!..

— В понедельник вечером, — настаиваю я.

— В понедельник, — медлит она. — Вечером. Я бы пришла раньше, но всю неделю у меня лабораторные занятия.

— Тогда я не поеду с ними на левый берег, не хочу.

— Почему? Ты всю неделю был в ночную, тебе надо отдохнуть. Поезжай, погрейся на солнце и за меня тоже. А когда-нибудь мы поедем только вдвоем — понимаешь, только ты и я. — Она пристально, как-то незнакомо пристально смотрит мне в глаза.

— Когда, Галка?

— Скоро. Может быть, даже через неделю.

— Мне будет там неудобно, они же вдвоем, — говорю я, опять думая о своем, о том, как мне не хочется ехать на левый берег без Галки.

— Ну ладно, никто же тебя не привязал к ним. Заберись куда-нибудь подальше и поспи.

— Я возьму Хемингуэя, я его еще не дочитал. «Праздник, который всегда с тобой».

— Как хорошо сказано! «Праздник, который всегда с тобой». Я тоже хочу прочитать. Ладно?

Я гляжу на нее, и она встает. Я гляжу ей вслед, вижу, как она уходит, мне хочется оторвать от земли глупую чугунную скамью и швырнуть ее под обрыв к Амуру. Я бы сделал это, если бы, уходя, Галка то и дело не оглядывалась. А потом, когда она уже совсем скрылась, мне показалось, что бросать скамью под обрыв совсем не к чему, на этой скамье еще могут сидеть, разговаривать и целоваться, и перед ними будет большой и ласковый Амур, глянец и блеск солнца.

Я захватываю свою сумку и спускаюсь к дебаркадеру — я готов обнять Тулузина и его девушку, которая, подняв пушистые светлые брови, пристально меня рассматривает.

— Иван, — представляюсь ей я. — Иван Забавников.

— Таня, — доверчиво протягивает она мне маленькую прохладную ладошку.

— Где Галка? — спрашивает Тулузин, затянутый в брюки, наглаженные до остроты, и в шерстяную серую рубашку с коротким рукавом, навыпуск, несмотря на жару — зато последний писк моды. Из сумки у него торчат какие-то иллюстрированные журналы и две ракетки.

— Она не поедет, — говорю я. — У нее мать заболела.

— Жаль…

— Я не буду вам мешать, Степан. Я только с вами до левого берега.

— Ну чего там… Едем, едем.

Лежа на песке и рассматривая листья на свету, я ни о чем не думал. Была погода, густое июльское солнце сквозь листья не жгло и не слепило, и тело приятно тяжелело от обилия мягкого зеленого света и тепла. Город на другом берегу реки был в густой желтоватой дымке, как всегда, дымила ТЭЦ, а здесь в тени было прохладно, сумрачно и тихо и тени низкого тальника медленно шевелились на песке, как водоросли. Я, под каким-то предлогом, ушел в самый дальний конец пляжа и еще дальше, где никого не было и были одни тальники, песок и солнце и еще две остроносые чайки-рыболовы — у них, вероятно, неподалеку находилось гнездо. Они изредка садились на узкую песчаную отмель недалеко от берега и тоненько, жалобно кричали.

Я нагреб под себя большую кучу теплого, чистого песка и лег на него грудью, но мне вскоре в тягость стало мое большое ловкое тело, спина накалилась сразу же, и я пошел в прохладную воду. Она ласково и уверенно охватила ноги вначале чуть ниже колен, потом выше и выше.

— Галка, я люблю тебя! — сказал я, обращаясь к отмели и чайкам, которые в это время как раз приземлились, чтобы отдохнуть и о чем-то посоветоваться; наверное, у них были сейчас какие-то семейные разногласия. — Галка, я люблю тебя! — повторил я громче, прислушиваясь к своему голосу. Чайки неохотно снялись и закричали разом, недовольные, что их спугнули, а я засмеялся и пошел от берега, погружаясь в воду все глубже.

Я не хотел плыть, я хотел дойти до отмели по дну и вскоре стал нырять с головой; и все-таки я шел по дну, а потом выдохнул из себя весь воздух, чтобы стать тяжелее, опустился на дно и пополз; под моими конечностями что-то потрескивало, а я все полз. Потом мне захотелось дышать, но я все полз; и мне было интересно в этом немом мире, потому что я полз с открытыми глазами и видел зеленую воду, смутные возвышения на дне и бесформенные кусты холодных водорослей. Когда терпеть стало уже невозможно, я оттолкнулся и вылетел на поверхность, и вдруг оказалось, что воды мне всего до плеч и отмель почти рядом. Я сел на песок и потом вспомнил, что в сумке у меня десяток пирожков с мясом, несколько огурцов и бутылка фруктовой воды — она так и называлась — «Фруктовая». И тогда я понял, что прошло уже порядочно времени и, наверное, пора пообедать. Но вместо этого я начал мерить отмель: двадцать моих шагов в длину и пять с четвертью в ширину. Мне не хотелось есть, и я опять лег на песок и долго лежал; и, вероятно, заснул и спал долго, потому что когда я опять стал о чем-то думать, то в первую очередь поймал себя на том, что очень хочу есть. Голова слегка болела от солнца, но, как только я вошел в воду и окунулся, боль прошла и лишь увеличился аппетит. Я поплыл к берегу, развязал свою сумку и съел все, что в ней было.

Солнце было еще высоко, людей в этом месте не прибавилось, и мне нравилось мое одиночество. Вот только к вечеру, как мы и договорились, сюда должны подойти Тулузин с Таней, но мне не хотелось, чтобы они меня нашли, и я тихонько сидел и теперь читал «Праздник, который всегда с тобой». От палящего солнца меня укрывал большой куст тальника, все кругом пахло зноем, пели цикады, и было хорошо сидеть и читать добрую, умную книгу и думать о понедельнике, когда должна прийти Галка.

Но Тулузин с Таней все-таки нашли меня. Я еще издали увидел, что у них что-то произошло; девушка глядела в сторону, была растерянна и подавлена, и мне показалось, что она только что плакала. Тулузин был в плавках, и весь как медный бог, и свою одежду нес в руках. А Таня шла одетая в своем открытом ситцевом платьице. Тулузин сразу опустился рядом со мной на песок, а Таня, едва приметно кивнув и покусывая травинку, отошла от нас к воде и опустилась на гальку шагах в двадцати от нас. Вся она была маленькая и беззащитная, и я знал, что она собирается снова плакать и, если бы не мы, давно бы плакала горько и безутешно. И мне подумалось, что нехорошо, когда светит такое большое и щедрое солнце и плачет девушка.

— Ты не хочешь пойти к ней? — спросил я Тулузина, указывая глазами на Таню.

Тулузин не ответил, пожал плечами и засмеялся.

— Дай закурить, у меня папиросы кончились.

Я молча указал ему на свои сложенные брюки, где сверху лежала пачка сигарет. Он курил быстро и жадно, искоса следя за Таней; и девушка словно почувствовала его взгляд, встала и ушла от нас еще дальше по берегу.

— Танюшка! — снисходительно-ласково окликает ее Тулузин, продолжая сидеть не шевелясь, но она не оглядывается и уходит; и я знаю, что она плачет.

— Что у вас все-таки произошло?

— Да ничего, — Тулузин лениво смеется. — Так, разведка боем. И поцеловать нельзя, подумаешь, царевна Несмеяна. Привыкнет, все они сначала так.

Я морщусь, мне не нравится его насмешливый тон. Я чувствую, что в душе он посмеивается сейчас и надо мной. «Впрочем, какое мне до них дело, — пытаюсь я внушить себе, но во мне все равно появляется раздражение. — Черт их принес, такой хороший был день, и чайки кричали и ссорились между собой, и песок был теплый и приятно жег ноги. А теперь? Теперь надо делать при них понимающее, дружеское лицо, дышать нагретым бензином, а так можно было валяться на песке до самого вечера и возвращаться в город по холодку, когда вечерний свежий ветер бьет в лицо и правый берег нарастает с каждой минутой громадой огней».

Тулузин раздражает меня, и я хочу скрыть это, потому что начинаю чувствовать, как в былые годы, свою зависимость от него, меня это бесит, и я ничего не могу с этим поделать.

— Пари, Иван, что ты подумал сейчас обо мне какую-то гадость.

— А еще о чем ты подумал? — отвечаю я, не глядя на него, и знаю, что он повернул ко мне голову и смотрит с насмешкой.

Мне не хочется отвечать и разговаривать с ним, и я отмалчиваюсь.

— Ну, а все-таки?

— Пошел ты к черту, вон пароход подходит, — говорю я, поднимаю свою сумку и ухожу к дебаркадеру.

На песчаной косе недалеко от берега опять отдыхают чайки, и я с сожалением вспоминаю, как хорошо мне было одному на берегу. Я знаю, что за мной сзади следят, и я подхожу к берегу, опускаюсь на корточки и плещу в лицо воду, обильно захватывая ее в ладони.

В следующую неделю я во второй смене, с четырех, и возвращаюсь домой поздно, к часу. К этому времени город уже успокаивается, пустеет, и приятно пройти пешком несколько кварталов от трамвайной остановки до своего дома. На улицах почти никого — фонари через один гаснут; и если даже небольшой ветер, можно идти и слушать, как шумят тополя. Днем этого не услышишь, потому что днем машины, и люди, и дневная сутолока. Я возвращаюсь домой теперь всегда торопясь, и на это есть свои особые причины. Мне неприятно, но я не могу переделать себя и всю неделю живу в какой-то мелкой озлобленности. Я презираю себя за то, что дал Тулузину ключ от своей квартиры; два или три раза я понял, что он был у меня, и был не один — в этом я уверен: как-то раз остались обертки от дорогих ленинградских конфет, и еще постель была застелена не по-моему — угадывалась рука женщины. Я бы не сказал, что все это мне особенно нравилось; и я думал при первой же встрече попросить Тулузина вернуть мне ключ, но он избегал меня. Раза два мне попадалась навстречу Таня — девушка, с которой он меня познакомил на пляже. Я сдержанно здоровался с ней и проходил мимо. Ей очень не хотелось видеть меня, это было заметно по лицу — наша улица хорошо освещена — и по торопливости, с какой она пробегала мимо. Вчера я встретил ее в подъезде своего дома и, кивнув, хотел войти в парадное. Я не знаю, что меня остановило, вероятно, выражение стыда и неловкости, которое она безуспешно пыталась скрыть за насмешливой, презрительной улыбкой.

— Вы, наверное, ждете Степана? — неуверенно спросил я, и она поглядела вызывающе прямо на меня.

— Это не ваше дело, — ответила она отчужденно и вышла на улицу, и мне вдруг все как-то стало понятно и больно. Обертки от ленинградских конфет последние дни перестали появляться, и я понял, что смогу наконец встретиться с Тулузиным и забрать у него ключ.

В следующий понедельник я вернулся рано, и у меня уже горел свет, и занавески на окнах были задернуты. Я, помявшись, вошел. То, что я увидел Тулузина, меня не удивило. Я увидел его из-за плеча Тани; она стояла спиной ко мне в дверях комнаты, и я не знал, что делать, и хотел пройти на кухню. Девушка оглянулась.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответила она враждебно и улыбнулась.

Я никогда раньше не знал, что можно так улыбаться. Я не робок, но тут смешался.

— Это вы и есть хозяин квартиры?

— Да. Рад служить.

Она медлит. Из глубины комнаты подходит Тулузин и говорит:

— Здравствуй, Иван.

Я молча киваю.

— Какие же вы все мерзавцы, — говорит Таня, страдальчески кривя губы и стараясь быть спокойной. — Господи, какие же вы все мерзавцы! Мерзавцы и скоты! — повторяет она, и голос ее срывается на шепот, она беспомощно что-то застегивает у себя — кажется, ворот платья — и все смотрит на меня; и я недоумеваю, почему она обращается именно ко мне и почему именно я всегда должен быть козлом отпущения? Я забыл о Тулузине, и, если бы не раздался его голос, я бы не вспомнил о нем.

— Таня! — сказал он строго. — Перестань, это наше с тобою дело. Не впутывай, прошу тебя, посторонних.

— Наше, да? Наше? — говорила она, теперь повернувшись к нему, и я увидел, что она вся дрожит от обиды и ненависти и не находит нужных слов. — Наше? — бессмысленно повторяла она. — Наше? Наше?

Ей было совсем плохо, я был ближе к ней и видел. Я хотел поддержать ее, мне показалось, что она сейчас упадет. Но она с такой ненавистью взглянула на меня, что я отступил.

— Пропустите! — шепотом сказала она и бросилась к двери, и долго рвала ручку, и потом все-таки открыла, и как-то не вышла, а вытолкнула себя в дверь.

Когда она бросилась к двери, она задела меня плечом, и я отодвинулся. Тулузин хотел пойти за ней, потом вернулся и, пожав плечами, что-то сказал сквозь зубы. Мы остались одни.

Я гляжу в потолок, кусаю какую-то горчащую веточку и молчу. Мне противны эти стены, этот потолок, этот Тулузин, эта Таня с худым, несчастным лицом. И какого черта я впутался в эту историю?

— Чего молчишь, старик, как делишки? — Голос у Тулузина не обычный, ласково-басовитый, а неровный, хриплый. Он откашливается.

— Так что, жениться теперь будешь? — спрашиваю я Тулузина неожиданно для себя.

— Как жениться?

— А так…

— На ней, на Тане, ты хочешь сказать? Если на них на всех жениться… Если хочешь, и ты можешь ее пригласить, я не против, — он ловит мой взгляд и морщится. — Ладно, ладно, не понимаешь шуток.

— Ты ведь у нее первый.

— А ты знаешь?

— Ты и сам это знаешь.

Шутить Тулузин больше не решается. Помолчав, говорит:

— Поди ты, Иван. Подуется, помечется, — Тулузин не глядит на меня, — перестанет. Когда-нибудь все равно этому быть.

— Значит, не будешь жениться? — спрашиваю я равнодушно; и мне действительно все равно, пусть не была бы дурой эта девчонка.

— Нет, не буду, — уже раздраженно отвечает мне Тулузин и встает.

— Ты знаешь, Степан, — прошу я, вспомнив. — Ты верни мне ключ от квартиры.

— Хорошо, вот он, на столе.

Тулузин поворачивает ко мне красивую голову и глядит на меня зло и насмешливо:

— Тебе что, Иван, жалко? Или завидуешь? Так я и тебе могу устроить, я не жадный, я же сказал. Есть ведь такие, как ты, — до смерти хочется, а попросить не может, решимости не хватает.

Он мне говорит еще что-то в этом роде, а я думаю, что он не имел права портить мне настроение и что за это он должен ответить, что мне наплевать на его отношения с разными дурами, но портить мне хотя бы один день он не имеет права и что мне наплевать на его образование, на его эрудицию и на его ученую семью.

— Кончай, говорю, — прошу я его, стискивая ладони коленями.

— Мне нечего кончать, я вижу, как ты смотришь…

Я не помню, как все получилось, потому что во мне была уже одна злоба, глухая и темная. Я резко нагнулся, дернул Тулузина за ногу, и он тяжело грохнулся на пол спиной и головой, а я навалился на него поперек и, близко глядя в глаза ему, попросил:

— Сделай милость, Степка, окажи мне одну услугу.

— Ты чего, очумел? Пусти. Какую еще услугу?

— Женись, Степка, очень прошу тебя, женись…

— Да ты что? — закричал Тулузин. — Пусти, морду разобью!

— Ну, ну, ну, — спокойно говорю я ему, хотя во мне уже все дрожит, и он это чувствует. А он хорошо, еще по школе, знает, что у меня бывали такие моменты, когда я не помнил себя, и тогда все от меня разбегались. Я чувствовал, что именно этот момент и подступает ко мне. — Ну, ну, ну, Степка. Знаешь, тебе ведь все равно придется жениться на этой Тане. Нехорошо ведь, я все понимаю, но все-таки нехорошо, очень нехорошо… Женись, не все ли равно тебе?

Я вижу изумленные глаза Тулузина, его гримасу, и он спрашивает:

— Ты что, идиот?

— Может быть, Степка, но я тебя прошу — женись.

Мои слова можно понимать как угодно, но и он и я знаем, что это уже не шутка и не просьба, а требование, угроза. Тулузин пытается высвободить кисти своих рук, но я лишь сильнее сжимаю их и опять спрашиваю:

— Ну так как, Степка, женишься?

Мне приятно видеть его медленно бледнеющий лоб, искривленные губы, его глаза — глаза униженного грубой физической силой человека, — и этого мне довольно: я знаю гордыню Степки Тулузина. Я бы хотел, чтобы сейчас здесь была его девушка, эта самая Таня, и с этой мыслью я отпускаю вдруг руки Тулузина, рывком ставлю его на ноги и с коротким размахом бью по лицу, бью и сдерживаюсь и вижу в его глазах боль и страх. Падая, он отбрасывает меня сильным, инстинктивным толчком ног и рук сразу, но не успевает встать, как я наваливаюсь на него, снова придавливаю его к полу всей тяжестью своего тела, и из него вырывается стон:

— И-и-ох!..

Я вижу, что его еще надо бить, я бью по лицу, по загорелому лицу, теперь розовому от бледности, бью в бока и в живот, и он внезапно бьет меня твердыми, тяжелыми коленями и сбрасывает с себя. Коротким неуловимым ударом чуть ниже груди он заставляет меня перегнуться вдвое; и я чувствую, как мне на шею рушится массивный удар — и позвоночник трещит, и в голове становится легко и звонко.

«Вот это удар! — думаю я неясно. — Как под водой, и воздуха нет». Но в то же время я знаю, что мне нужно устоять, и я вижу бледное высокое пятно перед собою и знаю, что это Тулузин. Он медленно ко мне приближается, а ему нельзя дать приблизиться. Я отступаю и потом, выставив вперед руки, слепо бросаюсь вперед, и мой рывок настолько силен и неожидан, что мы падаем вместе на тахту, потом на пол. Я сжимаю руками горло Тулузина и знаю, что задушу его. Он царапает мне грудь, совсем как женщина, и мне смешно. Вся моя сила сейчас в пальцах, и у Тулузина начинает синеть лицо.

— Ты женишься, Тулузин! — говорю я тихо и рывком разжимаю руки — тело подо мной совсем обмякает, и я сижу рядом, тяжело дыша, — отдыхаю, а Тулузин приходит в себя.

— Хватит, — говорит он глухо, уже не пытаясь сопротивляться, и только вздрагивает при каждом моем движении. — Хватит, слышишь!

— Женишься? — Мне кажется, что ему мало, и я думаю, не добавить ли ему еще, но он сквозь зубы стонет: «Женюсь!» — и я отпускаю его.

Потом я, пошатываясь, иду к двери — звонок надрывается уже давно; теперь я понимаю, что давно в дверь еще и стучат часто и сильно, каблуками. Я открываю дверь и вижу перед собой бледное, резкое лицо Тани. За нею виднеется кто-то еще — кажется, мой сосед Аркадий Аркадьевич. Они молча проходят мимо меня, причем Аркадий Аркадьевич по привычке вежливо спрашивает:

— Можно?

Таня бросается к Тулузину, который по-прежнему, обмякнув, сидит на полу.

Тулузин мычит и мотает головой. Таня становится на колени, приподнимает его голову и, увидев безобразное от синяков лицо, вскрикивает и начинает часто целовать и ощупывать его голову, шею, руки.

— Что он вам сделал, что? — кричит она мне, стискивая кулачки.

Я не отвечаю, подбираю остатки стула и вытаскиваю их в коридор.

— Подлец! — Тулузин с трудом шевелит губами. — Ты думаешь, это все? В суд. Я подам на тебя в суд — вот она свидетель!

— Степа, где больно? Скажи, где тебе больно? — спрашивает она, стоя рядом на коленях и все не отпуская его голову. — Вы зверь, — она поворачивает ко мне лицо, и я поражаюсь силе ненависти в ее глазах. — Вы ответите за свое хулиганство!

Я гляжу на нее, такую воодушевившуюся и такую беспощадную, и мне становится жалко ее.

Мне не хочется отвечать — отвечать бесполезно. Я ухожу на кухню, а за мной идет Аркадий Аркадьевич. Я подхожу к крану, беру полотенце, смачиваю его и прикладываю к лицу. Аркадий Аркадьевич молча глядит на меня.

— Может, тебе помочь? — говорит он наконец, и я в ответ лишь отрицательно качаю головой, потому что к распухшим моим губам прижато полотенце.

Аркадий Аркадьевич, осторожно покашливая, долго ходит по кухне, а я сижу у плиты и слушаю шаги Аркадия Аркадьевича, осторожные, медленные шаги. Я высчитываю, сколько ему должен. Я занимал у него в позапрошлое воскресенье десятку да еще раньше трояк. Тринадцать рублей? Чертова дюжина. Мы молчим и слышим, как уходят те двое через коридор на лестничную площадку.

Аркадий Аркадьевич садится у плиты на табуретку, табуретка старая и скрипит, и Аркадий Аркадьевич морщится, упирается руками в колени.

— Какие новости, Аркадий Аркадьевич? — спрашиваю я наконец, стоя у окна, и жду, когда те двое появятся на улице, — забавное зрелище! Я стою, скрестив руки на груди, так, вероятно, стоял Наполеон перед своим последним сражением.

— Какие новости — никаких новостей. Все идет своим чередом, мир стар, и ничего нового ты не изобрел, Иван.

У меня ползут вверх брови.

Аркадий Аркадьевич кивает на окно:

— Ты его так украсил, что если он…

— Аркадий Аркадьевич, — говорю я, — Аркадий Аркадьевич, не надо… Я не хочу об этом говорить.

— А я хочу, чтобы человек в своих глазах оставался человеком. — В его старых, добрых глазах — негодование и стыд. — Я знаю тебя с рождения, Ваня, держал тебя на руках вот таким несмышленым комочком. Человека в себе, Ваня, никто не вправе оскорблять.

— Я не жалею об этом, Аркадий Аркадьевич, — говорю я, и мне хочется, чтобы он ушел. — И никогда не пожалею, слышите, никогда.

Аркадий Аркадьевич встает, высокий, сухой, и молча смотрит, как будто проверяя что-то для себя. Мне неловко под его взглядом, и я моргаю и отворачиваюсь, а Аркадий Аркадьевич уходит по-военному прямо и четко, и я еще долго стою у окна все в той же неловкой, неудобной позе, сложив руки на груди, и чего-то жду.

И вдруг я вспоминаю, что сегодня понедельник и должна прийти Галка, и от этого у меня сразу начинает глухо стучать сердце. Я не хочу, чтобы она приходила сегодня, я не прощу ей, если она придет — слишком еще свежа в памяти Таня, — и поэтому начинаю лихорадочно собираться, чтобы она не застала меня дома, но внезапно останавливаюсь на пороге. С таким лицом меня живо заберут, я ощупываю лицо, гляжу на разорванную штанину. Я стаскиваю брюки и сажусь на кровать.

Кажется, я спал, меня опять заставляет вскочить на ноги звонок. Раз, второй, третий — я открываю глаза, нащупываю выключатель. Лицо болит, нос распух, и я чувствую, как чудовищно он распух. От неожиданности неприятно ноет под сердцем, ноет и обрывается. Я нащупываю ногами тапочки и шлепаю открывать. И едва не захлопываю дверь опять, я вижу в щель узкое лицо Галки, а я в одних трусах. Потом что-то останавливает меня, и я отступаю и говорю:

— Проходи.

— Здравствуй, Ваня.

— Здравствуй.

Я не гляжу на нее, я ее почти ненавижу сейчас за приход, за ее сияющее радостным оживлением лицо, счастливый смех, невинное кокетство.

— Ты что, спал?

— Спал.

— Хорошо же ты меня ждал, — грозит она мне пальцем.

Я хмуро отворачиваюсь и иду в кухню.

— Подожди, я оденусь.

Она заглядывает мне в лицо, и глаза у нее становятся удивленными и круглыми.

— Ваня, — останавливает меня ее голос. — Что это с тобой?

— Ничего. Ты же видишь… Иду переодеваться.

Галка стоит в коридоре и ждет, и я одеваюсь как можно медленнее, я тяну, мне тягостно, тяжело, неприятно, что она пришла, и потом — на один вечер это уже слишком много. Мне скверно, и я ничего не могу о этим поделать, я вдруг понимаю, что и раньше, до этого вечера, мне не хотелось, чтобы Галка сама приходила, потому я всегда ее караулил и встречал сам. Она не должна быть такой, как все, как та малолетка Таня, она не имела права прийти сама. «Почему? Почему?» — тут же спрашиваю я себя, усмехаясь. А может, если ее помучить, она бы пришла раньше и не нужно было так долго ее ждать? Я ненавижу Степана Тулузина с новой силой. Я бы убил его сейчас, попадись он мне в эту минуту!

Я возвращаюсь, набросив на постель одеяло. Галка все стоит. Она ничего не понимает или делает вид, что не понимает. Вот так же она может прийти и к кому-нибудь другому, и он выйдет открывать ей в одних трусах, и она будет ждать, пока он натянет брюки?

— Садись, — киваю я на стул и, отвернувшись к зеркалу, снова трогаю свои распухшие губы.

— Можешь не трудиться, — Галка не шевельнулась, откинула голову и все продолжала глядеть на меня, как бы проверяя свою мысль, и глаза у нее сейчас холодные, злые. — Кто это тебя поколотил?

От звука ее голоса, такого знакомого и насмешливого, внутри у меня что-то оттаивает. О, Галка умеет быть неприязненной и колючей, когда хочет! Я беру ее за плечи и придвигаю к себе, я не верю еще ни себе, ни ей, ни своим новым ощущениям и гляжу ей в глаза, я хочу видеть ее насквозь:

— Зачем ты пришла?

— А ну, убери руки! — приказывает мне она и еще больше откидывает голову.

Я вижу ее шею, нежные углубления у ключиц. Я не могу удержаться — и, хотя знаю, что этого делать сейчас нельзя, я целую ее, целую жадно и больно, и она с трудом отрывается от меня и бьет меня прямо по распухшим губам. Я невольно вскрикиваю, и она уходит.

— Можешь быть уверенным, — бросает она презрительно уже в дверях, — больше я не приду.

— Галка, Галка, подожди, — бросаюсь я за ней.

Но дверь уже захлопнулась, и я приваливаюсь к ней лбом. Дикая радость, несмотря на ее уход и нашу ссору — а Галка способна злиться долго, не разговаривать месяцами, — охватывает меня. Я подбрасываю твердые, как камень, диванные подушки в потолок, и на пол густо сыплется штукатурка, а от соседей мне опять стучат в стенку.

Я хожу на работу, на работу и домой, стараюсь поменьше встречаться со знакомыми. Теперь я вижу, что наша ссора с Галкой надолго, и уже не радуюсь этому, как болван, и чем больше проходит времени, тем яснее, что она не придет. Я очень тоскую по ее голосу, смеху, и меня никуда не тянет, никуда не хочется, я перехожу какой-то трудный этап в себе. Свободное время я валяюсь, положив ноги на спинку кровати, и думаю. Позавчера я подкараулил Галку и попытался с нею поговорить. Она прошла мимо, не останавливаясь, не ответив, она шла с подругой — низенькой, смешливой толстушкой Светкой, они отошли от меня шагов десять и весело захохотали, а толстушка оглянулась.

Ко мне давно уже никто не заходит, и звонок в дверь застает меня врасплох. Это она, Галка, я знаю: это она! Я подхожу к двери и никак не могу согнать с лица радостную и, наверное, глупую улыбку. Я не подхожу, а бросаюсь к двери, открываю ее и вижу Тулузина. Наверное, у меня совершенно идиотский вид, потому что я замечаю в глазах Тулузина растерянность и удивление. Он отступает на шаг, затем спрашивает:

— Можно войти?

— Зачем? — я готов захлопнуть дверь, и он это видит и поспешно добавляет:

— Нужно поговорить.

— А мне не нужно, один раз уж поговорили — хватит.

— Подожди, будь человеком. Не здесь же нам объясняться. — Он указывает на двери соседних квартир, за одной из которых доносится веселый женский смех: кто-то говорит по телефону с частыми «алло» и «да, да».

Я отхожу от двери. Тулузин входит боком, я стою у вешалки, и он, стараясь не коснуться меня, входит. Я закрываю дверь, но не приглашаю его пройти в комнату, и мы стоим в коридоре.

— Ну, чего тебе? — спрашиваю я, рассматривая похудевшее лицо Тулузина.

— Я предлагаю забыть это глупое дело, — с невольным раздражением говорит Тулузин. — Здесь все во дворе болтают, что я подал на тебя в суд, это глупо.

— Не понимаю, чего ты расстраиваешься. Ты же всегда был выше глупых пересудов.

— Мне противны эти разговоры, завтра я улетаю в Крым. Остаток каникул я хочу отдохнуть по-человечески. Ты знаешь, если бы я подал в суд, тебе бы припечатали что положено. Но я этого не хочу, Иван. Все-таки мы давние товарищи…

— И напрасно.

— Что напрасно?

— Ради твоего удовольствия я поработал бы пятнадцать суток на благо обществу.

— Я слышал, что ты что-то там говорил Воробьянову (Воробьянов — это Аркадий Аркадьевич). На тебя я плевать хотел, но вот предки… Они привыкли к уважению, и мне не хотелось бы им трепать нервы.

— Я ничего не говорил Воробьянову.

— Все равно. Я пришел тебе сказать: я завтра улетаю.

Я гляжу на Тулузина, и, как тогда на пляже, во мне растет злость.

— Очень рад. Это все? — Я плотно приваливаюсь спиной к двери.

— Что ты против меня имеешь, Иван?

— Ровным счетом ничего.

У Тулузина опять безукоризненно выглажены брюки и вычищены ботинки, их глянцевитые носки сияют в мою сторону. Я равнодушно жду.

— Слушай, Иван, считай меня подлецом, подонком — твое дело. Как хочешь. У меня старики — слушай, не надо раздувать эту историю, ради них.

Ему бы надо уйти, лучше всего ему уйти, но он никак не наберется духу и мнется. Нам обоим неловко. Я молчу, я мог бы сказать ему многое: например, что ему наплевать на стариков и что он только боится разговоров, чистоплюй несчастный. Делать пакости он может и знает, что пакости, а разговоров боится. И еще многое другое я мог бы сказать ему, но я молчу и разглядываю его ботинки.

Тулузин истолковывает мое молчание по-своему и говорит как бы между прочим:

— Мы улетаем с Таней. Потом я помогу ей поступить в какой-нибудь институт.

Вероятно, он замечает мое удивление и небрежно оканчивает:

— Вот так, Иван.

Как я знаю Тулузина! Он и пришел сюда только ради того, чтобы свысока бросить мне эту последнюю фразу. Чтобы унизить меня и поставить на место. Нет, этого битьем не исправишь! Умрет ради позы. А впрочем, какое мне дело? Чем я лучше его, что берусь его судить? Я отрываюсь от его ботинок и в первый раз гляжу ему в глаза.

— Зачем она тебе? Оставь девчонку. Ведь тебе она все равно что собачонка, на шнурочке поведешь, да? Слушай, Степка, — я даже трогаю его за плечо. — Степка, а?

Он молчит.

— Оставь девчонку, она еще очухается. Ты все равно ее бросишь, — я заглядываю ему в глаза, и он рывком освобождает свое плечо от моей руки и каким-то незнакомым мне, визгливым, голосом нервно кричит:

— Ну, знаешь, это уже слишком! Это не твое дело. Никто тебе не давал права судить, брошу или нет. Слышишь, я тебе не разрешаю об этом говорить! Слышишь, праведник? Я тебе не позволю копаться у меня в душе, слышишь? — Он не говорит, а кричит, и я морщусь от его крика, и мне неприятно видеть его лицо, искаженное откровенной истерикой. — Кто тебя приставил ко мне? Я украл, убил? Плюнул в лицо обществу? Мне двадцать три, слышишь, двадцать три! У меня есть деньги, и я еду отдыхать именно с ней. Так мне нравится!

У меня в ушах звенит от его крика, и я указываю на дверь.

— Уходи, не ори здесь. Я тебя не звал, сам пришел. Какого черта ты здесь разорался? Уезжаешь — и уезжай, мне что? Только про деньги помолчи — сначала заработай.

Тулузин уходит, и я чувствую, что сегодня весь вечер опять испорчен.

Я подхожу к окну, открываю его, в комнату сразу с удесятеренной силой врывается шум мальчишеских голосов. Во дворе опять гоняют футбол. Я высовываюсь из окна и гляжу на мелькающие, растрепанные головы ребят. Сейчас им всего по десять — двенадцать, но когда-нибудь и им станет по двадцать три. Я не понимаю, что со мной творится, но я знаю, что мною сейчас что-то упущено. Большое, важное… Чего-то важного я не сумел. Я даже не о том думаю сейчас, что Галка может не прийти, хотя знаю, что она может не прийти и будет права — я скотина, и она тысячу раз права. Она может не прийти совсем, От этой мысли мне становится не по себе, хотя я знаю, что смогу пережить даже это. Но мысль, что чего-то серьезного и важного я сейчас не сумел, не отпускает меня. Я смотрю, свесившись из окна, и чувствую, что никогда в жизни я еще не смотрел так вот из окна и никогда еще не замечал так много нового в своем старом дворе, знакомом до мелочей вроде осколка красного кирпича на крыше детской беседки или сломанного сучка у тополя, посаженного лет пять-шесть назад.

У ПРИВЫЧНЫХ ГРАНИЦ

1

У меня такая особенность: не выношу комаров. Я их ненавижу, крохотных, надоедливых кровопийц, и Ефим, подсмеиваясь над моей злостью, добродушно сочувствует:

— Никак нельзя подумать, что ты не из графской семьи. Бедная твоя панская кожа. Ай-яй-яй…

— Молчи, — говорю я. — Ты бревно! Тебе никогда не возвыситься до моих страданий. Я готов полететь на Венеру, на Альфу, даже на Скорпиона, но единственное мое условие… там не должно быть комаров.

Ефиму под сорок, но никто не дает ему больше тридцати. В его облике много юношеского. И сейчас он смеется: у него веселые глаза, ясные глаза человека, с доверием идущего по земле. Он меня часто раздражает. И тогда я думаю о его жене, красивой сероглазой Марийке. Я не могу понять ее восторженной влюбленности в Ефима; иногда он кажется мне размазней, большим глупым ребенком.

Нельзя поверить, что у него могут быть враги, и, однако, они у него есть. Один. Наш начальник участка Павел Григорьевич Нанкин, мужчина решительный и деловой. Он не терпит ни малейшего возражения со стороны подчиненных, и хотя Ефим никогда не вступает с ним в пререкания, все знают, что они не выносят друг друга. Нанкин давно уже «воспитывает» Ефима: при среднем заработке на нашем участке в сто восемьдесят рублей Ефим четвертый или пятый месяц получает шестьдесят — восемьдесят. Во время получек я вижу в глазах Ефима насмешливые искорки. Он держит в руках несколько десяток и улыбается.

— Тюфря! — говорю я. — Старый башмак! Чему ты радуешься?

— Деньги — зло, Сенька. Когда ты станешь совершеннолетним, ты поймешь…

Мне двадцать один, и самое уничижительное для меня — это небрежное «несовершеннолетний».

Я гляжу на него и не знаю, умный он или дурак, и не могу представить себе, в какие дебри заведет его воспитательная политика Нанкина.

Я часто бываю у Ефима дома. Наша квалифицированная повариха в рабочей столовой невероятно бездарна. После трех-четырех дней питания там мы с большой поспешностью переходим на консервы или околачиваемся у знакомых. Ефим всегда рад мне, Марийка тоже, и я часто у них обедаю. Они отказываются брать с меня деньги. И хотя я не состою у Нанкина в разряде трудновоспитуемых и получаю в два раза больше Ефима, всякий раз, когда я приволакиваю Марийке то кусок мяса, то рыбину, то полмешка консервов, Марийка, смущенно одергивая платье на выпуклом животе, качает головой:

— Не возьму, честное слово, не возьму. И как тебе не стыдно!

— Не пропадать же добру, — бурчу я себе под нос. — Раз купил, не выбрасывать же. Подумаешь!

Она вздыхает.

— Ну, ладно, так и быть. В последний раз, Сенька, так и знай.

Я радуюсь ее покладистости, и мне немножко грустно, что у Марийки вконец испорчена талия. Кажется, совсем недавно она была тоненькой, стройной и совсем юной, хотя она и старше меня. В душе я завидую Ефиму и злюсь. Но я честен; и если кто понимает происходящее со мной, так это Марийка. Я часто ловлю на себе ее мягкий, внимательный, чуть прищуренный взгляд. И прищур все портит. Надо знать Марийку, чтобы понять такой взгляд. А я знаю: Марийка относится ко мне как сестра, немножко как мать. И это не касается Ефима, это как бы негласный наш уговор — мой и Марийкин, мы родом из Москвы, мы земляки. Но стоит мне трепыхнуться, как Марийка начинает смотреть вприщур, и все греховное во мне куда-то исчезает. И я по-прежнему хожу к Ефиму и таскаю все, что могу достать. Однажды я притаскиваю медвежий окорок, и Марийка всю неделю жарит котлеты, варит душистые супы. Они пахнут весенней тайгой: попался медведь-ягодник.

Воспитательная политика Нанкина набирает силу, зима близится к середине. К моему искреннему огорчению, Марийка тяжелеет все больше, а Ефим радуется, как настоящий деревенский дурачок.

2

Идет январь, белый, метелистый. Все тонет в снегу: земля и небо, тайга и поселок. Когда выпадают погожие дни, земля сверкает ослепительной белизной из конца в конец, насколько хватает глаз. На дороги выползают снегоочистители, выходят бригады лесорубов с лопатами, и понемногу, до новой метели, начинают оживать лесосеки. Я гляжу на белоснежные сопки и вслушиваюсь в их немой, холодный зов. Мне становится не по себе. Они зовут в дорогу, по которой никто из людей не ходит; и если я гляжу долго, начинает кружиться голова.

— Бред ненормального, — говорит Ефим, когда я, не удержавшись, пытаюсь поделиться с ним своими неясными впечатлениями. — Просто ты все еще растешь.

Согревая руки, я тяну их к теплу костра и молчу — в такие моменты я с трудом терплю Ефима. Он муж Марийки, счастливец! У меня от одних этих мыслей обрывается сердце.

Теперь я хожу к Ефиму все реже и реже, и тут не моя вина. Я не могу смотреть на расплывающуюся все больше Марийку, она не вызывает во мне прежнего светлого чувства. И потом, мне попросту тяжело. Она с каждым днем уходит все дальше, в неведомый мне мир, и я могу только утешаться, что мир этот и от Ефима отделен загадочной чертой и через нее ему не переступить.

Вчера в конторе Нанкин объявляет, что наша бригада освобождается от заготовок и получает новое задание — пробить просеку к дальнему массиву промышленного леса и подготовить место под новый лесоучасток, в шестидесяти километрах от центрального поселка леспромхоза, у подножий Северных сопок. Мы знаем, что это у черта на куличках. Старый наш бригадир, Прокопыч, освобождается по состоянию здоровья, и бригадиром назначается Ефим Карасев. О новом участке давно поговаривали, но никто не ожидал, что начнут так скоро и начнут с нас.

Ни весной, ни осенью, ни летом нельзя пробиться к Северным сопкам, всю подготовительную работу нужно выполнить зимой, когда замерзает тундра. Мы не спорим, не отказываемся. В самом деле, почему мы должны считать себя лучше других? Ведь идут по необжитой, мерзлой земле строители, приходят в безлюдье, оставляют после себя города и уходят. Нам нужно подготовить все к строительству дороги и вырезать участок тайги под будущий поселок. В планах он называется Жемчужным. Там вокруг огромные запасы ценного промышленного леса и совсем близко сопки.

Во время разговора вижу, что Нанкин ждет возражения и плотнее усаживается на стуле, по очереди оглядывая нас маленькими рассерженными глазками. Признак того, что он готовится к спору. Спора не получается. Молчаливо выслушиваем, молча встаем и выходим. По-моему, Нанкин теряется и провожает нас в недоумении.

Мы курим у конторы и расходимся, и никто ни слова не говорит о неожиданном задании. А работа до самой весны, вдали от родных и знакомых, от человеческого жилья. Все нужно обдумать, и мы расходимся молча — все шесть человек.

Ефим выше меня, и я иду следом; Ефим в какой-то мере защищает от острого, колючего ветра. Я прячу руки глубже в карманы, втягиваю голову в воротник. Ветер зол, дорогу переметает, и заросшие снегом окна домов с трудом пропускают свет. Мы отходим от конторы все дальше, и мое возмущение растет. Я не понимаю Ефима.

— Слушай, — говорю я, толкая Ефима в спину, — почему ты согласился? Ведь явное безобразие с твоей стороны. И даже хамство. Ты бы мог отказаться, и никто бы тебя не осудил. Мы другое дело — холостежь.

Ефим молчит, и его молчание бесит меня. Я хватаю его за плечо, и мы останавливаемся.

— Молчишь? — уничтожающе спрашиваю я.

Ефим смотрит на меня, и я в темноте вижу его дурацкую улыбку.

— Может, зайдешь, поужинаем? — спрашивает наконец он.

Глупее, конечно, ничего нельзя придумать.

— Я ведь серьезно, Ефим.

— И я тоже. В столовой-то сегодня выходной, чем питаешься, святым духом?

Я не склонен шутить: случившееся задевает меня глубже, чем я хочу.

— А Марийка? Ты о ней подумал?

Ефим по привычке затаптывает окурок — его можно было бросить и так, снег не загорится.

— Марийка умнее нас с тобой, она поймет. А что? Ты хотел, чтобы я стал с ним спорить? — Я понимаю, что речь идет о Нанкине. — Не-ет, такого удовольствия я ему не доставлю. Он ведь чего ждал, попроси я, он бы сразу согласился. В том-то и дело: не хочу. Видел, как он вытаращился? Вот ведь и так он, и эдак, а я сильнее.

Я гляжу на Ефима и глотаю слова, никак не подберу подходящих. Наконец выпаливаю:

— Эгоист!

— Не мне же в декрете ходить, Марийке. Тут, брат, природой все предусмотрено. Чего кипятишься?

— О черт! — говорю я. — И почему она только с тобой живет? Убей не пойму.

— И не надо. Сердце женщины, брат, — старая загадка. Зачем тебе понимать?

Он поворачивается навстречу ветру, и мы опять идем след в след; я чувствую, что потерпел поражение, хотя, как мне кажется, прав на все сто.

— Спокойной ночи, — говорю я, останавливаясь против его дома.

— Не зайдешь?

— Нет, поздно. Спать хочу. Будь здоров!

Ветер падает на поселок откуда-то сверху, сухой, морозный. Поселок ощетинился дымами над каждой трубой. Они мечутся, выгибаются, рвутся ввысь, в холодное безоблачное небо, где горят холодным огнем далекие звезды.

3

Первую неделю мы возвращаемся ночевать в поселок. Потом нам привозят большую зимнюю палатку, и мы, углубляясь в тайгу, переносим ее с места на место. Раз в десять дней к нам пробирается трелевочный трактор, подвозит бензин, продукты, газеты и письма, чистое белье. Мы идем строго по лезиру — пожелтевшим, залитым смолой затесам, сделанным геодезистами прошлой зимой. Сопки медленно приближаются.

В метели отсиживаемся в палатке. В погоду работаем; стрекочут две пилы, и за нами тянется сваленная полоса леса — будущая дорога. Она оживит таежные дебри, и будут рычать машины и ругаться сердитые шоферы, и никто не вспомнит о нас, первых «землепроходцах». По вечерам в палатке горят свечи, мы сушим и чиним свою одежду, читаем, играем в «шубу». На днях у нас потерялся бубновый король, и мы делаем его из картона; теперь тот, кому он попадает, сразу прячет его.

Ефим точит пильные цепи — в этом он мастер — или читает и записывает что-то в толстую тетрадь в клеенчатом переплете: он заочно учится в лесотехническом институте. Мы над ним подсмеиваемся. Женился он поздно, в тридцать пять лет, учиться надумал тоже не раньше. Он не обращает на нас внимания и усиленно изучает сортименты, передовые методы лесозаготовок, знакомится с описаниями усовершенствованных машин и упорно штудирует политэкономию. Иногда мы заглядываем в его книги и, пожав плечами, тут же откладываем. Видеть вокруг тайгу, снега и сопки — и читать о кубометрах, о древесных паразитах, о способах определения сорта древесины — это уже выше всяких сил.

Наш весельчак Вася Цыганок, курчавый, как негр, рассказывает бесконечные истории о муже и жене, о бюрократе и атомной бомбе и весело скалится на согнувшегося над книгой Ефима.

Ефим больше не шутит насчет моей молодости. И вообще отношения у нас с ним сдержанные. Он не избегает меня и как бы заодно всматривается и оценивает, и меня особенно злит это внимание. Я думаю о Марийке. О себе. О Ефиме. О Нанкине. У Марийки вот-вот появится ребенок. Нанкин требует от Ефима ежедневных сводок о работе, о пройденных метрах, шлет нам бензин, энергичные короткие приказы, напоминает о спутниках и космических кораблях и ругает нас за медлительность.

— Скажи, Ефим, — спрашивает как-то Вася Цыганок, — почему тебя Нанкин ненавидит? Он же неглупый мужик, а ты хороший работяга. Не пьешь, учишься, коммунист первостатейный. И на работе, и в быту.

Ефим лениво поднимает голову и отругивается; ему не хочется отвечать. Он ловит на себе мой взгляд, захлопывает «Лесную технику на делянах» и ложится навзничь на нары. Теперь я не вижу лица Ефима, и мне понятен его бесхитростный маневр. Я молчу, между нами все сказано раньше.

Вася Цыганок настойчив, и Ефим подает голос:

— Что Нанкин!.. Мы года три назад приятелями были. Да вот как-то высказался на его счет. Долго присматривался: Нанкин ни о чем, кроме плана, не думает — после него хоть потоп, — а на то, что безвозвратно гибнет тайга, ему наплевать. Нельзя же оставлять после себя пустыню. Пробовал я с ним говорить — стена. С тех пор и пошло. — После паузы Ефим негромко продолжает: — Нанкин сам по себе мелкая сошка. Дело в том, что их, таких, еще много. В них в конечном счете все и упирается.

Я слушаю и стараюсь понять. А над палаткой ветер. Над палаткой шумит ночная тайга и безоблачное холодное небо. Ну, хорошо, всем известно, что Нанкин — дубовый тип. Но при чем здесь Марийка? Это Ефим мне не объясняет, и я не спрашиваю.

4

А сопки все ближе, они проступают, врезаются в небо отчетливее и зримей. От ветров и морозов наши лица темнеют. Мы теперь больше устаем. Даже неунывающий Вася Цыганок по вечерам долго молчит, и все наши разговоры сводятся к предстоящему возвращению в поселок. Неуютное холостяцкое общежитие издали нам кажется раем. Мы вспоминаем о столовых котлах, о скрипучих железных кроватях, о подругах, вспоминаем подробно, со вкусом, — все плохое забыто. И только Ефим, вслушиваясь в нашу болтовню, снисходительно улыбается, и мы обрушиваемся на него за бессердечность.

— Вот черти! — говорит он, виновато почесываясь. — Разве я против? Давайте нажимать, скорее кончим — скорее вернемся. А идти на два дня ни к чему — только раздразнишься.

— Скоро два месяца, как в бане не были. Тоже мне геройство!

— Мы же на той неделе мылись.

— По ведру на брата! Удивил!

Цыганок горячится, оглядывается на остальных. Самый молчаливый из нас, Володька Козлов, поддерживает Ефима, и мы, изумленные, долго рассматриваем Володьку с его длинной верблюжьей шеей и сутулыми сильными плечами.

— Братцы, Козлов заговорил! — трясет красивой головой Вася Цыганок. — Это что же, рассматривать как подхалимаж? — строго подступает он к невозмутимому Володьке.

Мы хохочем, торопливо доедаем немудрящую кашу из концентратов. Ефим подбрасывает в раскаленную печку дрова.

— Теперь скоро, — говорит он. — От силы еще недельку.

Мы вытягиваемся на нарах, сладко жмуримся от тепла, и палатка затихает. Все уже рассказано, обо всем переговорено. И, кроме того, мы давно знаем друг друга. Это скучно. Володька Козлов спит с полуоткрытым ртом, высвистывая носом похоронные марши. А у Цыганка странная привычка размахивать кулаками во сне и бормотать какие-то женские имена. Мы безуспешно пытаемся объяснить себе такое явление природы, и Вася Цыганок, недоуменно мотая головой, показывает ровные желтоватые зубы.

— Хорошо рядом со мной не спишь, — подает голос Володька Козлов. — Я во сне пугливый, сразу пришибу. У меня это с детства, когда с печки сонный свалился.

Никто не сомневается в словах Володьки; он один легко ворочает бревно, которое мы с трудом осиливаем втроем. А все мы не слабые парни, ни у кого из нас нет оснований жаловаться на родителей.

5

Последнюю неделю февраля стоит изумительно солнечная погода. Мы вплотную подходим к сопкам. Теперь они нависают над нашими головами, утопая по пояс в мохнатой еловой тайге. Ель — мягкое, податливое дерево, ее приятно валить, а сваленную ее становится жалко, словно умершую молодую женщину. Но из нее получается первосортная бумага, и тут ничего не поделаешь. Ради этого мы стараемся вот уже скоро два месяца — и здесь, у подножий сопок, вырастет целлюлозно-бумажный комбинат.

Ночи зимой долгие, я просыпаюсь до рассвета, слушаю тайгу и думаю о Марийке. С одной стороны высвистывает тягучий марш Володька, с другой — Вася Цыганок перебрасывается с боку на бок и сонно выкладывает свои нехитрые тайны. А я думаю. На месте Ефима я бы плюнул на принципиальную борьбу с Нанкиным и остался дома. Я бы просто не смог надолго оставить любимую женщину в таком положении. По-моему, это почти предательство. Я, очевидно, отношусь к тем людям, которые все и всегда усложняют, и это, пожалуй, самая мучительная черта моего дурацкого характера. Из-за нее-то меня в институт три года назад не приняли. Во время приемных экзаменов я вздумал доказать декану неправомерность его пристрастия к многочисленным отпрыскам своих знакомых. И, видимо, я начал не с того конца. В присутствии большой аудитории вступаю с деканом в острую дискуссию и, когда дело принимает неблагоприятный для меня оборот, ухожу с гордо поднятой головой, предоставив декана его совести. К моему удивлению, совесть оказывается понятием растяжимым, а может, она совсем отсутствует у моего ученого противника, но сам я попадаю из Москвы к лесорубам. Я не жалею, я наращиваю мускулы, овладеваю бензомоторной пилой «Дружба» и начинаю понемногу разбираться в людях. Рассудком я понимаю многое. Даже Ефима. Но простить не могу.

Я думаю о спящих ребятах. Для меня они тот мир, который во что бы то ни стало нужно постичь. Часто они называют меня недоучившимся студентом. В их словах я не вижу ничего оскорбительного и не сержусь. Мое молчание их обезоруживает. Я, в конце концов, думаю вернуться в институт, пусть мне вновь придется сдавать приемные экзамены. Но теперь я буду поступать в лесной. Только моя мама могла выдумать, что я прирожденный историк и что меня ждет на этом поприще всемирное признание. Я бродячая душа, лесник; живой земной мир деревьев куда ближе моему сердцу, чем славянская вязь и пожелтевшие свитки доблестных Рюриков. Я часто пишу маме о тайге, о товарищах, о будущих светлых, зеленых поселках с умными машинами, перерабатывающими даже кору, и догоняющие друг друга мамины «охи» вызывают у меня улыбку.

6

— Сенька, — говорит мне Вася Цыганок, — а ведь скоро домой. Ты чувствуешь?

Я киваю. Цыганок любит изрекать очевидные истины.

Он опирается на вилку и обводит взглядом сваленный участок тайги в пять гектаров. Сюда весной придут строители.

— А здорово мы работнули! Будет на что гульнуть дома!

Я молчу. Половину денег я отсылаю матери в отместку за ее упреки в непутевости. А теперь пошлю больше — на стиральную машину: не могу спокойно думать о ее изуродованных ревматизмом руках.

Ефим, усевшись на белый срез елового пня, точит пильную цепь. Я вижу его широкую спину. Мне хочется с ним помириться, но я не знаю как. Все-таки Марийка его жена, не моя, и ему виднее.

Нам остается свалить небольшой участок тайги и просто выровнять площадь. Я выплевываю окурок, натягиваю настывшие рукавицы и наклоняюсь к пиле, но не успеваю переключить ее — опережает хриплый вопль Володьки Козлова. Я испуганно выпрямляюсь, вижу падающую громаду ели и первое время ничего не могу сообразить.

— Ефи-им! — Голос Цыганка раздается неожиданно рядом, у самого уха. — Ефи-им!

Ефим поднимает голову, смотрит на падающую ель и сидит. Ель ни по какому закону не должна была падать в его сторону. Все мы ошеломлены и не понимаем, что там мог натворить Володька Козлов.

— Беги! — срываюсь я с места и стремительно лечу в снег, сбитый с ног сильным толчком Цыганка.

В какую-то долю секунды успеваю увидеть метнувшегося в сторону Ефима, взлетевшее облако снежной пыли и тяжело закачавшиеся темные лапы рухнувшего дерева. Уши, рот, глаза забивает снег, вскакиваю на ноги, в бешенстве оглядываюсь на Цыганка. Его нет на старом месте. Слышен лишь непонятный, холодящий звук, и гнев мой мгновенно пропадает. Стонет Ефим.

Я вижу суетящихся у вершины упавшего дерева ребят, бросаюсь к ним, начинаю помогать. Но скоро мужество меня покидает, я отворачиваюсь и гляжу на свежий срез, потом поднимаю голову и вижу повисшее между деревьями неподвижное огромное красное солнце.

— Помоги, — говорит Цыганок, и я снова помогаю, хотя мне очень страшно это делать.

Мы тяжело, тесно идем к палатке, побросав стрекочущие пилы; они провожают нас, от их стрекота еще тягостнее.

Володька Козлов обводит нас испуганными глазами и, не встречая ни одного взгляда, истошно кричит:

— Ну, бейте! Бейте!

— Молчи! — звенит Цыганок. — Молчи, дурак!

Мы не смотрим на Володьку, мы не можем смотреть на него, и это не от нас зависит. Мы бестолково хлопочем, делаем все, что умеем и знаем, и нас преследует стрекот брошенных пил. Цыганок выскакивает из палатки, чтобы их выключить.

7

Ефим бредит. У него все больше вспухает грудь, синеет правое плечо, и мы боимся к нему притронуться. При малейшем движении в нем что-то переливается и булькает, он начинает стонать, лицо его искажается от боли. Мы не знаем, что делать, и только Володька Козлов, ни на кого не глядя, вдруг говорит:

— Я пойду.

Мы поворачиваемся к нему и видим: он одет по-походному — в телогрейке, затянутой ремнем, из-за плеча торчит хохолок мешка.

— Куда? — спрашивает Цыганок.

Володька не отвечает. Ведь все ясно. Он машет рукой, откидывает полог и, низко наклоняясь, вылезает из палатки. Я выхожу вслед.

— Ты спички взял?

Володька хлопает себя по карманам.

— Взял.

— На еще мои.

Он молча берет и стучит лыжами. Пока темно, но скоро должна взойти луна.

— Ждите завтра к обеду.

Он не прощается, а яростно, необычно сложно матерится. Я возвращаюсь в палатку и подхожу к Ефиму.

Никто не спит: все при малейшем шорохе поднимают головы и смотрят в одну сторону. Если переговариваются, то шепотом. А я совсем не могу разговаривать. Время от времени я беру мокрую тряпку и смачиваю Ефиму черные, пересохшие губы. Все молчат, только голос Ефима звучит громко. Мы слушаем его бессвязные слова, и перед нами возникает жизнь, о которой мы, оказывается, ничего не знали. Ефим вспоминает Урал, станки под открытым небом, мороз, от которого пальцы примерзали к железу. Он вспоминает Нанкина и вдруг…

— Марийка, — говорит он, — я знаю, у нас будет дочка. Хочу девочку, пусть… на тебя похожа… Марийка…

Я опять смачиваю тряпку.

— Нет! — кричит Ефим. — Чушь, не хочу…

Он силится оттолкнуть мои руки и стонет.

— Молчи, — говорю я. — Лежи смирно, тебе нельзя.

— Нанкин подлец, Марийка. Ты мне веришь? У подлеца много дорог, у честного только один путь… Ты мне веришь, Марийка?

— Да, — выдавливаю я. — Да. Молчи.

Цыганок срывается с места, выскакивает из палатки, и я слышу хруст снега у него под ногами. Он возвращается через полчаса, долго сморкается и опять лезет на свое место.

Тянется ночь. К рассвету начинает гудеть тайга, поднимается ветер. Ефим бредит и слабеет, и мы в отчаянии. Голова тяжелеет, я часто, испуганно вскидываю ее. Я не могу разрешить себе уснуть и все же начинаю дремать. Но тут же вскакиваю, потому что слышу голос Ефима, он поет. И я вижу людей вокруг — всю нашу бригаду. Ефим поет: «Горит свечи огарочек…» — и это уже не похоже на бред. Впервые за много часов он открывает глаза и смотрит прямо на меня. Потом просит:

— Спирту.

Мы переглядываемся, потом Цыганок подносит чуть ли не полный стакан, еще раз оглядывает всех, осторожно приподнимает Ефиму голову.

Ефим делает несколько глотков и обессиленно откидывается на подушку, а мы в страхе ждем. Он опять открывает глаза, снова останавливается на мне. Силится улыбнуться, и мне хочется крикнуть: «Не надо!» Он говорит:

— Вы того… если что, ребята, помогите Марийке.

Он говорит всем, но смотрит только на меня; и я впервые замечаю, какие у него глубокие и умные глаза. Мне чудится в них усмешка, и я готов провалиться, только бы не смотреть сейчас в эти умные, все понимающие глаза. Они проникают насквозь, они видят все, в чем я не признавался даже себе, и мне мучительно стыдно. Но я не могу отвернуться, не имею права. Я смотрю и стискиваю зубы, и от напряжения у меня выступают слезы.

— Брось ты, старик, — слышу я голос Васи Цыганка. — Ты еще на земле потопаешь, скоро Володька вернется с врачом. Он с вечера ушел. Ты слышишь?

— Слышу, — отвечает Ефим и закрывает глаза.

У него начинает розоветь лицо, и он больше не бредит. Покачиваясь, выхожу из палатки. На меня обрушивается ветреный рассвет и рокот трактора.

8

Мы возвращаемся в поселок на другой день голодные, замерзшие и злые. Врач, старик в очках, ничего обнадеживающего не может сказать. Он торопится: Ефима нужно срочно оперировать, и только потом станет все ясно.

Нас не встречают ни приветствиями, ни речами. Мы не совершили никакого подвига. Из дверей конторы торопливо выходит Нанкин, он уже знает обо всем.

— Вот несчастье! — говорит он, пряча глаза. — А Марийка-то родила три дня назад. Мальчишку.

Мы смотрим на машину, увозящую Ефима, и молчим. Нанкин опять забегает вперед.

— Давайте, ребята, в контору. Вам тут премиальные выписаны.

— Уйди, гад! Неужели не понимаешь? — цедит сквозь зубы Володька Козлов.

— Что? Что? — испуганно вскидывается он, глядит мне в глаза, бледнеет и исчезает.

Мы стоим все пятеро и молчим. Мы думаем об одном: кто-то из нас должен решиться пойти к Марийке. И потом я чувствую, что все смотрят на меня. Никто не верит в смерть, но пойти к Марийке придется.

Вдали голубеют сопки. Они теперь дальше, чем вчера, а для меня — рядом. Я пойду и расскажу, расскажу обо всем. Я не пожалею себя, все скажу Марийке.

Я киваю Цыганку, Володьке, остальным и задерживаю взгляд на сопках. Что бы там ни было, но дорогу мы к ним проложили.

ЧЕРТА

Слышался непрерывный плеск воды, она неровно и несильно шлепала в днище и в низкие борта баржи, и ветер наносил иногда с берегов летучие запахи осенней тайги, сырости, погибавших грибов; кстати, их в этом году было особенно много.

У Воромеева начиналась тоска, сказывалась трехмесячная однообразная работа исключительно среди мужчин, и особенно стало неспокойно с неделю, с тех пор как в кармане очутились при расчете за сплав невиданные досель деньги, больше полутора тысяч рублей; хоть и погорбили почти четыре месяца, но заработали хорошо и возвращались домой в том приподнятом настроении, когда все друг другу хоть немного да нравятся. Просторная баржа — общежитие с рабочими сплава — поднималась по реке, развозя людей в свои леспромхозы, и с наступлением сумерек где-нибудь в удобном месте останавливалась на ночевку; река уже в конце августа, с началом заморозков в горах, стала мелеть, и катер, тащивший громоздкую, в два этажа, баржу, часто выбивался из сил, неуклюже тычась в разные стороны, старался найти проход на мелководье. К началу второй недели на барже из ста семидесяти человек осталось пятьдесят восемь, из самого дальнего — Верховского — леспромхоза. Стало еще прохладнее и малолюднее, двигались вверх теперь совсем куриным шагом, километров сорок в день. И Андрей Воромеев, всего год назад отслуживший в армии, начинал чувствовать все большее раздражение от безделья, от сытой и обильной пищи, от бестолковых и беспорядочных разговоров и никак не мог дождаться конца пути, хотя и оставалось дней пять-шесть, не больше. Он и сам не мог сказать, почему его так тянуло в поселок и какое отдохновение в своей тоске он думал там найти: ведь и там его ждало шумное общежитие, кинокартины двух-трехлетней давности, несколько молодых незамужних женщин и девушек, которые чисто по-женски пользовались своей малочисленностью и держались броско, вызывающе.

Воромеев стоял на носу баржи и, сузив глаза, всматривался в набегавшую воду; в лицо бил ветер, впереди метрах в пятидесяти трудно работал катер, борясь со стремительным течением; буксирный канат то натягивался, то провисал в воду; за каждым новым поворотом реки берега становились все нелюдимее и диче, каменные осыпи, голые скалы перемежались тайгой, хлюпкими провалами тундры, небольшими горными речками и протоками. Команда катера, вероятно, уже присматривала место для ночевки; Воромеев хорошо видел капитана, стоявшего рядом с дверью в рубку с правой стороны и оглядывавшего берег. Местами, особенно если их сдавливали каменные подножия сопок, берега совсем сужались, катер в таких местах продвигался не больше двух-трех километров в час, и буксирный канат начинал гудеть от напряжения; все уходили с носа, боясь обрыва.

К вечеру прошли еще одно такое узкое место, где зеленая вода со сдержанным глубинным ревом рвалась навстречу, и сразу сопки раздвинулись, открывая с левой стороны тайгу, уже переменившую окраску, как-то поблекшую к осени. С катера подали сигнал рулевому на баржу, где причаливать, и катер стал медленно и осторожно приближаться к высокому берегу, поросшему лесом; течением к берегу отжимало и баржу. Скоро благополучно пристали, закрепились, бросили сходни, толкаясь, прыгали на песок, всем хотелось скорее почувствовать после палубы землю, размяться, побегать и повеселиться. В то же время стало известно, что катер в последний момент погнул лопасти винта о топляк и теперь придется дня два ждать, пока команда исправит повреждение.

— Да мы его на косу выдернем завтра, — сказал Воромеев. — Четыре кругляка — и выдернем. Чего тут возиться?

— Эк, герой! — засмеялся Захар Коржак, приятный мужчина лет сорока, спокойный, казалось, все у него было слишком большое, несоразмерное — и руки, и голова, и грудь, и ноги; но это, пожалуй, было обманчивое впечатление, что в нем есть несоразмерности, просто весь он был крупный и даже против высокого Андрея Воромеева выдавался еще на полголовы вверх. И сила в нем жила немереная, медвежья, никогда он всю ее не выказывал, придерживал, словно боялся, но в иные, напряженные моменты в нем чувствовалось дремучее нутро: будешь три года тонуть — дна не достанешь.

— Такой оравой катера не выдернуть? — быстро отозвался Воромеев. — Ну и сиди здесь, присыхай.

— Куда торопишься, можно и посидеть, — миролюбиво, но с некоторой издевкой сказал Коржак. — Это тебе, молодому, неймется, все в тебе на дыбы становится от нетерпения.

Он весело засмеялся вместе со всеми, и Воромеев, широко и довольно улыбаясь, подтвердил:

— А ты сам никогда вроде не спешил, вот таким успокоенным на белый свет явился?

Пристали к берегу засветло, часа за два до захода солнца, и поэтому оставалось время походить, размяться, собрать сучья для костров; заядлые рыбаки уже достали и размотали удочки, и так как катер решено было вытягивать из реки утром, все, за исключением двух поваров, оказались свободны и разбрелись далеко по берегу.

Было безветрие и ясное небо. Воромеев отошел от реки в тайгу; переспевшая, крупная брусника устилала все вокруг, он присел, набрал горсть ягод и бросил в рот, затем растянулся навзничь на траве и стал глядеть в небо. В вершинах деревьев сквозило солнце, а внизу уже чувствовалось наступление вечера, густые кусты жимолости казались гуще и темнее. Воромеев вскочил на ноги, пошел наобум; хотелось идти, именно одному, идти и идти среди лиственниц и берез. Река уже не слышна, вот вывороченная ветром совсем недавно старая лиственница лежит, взорвала полуметровый слой земли вместе с корнями, подняла его торчком; да, тоща здесь земля, в двух-трех метрах внизу вечная мерзлота, и оттого деревья растут корнями не вглубь, а вширь и в сильные ветры легко опрокидываются. Воромеев перепрыгнул через валежнину; начался какой-то подъем, и довольно крутой, на склонах росли березы, но вверху светлел голый камень. Воромеев, пригибаясь, легко взобрался наверх и оказался чуть не на уровне вершин; на севере стояли белые сопки, а то все была тайга, тайга и тайга; здесь, вверху, оказалось удивительно много света, даже небо отсвечивало бледно-золотистым. В темном разливе тайги кое-где светлела вода, но реки отсюда не было видно, Воромеев увидел лишь недалеко дым костров, разложенных сплавщиками, он поднимался в небо белыми волнистыми столбами. Воромеев дождался, пока солнце пошло за сопки, и, чувствуя неизвестно почему тревожное беспокойство, стал пробираться напрямик на серые теперь, а вверху золотистые столбы дыма; оказывается, он был недалеко и уже минут через пятнадцать вышел к реке, к жарким, смолистым кострам. Вокруг огня шумно, кое-где со спиртом, ужинали.

Воромеев по сходням, истертым подошвами до бахромы, поднялся на баржу, взял свою миску гороховой каши и кусок мяса почти в килограмм, захватил хлеба и кружку чая, тоже пристроился у одного из костров; все кругом были ему знакомы. Худой, длинный, как жердь, Полосухин, сорокапятилетний сплавщик, евший на удивление необычно много, — на него во время обеда иногда даже специально приходили смотреть и, пожалуй, удивлялись не тому, что он преспокойно съедал за пятерых, а тому, куда все это девается и почему он так неимоверно худ. Как-то Полосухин из-за этого ходил проверяться в больницу, и его признали совершенно здоровым, нормальным, и это тоже было известно всему сплаву. Рядом с ним сидел Колька Ветров, товарищ Воромеева, они все время вместе работали в одной бригаде и жили в общежитии в одной комнате. Увидев Воромеева, Ветров пересел к нему ближе.

— Ты где таскался? — спросил он с полным ртом и, не дожидаясь ответа, кивнул на Полосухина: — Умора, четвертая миска гороху. Эй, Полосухин, ты сегодня отдельно ложись, на берег с палаткой выходи, а то спать никому не дашь.

Вокруг костра весело заржали, каждый стал предлагать свой вариант, как ночевать сегодня Полосухину, и тот, доедая из миски, только сокрушенно вздохнул, — так, пожалуй, вздыхают, видя привычную и уже надоевшую шалость детей. На палубу катера вышел матрос с гармонью и стал играть, и противоположный берег уже слился с водой, и темнота подступала оттуда к середине реки. Загорелись звезды, последний просвет от зари расплылся в проступившей черноте высоко в небе, и, несмотря на гармонь, на треск костра, тихий шорох воды и на голоса людей, наступила совершенная тишина, внезапно нарушенная неясным, далеким голосом из тайги. Воромеев поднял голову, прислушался.

— Гуси где-то на озере, — сказал Ветров. — Чего-то затревожились. Слышишь, Андрей, сегодня играть собираются. Хочешь поглядеть? Потеха бывает, я один раз как-то всю ночь просидел. Вон там, на косе, за камнем, палатку поставили, Коржак все старался.

— Коржак? — удивился Воромеев, звеня ложкой.

— Ну, тебя в прошлом году еще не было, он, ты знаешь, когда назад шли, всю дорогу играл.

— Вот бы не подумал.

— Пойдешь глядеть?

— Не знаю.

С баржи раздался хриплый голос повара, предлагавшего добавки, кому хочется; Ветров толкнул Воромеева в бок и кивнул на Полосухина, и Воромеев недовольно поморщился, отодвинулся чуть от костра и стал закуривать. И все-таки когда Полосухин после недолгого раздумья захватил свою миску и пошел на баржу, он не удержался от смеха, невольно заражаясь охватившим берег общим ликованием.

— Полосухин, побольше бери, а то еще раз придется подниматься!

— Эй, кок, ты ему помоги котел на берег выставить! А то будешь до утра ему отпускать!

— Иди, иди, Полосухин, плюнь на дураков, раз душа просит, ешь.

Воромеев лег на спину, на сухой песок; становилось прохладно; правда, костер хорошо грел, и от его света небо казалось еще более черным и далеким. Воромеев стал думать, как через три-четыре дня они вернутся в поселок (черт бы его взял, этот винт!), увидит Наташу еще на берегу; в поселке все приходят встречать сплавщиков, и она, конечно, выбежит на минуту из своей почты, благо и почта тут же, у пристани; нет, хватит им так, украдкой, надо расписаться, и отец Наташи станет глядеть на него иначе, — одним словом, решено. Можно будет весной взять отпуск и на материк прокатиться, три года не был; да и вообще чего ждать, можно и сейчас взять отпуск! Именно сейчас свадьбу — и в отпуск, обрадовался он, затянулся, сразу успокаиваясь, чувствуя правильность и необходимость своего решения и удивляясь, как он не додумался до этого раньше, ведь так просто и хорошо, лучше не придумаешь.

— Бабка у меня была знаменитая, — сказал неожиданно Колька Ветров рядом, глубоко втягивая ноздрями горчащий запах дыма. — Рыбачка Домна, ее так все и звали в деревне. Дралась только больно, если всыплет — месяц помнишь! Руки у нее большие, как лопаты, но мягкие. А умерла — жалко было, лежит в бумажных цветах, лицо широкое, на глазах медяшки, тихо так и лежит.

Воромеев удивился словам Кольки, с чего это он вдруг? Представляются позеленевшие от старости медяки на глазах, неподвижное морщинистое лицо, и неожиданно острое предчувствие той далекой минуты и для себя охватывает, как обруч, и сердце замирает, затем колотится о ребра с дикой быстротой; это похоже на момент, когда проваливаешься под бревна и думаешь: «Ну, конец!» Воромеев вспомнил и с облегчающей радостью жадно и глубоко передохнул от ощущения своей силы, молодости, здоровья, и что какие-то там медяки на глазах — это настолько далеко от него, что о них и думать не стоит; вот звезды отсюда до чего хороши, крупные, острые и зеленым и голубым отсвечивают.

— Бабка любила оладьи стряпать, — опять слышится задумчивый голос Кольки Ветрова. — Они у нее получались пышные, глотаешь не наглотаешься. И песни любила, старинные такие, длинные, теперь такие никто не помнит.

Воромееву представляются толстые, пышные оладьи, шипящая сковородка и широкие старушечьи ладони, темные от жары и соленой воды, руки старой-старой рыбачки, давно уже сделавшие свое, и женщина, которая старее самого моря. И песни, ушедшие в землю вместе с рыбачкой, их никто теперь не помнит. Наверное, это были хорошие и добрые песни, старые люди любят такие.

— А может, попытать счастья? — размышляет вслух Колька. — Говорят, если кто не играл, впервой обязательно повезет. Можно за одну ночь тысячи две схапать. К чистым рукам, говорят, они сами прилипают.

— Что прилипает? — переспрашивает Воромеев, жмурясь; кажется, он задремал, и теперь в глаза опять потекла звездная искристость; вздохнув от тоски, от невозможности понять все, он садится, смотрит на огонь.

— Деньги прилипают. Вон там, за скалой, наши пристроились и палатку натянули. Может, сходим посмотрим?

— Можно посмотреть, — вяло говорит Воромеев, и Колька Ветров радостно оживляется.

— Пойдем, пойдем! — Колька вскакивает, отряхивает штаны и телогрейку. Стоит ступить на два шага от костра — сразу окружает темень, сплошная чернота застилает глаза; Колька все говорит о чистых руках, и видно, что эта мысль завладела им полностью и тревожит его. Глаза привыкают к темноте; Воромеев теперь различает воду, неясные, расплывчатые очертания скал и тайги. Они входят в палатку, и Воромееву сразу хочется повернуться и шагнуть назад. Он видит несколько человек, сидящих на брезенте, и среди них Коржака и Полосухина. Коржак встречается с Воромеевым глазами, замечает невольное движение Воромеева повернуться и уйти, он это замечает по его глазам и еле заметно усмехается, и, очевидно, поэтому Воромеев остается.

На широком ящике из-под консервов посередине палатки горит несколько свечей и лежат нераспечатанные колоды карт.

— Здравствуйте, — наигранно бодро улыбается Ветров, втискиваясь между сидящими. — Вот пришли посмотреть.

Коржак молча кивает, тасуя карты, и игра продолжается.

Воромеев садится рядом; Коржака он знает уж давно, но вот сейчас, в этот момент, в нем родилась назойливая, все время возвращающаяся мысль, что он совершенно не знает этого человека и что этот человек довольно неприятен.

Воромеев садится рядом, улыбкой скрывая вспыхнувшее раздражение, он уже понимает, что уйдет, если только сам захочет. Ему дали место, не глядя раздвинулись, — здесь не до него, все уже настроились и подготовились, и только Коржак, с заученным шиком вскрывший новенькую колоду, откровенно весел, болтлив и, кажется, еще более добродушен и благожелателен, чем всегда. Еще Воромеев не узнавал Кольку Ветрова, тот иногда поворачивал к Воромееву маленькое возбужденное лицо и неровно, одной щекой, подмигивал. Кто-то на берегу никак не мог угомониться, долетали взрывы хохота, они заставляли Ветрова вздрагивать, покачивать головой и приговаривать:

— Надо же, а? И чего людям не спится?

Воромеев улыбается про себя и настраивается насмешливо и к себе, и к другим, и особенно к Коржаку, который вроде бы ничего не замечает, кроме карт, но Воромеев все сильнее ощущает его присутствие и чувствует, что Коржак ни на секунду не прекращает думать именно о нем, о Воромееве; и Воромеев украдкой, незаметно, следит за ним. Теперь он отчетливо понимает, что не любит этого человека, и удивляется, что думает об этом. А игра уже идет, ставки вначале маленькие — рубль, два и редко три или пять; все сосредоточены и мрачны.

— Надо же, а? — лихорадочно повторяет Ветров, когда кто-нибудь проигрывает трояк и шарит по карманам; Воромеев выбрал себе Полосухина, который все время проигрывает, и следит за его худым, с подтянутыми щеками лицом; Воромееву жалко его — простое, рабочее лицо, руки сильные, жилистые, сейчас они явно делали не свое дело, и потом, у Полосухина было пятеро детей, и дома ждали отца. Полосухину очень жалко денег; прежде чем бросить проигрыш на стол, он невольно задерживает руку, и в это время на лице у Коржака мелькает неуловимая злая усмешка. Сейчас, во время игры, в нем проступило что-то скрытое до сих пор, в лице больше свободы и воли, оно, обычно улыбчивое и доброе, как бы затвердело, стало даже красивым, и Воромеев вдруг понимает, что это вдохновение — злое, сосредоточенное, порочное вдохновение; даже голос у Коржака изменился, он у него сейчас зовущий, какой-то мурлыкающий, почти ласковый. В этот миг Воромеев чувствует себя много выше этого азарта, и от этого ему хорошо, и вдруг он понимает, что будет играть. И он чувствует, как все в нем напряженно собирается, готовится; это было как легкое, приятное опьянение, когда и голова свежа, а в теле ходит дерзкое тепло, ходит, будоражит; нужно только выждать и вступить в игру в самый подходящий момент. Он думает, что игра — это психологическая борьба, и все больше утверждается в своей мысли. И потом, ему жалко Полосухина, он никогда не видел такого явно страдающего человека. У него даже глаза запали, и он прячет их, старается ни на кого не смотреть.

Игроки много курят, пламя свечей изгибается и потрескивает, полотно палатки отделяет собравшихся здесь людей от всего мира и его привычных, простых забот.

— Еще одну…

— Раз!

— Еще…

— Черт, перебор!

Немудреная игра и, вероятно, самая древняя — «двадцать одно». Воромеев внимательно наблюдает за лицами играющих; это те и не те люди, которых он хорошо знал по работе, жилистых, ловких, дружных. Сейчас в них говорит иная стихия, и Воромееву кажется, что он видит их с изнанки, — все грязное и тайное проступило, и лица неестественны и жалки, и он с трудом удерживается от смеха. И в то же время он знает, вернее, чувствует, что это серьезно, он это знает хотя бы по себе, он возбужден и растерян и только большим напряжением заставляет себя глядеть на все холодно, со стороны.

— Восемнадцать и три! Очко!

Кучи денег на столе все время перемещаются, на них темные, большие, неспокойные руки, их нельзя сейчас узнать, и Воромеев все больше и больше подчиняется происходящему, начинает как-то неопределенно хихикать, хмурится, ерзает.

— На все! — Это говорит Полосухин, заранее обреченно, и у него багровое лицо, замершие глаза.

В палатке раздается общий ожидающий вздох. Все стихают и затаив дыхание ждут; и Воромеев уже как в угаре — время исчезает, словно от того, выиграет или проиграет Полосухин, зависит, быть миру или нет.

— Еще… еще… еще…

Карты раздвигаются с тяжеловатой медлительностью, их угадывают, предварительно подув на них, и пламя свечей изгибается, чадит, и отчетливо потрескивает воск.

— Хватит! — останавливает Полосухин тяжелым, незнакомым голосом, и Коржак, банкомет, берет себе; у него семнадцать, и он некоторое время думает, полуприкрыв глаза тяжелыми сизыми веками. Он берет еще одну карту.

— Девятнадцать, милок, девятнадцать, вот они, родненькие.

Он глядит на своего противника, и Полосухин, не в силах скрыть торжество и радость, веером выбрасывает карты на стол.

— Двадцать!

Все видят, что действительно двадцать: бубновая девятка, король, дама и еще крестовый король. Коржак, стараясь улыбаться, передвигает деньги Полосухину и сразу закуривает.

— Повезло, бывает, — говорит он и жадно жжет папиросу.

«Не буду», — думает Воромеев и с неприятным холодком у сердца просит у Ветрова закурить; тот молча, не глядя, выбрасывает свой длинный серебряный портсигар. Воромеев еще никогда не видел его таким раздраженным.

На ящике снова то растет, то уменьшается куча денег, участники один за другим выбывают из игры, некоторые опять включаются, где-то побродив, подумав, перехватив сотню-другую у товарища, но никто не уходит: проигравшись, лишь отодвигается от ящика и продолжает следить за происходящим.

И вот банк опять у Коржака, их теперь всего трое у ящика. На лбу у Полосухина смокшиеся, прилипшие волосы, ему явно не везет, он бьет по сотне и больше; глаза у Коржака, когда он поднимает тяжелые веки, словно светятся. Напряжение достигает предела.

— Сколько в банке? — хрипло спрашивает Полосухин, заглядывая в карту и заметно бледнея от принятого решения. Воромееву хочется остановить его, но вмешиваться откровенно нельзя, он это понимает.

— Тысяча в банке.

— На пятьсот, — говорит Полосухин, деревянно и беспомощно улыбаясь широким ртом и протягивая руку за картой.

— Бери.

— Еще…

— Бери… Бери, я не жадный. Добавить, милый?

— Еще одну дай.

Сдвигая и без того навечно сведенные, густо сросшиеся брови, Полосухин долго не решается взглянуть на карту, затем, судорожно приоткрыв один глаз, остервенело рвет их все, карты не поддаются, выскальзывают из потных рук, и тогда он в ярости помогает себе зубами.

— Перебор! — неожиданно по-бабьи тоненько кричит он. — Перебор, мать твою…

Он выворачивает свои карманы и вытряхивает на ящик комья денег; Коржак не считая подгребает их в банк и распечатывает новую колоду, а Полосухин, сразу обессиленный весь, нелепо обвисший грудой тряпья, выползает из палатки, и Воромееву кажется, что он плачет.

— В банке тысяча пятьсот, — говорит Коржак и глядит Воромееву прямо в глаза, и Воромеев глядит ему в расширившиеся зрачки, и они ненавидят друг друга.

Коржак неторопливо складывает деньги и сует их в черный, с задергивающимся шнуром мешочек, кажется, кожаный.

— Дай карту, — просит Воромеев, не узнавая своего голоса.

Коржак дает и медлит; он наслаждается своей властью, он почти не может сдержать своего торжества, когда Воромеев просит карту; его все время раздражал именно Воромеев — выставился, сидит и пялится, думал Коржак, а черт его знает, что у него в башке. Да еще кривится, как на дерьмо наступил, тоже сопляк, мешает по-настоящему, до конца, в игру войти. А вот теперь порядок, стоит хорошенько проучить, чтобы почаще вспоминал.

— На сколько? — небрежно и даже несколько презрительно спрашивает он Воромеева, ворочая языком изжеванную папиросу во рту. — Последний круг, Андрюша, давай.

У Воромеева деревянная спина, он решает все одним махом покончить, он уже усвоил, как ему кажется, несложную тайну игры и знает, что выиграет…

— На сколько? — нетерпеливо повторяет Коржак, не глядя и выплевывая папиросу.

— Ровно на половину, — неожиданно твердо чеканит Воромеев, и в палатке воцаряется молчание. Воромеев слышит, как трется о прибрежную отмель река, он улавливает этот шорох, и ему хочется бросить карты, засмеяться прямо в лицо Коржаку и выйти к реке, туда, где так хороша и свежа ночь и где можно глубоко, до боли в груди, вобрать в себя чистый воздух, но глаза Коржака держат его, не отпускают, и в них готова засветиться насмешка, и Воромеев уже не слышит больше реки.

— Деньги на стол, — говорит наконец Коржак. — Ты, Андрюша, не обижайся, порядок есть порядок, особливо в деньгах.

Воромеев жмет плечами, бормочет: «Чего мне обижаться?» — и выбрасывает на стол аккуратно перевязанную крест-накрест шпагатом пачку.

— Здесь тысяча, — говорит он со спокойно-напряженным лицом, в то же время понимая, что никого не обманет своим деланным спокойствием, и тихонько начиная злиться от этого. — По пятьдесят.

Коржак молча держит колоду, и все, в том числе и Воромеев, не отрываясь следят за его пальцами. Воромеев берет карту, которую ему протягивают, и, еще не заглядывая в нее, знает, что это за карта; у него странная уверенность, и он, не вскрывая, выбрасывает на ящик карты и говорит:

— Двадцать одно!

И уже потом видит: действительно двадцать одно — пиковый туз и червовая десятка.

— Двадцать одно, — говорит он, засовывая в карман свою пачку и придвигая к себе кучу денег; он видит над головой у Коржака изумленные, большие глаза Полосухина и начинает рассовывать деньги по карманам деловито и спокойно, он знал, что выиграет. Полосухин завороженно следит за его руками.

— Андрей, — слышит он и, слегка поворачивая голову, видит у себя за спиной Кольку Ветрова, который жарко дышит ему в затылок.

— Чего тебе?

— Андрей, а ведь моя инициатива, — Колька так и говорит: «инициатива».

— Ну, так что, процент хочешь получить?

— Да ты что? — пугается Колька. — Просто говорю, здорово, а? Ты больше не играй, Андрей, слышишь, а?

— Будем играть? — перебивая, спрашивает Воромеев и видит горящие глаза Коржака. Коржак сует Воромееву колоду карт, их руки соприкасаются, и оба тут же их отдергивают.

— В банке пятьсот, — говорит Воромеев, тасуя карты, и опять на ящике начинает расти куча денег, и Ветров тяжело дышит Воромееву в ухо из-за плеча.

— Не играй, — шепчет он, то и дело дергая себя за ворот рубахи, и Воромееву кажется, что ворот у него вообще вот-вот отлетит. Это его занимает и успокаивает, он вдруг усмехается.

— В банке тысяча, — говорит он.

— На половину, Андрюшенька, на половину, чего нам с тобой мелочиться, — отвечает Коржак, и Воромеев кивает.

Карта Коржака бита.

— В банке тысяча шестьсот, последний круг, так, что ли, говорят?

Коржак взвешивает на громадной ладони свой значительно потощавший, засаленный до тусклого блеска мешочек.

— На тысячу, Андрюша, — говорит он ласково, и, когда эта тысяча ложится на ящик, деньги начинают сыпаться на брезент.

— Кончай, ради своих бедных мамы и папы! — молит Колька Ветров. — Хватит…

— Играть до конца! — обрывает его резкий голос Коржака. — Ветров, ты чего в ногах путаешься? Выметайся отсюда, пока за шиворот не выволокли. Здесь мужское дело. Еще подашь голос — вышибу.

— А чего, чего? — бормочет Колька, пятясь от ящика к двери. — Чего я такого сказал?

— Перекур — и до конца.

— Играть без перерыва, — диктует Воромеев, и Коржак, погасив недобро вспыхнувшие глаза, сразу соглашается.

— Хорошо, Андрюшенька, — говорит он, — без перерыва. Чего же попусту раздражаться? Сейчас ученые люди нашли, что от раздражения нервов все болезни. А у нас каждый друг другу родная сестра и заступник. Так я говорю или что упустил по неграмоте? Видишь в банке пятьсот. — Он выбрасывает на ящик все из своего черного мешочка и пристально глядит на Воромеева; у Коржака слегка вздрагивают крупные губы, и он никак не может этого скрыть, хотя по-прежнему улыбается, и Воромеев понимает, как ненавидит его этот спокойный, улыбчивый человек; пожалуй, он способен убить. И от этого Воромеев тоже весь обостряется; он зол сейчас и сосредоточен, он давно забыл страдающее лицо Полосухина, и, полностью находясь во власти азарта, Воромеев кладет карты и долго закуривает, обдумывая неожиданно пришедшую в голову мысль; он старается ни на кого не глядеть, ему стыдно.

— Пошел ты, — тихо говорит он что-то советующему ему Кольке Ветрову. — Тебе же сказали, не суйся не в свое дело.

А впрочем, Воромеев и сам не знает, как все происходит; уже близок рассвет, и его тошнит от табака и отвращения к выигранным деньгам; куча денег, горы денег не вызывают в нем больше ни радости, ни злобы, они ему скорее безразличны, эти деньги Полосухина, Коржака и других… Он не замечает, когда наступил именно этот момент; он весь во власти своей неожиданной мысли и, глядя на бледные, вздрагивающие губы Коржака, даже испытывает к нему брезгливую жалость. Коржак глядит на своего соперника с затаенным страхом; он чувствует в нем какую-то перемену и думает, что и сам он на месте Воромеева радовался бы; скоро конец игры, хочешь не хочешь — деньги кончаются. А между тем в настроении Воромеева все больше появляются неопределенность и неуверенность, и, хотя он не хочет признаться себе в этом, ему страшно, что он выиграл столько, он совершенно не представляет, что делать дальше и как выпутаться; желание испытать себя становится все заманчивее и сильнее, и он не выдерживает.

Когда Воромеев с чувством тайного облегчения намеренно проигрывает в первый раз, Колька Ветров, не выдержав, снова придвинувшись от входа в палатку к ящику, на котором, треща, оплывает четвертая или пятая смена толстых стеариновых свечей, со страхом толкает Воромеева под руку; он тоже что-то такое почувствовал и пытается помешать, остановить происходящее; Воромеев со зла материт его, и Колька обиженно замолкает. Воромеев теперь проигрывает раз за разом, и только Коржак ничего не замечает и снова вздрагивающими руками прячет деньги в черный мешочек. И даже Полосухин, несколько привыкнув к потере полугодового заработка, с простодушным изумлением таращит свои светлые глаза то на одного, то на другого игрока; он уже смутно догадывается, хотя полностью еще не понимает, а Колька Ветров, заглядывая через плечо Воромеева в карты, делает круглые глаза, жмурится, трясет головой. «На тебе еще, на! — думает Воромеев, он сейчас окончательно хозяин положения, и его движения свободны и уверенны. — Бери. Интересно, когда ты остановишься? Бери, бери, хапай, не может быть, чтобы ты не понимал, что значат для Полосухина его кровные денежки, давай проявляйся до конца».

Воромеев еще никогда не чувствовал себя так напряженно, все в нем останавливается, замирает, перед ним сейчас даже не просто человек, Захар Ефимович Коржак, с его лицом, манерой улыбаться и говорить, есть, пить, держаться с людьми, а нечто отвлеченное. Воромеевым полностью владеет своя мысль, и он подчиняется ей полностью и не может остановиться, хотя отлично понимает, что делает то, о чем потом не раз пожалеет, и что над ним потом еще долго будут смеяться, как над деревенским Иванушкой-дурачком. Но он пойдет до конца, он это знает, интересно посмотреть, чем все кончится.

Из накуренной палатки через приоткрытый полог особенно хороша чистота ночи, и у Воромеева гулко колотится сердце и руки начинают наливаться тяжестью; у Коржака на губах стынет неуверенная улыбка, а Воромеев сначала неясно и далеко, а затем все ближе начинает чувствовать страх; ему кажется, что он борется не с Коржаком, а с самим собою, в нем появляется сумятица, нарастают непонятное отчаянное веселье и легкость, он невесом, у него словно нет тела, и в то же время ему страшно.

— Ну и как, как, Андрюшенька? — всякий раз спрашивает Коржак, выигрывая.

— Ничего, Захар Ефимыч, ничего, — стараясь не глядеть на него, чтобы себя не выдать, отвечает Воромеев сквозь зубы. — Все хорошо, в норме.

Но Коржак в этот момент чуток, как зверь; происходит нечто неладное и непривычное — у него сдают нервы, и он предлагает Воромееву прекратить игру, и, когда Воромеев отказывается, Коржак больше для формы предупреждает:

— Ладно, смотри, Андрюшенька, не обижайся потом.

— Смотрю, — отвечает Воромеев и протягивает руку за новой картой. — Перебор, — говорит он, и выбрасывает карты, и начинает отсчитывать деньги; в палатке наступает тишина.

Воромеев первое время не замечает, затем недоуменно поднимает голову. Коржак, пригнувшись, упираясь головой в парусину, стоит над ним. Воромеев поднимается.

— Ты что, Андрюшенька, — тихо говорит Коржак, пряча руки за спину, — ты меня разыгрывать решил? Дураком хочешь выставить перед всеми? Ты сейчас нарочно лишнюю карту взял. А-а? Нехорошо как-то получается, милок, как-то мне неловко будет твои деньжата в отпуске по теплому морю раскидывать.

— Успокойся, — отвечает Воромеев с застывшей улыбкой и чувствуя такую усталость, словно весь день растаскивал заломы. — А ты только сейчас заметил? Тебе же они нужны, садись, нечего комедию ломать. Впрочем, ты можешь так все забирать, без игры, давай… Тебе же это зачем-то нужно. У тебя много детей, Коржак? Пять, десять?

Коржак издает какой-то рычащий звук; Воромеев чувствует, что на него обрушится сейчас удар, от которого вообще можно не встать, и что этот удар уже не остановить; метнувшись вперед, Воромеев сильно бьет Коржака головой в живот, и тот, охнув, тяжело шлепается на место, от удивления и боли у него круглые глаза, и он никак не может прийти в себя, и ему теперь нельзя лезть драться. Слишком много народу, и все трезвые — не дадут, все из пострадавших и потому будут только рады навалиться на него всем скопом, и он пересиливает себя.

— Игры больше не будет, — ни на кого не глядя, говорит он, сметает банк и, комкая деньги, засовывает их в мешочек. Он торопится уйти, и Воромеев от злости, что у него ничего не вышло, тоже теряет в какой-то мере контроль над собой, а ему это некстати, сейчас ему необходимо еще что-то сделать, иначе все происшедшее будет долго помниться как что-то мелкое и гадкое; он никак не может оторвать глаза от рук Коржака с толстыми, сильными пальцами, поросшими поверху редким золотистым волосом.

— Подожди, Захар Ефимович, — говорит Воромеев неожиданно, когда Коржак уже собирается выйти из палатки. — Подожди. Вот смотрите все, ребята, у меня было полторы, вот они, остальные как хотите, так делите. Вон тому же Полосухину отдайте, — может, таким дураком больше не будет. Или ты их забирай себе, Захар Ефимович, я ведь у тебя их выиграл. Или садись играть до конца… раз так не хочешь брать, давай доиграем.

Воромеев невольно отшатывается назад, Коржак с медвежьим низким ревом обрушивается на него всей тяжестью своих пудовых кулаков.

— А-а, гад! Так ты еще издеваться! А-а! — ревет он, и его никак не могут оторвать от Воромеева, которого несколько тяжелых ударов заставляют перегнуться вдвое, и перед глазами у него все сливается в одно темное, с радужными прожилками пятно. Но Воромеев, с усилием превозмогая в себе боль, выпрямляется, и опять стоит перед Коржаком, и, улыбаясь непослушными губами, говорит:

— Ну что же ты? Бей еще, давай… Захар Ефимович…

Он ничего не делает, он стоит и улыбается, и лицо Коржака даже при неверном свете свечей делается бледным и кажется рыхлым.

— Бей, бей, — уговаривает Воромеев спокойно и даже с каким-то холодным любопытством. И знает, что сейчас последует удар, но он еще знает, что теперь полностью победил, вокруг них окончательно затихают, потому что все без исключения понимают и чувствуют в происходящем нечто темное, непонятное и в то же время нечто большое; все смотрят на Воромеева добрыми глазами, у каждого неровно на сердце, и слышится сонный, еле-еле уловимый шорох реки, который с каждой минутой все больше наполняет мир, подбираясь все выше и выше, к самым краям.

Коржак отступает, делает шаг назад и, наткнувшись на кого-то, вздрагивает, и потом палатка взлетает с коротким хрустом, из-под нее выкатывается рычащий, матерящийся клубок, и слышен высокий звенящий крик Кольки Ветрова:

— Ах, сука, а меня за что?

На барже проснулись, и несколько человек, еще ничего не понимая, бегут к дерущимся, растаскивают их в разные стороны, тихо шуршит галька, прибрежный влажный песок вминается под подошвами, черная река широка и безмолвна, мало-помалу она вбирает в себя возбужденные человеческие голоса, как бы гасит их, и наконец приходит полная тишина.

Утро в прозрачном инее, солнце растапливает его где-то к десяти или к одиннадцати; катер по бревнам выволокли на берег, и команда под руководством механика звякает ключами и молотками — устраняют поломку. Сплавщики, собираясь группами, обсуждают ночное происшествие, оно обрастает новыми и новыми подробностями; Коржак не показывается; Воромеев стоит на носу баржи, залепленное пластырем лицо у него горит, оно заметно отекло. Ему стыдно, и он делает вид, что никого вокруг не замечает, он ругает себя, что вмешался в эту дикую ночную историю, и никак не может понять, как же все-таки это получилось, и к нему, чувствуя его нежелание, тоже никто не подходит; несколько раз рядом с ним оказывается Колька Ветров, пытается заговорить, виновато заглядывает в глаза, но Воромеев молчит, и Колька тихо, на носках, уходит, чтобы вскоре опять появиться. Наконец он не выдерживает и сообщает:

— Андрей, слышишь, а Коржак-то переживает. Он, говорит, этот молокосос, ты то есть молокосос, — уточняет Колька, — меня, рабочего человека, осрамил перед всеми, а меня здесь как облупленного с люльки знают все. Я же, говорит, не виноват, что эти карты, значит, в меня с детства въелись, как водка в иного кого. Разве я, говорит, из-за денег? Из-за игры я, а он меня перед всем народом ославил, вот я, говорит, и не удержался. Правда, он это сам о себе говорит, брешет ведь, гнида. До него ведь только теперь доходит, это же надо, — ты у него всю коммерцию разбил. Гляди, он тебе этого не забудет.

Воромеев стоит все так же молча, но ему от слов Кольки немного легче и не так стыдно, и он пытается улыбнуться припухшими губами, но у него ничего не получается.

Опять хороший осенний день, тихо над рекой и в тайге, солнце к обеду хорошо греет; Воромеев не завтракал, и теперь ему хочется есть, а еще больше посмеяться над собой, пойти послушать, что говорят ребята вон там, на берегу, и посмеяться, похохотать от души.

— Знаешь, Андрей, а ты, оказывается, псих, — опять слышит он голос Кольки Ветрова, и у него на душе хорошо и радостно, и он любит всех людей вокруг, в том числе и Кольку Ветрова (в этот момент о Коржаке он старается не думать), и угрюмую, холодную реку, и нежаркое, неутомительное звучание тронутых морозом сопок. И еще он тайно любит себя за вчерашнее и за то, что именно так и получилось, и вот опять идет день, ясный, высокий, звонкий.

ПОД ЯРКИМИ ЗВЕЗДАМИ

Северная полночь подкралась неслышно и мягко. Николай Иванович зевнул, взглянул на часы и задумался. В этот момент дверь стремительно распахнулась; дремавшая на плите кошка испуганно вскочила и угрожающе выгнула спину.

Поправив очки, Николай Иванович с удивлением оглядел ввалившегося в комнату молодого великана в полушубке, в заиндевевшей шапке. Слегка приподнявшись с уютного кресла, спросил:

— Чем обязан, молодой человек?

Спрашивая, Николай Иванович ясно представил себе ночь, из которой пришел незнакомец. Тот, окутанный до пояса постепенно оседавшим облаком морозного пара, шагнул от двери.

— Вы — Аксенов? Доктор Аксенов?

Он сильно волновался — забыл даже поздороваться, и хозяин посмотрел на пришедшего более внимательно. И опять его поразила могучая фигура незнакомца. По-стариковски забывшись, он даже потер от удовольствия руки. Доктор очень любил рослых, сильных людей, любил красивое человеческое тело, боготворил Микеланджело. Старый доктор был в душе художником и немножко этим гордился. Залюбовавшись пришедшим, он переспросил:

— Доктор? Возможно… Вполне возможно, молодой человек. Впрочем, доктором я перестал быть очень давно, с тех пор как ушел на пенсию. Сейчас я… гм…

Его вдруг властно захлестнуло чувство тревоги. Светившееся в глазах незнакомца беспокойство словно переплеснулось в душу доктора, и он умолк на полуслове. Торопливо сдергивая с головы шапку, пришедший сказал:

— Доктор… вы должны помочь, доктор. Я — Серегин, с метеостанции, с Медвежьей сопки… Понимаете, она только сегодня приехала… Такое несчастье… Вышли на лыжах — и на сук. Пробита грудь, правая сторона. Без памяти… По тропинке ее не снести… Вы должны пойти со мной, доктор…

Серегин старался говорить спокойно, но это ему плохо удавалось. На лбу выступил пот, щеки горели.

Перед Николаем Ивановичем мелькнул одинокий домик метеостанции, заброшенный под самые небеса. Николай Иванович молчал. Годы, старое, изношенное сердце… О чем тут можно говорить. Серегин, поняв его без слов, упавшим голосом произнес:

— Только вы можете помочь, доктор… О вас рассказывают чудеса. Поймите! — Неожиданно повысил он голос почти до крика: — Это же — она!

Последнее было произнесено так, что у доктора чаще забилось сердце.

— Она? — переспросил Николай Иванович, думая о том, где у него может быть чемоданчик с хирургическими инструментами. Серегин, как эхо, отозвался:

— Она, доктор… Настенька…

— Гм… И все же, молодой человек, не теряя времени, обратитесь к хирургу Поприщенко. Он от меня через два дома… А мне до вашего чертова гнездовья не добраться…

Встретив взгляд парня, Николай Иванович замолчал. Он вдруг понял, что тот ему не верит, не может верить, не хочет верить. Ведь там была — она, а он — прославленный хирург, и в глазах парня светилась беспредельная вера. Николай Иванович почувствовал, как горячеет, ширится что-то в груди. Или от этого парня, или из глубины прошлого пахнуло на него просторами тайги, молодостью, снегами, тем временем, когда мчался он на собачьей или оленьей упряжке за двести и больше километров по первому зову, мчался в кочевья, на прииски, на рудники, в леспромхозы. И он вдруг поймал себя на том, что ему очень хочется пойти с этим молодым упрямцем, пойти, чтобы опять вдыхать загустевший от мороза воздух, и задыхаться, и, волнуясь, спешить, спешить, спешить. Вновь чувствовать ответственность за чью-то жизнь, за себя, за свое умение…

Нарушая мысли Николая Ивановича, лопнуло стекло. С таким чистым звоном, словно оборвалась туго натянутая струна. «На веранде», — машинально отметил старик, опять припоминая, где находится чемоданчик с инструментами. Глядел он при этом мимо Серегина, и тот, теряя надежду, уже готов был закричать на хозяина. Но в этот момент Николай Иванович сказал:

— Дуй к Поприщенко, скажи, что Аксенов просит его прийти… Захватить все нужное для операции в грудной полости и прийти. Сестру пусть прихватит… Ну, ну. — И сердито добавил: — Я же сказал, что иду…

— Доктор…

— Не разговаривать! Марш! Марш! — прикрикнул он, вспоминая военное время и радуясь необычному приливу сил и бодрости. — Марш! — с удовольствием повторил он.

Хлопнула дверь; потирая руки, Николай Иванович стал быстро ходить по комнате, отыскивая нужные вещи. На некоторое время его опять охватило сомнение — остановившись у окна, он стал сосредоточенно рассматривать морозные узоры. Рассматривал и старался заставить себя думать о другом, хотя знал точно, что на метеостанцию пойдет. Это была потребность, похожая на жажду. Ожидание лишь усиливало это чувство, и, когда наконец вернулся Серегин в сопровождении Поприщенко и студентки-практикантки, Николай Иванович проворчал, что люди совершенно разучились волноваться и торопиться.

Они вышли из поселка и стали круто подниматься в сопку. Время перевалило за полночь. В поселке гасли огни. Но звезды от мороза разгорались все ярче и, дрожа, начинали излучать синеватое сияние. Настывший воздух казался очень плотным, и тишина стояла такая, словно всю эту местность с тайгой, сопками и поселком накрыл ледяной колокол, расцвеченный густо вмерзшими в него звездами.

Люди едва поспевали за шедшим впереди Серегиным, а Николай Иванович с первых же шагов на подъем стал задыхаться. Старому хирургу казалось, что вот-вот гулко, как снаряды, начнут лопаться сосуды. Он даже замер внутренне, словно готовясь к нарастающему визгу. Но вокруг стояла тишина. Удивительная северная тишина, в которой не было других звуков, кроме скрипа снега под ногами идущих. И Николаю Ивановичу вспомнилась такая же тишина и такая же ночь много лет тому назад в Карелии… Он даже не помнил точно, когда это было. Не то в сорок втором, не то в сорок третьем… Но было. И тишина, и мороз, и они петляли по заваленной метровым снегом тайге, и редкие выстрелы доносились с линии финских окопов отчетливо и гулко.

За нахлынувшими мыслями Николай Иванович не заметил, как это состояние прошло, дышать стало легче. Однако подъем становился все круче и труднее. Нескончаемо змеилась тропинка, и с каждым новым поворотом все дальше отдалялись безмолвные огни поселка. А Серегин шел очень быстро. Тщетно стараясь не отстать, Николай Иванович хотел было попросить, чтобы шли потише, но поскользнулся и упал, едва не сбив студентку. На ее испуганный вскрик вернулся Серегин, приподнял Николая Ивановича с земли и, как ребенка, поставил на ноги.

— Давайте я вас понесу, доктор, — растерянно предложил он. — Быстрее будет. Мне ведь ничего это не стоит…

Несмотря на серьезность положения, все засмеялись, далекое эхо прозвенело ледяными колокольчиками где-то внизу над поселком.

Эта невольная передышка помогла Николаю Ивановичу слегка отдышаться. Дальше ему пришлось идти, опираясь на Серегина, и делал он это с удовольствием. Ощущение молодого сильного человека рядом успокаивало.

Когда они прошли больше половины пути, сверху донесся тоскливый вой собаки. Хирург почувствовал, как вздрогнул Серегин, и сердито сказал:

— Ну, ну, будьте мужчиной. Все эти бабьи приметы — чепуха на гороховом масле.

А вой, протяжный и тонкий, падал откуда-то сверху, и всем было неприятно. Незаметно для себя Николай Иванович ускорил шаг. Колюче мигавшие звезды, казалось, торопили, а снег под ногами насмешливо скрипел: «Зря… зр-ря… зр-ря…»

— Ерунда, молодой человек, — сердито проворчал Николай Иванович, некстати отвечая вслух сам себе на пришедшие в голову мысли.

Он опять начинал задыхаться и знал: если не отдохнуть…

Едва он подумал об этом, потемнело в глазах, и очередной шаг он сделал через силу. Но, очевидно, это усилие помогло, и, вместо того чтобы упасть, он продолжал идти, и даже дышать ему стало легче. Мысли вернулись к тому далекому времени, когда в стране бушевала гражданская война и он, молодой, тридцатилетний врач, оперировал и красных, и зеленых, и белых: дело было в Киеве, в госпитале Блакитина, — столько времени прошло с тех пор, что даже не верится, было ли это на самом деле. Тогда он мог работать сутками и больше. Были силы, большие планы. Давно бы можно стать академиком, а вот не стал…

Николай Иванович помнил множество людей, которых оперировал, и в памяти замелькали десятки лиц. Вспомнился и первый пациент — мальчик десяти лет — Володя. Случай легкий — аппендицит, но это была первая самостоятельная операция. Мальчик смотрел с любопытством — смелый мальчишка… Да, ничего не скажешь, хоть не профессор, но землю топчешь недаром, старик. Был ты и остался на земле беспокойным часовым, спал в один глаз, вскакивал по первому зову и шел, как и сейчас, в ночь, в бураны и слякоть. Все-таки интересная штука — жизнь! Тревога за нее стала твоей второй сущностью, даже возраст и пришедший вместе с ним опыт не изгладили остроты этого чувства. Вот и сейчас… Чем ближе цель, тем тревожнее становится…

С высотой увеличивался мороз, воздух становился суше, начинал жечь сильнее. Снег похрустывал тонко, но Николай Иванович, углубленный в свои мысли, этого не замечал. От засыпанного снегом домика метеостанции к ним метнулась большая черная собака, радостно запрыгавшая вокруг хозяина.

— Пошел вон, Цыган, — отмахнулся Серегин. — Не мешай…

Николай Иванович уже не сдерживал парня, наоборот, теперь он сам не мог подавить волнения — и во время осмотра лежавшей без сознания девушки, и готовясь к операции. Но это было особое волнение. Оно исчезло, когда хирург почувствовал в руке скальпель: пальцы еще не утратили гибкости. Готовясь сделать разрез, он вдруг увидел у порога комнаты Серегина — раньше почему-то не замечал. Их взгляды встретились. Улыбнувшись глазами, хирург глухо, сквозь повязку сказал:

— Иди и будь спокоен. Пробита плевра. Пройдет месяц, и можете играть свадьбу. Иди…

Часа через три в домике метеостанции наступила тишина. Даже Серегин, сидевший у изголовья больной с тех пор, как окончилась операция, задремал, неловко опустив большую красивую голову. Но сам Николай Иванович, устровшийся в этой же комнате, на деревянном диванчике в углу, никак не мог сомкнуть глаз. Сказалось напряжение последних часов: где-то возле сердца начинало еле ощутимо ныть — первый признак близившегося приступа. Хирург покачал головой: ох, уж это сердце…

Он сунул руку в карман и почувствовал, как все в груди неприятно сжалось: в спешке он, кажется, забыл флакончик, с которым никогда не расставался.

Медленно, стараясь успокоиться, хирург стал ощупывать один карман за другим, хотел подняться, чтобы посмотреть в карманах пальто, но с необыкновенной ясностью вдруг вспомнил, что видел флакончик на этажерке перед самым уходом, видел…

В следующую минуту он хотел кого-нибудь позвать, но понял, что уже никто и ничто ему не поможет. И сразу же, словно что взорвалось в нем, он увидел ледяной купол, усеянный крупными и острыми звездами. Еще он успел подумать о том, что забыл, как называется лекарство.

— Забыл… Забыл…

Потом перед ним сверкнул яркий огненный след. Сорвалась звездочка с тихим шелестящим звоном. И в то же самое мгновение проснулся Серегин, поднял взлохмаченную голову и огляделся. Стояла тишина. Николай Иванович по-прежнему сидел, уронив голову на грудь, из другой, смежной комнаты доносился здоровый храп Поприщенко.

Разметав волосы на подушке, Настенька спокойно и ровно дышала. Серегин осторожно взял ее руку — рука была нежной и теплой.

— Живая…

Скоро должен был наступить рассвет, но пока в темном бархате неба ярко сияли бесчисленные звезды. Гореть им не сгорая — вечно.

Content

Проскурин П. Л.
Собрание сочинений в 5-ти томах: Том 1

В. Чалмаев СОТВОРЕНИЕ СУДЬБЫ

КОРНИ ОБНАЖАЮТСЯ В БУРЮ Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПОВЕСТИ

ТИХИЙ, ТИХИЙ ЗВОН

ТАЙГА

СЕВЕРНЫЕ РАССКАЗЫ

ЦЕНА ХЛЕБА

ПЕСЧАНЫЙ ПЛЯЖ

У ПРИВЫЧНЫХ ГРАНИЦ

ЧЕРТА

ПОД ЯРКИМИ ЗВЕЗДАМИ