Вигдис Йорт

Наследство

Vigdis Hjorth

ARV OG MILJØ

Copyright © CAPPELEN DAMM AS 2016

This translation has been published with the financial support of NORLA,

Norwegian Literature Abroad.

© Наумова А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Сделай то, что должен, так, словно хочешь этого.

Славой Жижек

Мой отец умер пять месяцев назад. Считать, что он ушел в удобный момент или в неудобный, – это зависит от того, чьими глазами посмотреть. По мне, так он не имел ничего против того, чтобы уйти вот так внезапно и именно тогда. Узнав о его смерти, я даже подумала, что он сам все устроил, – правда, мне так казалось, пока я не услышала подробностей. Для случайности все выглядело чересчур картинно.

За несколько недель до смерти отца мои родные яростно спорили, а предметом их споров было наследство – у них все никак не получалось поделить принадлежавшие нашей семье летние домики на острове Валэр. И всего за два дня до того, как отца не стало, я тоже ввязалась в этот спор, приняв сторону старшего брата и выступив против двух моих младших сестер.

Об этой ссоре я узнала самым удивительным образом. Я с нетерпением ждала того субботнего утра, потому что дел у меня никаких не планировалось – разве что подготовить материалы для семинара о современной драме, который должен был состояться тем же вечером в Фредрикстаде. И тут мне позвонила Астрид, моя сестра. Ноябрьское утро было чудесным и ясным, в окна светило солнце, и можно было бы подумать, что на дворе весна, если бы деревья не тянулись голыми ветками к небу, а земля не покраснела от опавшей листвы. Меня переполняла радость, я сварила кофе и предвкушала, как поеду в Фредрикстад, как по окончании семинара буду бродить по улочкам, как мы с собакой – а я собиралась взять ее с собой – заберемся на земляной вал и станем любоваться видом на реку. Я пошла в душ, а когда вышла, то увидела, что Астрид звонила уже несколько раз. Наверное, по поводу статей, которые я помогала ей редактировать.

Ответила она шепотом. «Подожди-ка», – сказала она, а где-то рядом с ней что-то жужжало, словно Астрид находилась в помещении с электроприборами. «Подожди, – по-прежнему шепотом повторила она, – я в больнице». Теперь слышно ее было лучше, жужжание стихло. «Я тут с мамой, – сказала она, – но с ней все в порядке. Опасности нет».

«Передозировка, – сказала она, – мама ночью переборщила с лекарством, но сейчас уже все хорошо, просто она немного устала».

Такое случалось и прежде, но тогда этому событию предшествовала долгая череда трагических событий, поэтому я не удивлялась. Астрид повторила, что все хорошо и что опасности нет, но что пришлось ей нелегко. Мама позвонила ей в пять утра и сказала, что ей плохо: «У меня передозировка». Астрид с мужем были накануне вечером на празднике, только-только вернулись домой и вести машину не могли, Астрид позвонила отцу, тот нашел мать лежащей на полу в кухне и связался с соседом, врачом по профессии. Прибежавший на помощь сосед сомневался, стоит ли вызывать «Скорую», но на всякий случай все же вызвал. «Скорая» отвезла маму в больницу Диаконйемме, где мама сейчас и лежала, – ей ничего не грозило, но она чувствовала себя очень, очень уставшей.

«Почему?» – спросила я, и Астрид забормотала что-то невнятное, но мало-помалу я поняла, что наши семейные дачи на острове Валэр достались двум моим сестрам, Астрид и Осе, а нашему брату Борду об этом не сообщили, и когда он обо всем узнал, то понял, что недвижимость еще и оценена чересчур дешево. «Ему это не понравилось, и он прямо взбесился», – заявила Астрид. Недавно она написала ему – маме исполнялось восемьдесят, отцу – восемьдесят пять, готовилось торжество, и Астрид спросила у Борда, придет ли он с семьей на праздник, но Борд ответил, что не желает ее видеть, что она захапала себе дачу на Валэре, что этот случай лишь в очередной раз доказывает, как несправедливо на протяжении многих лет распределялись в семье финансы и что справедливости Астрид хочет лишь для самой себя.

Услышав этот тон и выражения, Астрид ужаснулась и показала это сообщение маме, которая тоже встревожилась, приняла чересчур большую дозу лекарства и угодила в больницу, так что в какой-то степени это Борд во всем виноват.

Когда Астрид позвонила ему и рассказала о передозировке, Борд обвинил в случившемся ее. «Он такой равнодушный, – пожаловалась она, – и в войне использует самый нечестный способ. Детей». Дети Борда удалили Астрид и Осу из друзей в Фейсбуке и написали нашим родителям, что им жалко терять дачу. Мама очень испугалась, что дети Борда прекратят с ней общаться.

Я попросила Астрид пожелать маме от меня скорейшего выздоровления. Что мне еще оставалось делать? «Ей это будет приятно», – ответила Астрид.

Удивительно, какие случайности приводят нас к людям, которые впоследствии определяют ход нашей жизни, подталкивают или заставляют делать выбор, меняющий жизненный путь. А может, это вовсе не случайности? Может, мы чувствуем, что эти люди способны подтолкнуть нас к тому пути, которым мы осознанно или бессознательно желаем пойти? Поэтому таких людей мы и не отталкиваем. А кто-то, возможно, готов столкнуть нас с желанной дороги, и от таких людей мы стараемся отдалиться? Удивительно, насколько исход решающего для нас дела может зависеть от некоторых людей лишь потому, что нам вздумалось спросить совета именно у этого человека.

Кофе я так и не выпила – разволновалась, оделась и вышла проветриться на улицу. Мне казалось, что реагирую я чересчур бурно. Я позвонила Сёрену, знавшему нашу семью лучше других моих детей. Его случай с передозировкой, разумеется, удивил, однако с бабушкой такое и прежде бывало, и все всегда заканчивалось хорошо, она успевала вовремя позвонить близким. Когда я дошла до дач и оценки имущества, сын задумался и сказал, что понимает, почему Борд так отреагировал. В отличие от меня, Борд с родителями не порывал и постоянно был рядом, может, не так близко, как Астрид и Оса, но ведь не штрафовать же его за это.

Я позвонила Кларе. Та возмутилась. Заигрывать с самоубийством – это плохо. Отдавать семейные дачи двум из четверых детей, да еще и занижая при этом стоимость имущества, – это никуда не годится.

Конечно, это только родители вправе распределять наследство, но в последние годы они неоднократно заявляли, что имущество распределят среди детей поровну. А теперь получается, что в качестве компенсации за дачи мы с Бордом получим совсем ничтожную сумму. Как я поняла, Борд разозлился из-за этого и еще потому, что никто ему не сказал, что сделка уже состоялась. Мне тоже не сообщили, но я порвала с родными много лет назад. В последние двадцать лет из всех родственников я общалась только с Астрид – моей младшей, но не самой младшей сестрой, да и ей звонила лишь пару раз в год. Так что я здорово удивилась, получив несколько месяцев назад поздравление с днем рождения от моей самой младшей сестры, от которой сто лет не было ни слуху ни духу. Она писала, что и раньше поздравляла меня, но посылала поздравления на неправильный номер. Все встало на свои места. До этого момента против одного Борда было двое сестер – Астрид и Оса, но с моим появлением все могло измениться. Тем не менее я сказала, что наследство меня не интересует. Мои сестры надеялись, что при этом мнении я и останусь, но уверенности у них не было. Я сказала об этом Астрид, когда та уговаривала меня помириться с родителями. Она давила на чувства – по крайней мере, мне так показалось, – расписывала, как им меня не хватает, что они постарели и скоро умрут, почему бы мне не прийти на какой-нибудь семейным праздник или юбилей? Наверняка об этом ее просила мама. Но разговоры о старости и смерти меня не растрогали, наоборот – я рассердилась и расстроилась. Она что, считает мои доводы безосновательными? Я же им все по полочкам разложила. Объяснила, что от матери с отцом меня тошнит, что общаться с ними как ни в чем не бывало – это себя не уважать, у меня не выйдет, я пыталась! Особенно мне стало неприятно уже позже, ночью, когда я писала ей электронное письмо. Я написала, что не желаю больше видеть родителей, что на Бротевейен ноги моей больше не будет, и что, если хотят, пусть лишают меня наследства.

Когда я порвала с ними, мать звонила много раз – мобильников тогда еще не изобрели, и кто звонит, я не знала. Она то плакала, то осыпала меня бранью, у меня аж все тело болело, но выбора не было, если уж я решила выжить и не утонуть, не уйти на дно, придется мне держаться от них подальше. Она допытывалась, почему я не хочу ее видеть, будто сама не знала, и задавала совершенно невыносимый вопрос: почему ты меня ненавидишь, ты, мое любимое дитя? Я ей отвечала бесчисленное количество раз, что вовсе не ненавижу ее, пока и впрямь не начала ненавидеть, я объясняла и объясняла, раз за разом, словно и не было предыдущих объяснений, я ведь и так чувствовала себя брошенной, неужели меня снова бросят?

Первые два года после разрыва такие звонки выбивали меня из колеи. Мать осыпала меня обвинениями и мольбами, и я совсем терялась. Потом дело сошло на нет, по-моему, она просто махнула рукой – наверное, решила, что предсказуемость и покой лучше, чем вечная нервотрепка из-за таких разговоров. Лишь Астрид время от времени делала робкие попытки вернуть меня в семью.

В последние годы мать редко со мной общалась. Бывало, заболев, – а это свойственно старикам, – она писала мне сообщение. «Я приболела. Давай поговорим?» Такие сообщения приходили обычно поздно вечером, мать уже была навеселе, я тоже, поэтому я просила позвонить ее следующим утром. Потом я писала Астрид, что о болезнях и лечении я с матерью поговорю, но если она опять начнет обвинять меня, то я брошу трубку. Не знаю, доходили ли мои слова до матери, но на следующее утро она звонила и говорила о болезни и лечении, и, возможно, положив трубку, она, как и я, считала, что разговор получился неплохим. По крайней мере, она перестала изливать на меня свое разочарование и печаль и теперь, насколько я понимаю, обращалась к Астрид. Наверное, Астрид тоже нелегко бороться с маминым разочарованием и печалью, и, возможно, вовсе не удивительно, что она старалась подтолкнуть меня на путь примирения.

Порвав с родителями, я разочаровала и опечалила их, поэтому была готова к тому, что наследства меня лишат. Если же они, несмотря ни на что, не станут лишать меня наследства, значит, решат, будто выглядит такая позиция недостойно, а им хочется, чтобы их считали людьми достойными.

Впрочем, до этого было еще далеко – и мать, и отец пребывали в добром здравии.

Поэтому, получив три года назад на Рождество письмо от родителей, я удивилась. Мои взрослые дети по обыкновению заходили к ним на «маленький сочельник» – так повелось после нашего разрыва. Я сама на этом настояла: если мать с отцом виделись с внуками, то не трогали меня. Моим детям нравилось встречаться с двоюродными братьями и сестрами и возвращаться домой с деньгами и подарками. А три года назад они принесли мне письмо. Дети стояли рядом, я вскрыла конверт и зачитала письмо вслух. Там говорилось, что родители составили завещание, по которому четверо детей получат равные доли наследства. Кроме дач на острове Валэр – Астрид и Оса смогут выкупить их по себестоимости ниже рыночной. Они рады, что могут оставить своим детям наследство, писали родители. Мои собственные дети робко заулыбались – они тоже были готовы, что в наследстве им откажут.

Получить такое письмо было удивительно. Неожиданная щедрость, учитывая, сколько горя я, как мне не уставали повторять, принесла родителям. Интересно, какого же ответного шага они от меня ждут? – задавалась вопросом я.

Спустя несколько месяцев после рождественского письма про наследство мне позвонила мама. Я стояла посреди рынка в Сан-Себастьяне в окружении детей и внуков, дело было на Пасху – мы праздновали ее в квартире, которую я там снимала. Что звонит мать, я не знала, ее номера в памяти телефона не было. Ее голос дрожал, как всегда, когда она волновалась. «Борд устроил скандал», – сказала она, но о чем она говорит, я не понимала.

«Борд устроил скандал», – повторила она. Астрид сказала потом то же самое. «Это из-за завещания, – сказала мать, – но Астрид с Осой такие добрые. Такие заботливые. Они долгие годы ездили с нами на дачи, нам там так хорошо было всем вместе, понятно, почему мы оставляем дачи им. Борд вообще туда не заглядывает, ты тоже не ездишь. Тебе нужна дача на Валэре?»

От дачи на Валэре, на самом берегу, с видом на море, я бы не отказалась. Если бы только там не пришлось постоянно видеть отца с матерью.

«Нет», – ответила я.

Судя по всему, именно этого ответа мама и ждала. Она сразу успокоилась. И еще потому, что с Бордом я не общалась – иначе сразу поняла бы, о чем она. Я сказала, что дача на Валэре мне не нужна и что считаю завещание очень щедрым, потому что вообще никакого наследства не ждала.

Позже Астрид рассказала, что вокруг этих дач развернулась целая война. Придя как-то раз навестить родителей и узнав, что дачи получат Астрид и Оса, Борд вскочил и заявил, что одного ребенка родители уже лишились – это он про меня, – а сейчас потеряют и еще одного. И хлопнул дверью. Насколько я могла судить, Астрид считала, будто он обошелся с ними несправедливо. Он уже много лет не бывал на дачах, а раньше, когда он приезжал туда, его жена непременно ругалась с родителями.

То, что мама так быстро успокоилась, меня покоробило, но я решила промолчать. «Как же хорошо, – подумала я, – что вся эта дачная заваруха меня не касается».

А сейчас, значит, война набирала обороты. Дачи уже отошли Астрид и Осе, Борд бесился, а мать угодила в больницу с передозировкой.

Клару Танк я увидела впервые в коридоре факультета литературоведения. Она толкала перед собой детскую коляску, в которой сидел сын известного художника. На лекции Клара приходила вместе с этим ребенком, отец которого как раз разводился. Я усердно училась и послушно читала все, что полагается по программе, но на занятия ходила редко – я была беременна вторым, и все мое время отнимала семейная жизнь. Поэтому на литературоведении я видела Клару всего несколько раз, но благодаря коляске всегда узнавала ее. Она заговорила со мной в первый раз на улице Хауссманнс-гате спустя несколько лет, после семинара по литературной критике. Клара работала в редакции литературного журнала, раскритиковавшего одного любимого всеми писателя. Она так отчаянно защищала критиков, топала босыми ногами, махала руками, хотела сказать: «литературный толчок», – оговорилась и вышло «литературный торчок»… А потом Клара засмеялась и никак не могла успокоиться, расплакалась, выскочила за дверь и больше не вернулась. Когда я вышла на улицу, она подскочила ко мне, по-прежнему босая, хотя на дворе был октябрь, расстегнула пуговицу у меня на пальто, ухватилась за мою шелковую блузку и сказала, что блузка у меня красивая. Я развернулась и зашагала прочь – не хотела заразиться чудачеством.

Прогулка получилась более длительная, чем обычно, хотя вечером мне еще предстояла поездка в Фредрикстад. Я свернула в мой благословенный лес, местами все еще зеленый, однако и он не принес мне привычного успокоения. Деревья, поваленные штормами последних недель, лежали с вывороченными черными корнями поперек тропинок. Я позвонила дочерям, но не дозвонилась, позвонила приятелю, но и он трубку не брал. Мне нестерпимо хотелось рассказать о том, что я узнала, вот только почему? Ведь ничего страшного не случилось, все же обошлось.

Я вспомнила наш предыдущий разговор с Астрид всего несколько дней назад. Последние полгода мы общались больше, чем прежде. Она работала над серией статей, посвященных обучению правам человека, и попросила меня – поскольку я редактор – подумать, каким образом удачнее будет разделить материал на главы. Я читала и делилась с ней своими соображениями, мы обсуждали форму и подачу материала, а в последней беседе – той самой, что состоялась несколько дней назад, – говорили о корректуре и издательствах. Я в тот момент тоже гуляла. Помню, было холодно, а варежки я сняла и поэтому перекладывала телефон из одной руки в другую. Обсудив книгу, я, по обыкновению, спросила, как дела у всех остальных родственников. «Да Борд все с этими дачами…» – пробормотала Астрид. Я тогда решила, что она о завещании.

Я отправилась в Фредрикстад и успокоилась, лишь въехав в почти пустой центр города. Машину я оставила на парковке неподалеку от пансионата, где остановилась, – я и прежде там жила, – взяла собаку и прошлась по валу вдоль реки, медно-красной от закатного солнца. Я пыталась обдумать, что буду говорить на дебатах о современном норвежском драматическом искусстве, которого не существует, но сосредоточиться не получалось. Я опять позвонила Тале и Эббе, те не отвечали, позвонила Ларсу, не дозвонилась, позвонила Бу, но вспомнила, что он в Израиле. Я спрашивала сама себя, почему меня во что бы то ни стало тянет рассказать дочерям, приятелю и Бу про маму, про передозировку и про дачи. Я позвонила старинной подружке – та была за рулем, поэтому с рассказом мне пришлось поторопиться. О передозировках она от меня уже слышала, а вот о наследстве узнала впервые, но опыт у нее имелся. «Это их полное право, – сказала она, – кому хотят, тому и завещают, вот только щедрости после того рождественского письма у них поубавилось». По ее словам, она и сама немало размышляла о наследстве. Ее брат, родительский любимчик, унаследовал семейную дачу, хотя на самом деле дача должна была достаться ей, ведь это ей пришлось терпеть холодность и равнодушие отца и матери.

Я заперла Верного в номере и села на речной паром, следующий в центр города. С парома я снова позвонила Тале и Эббу, но не дозвонилась, тогда я позвонила Кларе и спросила, что же меня так задевает, почему мне непременно надо обсудить это, ведь все обошлось.

«Это сидит очень глубоко, Бергльот, – ответила она, – дико глубоко».

Я сошла с парома и пошла по улице, закапал дождь, я промокла, и идти стало тяжело. Глубина, о которой говорила Клара, – теперь я ее чувствовала, меня тянуло туда, вниз, я тяжелела и тонула.

Дебаты прошли неплохо, я довольно сносно справилась. Потом мы с другими участниками дебатов сидели в кафе и я пересказывала остальным историю с дачами и передозировкой, хотя знакома с присутствующими была лишь шапочно и хотя сама понимала, что напрасно делаю это. Я говорила, и мне было стыдно, смотрела на лица моих собеседников – и мне было стыдно, и на обратном пути тоже было стыдно за то, что я рассказала о дачах и передозировке, так по-детски, срывающимся голосом, совсем как ребенок, глупая девчонка. Мне было стыдно ночью, и я не могла заснуть от стыда за то, что веду себя не по-взрослому, что не в состоянии объяснить все зрело и взвешенно, за то, что я снова превратилась в ребенка.

Спустя день после того, как на улице Хаусманнс-гате Клара расстегнула пуговицу у меня на пальто и ухватилась за мою блузку, она мне позвонила. Звонок застал меня в прихожей дома, где я жила с мужем и детьми, и сначала я никак не могла понять, кто звонит. Она еще раз представилась, до меня дошло, и я испугалась – я была не готова к общению. Клара спросила, не хочу ли я написать рецензию на одну книгу для журнала, где она работает. Мне не хотелось, у меня не хватало смелости, но отказаться мне тоже не хватило смелости. Она спросила, не приду ли я к ней домой на следующее утро, чтобы обсудить все поподробнее, мне не хотелось, но сказать «нет» не хватило смелости. Когда на следующее утро я пришла к ней, Клара собирала книжный стеллаж, и у нее ничего не получалось, в инструкцию она не заглядывала и пила джин. Я была за рулем, пить не могла, поэтому занялась стеллажом. Пока я закручивала шурупы, Клара сказала, что черт с ней, с рецензией, их журнал все равно на ладан дышит, издательству он не нужен, и чем ей теперь платить за квартиру? Ответа я не знала, боялась заразиться безденежьем. Она влюблена в женатого мужчину – так она сказала, и мое сердце заколотилось. Она беременна от него и на следующий день собирается сделать аборт, а если откажется, тот мужчина навсегда с ней распрощается. Помочь я ничем не могла, мне хотелось домой, хотелось джина, я собрала стеллаж и уехала, видеть Клару я больше не желала.

Воскресенье в Фредрикстаде, в старом городе. Желтые, красные и бурые листья на брусчатке, холодный дождь в воздухе. Наполненная тяжестью, я ходила по улицам. Не надо было мне рассказывать малознакомым людям о дачах и передозировке. Мне хотелось выговориться, но как это сделать, я не знала. Потом я наткнулась на одну из тех, кто сидел со мной в кафе, и она спросила, все ли у меня хорошо, словно сомневалась в этом. Она пригласила меня к себе домой – она жила в желтом деревянном домике в паре сотен метров, угостила кофе с яблочным пирогом, и слезы накрыли меня, а детство выплеснулось наружу, а она приняла мои слезы и спокойно рассказала о своем детстве. Вот только можно ли туда вернуться?

Когда я, стоя в дверях, уже собиралась уходить, она спросила, давно ли я с ним говорила.

«С кем?»

«С твоим братом».

Я не могла припомнить. Лет двадцать назад или даже больше.

«Позвони ему», – сказала она, а я слабо улыбнулась. Она просто не понимает, как на самом деле обстоят дела. Но мы с ней обнялись, будто обмениваясь подарками, и когда я зашагала к калитке, она крикнула:

«Я буду болеть за Борда!»

По пути домой меня раздирали самые противоречивые чувства. Стыд за вчерашние признания в кафе, злость на саму себя за то, что меня так легко вывести из равновесия, благодарность за кофе с пирогом и за то, что в такой день мне повстречался человек, который не оттолкнул меня и у которого нашелся для меня совет. Я спрашивала себя про мать и отца. Астрид и Оса обращались за советом к другим: не надо быть знатоком человеческих душ, чтобы понять, что человек, разозлившийся из-за завещания, разозлится и на то, что дачи были выкуплены тайком по стоимости, значительно ниже рыночной. Консультировались ли они с кем-то? Предупреждали ли их? Или они не желали, чтобы их предупреждали? Решили любой ценой осуществить задуманное?

Домой, в Лиер, я приехала уже затемно. Я гуляла с собакой по полю, шел снег, и я позвонила Тале. Та взяла трубку. Я рассказала о передозировке, о дачах и их стоимости, дочка знает меня и поняла, что я тону. Она сказала, чтобы я не принимала все так близко к сердцу и не лезла в эту историю, что моя мать специально разыгрывает трагедию с собой в роли главной жертвы, хотя на самом деле просто хочет заткнуть рот тем, кто нелестно о ней отзывается.

«Я больше не хочу иметь ничего общего с твоими родственниками, – сказала она, – я в этой пьесе не играю».

Я услышала ее слова, и головой я понимала их смысл.

Я прошла больше обычного, нагоняла на себя усталость, чтобы легче было заснуть, возможно даже, чтобы проспать всю ночь. Я шагала сначала в одну сторону, потом вернулась домой и села перед камином. Позвонила Астрид – сказала, что с мамой все в порядке. Думала, что я переживаю. Мама по-прежнему лежала в больнице, измученная, но на следующий день ее выписывали, так что юбилей они, как и собирались, отпразднуют на этой неделе. И хорошо бы, чтобы Сёрен с Эббой пришли. Я сказала, что они пока не передумали. «Мама обрадуется», – сказала Астрид. Она боялась, что дети Борда не придут.

«Он детьми прикрывается, – повторила она, – хуже не придумаешь, прикрываться детьми! Мама так боится, что дети Борда перестанут с ней общаться. У нее с ними такие хорошие отношения, неужели он все испортит?»

Я осторожно предположила, что, возможно, они расстроились, потому что дачи отошли Астрид и Осе, и таким образом я в первый раз намекнула, что для меня версия Астрид – не непреложная истина. Она помолчала. А потом сказала, что если речь только о сумме взносов, то их можно изменить. «Правда, глуповато получится, – сказала она. – Мы, наверное, действительно заплатили какие-то маленькие взносы, – сказала она, – надо было нам с самого начала заплатить несколько взносов, но мы об этом как-то не подумали».

Я открыла бутылку красного вина. Прикончив ее, я слегка успокоилась и опять вышла с собакой. Снег по-прежнему сыпал, большие, тяжелые снежинки таяли у меня на лице. Вскоре я насквозь промокла. Небо прояснилось, звезды сияли поразительно ярко, а может, это все вино. Я приняла решение и вернулась домой.

В интернете номера Борда я не нашла, поэтому позвонила Астрид. Она сказала, что у нее его номера нет. «Но вы же с ним вчера разговаривали?» – «Это Оса ему звонила», – ответила она. Я попросила ее позвонить Осе, а потом перезвонить мне. «Уже поздно», – заупрямилась было она, а потом все-таки отыскала номер.

Когда я представилась – сказала, что это Бергльот, – он помолчал. А затем сказал, что в последнее время много обо мне думал. Я тоже помолчала. А потом рассказала о разговорах с Астрид, а Борд рассказал о том, как он относится к тому, что случилось. По-моему, голос у него был грустный. Он вспомнил, как я когда-то прислала ему книгу, семейную сагу. Мне казалось, что семья в романе похожа на нашу и детство главных героев тоже похоже на наше.

«Так оно и было», – сказал он.

Я возвращалась домой от Клары, а сердце мое колотилось. Она рассказала, что влюблена в женатого мужчину, потому что знала: я тоже влюблена в женатого мужчину? Разве это заметно по мне? Знает ли кто-нибудь об этом? Я замужем за добрым и достойным человеком, у меня от него трое маленьких детей, и все равно я люблю другого, женатого мужчину, и думаю только о нем. Это чудовищно, отвратительно, что же мне делать, это невыносимо, я невыносима. У меня нет постоянной работы, нет постоянного заработка, зато есть трое маленьких детей и добрый, порядочный муж, а еще я болезненно влюблена в другого. Ужасно, стыдно, непростительно, как я могу, что со мной не так, если я способна на подобное?

Клара позвонила через неделю. Знай я, что это она, – не сняла бы трубку. Она поинтересовалась, не хочу ли я еще разок к ней заглянуть, она купила новый стеллаж, а собрать его опять не может. Мне не хотелось. Я поехала к ней, собрала стеллаж и рассказала о женатом мужчине. Она сказала, что сразу поняла. Сказала, что замечает подобные вещи, обняла меня и погладила по щеке, а я заплакала. Что мне оставалось делать?

Потом, размышляя, когда я начала обдумывать случившееся, я поняла, что чувствовала – момент истины приближается, вот-вот начнется землетрясение, я чуяла его подобно животным, предчувствующим землетрясения. Я дрожала и боялась болезненной правды, грозившей разорвать, исполосовать меня, возможно, я бессознательно приближала ее, чтобы побыстрее преодолеть, если уж избежать все равно не удастся.

Декабрь и туман до самого неба. Вчерашний снег растаял, на лужайках и дорогах блестела черная грязь, на улице было холодно, а система обогрева вышла из строя, поэтому холодно было и дома.

Мне нужно было отредактировать театральные рецензии и написать введение для следующего номера «На сцене», но ничего этого я не делала. Я приготовила чай, налила его в термос, достала шерстяную одежду, влезла в резиновые сапоги и черную куртку с капюшоном. Главное – одеться потеплее. Я направилась в лес, туда, где в это время года бывало безлюдно, а там уселась на поваленное дерево и спустила собаку с поводка. Порой, весной и летом, мне встречались здесь олени, птицы, белки и лягушки, но сейчас, кроме нас двоих, тут никого не было. Верный пофыркивал, подлезал носом под ветви и коряги, ничего не ведая о наследстве и детстве. Может, мне следует в ироническом ключе написать о «Щелкунчике», «Путешествии к Рождественской звезде» и других милых семейных историях, которые принято смотреть на Рождество? Нет, это глупо, ведь у меня самой от них слезы к горлу подкатывают.

Потом стемнело, мы вернулись домой, я разожгла камин, открыла бутылку красного вина, вытащила заготовки для введения и уже приступила было к работе, когда Борд написал, что рад был со мной поболтать, пусть даже и по такому неприятному поводу. «Может, как-нибудь пообедаем вместе?»

«Спасибо, я тоже была рада. Давай пообедаем», – ответила я.

Как только я отправила сообщение, мне позвонила Астрид – спросила, говорила ли я с Бордом. Я сказала, что встречусь с ним на этой неделе. Мне показалось, что ее это встревожило.

Я закрыла лэптоп и начала готовиться ко сну, когда позвонила Клара и сказала, что Рольф Сандберг умер.

Рольф Сандберг. Мамина великая внебрачная любовь. Профессор в педагогическом училище, куда мать поступила уже далеко не в юном возрасте. Мать влюбилась в него по уши, и между ними завязался роман, хотя профессор был женат. Ее страстная любовь к Рольфу Сандбергу просуществовала несколько лет, пока отец не нашел под скатертью на Валэре недописанное любовное письмо от матери профессору. Возможно, ей хотелось, чтобы отец наткнулся на это письмо. Возможно, она ждала, что отец узнает об их романе, возможно, думала, что когда он узнает, то потребует развода, и тогда она выйдет замуж за Рольфа Сандберга. Но отец повел себя вовсе не так, как она надеялась, а как обычно – он разозлился и вышел из себя. И Рольф Сандберг повел себя не так, как надеялась мать: когда она рассказала ему, что отец обнаружил письмо, Сандберг заявил, что один развод лучше двух. Мать набрала таблеток и выпивки и заперлась в комнате, отец вышиб дверь и вызвал «Скорую». Мать отвезли в больницу и откачали.

Мать пыталась жить одна, но у нее не получилось. Отец снял ей квартиру, чтобы она попыталась жить в одиночку, однако спустя полторы недели она вернулась к отцу на Бротевейен. Впрочем, с Рольфом Сандбергом она продолжала видеться и общаться – возможно, она так и не разлюбила его. Мать рассказывала мне об этом романе. Астрид и Оса ни о чем не знали – иначе они выложили бы все отцу и приняли его сторону. А вот я – и мать это знала – за отца не обижусь и ничего ему не донесу. Я относилась к отцу совсем иначе, не так, как Астрид с Осой.

А потом я порвала с семьей и больше о Рольфе Сандберге не слышала, но не сомневаюсь – мать все эти годы надеялась, что однажды они с ним узаконят отношения. Когда его жена умерла, я подумала, что мать наверняка ждет смерти отца, потому что тогда сможет съехаться с Сандбергом. А потом и Рольф Сандберг умер. Может, мать отравилась, услышав, что он лежит на смертном одре, потому что поняла: мечта погибла?

Было уже за полночь, но я позвонила Астрид и рассказала о смерти Сандберга и что отравилась мать, вероятнее всего, не из-за сообщения, которое ей прислал Борд, а потому что Сандберг умер. Я поняла, что Астрид разволновалась.

Я написала Борду, что Рольф Сандберг умер и что отравилась мать наверняка из-за этого, а не из-за эсэмэски.

Мы с Кларой любили женатых мужчин, которые не собирались разводиться и которым мы были не нужны, которые хотели трахаться с нами в отелях и от которых мы не в силах были избавиться. Мы были несчастливы. Клара жила одна, и в этом имелись определенные недостатки, я жила с мужем и детьми, и в этом тоже были свои недостатки. Я выскочила замуж и родила детей рано, чтобы самой стать матерью, а не дочерью, – я это поняла, когда начала размышлять над ситуацией. Теперь же я предавала мужа и детей и мучилась от стыда. Клара никого не предавала, но с деньгами у нее было плохо, и, чтобы выжить, она ночами подрабатывала официанткой в баре «Ренна». Мой муж неплохо зарабатывал, поэтому мне даже не требовалось брать кредит на учебу. Я была предательницей и обманщицей. Я ездила к Кларе и напивалась с ее друзьями из «Ренны» – психически неуравновешенными и спившимися, одаренными, бедными, потерянными и раздавленными. Удивительные, дрожащие существа, неспособные к выживанию, они то и дело стучались в дверь к Кларе, совсем как я, – и я заразилась потерянностью и бесприютностью. Как же так случилось? Как падение превратилось в движение? Что со мной не так? Я ездила к Кларе и напивалась в компании удивительных, неприспособленных к жизни людей, ночевала у Клары, просыпаясь по утрам от резкого утреннего солнца, рядом с измученными грязными людьми, спешила домой, обнимала детей и мужа, и мне хотелось навсегда остаться в моем просторном чистом доме. И я обещала себе никогда больше не покидать его, однако вскоре вновь оказывалась у Клары, затянутая в бездну.

Спустя четыре дня после того, как мать отравилась, в тот самый день, когда посвященный Рольфу Сандбергу некролог появился в газете, мать с отцом должны были праздновать юбилей. Узнав, что Сёрен с Эббой поедут на празднование, Тале распереживалась. К чему делать хорошую мину при плохой игре? Зачем смотреть им в рот и участвовать в сплетенной моими родителями интриге, вести себя как ни в чем не бывало и врать? «Вот поэтому мир и рушится, – сказала она, – потому что люди молчат, лгут и притворяются, потому что им так удобнее. Зачем Эбба с Сёреном поехали туда? Решили сыграть в скверном спектакле?» Ее ноги больше не будет на Бротевейен, и она об этом прямо сейчас им и скажет.

Я отговорила ее. Мать с отцом решат, что она тоже охотится за наследством и хочет отхватить дачу на Валэре.

В день торжества мне было неспокойно. Опасности я не видела, но все же… Двери заперты, Сёрен с Эббой уже взрослые и сами разберутся, и тем не менее было неспокойно, как всегда, когда дети ездили на Бротевейен. Я смотрела на часы, словно ждала взрыва. Представляла, как Эбба и Сёрен входят в дом, как обнимают моих родителей, которых я не видела много лет и которых мне теперь трудно было представить. Я представляла, как они обнимают и жмут руку Астрид, ее мужу и их детям, а потом Осе, ее мужу и их детям, представляла лица Сёрена и Эббы, и мне было больно за них, а может, я проецировала эту ситуацию на себя, и мне самой было больно. Я представляла, что они скажут, дежурные фразы и поздравления, ничего о злополучном наследстве, отравлении, некрологе Рольфа Сандберга или о тех, чьи имена нельзя называть, о тех, кого нет рядом, о Борде, обо мне и о детях Борда.

Время текло медленно, я нетерпеливо ждала, сама не зная, чего жду. Я осознавала, что именно хочу услышать – что все прошло хорошо, они вели самые невинные беседы, делились новостями о работе и учебе, и тем не менее я переживала. Как тогда, на маленький сочельник, когда дети ездили на Бротевейен за подарками, я сидела будто на иголках, дожидаясь их возвращения. Мой страх был иррациональным, нематериальным наследием. Иррациональное чувство вины за то, что я отреклась, порвала с ними, совершила поступок, который нельзя совершать, отказалась от своих престарелых родителей, за то, что я, человек, повела себя бесчеловечно. Торжество началось в шесть, стрелка уже подползла к восьми, а они не звонили, и я не хотела звонить в страхе, что они еще не уехали. Сёрен позвонил в половине девятого и сказал, что все прошло хорошо, хотя мама быстро перебрала и хотя отец был очень задумчивым, задумчивее обычного. Борд с детьми не пришел, но, разумеется, были Астрид с Осой и семьями, и Астрид произнесла речь. Они, мол, с Осой рады, что так близки с матерью и отцом, что им нравится находиться рядом, что они видятся очень часто, по несколько раз в неделю, не говоря уж о чудесных летних каникулах на Валэре.

Как заметил Сёрен, – кажется, слегка сконфуженный, – наверное, вовсе не удивительно, что Оса и Астрид унаследовали больше «нас», ведь они столько времени проводят со своими родителями и так их любят.

«Если не знать, что в семье еще двое детей, – сказал он, – то как будто смотришь на обычное счастливое семейство».

Бу Шервена я впервые увидела в воскресенье, на книжном фестивале в Норвежском театре. Там проходили чтения всевозможных книг, изданных той осенью, а в фойе были расставлены стенды литературных журналов, в том числе и нового, под названием «Непостижимые издания». Идея его создания зародилась поздно ночью в квартире у Клары, а инициаторами выступили ее приятели из бара «Ренна». Клара собиралась сидеть на стенде с часу до трех, и я обещала к ней заскочить. Придя в театр, я отыскала Клару под большим зонтиком, воткнутым в цветочный горшок. «Непостижимые издания» – красовалось на зонтике. Кларе, похоже, было не по себе, некоторые авторы вышеупомянутых изданий уже высказались самым нелестным образом, а один детективщик даже грозил ножом. «Писать тексты прикольнее, чем издавать», – сказала Клара. Ей захотелось пива, она отправилась в кафе, а я заняла ее место под зонтиком. Какой-то мужчина направился ко мне, схватил один экземпляр журнала и, усевшись на лестнице, принялся вслух читать и громко вздыхать. Быстрей бы Клара вернулась. Мужчина вскочил, подошел ближе и сказал, что это он перевел сборник лирики, которая, по мнению журнала «Непостижимые издания», была особенно непостижимой. Я ответила, что не имею к журналу никакого отношения. Этот маленький мужчина в очках посмотрел на меня поверх очков и спросил, имеют ли редакторы «Непостижимых изданий» представление о политической обстановке в России в двадцатых годах XX века. Я ответила, что не знаю и что никакого отношения к «Непостижимым изданиям» не имею, и тогда он спросил, почему я сижу на стенде этого идиотского журнала. Он спросил, знают ли издатели о революционных идеях, популярных в литературных кругах Санкт-Петербурга в двадцатых годах двадцатого века, и я ответила, что понятия не имею, но подозревала, что им вряд ли об этом известно. Тогда этот бледный строгий мужчина спросил, знакомо ли издателям имя эссеиста Ивана Егорьева. Я не знала – я надеялась, что Клара вот-вот вернется. Он спросил, знакомы ли издатели инфантильного журнала «Непостижимые издания» вообще с русской историей и русскими поэтами, известно ли им о традиции, в духе которой создан поэтический сборник «Осенние яблоки». Ответа у меня не было, но я подозревала, что им вряд ли об этом известно. Мне очень, очень хотелось, чтобы Клара поскорее вернулась. Наклонившись ко мне, незнакомец с горячностью заявил, что в строчках, которые придурок рецензент из «Непостижимых изданий» счел особенно непостижимыми, и скрыта суть, эти строки отсылают читателя к речи В. Г. Короленко, произнесенной им на Четвертом съезде коммунистической партии. Маленький человечек теперь уже довольно громко заявил, что, когда рецензируешь поэтический сборник, подобный тому, который он перевел, необходимо изучить соответствующую тему – в этом состоит задача рецензента. Ведь если рецензент относится к лирике несерьезно, то можно ли ожидать иного отношения от всех остальных? Если бы та явно молоденькая и безнадежно заносчивая девчонка, что писала отзыв на «Осенние яблоки», вникла в тему, она могла бы немало почерпнуть из этой лирики. Эти стихи могли бы даже изменить ее жизнь. Он испытующе вгляделся в мое лицо. «Они изменили бы твою жизнь», – сказал он, и эти слова запали мне в душу.

К счастью, он заметил в толпе знакомых, отложил журнал и исчез. Я все высматривала Клару – сидеть у стенда больше не было сил. Но мужчина вдруг вернулся – попросил одолжить ему сотню крон. К нему пришел брат, которому захотелось выпить кофе, а денег у него нет, но признаваться в этом брату он не станет – иначе брат встревожится. Я дала ему сто крон, и он выпросил у меня номер счета. На следующей неделе он перевел мне сто десять крон. Десять крон он добавил в качестве процентов.

Мы собирались встретиться в ресторане при «Гранд Отеле». Это я предложила. Я так редко куда-то ходила, и это как-то само собой получилось. «Гранд», – написала я. Он ответил, что закажет столик.

По дороге туда я вдруг вспомнила, что именно в «Гранде» мать в былые времена встречалась с подружками, они гуляли по городу и заходили перекусить сэндвичами. Несколько раз мать брала на такие прогулки и меня. Может, я выбрала «Гранд», потому что вспомнила о матери? Я надеялась, что детство не вернется, надеялась, что и я не вернусь в детство, вот почему я дрожала. Я открыла дверь. К входу в ресторан тянулась очередь, дело было перед Рождеством, и вокруг топталось множество принарядившихся стариков. Зря я предложила «Гранд». Вдруг я наткнусь на мать с подружками, вон та женщина в углу – она похожа на мать, по крайней мере, в моей памяти мать выглядела именно так. Я отвернулась, мне хотелось убраться оттуда, но затем я заметила мужчину, похожего на него, – в моей памяти он выглядел именно так, но я видела лишь затылок и спину. «Борд?» – окликнула я, он обернулся и действительно оказался Бордом, постаревшим на двадцать лет. Он узнал меня, постаревшую на двадцать лет, мы обнялись, как и полагается брату с сестрой, которым удалось сохранить хорошие отношения. По крайней мере, нам так казалось. Мимо прошла какая-то его знакомая, они поздоровались и обнялись, и Борд представил меня как самую старшую из своих младших сестренок – так он выразился. А затем мы замолчали – не могли же мы начать беседу прямо в очереди, мы больше двадцати трех лет не делились друг с другом ничем сокровенным. В последний раз мы с ним виделись на церемонии первого причастия его старшей дочери. По моим прикидкам, было это десять лет назад, и повод был торжественный, и встречались мы в ресторане, кстати, довольно похожем на «Гранд». Кажется, по душам мы беседовали еще в старших классах, впрочем, и это вряд ли. Мы оба порвали с родными, но не одновременно и не сговариваясь, мы отвернулись от них каждый по отдельности. Новости про Борда я узнавала от Астрид, пускай и разговаривала с ней два раза в год. Новостей, как мне казалось, было немного. Дети Борда хорошо учились. А вот о том, что он переехал из дома в Нордстранде в квартиру в Фагерборге, я не знала. Об этом Астрид не говорила, и Борд сам рассказал мне сейчас, в «Гранде», когда я отнесла наши куртки в гардероб и вернулась к столику, который заказал Борд. Он отдал мне свою куртку в знак доверия, потому что когда-то давно мы все – я, Борд и наши сестры – сидели, прижавшись друг к другу, в машине, на заднем сиденье. Я отнесла наши куртки в гардероб и отыскала Борда в ресторане, он сидел за столиком и выглядел как наш отец – по крайней мере, таким он мне запомнился. «Сейчас отец очень постарел», – заметил Борд. Мы заказали кофе. Когда я спросила, за рулем ли он, Борд ответил, что приехал на трамвае. Это тогда он сказал, что теперь живет не в Нордстранде, а в Фагерборге. Кажется, он удивился, поняв, что я об этом не знала, он ведь восемь лет назад переехал, я же общаюсь с Астрид, странно, что она мне об этом не рассказала. Он пошел к буфету первым, какой-то незнакомой походкой, и вернулся с сэндвичем. Потом я тоже пошла к буфету и принесла сэндвич. Так мы с ним и сидели там, в «Гранде».

Распри о дачах начались намного раньше, чем я думала. Мать с отцом много лет назад решили отдать дачи Астрид и Осе. Сам Борд узнал об этом от своей дочери. Та ходила в гости на Бротевейен, и мать с отцом сообщили, что дачи на Валэре достанутся Астрид и Осе. Дочка Борда растерялась – что она могла на это ответить? Внучка, которая провела все детство на Валэре, она была слишком маленькой и демонстрировать удивление и разочарование посчитала невежливым. Может, они поэтому и сообщили об этом ей, маленькой вежливой девочке, которая не посмела бы возразить, так чтобы они впоследствии имели полное право заявить, что она не сказала ни слова против? Вернувшись домой, дочка Борда передала их слова отцу, Борд отправился на Бротевейен, где мать с отцом подтвердили, что дачи унаследуют Астрид с Осой. Осознавали ли они, что говорят? Понимали ли, как ужасно такое известие для старшего сына, который в детстве проводил на Валэре каждое лето, да и потом приезжал туда вместе с семьей, пока отношения с родителями не испортились? Для старшего сына, который надеялся, что, когда родителей не станет, он вновь сблизится с сестрами? Борд попросил их подумать хорошенько, но родители ответили, что уже все решили. Спустя несколько недель он получил по почте копию завещания, где было написано, что дачи отходят Астрид и Осе, а если те откажутся их наследовать, дачи отойдут тому, кто предложит за них наибольшую цену. Мы с Бордом в качестве наследников не рассматривались.

«Они не хотят, чтобы мы туда приезжали, – сказал он, – мы это заметили, поэтому и бывать там перестали».

Через год Борд написал матери с отцом письмо – он показал мне его, он вообще захватил все документы, – примирительное письмо, где приводил доводы в пользу того, почему дачи следует завещать всем четырем детям. Все четверо одинаково привязаны к острову, мы сможем поделить расходы на содержание дач, больше народу будет наслаждаться пребыванием там, и к тому же участки большие, поэтому в будущем можно будет построить еще несколько домиков.

Они ответили, что уже все решили.

Борд написал Астрид и Осе, привел все те же доводы, но сестры ответили, что отец с матерью уже решили, что и кому оставить. В последнем мейле о дачах Борд написал, что большинство добрых воспоминаний связаны у него с дачами на Валэре. Почему бы нам не поделить дачи так, чтобы каждым из домов владели двое? «Вряд ли это будет очень сложно», – писал он. У многих его друзей есть дачи, которыми те владеют на пару с братьями или сестрами, и обычно никаких сложностей у них не возникает. «Очень прошу вас – хорошенько обдумайте все еще раз. Однажды вас не станет, и если в собственности у меня и моих детей будет часть дачи, это принесет нам огромную радость». Напоследок Борд писал, что не понимает, почему матери и отцу приятнее видеть на Валэре своих зятьев, а не сына и внуков.

Ответа он не получил. И поделать ничего не мог. Они имеют полное право так поступить. Вот только осознают ли они, что творят? Понимают ли, что все портят, что убивают без ножа? Осознают ли Астрид и Оса, к каким последствиям это приведет, или и впрямь считают, что отношения с Бордом останутся такими же, как и прежде? Полагали ли мать с отцом, что брат и сестры будут так же близки, как раньше? Они не желали, чтобы Борд и его дети или я с моими детьми владели дачей на Валэре. Борд просил и уговаривал, потому что не знал, что это заговор. Мать с отцом предпочтут проводить отпуск в компании зятьев, а не с сыном и его семьей. Они не хотят видеть нас на Валэре. На праздники и юбилеи – пожалуйста, они с радостью пригласят и Борда с детьми, и меня с моими тоже, но чтобы мы жили все вместе на даче – нет. Им вообще больше хочется видеть Астрид и Осу с мужьями и детьми, и на дачах, и в других местах, потому что рядом с Астрид и Осой прошлое не напоминает о себе так навязчиво.

Мать с отцом и Астрид с Осой решили, что дачи достанутся Астрид и Осе, и приступили к выполнению плана. Они все прекрасно понимали. Борд полагал, будто что-то можно изменить, о чем он и просил, но тщетно. Кто-то был в курсе дела, а некоторые ничего не знали. Пахло от этой затеи дурно, однако и мать с отцом, и Астрид с Осой вели себя так, словно все было отлично, поэтому, наверное, нет ничего странного в том, что Астрид ни словом мне ни о чем не обмолвилась.

Надвигалась катастрофа – они что же, не понимают этого или им наплевать и они думают выйти сухими из воды?

Дача на Валэре Борду не досталась, придется ему с этим смириться, и все же что-то сломалось.

В августе Борд заезжал к отцу с матерью на Бротевейен, просто проведать их, и мать сказала, что отец постарел и что работу на даче он уже не осилит, ни траву косить, ни полоть, поэтому старый дом они отдали Астрид, а новый – Осе. Борд, к тому времени смирившийся с тем, что дачи ему не видать, спросил, сколько Астрид с Осой заплатили. Когда мать озвучила сумму, Борд развернулся и вышел. Эта капля оказалась последней. Сумма была мизерная. Они намеренно взяли с сестер так мало, чтобы и нам с Бордом выплатить компенсацию поменьше. Так было задумано, и Астрид с Осой сочли это справедливым. Каково бы им было, окажись они на нашем месте? У каждой из них по двое детей – значит, с ними они тоже так в свое время обойдутся? Завещают дачи лишь одному из детей? Нет. Это очевидно. Для того, кому дача не достанется, это будет ударом, потому что это означает, что того, кто остался без дачи, родители любят меньше.

Борд развернулся и зашагал прочь. Пусть радуется, что вообще хоть что-то получил, – так крикнула ему вслед мать. Это нам с ним предлагалось радоваться, что мы вообще хоть что-то получили. Завещание, которое нам прислали несколько лет назад на Рождество, то самое, которое Борд попросил ему прислать, можно в любой момент изменить, вероятнее всего, его уже изменили, если оно вообще еще существует, а может статься, никакого завещания больше нет, и тогда, получается, старый дачный дом отдан в подарок Астрид, новый – Осе, ну а мы, Борд и Бергльот, – наши имена созвучны – вообще не получим компенсации.

Я понимала – Борд потрясен несправедливостью, с которой мать с отцом обошлись с нами, и тем, что Астрид и Оса беспрекословно согласились с ними и даже не попытались вразумить родителей, что отныне отношения между братом и сестрами навсегда испорчены. И им наплевать, что Борд чувствует себя обделенным и обиженным, а их, совершенно очевидно, ни капли не заботит его мнение, и вести себя с братом достойно они не считают нужным. Борду и раньше доставались тумаки, и наследство стало для него последней затрещиной. Я поняла, что он готов закончить с ними отношения. Мне тоже доставались тумаки, а последнюю затрещину я получила пятнадцать лет назад – тогда я и порвала с родителями.

Это произошло тринадцатого марта тысяча девятьсот девяносто девятого года возле киоска «Нарвесен» на улице Богстадвейен.

К тому моменту я уже пару лет старалась свести общение с родственниками к минимуму – ради детей, потому что те были маленькими, и от меня зависело, общаются ли они со своими бабушкой и дедушкой, тетками и дядьями, двоюродными братьями и сестрами. Я поступала так, чтобы мать не давила на меня, не ныла и не взывала к моей совести, но вести себя ровно и спокойно с человеком, утверждающим, будто любит меня, было непросто. Когда я послала ей обычную короткую открытку из Рима, то в ответ получила письмо, где мать писала, как она ждет Рождества, потому что наконец увидит меня и мы сможем провести праздники как обычная семья. Я не в силах была совладать с собой, я выходила из себя, мне казалось, будто меня намеренно не замечают, потому что нормальной семьей мы стать не могли и не были, я объясняла это снова и снова, а они не слушали, не желали слышать. Но отпраздновать Рождество как нормальная семья? При одной мысли об этом меня тошнило, я позвонила родителям, и, когда они не взяли трубку, я оставила хамское сообщение, что Рождество мне вообще не сдалось, что видеть я их не хочу, как подумаю, что придется с ними встречаться, меня сразу охватывает ужас и отвращение, что для меня физически тяжело на них смотреть. Впрочем, на следующее утро мне уже было стыдно за мою злобу, мой гнев, мои чересчур сильные детские эмоции, я позвонила Астрид и попросила ее съездить на Бротевейен и стереть то недоброе сообщение. «Но они его уже прослушали», – ответила Астрид так озабоченно, что я поняла: мать с отцом расстроились, а Астрид считает меня жестокой, потому что я посмела расстроить моих стареньких родителей. Сама себе я тоже казалась жестокой, но еще мне стало неуютно: мне хотелось, чтобы Астрид меня тоже поняла, но этого я от нее так и не добилась.

Когда я в тот же день встретила возле киоска «Нарвесен» Клару и, давясь слезами, все ей рассказала, Клара посоветовала мне порвать с ними. «Ты должна порвать с ними».

«Разве так можно?» – всхлипывала я. «Да, – ответила она, – так многие делают». И при мысли о том, что я их больше никогда не увижу, мне тотчас же стало легче. Я перестану учитывать их мнение, прекратятся слезы, обвинения и угрозы, не надо будет придумывать оправдания, постоянно защищаться и объясняться, чтобы в конце концов все равно остаться непонятой. Разорвать отношения – неужели это возможно? «Да», – сказала Клара. Мне не обязательно ничего им говорить или писать, надо просто решить, и все. И я решила. «Хватит», – подумала я, стоя возле киоска «Нарвесен» на Богстадсвейен.

Мать долго не сдавалась. Астрид тоже не отступала. Но я молчала. А потом они махнули рукой. Шли годы, и изредка, когда события принимали серьезный оборот, Астрид давала о себе знать. Например, когда матери должны были делать операцию. «Маме будут делать операцию. Мне просто кажется, ты должна это знать». Будто это что-то меняло. Будто теперь я непременно должна была им позвонить. Словно болезнь матери, тень смерти изменит мое отношение. Неужели это правда? Видимо, не изменили, потому что про сообщение от Астрид я вообще забыла. Случайно наткнувшись на это сообщение на следующий день, я обрадовалась, что забыла о нем, но радость заставила меня задуматься. Значит, какая-то часть меня боится, что подобные сообщения выведут меня из равновесия? Но этого не произошло, и я обрадовалась. Получается, я преуспела в моем стремлении разрушить память, стереть из нее их обвиняющие, угрожающие и разочарованные голоса, за сорок лет въевшиеся в меня. В ответ я написала, что мне жаль и я надеюсь, операция пройдет успешно, я пожелала матери побыстрее выздороветь. Судя по всему, Астрид решила, что этого недостаточно, но чего она от меня ждала? Что я позвоню? И что мне тогда сказать? Что я отправлюсь в больницу и брошусь матери на шею? Я представила, как еду в больницу, захожу в палату, где лежит мать, и все во мне начинает сопротивляться. Я представляла это вновь и вновь, стараясь прочувствовать, и все во мне сопротивлялось. Нет, это невозможно. У меня не получилось бы с хорошей миной смотреть на ее наверняка изможденное, заплаканное лицо. Я не могла сесть возле ее кровати, взять мать за руку и сказать, что я люблю ее. Потому что это неправда. Когда-то я и впрямь ее любила, когда-то я была невероятно близка к ней и зависима от нее, тогда, кроме нее, моей мамочки, для меня никого не существовало, но это чувство принадлежало прошлому, и возродить его невозможно, потому что все, случившееся потом, действовало с разрушительной силой. Любви больше не осталось, по матери я не тосковала, и это отсутствие любви и тоски по матери казались мне моим собственным своеобразным дефектом, о котором мне необходимо помнить и который надо защищать. Я помнила и защищала, когда Астрид присылала сообщения «по-моему-ты-должна-об-этом-знать». Случалось, я отвечала на них сердито, потому что Астрид обращалась ко мне так, будто это зависит от моего желания, будто я могу вдруг взять и прийти в гости, вести себя как ни в чем не бывало, и поддерживать разговор. Но сердитые мейлы Астрид удаляла не читая, – об этом она сама писала, когда я на следующее утро пристыженно извинялась за написанное. «Такие злобные мейлы я сразу стираю и не читаю» – так она написала. Это вполне понятно, но от этого я не переставала чувствовать себя брошенной, разочарованной тем, что Астрид не вникла в мои слова. Она никогда не комментировала ни их, ни доводы, которые я приводила, она, похоже, вообще не задумывалась о причинах моей злости. «По-моему, ты должна об этом знать». Чтобы я передумала и позвонила или приехала в больницу. Я не звонила и в больницу не приезжала, лишний раз подтверждая, что я та, кем решила стать, – бесчувственная эгоистка-разрушительница. «По-моему, ты должна об этом знать и помнить о своей жестокости». Мне вновь и вновь навязывали роль злодейки, а я переживала, потому что сил у меня не было! Ноги отказывались нести меня туда! Когда на телефоне высвечивался незнакомый номер, я вздрагивала, потому что это была мать. Я отыскала ее номер и внесла его в память телефона – так я увижу, что это она, и не стану отвечать. Если она заболела, то ей вполне могло прийти в голову позвонить: ведь даже моя жестокость не безгранична и, возможно, я не стану отталкивать умирающую мать?

Мало того – решись я съездить в больницу, если, конечно, ноги не откажутся меня нести, все, что я скажу там, у больничной койки (если не стану просто хамить и браниться), будет воспринято как сожаление с моей стороны и признание того, что их требования были справедливыми, а мое поведение – недостойным. Так что это было невозможно – как же я поеду туда и отрекусь от самой себя?

Но если мне все же удалось искоренить их голоса из моей памяти и если их голоса больше не имели надо мной власти, почему бы мне тогда не съездить в больницу и не изобразить то, что требуется? Поболтаю немножко с матерью – только и всего. Какое это имеет значение, если мать сама ничего для меня не значит? К чему такая принципиальность по такому незначительному поводу? Почему я не дам матери все, о чем она просит, не отдам родственникам то, чего они хотят, не позволю матери и остальной родне тоже считать, будто я сожалею? Мне только и надо – единственный раз поступиться принципами, и на этом все. К чему столько щепетильности в таком мелком вопросе? В моей жизни было столько всякого другого вранья, так какая разница – одной ложью больше, одной меньше? Почему бы мне не съездить в больницу и не выдавить из себя пару добрых слов, а потом не выйти оттуда и сразу забыть об этой дилемме? Разве передо мной стоит дилемма? Нет! Потому что выбора у меня не было. Потому что все равно ничего бы не получилось. Настолько я была слабой и зависимой.

Тогда, может, съездить в больницу и высказаться честно? Приехать и заявить, что я не отступлю, что ни о чем не жалею, что я пришла попрощаться навсегда? Нет! Невозможно! Вот только почему? Этого я не понимала. Философы, куда вы все подевались? Я пыталась снова принять решение вроде того, что пришло ко мне тогда возле киоска «Нарвесен», когда я решила больше не видеться с родителями и не позволять давить на меня. Но теперь у меня не было внутренней легкости, подобной той, что охватила меня возле «Нарвесена» в тысяча девятьсот девяносто девятом.

Может, это был лишь перерыв? Отсрочка от неотвратимого? Потому что, если перед смертью мать не изъявит желания меня увидеть, Астрид сообщит мне о ее смерти по телефону, и тогда мне придется встретиться с ними на похоронах или перед этим. Ведь тогда отказаться будет нельзя? А они будут уничижительно смотреть на меня, ведь я так надолго пропала из их жизни. А мой отец, которого я не видела много лет, которого не узнала бы и который наверняка пережил несколько тяжелых болезней – и только мне об этом неизвестно, – он тоже будет там, раздавленный горем, но утешить его я не смогу и останусь чужой и безучастной. Я сама выбрала такую позицию, хотя никакого выбора у меня не было, а теперь мне надо будет прочувствовать правильность моего выбора. Ведь им тоже будет не по себе? Почему они не оставят меня в покое? Почему они хотят от меня так много? Потому что, как бы им ни было не по себе, мне все равно будет хуже, и им хочется в этом удостовериться? Хочется найти повод увидеть, как мне плохо и одиноко, выплеснуть на меня прежде сдерживаемую злость, потому что я испортила родителям настроение, а исправлять это пришлось им?

Или мои сестры злятся на меня и ненавидят меня, потому что они сознательно или неосознанно хотели поступить так же, как и я, освободиться, вырваться? Может, они завидуют мне, потому что я сбежала от родительского надзора и тем самым усложнила задачу им самим?

Я подумала, что надо эмигрировать в США. Отправиться в кругосветное путешествие, чтобы, когда это произойдет, я находилась где-нибудь в море. Тогда в каком-нибудь порту я открою электроную почту и прочту, что все закончилось, но море отодвинет наши маленькие жизни и наши маленькие смерти куда-нибудь подальше.

Но, может, я убегаю от возможности дорасти до объяснения? Вдруг скоро что-нибудь решится? Может, так оно и есть – возможно, так и задумано? Что, если я, не выяснив этого, упущу самое важное и ухвачу только очевидное и легкое?

Почему это легкое? – возмутилась я, когда моя жизнь – это сплошь борьба и испытания! Возможно, это еще не конец, говорила я себе, возможно, на этом маршруте остался один поворот и сдаваться сейчас нельзя.

Вновь обнаружив сообщение от Астрид про то, что «я‐просто-думаю-ты-должна-об-этом-знать», я всю ночь не спала. Помириться? Простить? Прощать за то, в чем не сознались, невозможно! Они что, думают, у меня хватит сил признаться? Сказать правду о том, что они с таким усердием пытались заглушить и отрицать? Неужто я и впрямь думаю, что они согласятся на всеобщее осуждение ради примирения со мной? Нет, я этого недостойна, что они уже неоднократно мне и демонстрировали. Но, может, они признаются только мне? Если я напишу матери с отцом, попрошу их признаться только мне и пообещаю никому больше не говорить? Нет, и тогда вряд ли, в этом я не сомневалась, потому что для них двоих этой темы не существовало, они об этом не разговаривали, заключили немой пакт, чтобы спасти собственную репутацию, поступили так из своего рода самоуважения, и пакт этот был нерушим, они решили, что стали жертвами предательства со стороны старшей дочери и ее бесчувственности, и пока эта версия была основной, им сочувствовали и сопереживали. Поэтому они ни за что не отказались бы от нее, она подпитывала их, и признай они хоть отчасти что-то иное – даже если, кроме нас, об этом никто не узнал бы, – играть эту роль перед всеми остальными, оставаться теми, кто заслуживает жалости, стало бы труднее. А сейчас жалости заслуживали они. Порой мне тоже бывало их жаль, потому что они навредили себе сами, потому что они были старыми и больными и наверняка их смерть была уже не за горами, я же была здоровой – тьфу-тьфу-тьфу, постучим по дереву. «Ничего, ты тоже когда-нибудь умрешь, – утешила я себя, – и случиться это может хоть завтра», – добавила я, храбрясь. «Чего же они лезут? – глядя в небо, крикнула я. – Чего им от меня надо?» – завопила я в темноту. Но на самом деле они вовсе не лезли ко мне, и на протяжении долгих лет им ничего от меня не надо было.

Спустя два дня Астрид прислала мне эсэмэску, что анализы у матери отличные. Она скоро совсем поправится. Ей уже намного лучше. И отцу тоже. Я ответила, что это прекрасно, и попросила ее передать им привет. И зажила своей обычной жизнью.

Через месяц Астрид позвонила. Скоро ей исполнится пятьдесят, и она собиралась устроить большое празднество и пригласить тех, с кем, как ей казалось, я рада буду познакомиться. Она назвала дату, которая меня вполне устраивала. Астрид обрадовалась – она сама так сказала, а потом, помолчав, добавила, что мать с отцом тоже придут. «Им так хочется повеселиться на празднике», – сказала она. «В последний раз» – этих слов она не произнесла, но это подразумевалось.

Она, видимо, думала, будто что-то изменилось. Что, хотя я и не пришла в больницу после маминой операции, я все-таки пожелала матери выздоровления и наверняка понимала, что мама в любой момент может навсегда нас покинуть. И все это заставило меня изменить отношение. «Для нее это вопрос абстрактный, – думала я, – а для меня очень даже конкретный. Вот я войду в помещение, а там они – стоят и пожимают гостям руки. И что, мне их обнять? И что сказать?» Все эти годы они постоянно встречались, привыкли общаться друг с другом, я же выбыла по собственному желанию и превратилась в паршивую овцу. А теперь, значит, мне надо с улыбкой заявиться туда и сказать: «Привет!» – так, что ли? Как будто мы с ними не смотрим на мир совершенно по-разному, и как будто они не отрицают саму плоть, из которой я сделана. Астрид что, не понимает, почему я поступила именно таким образом и насколько глубока моя рана? Она разговаривала со мной так, словно на этот поступок толкнула меня причуда, навязчивая идея, детское чувство противоречия, которым я с легкостью поступлюсь, как только дело дойдет до чего-то серьезного. Неужели она полагает, будто я смогу «собраться» и заставить себя изменить точку зрения? И не осознает, какой ужас пронизывает мое тело при мысли, что мне придется войти в ее дом, где я не была уже много лет и куда частенько наведываются мать с отцом, и увидеть их – своих родителей? Для Астрид и почти всех остальных они были двумя безобидными слабыми старичками, но для меня же они оставались двумя цепкими существами, и я годами посещала психотерапевта, чтобы высвободиться от их хватки. Может, в этом все дело? Астрид не понимала, как я могу бояться этих сгорбленных, седеющих старичков, я же, приезжая в аэропорт, каждый раз дрожала от страха случайно на них наткнуться. «Да чего ты боишься-то?» – спрашивала я себя, сидя в экспрессе по пути в аэропорт. Я заставляла себя их представить, смотрела на них – так делают, чтобы побороть фобии. Что произойдет, если я приеду в аэропорт и увижу их в очереди на регистрацию? Остолбенею от ужаса! Так, а потом что? Пройду мимо? Нет, это глупо, по-детски, мне уже за пятьдесят, а я не могу поздороваться с собственными родителями. Я надеялась, что остановлюсь и спрошу, куда они летят. Тогда они ответят и поинтересуются, куда лечу я, я отвечу, натянуто улыбнусь и пожелаю им счастливого пути. Обычные слова, и, возможно, нам удастся вести себя как «обычная семья». Хотя нет! Ведь потом я забьюсь в туалет, сяду на сиденье унитаза и, дрожа, буду дожидаться, когда они улетят, пусть даже при этом я опоздаю на самолет. Все это совершенно безнадежно. В моих попытках я научилась понимать, что произойти это может в любой момент и что я этого ни при каком раскладе не желаю, не хочу, но это снова меня затягивало. Мне хотелось быть взрослой, спокойной и собранной. Хладнокровно решить, что на пятидесятилетие к Астрид я не пойду, придумать оправдание и забыть обо всем. Но у меня не получалось. Ведь если бы родителей не пригласили, то я всего лишь приду на юбилей к сестре, где познакомлюсь с ее коллегами, наверняка людьми интересными и, возможно, для меня полезными. И в этом засада. Я настолько запугана и забита, что отказываюсь даже от чего-то хорошего. Я завязана на своем дурацком детстве. Описание всей моей сущности: привязанная к детству. Мне перевалило за пятьдесят, а я все еще мучаюсь от страха перед авторитетом родителей. Но ведь у моих сестер и брата этот страх давно исчез? Может, Астрид пригласила нас всех вместе, потому что думала, будто детство меня отпустило, будто старые травмы я проработала и от страха перед родителями избавилась? Может, она думала, что в больницу я отказалась идти по старой привычке, но что пора от таких привычек избавляться? Тогда приглашение можно считать комплиментом со стороны Астрид, полагавшей, что я продвинулась намного дальше, чем на самом деле. Астрид считала, будто я с улыбкой смогу пережить присутствие родителей, будто меня больше не тревожит, как они истолкуют мое собственное присутствие на этом празднике.

Я обещала подумать. Но больше ни о чем не думала. Бесконечно гуляла по безлюдному лесу, представляя, что попала на другой континент, где никто до меня не доберется. «До тебя никто не доберется, – уговаривала я себя, – ты очень далеко. Кто ты? – спрашивала я себя, – кем ты хочешь быть и какой меркой будешь себя мерить?»

«Самой большой?»

Я представила, как тихим субботним вечером, шагая по когда-то знакомым улицам, залитым прозрачным осенним светом, иду на юбилей Астрид. На деревьях висят поспевшие яблоки, над заборчиками свисают потяжелевшие от ягод смородиновые ветки, в воздухе жужжат шмели и пахнет свежескошенной травой. Я с благодарностью вдыхаю этот запах, запах земли и ее богатства. Я спокойно звоню в дверь и вхожу в дом сестры.

Приду ли я когда-нибудь туда? Нет. Мне хотелось бы освободиться, но я не освободилась. Хотелось быть сильной, но я была слабой. Сердце дрожало, и я не знала, как его унять. Я уселась на мох, уткнулась лицом в колени и заплакала.

Это было три года назад.

Мой путь оказался долгим.

Интересно, на каком этапе сейчас Борд, и отличается ли его путь от моего.

Но об этом спрашивать было нельзя, так что в волшебном ресторане «Гранд Отеля» мы сидели молча и отстраненно.

Я рассказала, как много лет назад мы с Кларой, Тале и ее подружками жили на старой даче на Валэре. Тогда я ради своих детей еще не полностью порвала с родителями. Мы включили музыку и танцевали, когда на пороге вдруг появилась мать. Она спросила, мол, я что, угостила их экстази?

Борд засмеялся, я тоже, но тогда, давно, я не смеялась. Моя собственная мать подозревает, что я накормила девочек экстази? От обиды я лишилась дара речи, но Клара поняла происходящее лучше меня – она предложила матери присесть и выпить вина. Клара поняла, что матери хочется посидеть с нами. Мать жила в новом доме и оттуда слышала, как мы веселимся, вот и пришла разделить с нами радость. Она и сама это вряд ли понимала, но хотелось ей именно этого. Клара предложила матери присесть и налила ей вина, и мать пару минут посидела с нами, а потом поковыляла в темноте обратно в новый дом. Бедная мать. Заточенная наедине с отцом в новом доме, она услышала голоса радости и пошла разделить ее, но сама в себе запуталась и превратила зависть в обвинение: ты что, угостила их экстази?

И я этого не поняла, потому что была в состоянии полной боевой готовности.

Я спросила, ходил ли Борд к Астрид на пятидесятилетие. Нет, не ходил. Его пригласили, но он в тот момент был за границей. Я сказала, что меня тоже пригласили, но я не пошла, потому что туда должны были прийти и мать с отцом. «Я их боюсь», – призналась я и рассказала, что при одной мысли о родителях меня переполняет страх. «Это не страх, – возразил Борд, – это просто очень сильная неприязнь».

«Страх и сильная неприязнь», – поправилась я, и мы улыбнулись друг другу.

Я рассказала, что Тале больше не хочет видеть своих деда с бабкой, потому что не желает участвовать в этом спектакле. Я рассказала, как однажды, в летние выходные, она со своей семьей и друзьями ездила на старую дачу. Мужья вышли на лодке в море, а мать с отцом зашли к Тале поздороваться и спросили, где мужчины. «В море вышли», – ответила Тале, и мать совсем потеряла рассудок – закричала, что на море дождь и волны, а сейчас уже ночь и туман, и вода холодная, и если они упадут в воду, то непременно утонут, возможно, уже утонули. И Тале растерялась и распереживалась, страх матери передался и ей. Отец тоже был в расстроенных чувствах, но по другой причине: гости взяли лодку, не посоветовавшись с ним, владельцем лодки и дачи, и вообще хозяйничали, не проявив к нему должного уважения. Тале молча стояла перед этими взволнованными людьми, владельцами дачи, пустившими ее туда из жалости. Пленница собственного страха, перекинувшегося на всех остальных, того самого, что в свое время перекинулся на меня и заставил меня бояться того же, чего боялась мать – алкоголя и рок-музыки, пленница собственного всепоглощающего страха, мать погнала Тале на причал. Тале стояла на причале рядом с моей матерью и вглядывалась в море. «Сколько же раз я здесь стояла, – сказала мать, – сколько вечеров и ночей я простаивала здесь и молилась, – сказала она, – сколько жизней здесь спасла!»

Передразнивая маму, я театрально подвывала, и Борд смеялся. Такая уж у нас мать. Передразнивая отца, я назидательно бубнила, и Борд смеялся. Такой у нас отец.

Однако Тале уехала домой на день раньше и с того момента реже приезжала на Валэр и заходила на Бротевейен вовсе не поэтому. Она решила уехать раньше, когда тем же вечером, после того как мужчины благополучно вернулись с моря, ее подруга спросила, почему я, ее мама, не общаюсь со своими родителями. Тогда Тале объяснила причину и увидела, как подруга отнеслась к этому. А на следующий день моя мать зашла к ним утром и спросила, хорошо ли Тале заботится о своей дочери. Ночью матери приснился кошмар, что Тале не заботится о дочери: «Мне такой страшный сон приснился! Будто ты совсем не присматриваешь за Эммой! Но ты же за ней присматриваешь?»

Матери снились кошмары о том, что Тале не заботится о собственной дочери, и она бесцеремонно выплеснула свой страх на Тале – у нее не хватило такта, чтобы в одиночестве поразмышлять над своими кошмарами. Так кто же на самом деле не уследил за собственной дочерью? Почему матери снилась некая женщина, не проявлявшая по отношению к дочери должной заботы? У матери не хватило смелости задать этот вопрос себе самой, потому что тогда, ну да, тогда перед ней разверзлась бы бездна.

Мне напомнил об этом Бу Шервен – однажды, когда я рыдала, потому что порвала с отцом и матерью, не желая их видеть, и меня душила вина.

«Они же скоро умрут!» – плакала я.

«Ты тоже умрешь», – сказал он.

Об этом я как-то позабыла.

Когда я вышла из «Гранд Отеля» и зашагала по улице Карл Юхан к метро, на сердце у меня заметно полегчало. Хорошо посмеяться над матерью вместе с кем-то, кто тоже ее знал, подшутить над родственниками с тем, кто знал их. С Астрид мы никогда не подшучивали ни над матерью, ни над семьей. Разговоры с Астрид вечно меня тяготили, с ней я всегда ощущала себя одинокой.

Я позвонила Кларе и рассказала, как мы с Бордом сидели в «Гранде» и посмеивались над родителями. «Если бы у тебя был выбор, – спросила Клара, – дача на Валэре плюс мать с отцом или ничего – ты бы что выбрала?»

Ничего.

Вечером Борд прислал мне сообщение, в котором писал, что худа без добра не бывает. Обнимаю, брат.

К счастью, мы вновь обрели друг друга.

Декабрь и адвент я провела на даче у Ларса, в лесу, рядом с речкой, частично замерзшей и непривычно молчаливой. Журчание воды едва слышалось, да и то если вслушиваться. Темно, холодно и тихо, а черные деревья грустили о лете, которое у них отняли, тыкали в небо ветвями, просили снега, жаждали укрыться им. Обычно мне там неплохо работалось, вдали от города и людей, и Верный здесь наслаждался свободой.

Декабрьский мрак, по вечерам – снег в воздухе, но утром поляны были зелеными, а солнце светило не по-декабрьски. Зимняя промозглость, внезапные сумерки, красное вино по вечерам, неприятные сны по ночам, низкий утренний туман, а вскоре вдруг солнце начинает светить, как весной, – все это не вязалось друг с другом. Я ходила рассеянная и взвинченная, гора неотредактированных рецензий росла. Мне хотелось написать об опасности излишнего драматизма в популярных романах, но я часами ломала голову, не в силах придумать, с чего начать. Потом я получила мейл от Борда, который, в свою очередь, получил мейл от Осы. Она писала, что они решили пересмотреть сумму взносов за дачи. Те, что родители объявили в прошлый раз, слишком низкие. И что завещатель должен решить, какую сумму он готов вычесть из наследства в счет прижизненных подарков и наследственного аванса, однако прежде, чем делать какие-либо выводы, мать с отцом хотят сначала все же пересмотреть сумму взносов. Если мы придем к согласию относительно того, как все это разрулить, то родители к нам прислушаются.

Решать матери и отцу, но если мы придем к согласию, то – считала Оса – они к нам прислушаются и изменят сумму взносов. Читай – если Борд не согласится, то и взносы останутся прежними.

Час спустя Борд переслал мне мейл, который отправил отцу. Теперь тонул Борд, и я понимала, каково ему. Он напоминал отцу, как тот много раз повторял, что поделит наследство равным образом. Но разве справедливо отдавать двоим из детей дачи на Валэре в качестве наследственного аванса и без оценки их стоимости? И к тому же задолго до того, как двое других – «мы с Бергльот», Борд даже имя мое написал, – вообще получат хоть что-то.

«Я никогда не доставлял вам хлопот, – писал он. Здесь он намекал на меня, это от меня были сплошные хлопоты и головная боль. – Вы говорите, что любите и меня, и моих детей. – Борд продолжал: – Мы слышим то, что вы говорите, но и поступки ваши тоже видим».

Я сидела в лесу и не находила покоя. Представляла, как они, собравшись в доме на Бротевейен, примутся и дальше плести легенду о Борде-скандалисте и жене Борда, интриганке. Считалось, что это она мутит воду и сбивает Борда с толку. Все это я отчетливо себе представляла – я и сама в свое время в этом участвовала, с головой окунувшись в семейные легенды. Лишь когда я порвала с ними, когда отстранилась, я смогла взглянуть на ситуацию под другим углом, да и то не сразу – на это ушло время, я отодвигалась от них крохотными шажками. Родительские слова имеют невероятную силу над тем, как дети понимают действительность, и победить эту силу почти невозможно.

Но я‐то освободилась от них? Или они по-прежнему владеют мной, так что изменилась лишь расстановка персонажей в легенде?

Я закрыла лэптоп, оделась, подошла к реке и спустила собаку с поводка. Она не убежала – она оставалась верной. Я пересчитывала камни подо льдом. Весной и летом их не было видно. Я мысленно двигалась вверх по течению, до озера, откуда вытекала река, до ее истоков. Час я прошагала вдоль берега, одна на тропинке, оглядываясь в темноту. Дальше забраться было уже нельзя, разве что за границу уехать. Я вернулась в дом, включила лэптоп и увидела еще один мейл от Борда, теперь это мой брат шел вверх по течению, стараясь отыскать исток. Ему написала Оса – она уверяла, будто родители составили завещание, в котором говорится, что мы с Бордом получим компенсацию за дачи и что сумма взносов пересмотрена. Дальше она отступила несколько строк вниз и добавила, что, если бы Борд тщательнее выбирал выражения, общаться с ним было бы проще: «От твоих писем мне становится не по себе».

Отвечая, он напомнил ей, что его изначальным желанием было, чтобы мы четверо поделили дачи. Тогда нам было бы где встречаться и куда привозить детей. «Очень грустно, – писал он, – что вам с Астрид такой вариант не нравится». А если от его писем ей становится не по себе, это, видимо, потому, что ей неприятно читать, как они с Астрид ведут себя по отношению к нам. Почему они не желают отдать ему и его детям половину дачи – этого он понять не может.

Приехал Ларс. Мы готовили еду, пили вино, и я рассказывала ему о мейлах от Борда. Мы занимались любовью, потом легли спать, и я рассказала, что Оса написала Борду и что Борд написал Осе. Ларс вздохнул и, готовясь заснуть, повернулся на бок. Ты, кажется, говорила, что дача на Валэре тебе не нужна? – уточнил он. «Не нужна мне никакая дача! – выкрикнула я. – Но я и Борда прекрасно понимаю! Ты что, сам не понимаешь, как он расстроился?» Ларс удивленно посмотрел на меня и вздохнул: «Ясное дело, расстроился».

Интересно, каково это – быть здоровым человеком?

Я не знала, каково это – быть здоровым, не покалеченным психологически человеком, у меня был лишь мой собственный опыт. Просыпаясь по ночам от тревожных снов, я прижималась к Ларсу, обхватывала его правой рукой и пыталась забрать его сны – наверняка спокойные. Я пыталась проникнуть в сознание Ларса, чтобы его безопасные сны просочились в мою голову, пыталась высосать сны из его спящего тела, но у меня не получалось, выхода не было, я была заперта в собственном теле.

На следующий день, чуть за полдень, когда я собиралась написать об опасности превратить роман в театральную постановку, а Ларс пил на веранде кофе и читал газеты, от Борда пришел мейл с приложением. Борд писал, что всю ночь не спал, но на этот раз он, кажется, изложил все, что хотел. «Как приятно, – писал Борд, – все это наконец сформулировать и отправить». Это письмо он назвал последним актом нашей маленькой семейной драмы.

Отцу.

Расскажу тебе, как я повел бы себя, будь у меня сын.

Я постарался бы сблизиться со своим сыном.

Я постарался бы заинтересовать его чем-то, что интересно и мне самому, чтобы у нас были общие занятия, не только когда мой сын был бы маленьким, но и позже.

Я интересовался бы тем, чем занимается мой сын.

Даже если бы его интересы не совпадали с моими, я переборол бы себя ради сына.

Увидев, как мой сын делает успехи в том, чему я научил его, я гордился бы им и радовался за него. И такие же чувства я испытывал бы, видя его достижения на работе и в учебе.

Когда мой сын вырос бы, получил хорошее образование и набрался профессионального опыта, я бы спрашивал его совета в тех случаях, где его опыт превосходил бы мой.

Получи я возможность проводить время вместе с сыном, я был бы счастливейшим отцом и человеком.

И ты, и я знаем, что ты вел себя по отношению к твоему единственному сыну совершенно иначе.

Я сыграл сотни хоккейных и гандбольных матчей. Ты посетил один из них.

Ты никогда не учил меня чему-то, что приносило бы радость нам обоим.

Некоторых из отцов моих друзей я знаю лучше, чем тебя. С отцами Тронда и Хельге я катался на лыжах чаще, чем с тобой.

Я получил образование по трем различным специальностям и сделал очень хорошую карьеру. Однако же ты никогда не говорил и не давал понять, что гордишься мной или рад за меня.

В жизни я неоднократно достигал успехов в различных видах спорта, но мои достижения тебя никогда не интересовали.

Нельзя прожить жизнь заново и исправить уже сделанное.

От тебя как отца я никогда не требовал многого, но сейчас я требую, чтобы при разделе наследства ты отнесся бы ко всем четверым детям справедливо. И ты, и я знаем, что таким отношением ты пока похвастаться не можешь.

Борд

Я прошла на веранду. Накинув пуховик, Ларс сидел на стуле лицом к поляне, лесу и речке. Он не курил и газеты не читал, а просто смотрел на полянку, и лес, и речку, и я подумала, что ему нравится владеть всем этим, обладание наполняет тебя порой странной гордостью, добрым, пускай и не совсем правильным чувством, наверняка знакомым кенийским масаи и гренландским инуитам – наверняка они тоже его испытывают, глядя на землю, которую считают своей, хоть в юридическом смысле она им и не принадлежит. Когда-то давно оно и меня посещало – когда я в молодости приезжала на Валэр, одна или с детьми, в ту пору совсем маленькими, поздней осенью или в марте, в тихие, безлюдные месяцы, когда остальные дачи стояли запертыми, а я смотрела на такие знакомые шхеры, море и скалы, чувствовала себя причастной и ощущала нечто похожее на гордость. Невозможность приезжать на Валэр из-за того, что я порвала с родными, я переживала тяжело, но выбора не было, а по сравнению с тем душевным спокойствием, которое я выиграла, разорвав отношения с родными, дача на Валэре казалась сущим пустяком.

А похлопала Ларса по плечу и спросила, не против ли он, если я кое-что ему прочту. Он поднял взгляд – явно надеялся, что речь не о наследстве. Я села рядом, и в этот момент пошел снег. «Смотри», – сказал он. Хлопья кружились в воздухе – крупные, будто яблочные и черешневые листья, падающие с деревьев в середине июня, – они кружились и не желали опускаться. Мы следили за некоторыми снежинками и провожали их взглядом, пока те не падали на землю и не таяли. «Скоро Рождество», – произнес Ларс. Я посмотрела на часы. Десятое декабря. Верный гонялся за снежинками. Детство ушло в область ненастоящего. Хоккейные матчи и уроки игры на фортепиано отодвинулись. Память тяготила меня. Я вспомнила, как однажды в третьем классе шла в школу в новом оранжевом платье, которым так ужасно гордилась, что вполне могла быть счастлива, если бы не то самое…

Возможно, как раз сейчас отец читает мейл Борда, Борд отправил его семь минут назад. Я попыталась представить себе отца, но я уже так давно его не видела, а перед компьютером вообще ни разу. Я и понятия не имела, что у него за компьютер и где он стоит – в кабинете? В гостиной? На кухне? Наверное, ужасно отцу получить от сына, единственного сына, первенца, такое письмо. Бедный старый отец, седой, сгорбленный, скорее всего, в очках, вот он вглядывается в экран и кликает по папке с входящими письмами. Отцу от Борда. Меня захлестнула бесконечная жалость к отцу. Пожилому мужчине, не желающему отпускать прошлое, вынужденному всю жизнь тянуть за собой глупости прошлого, и во мне вспыхнуло чувство вины за содеянное, за то, что я бросила этого несчастного старичка.

Потом я напомнила себе, что отец, которого я жалею, – вовсе не настоящий отец, а вымышленный, архетипический, мифологический, мой потерянный отец. Напомнила себе, что моего настоящего отца, каким он мне запомнился, послание Борда не расстроит, напротив, он тут же броситься защищаться, как будто движимый инстинктом. Последними словами, сказанными мне отцом семь лет назад, когда я в последний раз говорила с ним по телефону, было: «Посмотри в зеркало – и увидишь психопатку».

Было солнечное субботнее утро, начало июня. Я сидела на подоконнике в зале, где только что отпраздновали выпускной. Мы с одним парнем из оргкомитета прибрались и открыли по пиву.

Он рассказал мне, что учился в Трондхейме вместе с моей сестрой Осой. Надо же, прикольно, кто бы мог подумать? Он рассказывал всякие смешные истории о тех временах, когда они с Осой учились в Трондхейме, я смеялась, а потом позвонила Осе, с которой уже много лет не общалась, и сказала: «Угадай, с кем я сейчас пиво пью!» И передала трубку парню. Они поболтали, и всем нам было весело, и тогда я позвонила Борду, с которым тоже много лет не общалась, и тоже сказала какую-то ерунду, и Борд засмеялся. Возможно, я все-таки скучала по Борду и Осе – не зря же я, выпив и потеряв бдительность, принялась им названивать. Я позвонила и Астрид и повторила историю, и все прошло неплохо, хотя Астрид держалась более настороженно. Она знала меня лучше других, помнила, что у меня бывают перепады настроения, и наверняка поняла, что я выпила. Тогда я позвонила родителям – почему бы и нет, если уж пошла такая пьянка? Я действовала, не думая, мне, видимо, казалось, что все пройдет так же хорошо, как и со всеми остальными. Трубку сняла мать, и я как раз собиралась было рассказать о том парне, который учился вместе с Осой, когда мать прошептала – наверное, обращаясь к отцу: «Это Бергльот». И, наверное, она включила громкую связь, но это до меня дошло потом, когда разговор наш закончился так, как закончился. Мать наверняка включила громкую связь – хотела доказать отцу, что она на его стороне и не станет со мной шептаться за его спиной. А может, это он потребовал, чтобы она включила громкую связь. Не дав мне и слова сказать про университетского приятеля Осы, она тут же перешла в наступление и злобно спросила, как я могу вести себя подобным образом по отношению к ней и отцу, откуда во мне эта неблагодарность, ведь они ради меня из сил выбивались, помогали, как могли, за что я обошлась с ними так жестоко? Я оказалась совершенно не готовой к такому повороту. Даже потом, позже, мне не всегда удавалось понять, почему же я была настолько не готова, я что – думала, они тоже будут весело болтать с однокашником Осы? Наивно, ничего не скажешь. Мне пришлось срочно спускаться с небес на землю. «Когда отец умрет, – проговорила я, – ты прекратишь задавать подобные вопросы. Тогда ты сама ко мне придешь, – так я сказала, – но будет слишком поздно». Трубку взял отец – да, мать наверняка включила громкую связь: «Посмотри в зеркало – и увидишь психопатку!»

Я часто думала, что если отец умрет, то мать захочет наладить со мной отношения, но будет поздно. А сейчас я произнесла это вслух. Значит, уже поздно. Вот такой я стала, такой решила стать, безжалостной. Посмотри в зеркало – и увидишь психопатку! А вот таким стал отец, решил стать или ему казалось, будто другого выхода у него нет, кроме как научиться быть безжалостным. Борду хотелось, чтобы отец испытывал чувства, которые он не в состоянии был испытывать, – так я думала, – и послание Борда он воспримет вовсе не так, как Борд на то надеется. Для отца мейл Борда станет доказательством неблагодарности – это слово отец часто произносил, говоря о нас с Бордом. А мать, Астрид и Оса, увидев этот мейл, только головами покачают. Если, конечно, отец даст им его прочитать. Взрослый мужчина, которому вот-вот стукнет шестьдесят, выговаривает собственному отцу за какие-то пустяки.

Никто, кроме Астрид и Осы, это письмо больше не увидит. Если о нем и упомянут, – чтобы красочнее описать обстановку в семье, – то скажут, мол, Борд, которому уже почти шестьдесят лет, такой инфантильный, что набросился на отца с обвинениями, потому что в детстве отец не желал смотреть, как Борд играет в гандбол.

Это послание для них – как с гуся вода, и Борд это тоже наверняка знает, он и не надеется, что его поймут, ему просто хотелось высказать все напрямую, пока еще не поздно и ради себя самого.

Я прочитала мейл Ларсу вслух. Слушал он внимательно, а когда я умолкла, сказал: «Ой». Ларс и сам был отцом, у него был сын. «Ой», – повторил он. И задумался. Падал снег. «Нам хочется, чтобы наш отец нас замечал, – проговорил Ларс, – в этом все дело». Снег падал, а собака гонялась за снежинками. «Для мальчика нет ничего важнее, – сказал Ларс, – для него главное – чтобы отец его заметил. Поэтому и письмо написал».

Мы немного помолчали. Потом Ларс сказал, что они с отцом тоже были не очень близки. Что слегка отстраняться от собственных детей вообще свойственно отцам того поколения и что тогда все было иначе – это лишь сейчас отцы играют вместе с сыновьями в хоккей и гандбол. Значит, наш отец лишь слегка отстранялся от нас? «Нет, – возразила я, – даже обычные отцы, может, особых чувств к сыновьям и не проявляли, но они гордились, когда сыновья выигрывали парусные и лыжные гонки и хвастались этими победами перед другими отцами, наш же отец вообще ни разу не похвалил Борда, он вообще никогда о нем хорошо не отзывался. Отец боялся. Когда человек никогда не дрожит, значит, у него не хватает смелости, а отец не дрожал. Он ни единым жестом не проявлял собственной слабости – и ему казалось, что похвали он Борда, и это будет расценено как слабость. Вся построенная отцом система держалась на страхе. Прояви он слабость, и все обрушилось бы, вот чего отец боялся. Он мог бы приблизить к себе Борда, но для этого тому надо было бы подлизываться и пресмыкаться, а этого Борд не желал. Отец все мерил деньгами, но ему не нравилось, что Борд разбогател, потому что теперь, когда Борд стал богатым, отец потерял над ним ту власть, которую давали ему деньги».

«Хорошо, что я не богат», – сказал Ларс.

«Разумеется, с годами отец подобрел, – добавила я, – мне так показалось. Но его отношение к Борду не изменилось, отец этого не в силах поменять или не хочет. Самого худшего он все равно не написал, – сказала я, – Борд тут только симптомы перечисляет. Наверное, самое худшее сформулировать у него не получается, ведь тогда ему вновь придется стать ребенком».

Десятое декабря и снег. Я махнула рукой на работу, и мы молча гуляли по лесу, по притихшему и побелевшему миру. К вечеру, в метель, Ларс уехал, и я снова осталась одна. Надвигалась темнота, и снег валил все сильнее. Я сидела на веранде и курила, хотя вообще-то не курю. Печки там не было, поэтому я потеплее оделась, курила, пила вино и смотрела на падающий снег. Мне надо было браться за работу, редактировать статьи, а я сидела в темноте, курила, пила и смотрела, как за окном растут сугробы.

Когда я чуть за полночь вернулась в дом, то увидела, что звонила мать. Ее номер я все же внесла в память телефона, чтобы, если она позвонит, ненароком не ответить. Мать оставила сообщение. Она просила меня перезвонить. Опять Борд и дачи. Ее голос сбивался, как обычно, когда она хотела разжалобить меня. Как в детстве, когда она заходила ко мне в комнату, садилась на кровать и говорила, как ей больно, больно оттого, что я не послушалась ее. Она выплескивала на меня свою боль, вставала и, выйдя из комнаты, закрывала за собой дверь. Наверное, на сердце у нее становилось легче, а вот мое сердце тяжело колотилось. Когда она бесчисленное количество раз звонила мне поплакаться про свой роман с Рольфом Сандбергом, когда она звонила и угрожала покончить с собой, так что я часами утешала ее и отговаривала от самоубийства, потому что мы же так ее любим и без нее не обойдемся, – каждый раз ее голос дрожал от жалости к себе.

Мать позвонила, потому что думала, будто сейчас я скажу ей то же самое, что и три года назад, вскоре после того, как я на Рождество получила письмо о завещании. Скажу то, что ей хочется услышать, что дача на Валэре мне не нужна и что я считаю завещание очень щедрым, если, конечно, оно со времен того рождественского письма не изменилось. Ведь не исключено, что оно изменилось, да и сама обстановка была другой. Теперь все иначе, не так, как три года назад, когда звонок матери застал меня врасплох в Сан-Себастьяне. Я легла спать, но спала плохо и все думала о мейле, который послал отцу Борд. На следующее утро я написала Борду и спросила, хочет ли он, чтобы я сообщила родственникам, что поддерживаю его точку зрения в ситуации сложившегося конфликта. Ответил он не сразу, но чуть позже написал, что мне либо следует хранить молчание, либо дать им понять, что я тоже чувствую себя несправедливо обиженной. Я понимала, к чему он клонит. На что намекает. Что я набиваюсь ему в защитники, но не хочу выступать от моего собственного имени.

Но я же не хочу ссориться из-за дач и наследства! Я всегда говорила, что меня это не волнует. Нельзя же сейчас открыть рот и потребовать – это вообще ниже моего достоинства!

Однако я разделяла его чувства и понимала, что значит, когда отец тебя предал, а мать поддерживает отца. Я тоже считала назначенные суммы взносов смехотворно низкими, и была согласна, что Оса и Астрид вели себя самым неподобающим образом. Что же мне теперь, бросить Борда, чтобы тот один играл роль главного злодея, а я буду выглядывать из-за его спины?

Я позвонила Кларе.

Она сказала, что я уже и так чересчур долго не раскачивала лодку, что именно этого и добивались мать с отцом, когда три года назад прислали на Рождество письмо с завещанием – они как раз и рассчитывали, что я буду сидеть тихо. Они в любой момент могут порвать завещание на кусочки или написать новое, пока я молча сижу и восхищаюсь их щедростью.

Я написала Борду, что напишу Астрид и Осе.

«Непостижимые издания» выдержали один номер, после чего отдали богу душу, Клара работала в «Ренне» по ночам, чтобы наскрести денег. Она ходила усталая и измученная оттого, что коллеги и некоторые из посетителей «Ренны» приходят к ней в квартиру напиться, и оттого, что ее женатый любовник обошелся с ней как с поношенными ботинками. Ее женатый любовник наконец ее бросил, и Клара тонула – она погружалась все глубже и глубже. «Мне нужен другой воздух», – задыхалась она.

Я работала над первой полосой, а в голове у меня крутился мейл, который я обещала Борду написать. Закончив поздно вечером с первой полосой, я создала новый файл, и для храбрости налила бокал вина. И внезапно сломя голову бросилась писать – может, меня так это тяготило, а может, я боялась, что начну задыхаться, но перед глазами у меня все плыло, я отправила мейл Борду, хотя время было уже позднее и он наверняка решит, что послание мое чересчур длинное.

Астрид и Осе

Тема: Дачи на Валэре

Я писала, что никакого наследства вообще не ожидала, поэтому приятно удивилась, получив три года назад письмо, в котором говорилось, что наследство будет разделено поровну. Поэтому, когда мать позвонила мне и сообщила, что Борд устроил скандал из-за дач, я ответила ей, что считаю завещание щедрым. «Но сейчас я жалею, – писала я, – что сразу не позвонила Борду. Лишь недавно я узнала, что он еще тогда предложил родителям другое, более справедливое, решение – поделить дачи между нами четырьмя, чтобы все внуки могли туда приезжать. Это предложение безо всяких причин отмели, так что, по-моему, вовсе неудивительно, что Борд обиделся, что дачи были переданы Астрид и Осе тайно, а взносы за них были назначены смехотворно низкие. В отличие от меня, Борд никогда не ссорился с родными, и почему же тогда с ним обошлись иначе, чем с нашими младшими сестрами?

Я написала, что, так как дачи передали сестрам втайне и при таких низких взносах, значит, мы с Бордом при разделении наследства и возмещении стоимости дач тоже получим ничтожно мало? Иначе говоря, двум наследникам достанется больше, а двум другим меньше. Вполне понятно, что кто-то воспринимает подобное как несправедливость и предательство. Особенно мерзко, писала я, что они стараются свалить на Борда вину за мамино отравление и выставить его злодеем, а себя – двумя ангелами, лишь благодаря которым мать и выжила. Рассерженная, я написала, что на самом деле это они несут ответственность за сложившуюся ситуацию, если бы они захотели, то могли бы отговорить родителей от несправделивого решения.

Чуть успокоившись, я налила еще бокал и написала, что в одном из последних разговоров с Астрид та предположила, что Борд завидует ей и Осе. «Нет, мы не завидуем», – написала я, но воспитывали нас совершенно не так, как их, и мать с отцом относились к ним иначе. Обе они получили образование, связанное с правами и законодательством, их обеих учили рассматривать вещи объективно, поэтому то, что сейчас они отказываются войти в наше с Бордом положение, – это просто в голове не укладывается. И еще я добавила: «То, что никто из вас ни разу не поинтересовался моей версией случившегося, для меня очень грустно». Мне показалось, что упомянуть об этом стоит. В завершение я написала, что мы с Бордом, как в детстве, так и став взрослыми, получали меньше сестер, как материально, так и эмоционально, и то, что сейчас с нами обходятся настолько несправедливо, разочаровало не только нас, но и наших детей, и особенно потому, что Астрид с Осой потворствуют этому.

В довершении я подписалась – всего хорошего, Бергльот.

Ответил Борд тут же – сказал, что письмо вовсе не длинное и что ни о чем нельзя забывать, но он отметил несколько опечаток. «Утром исправлю», – сказала я. Сейчас, поздно вечером, я все равно не собиралась его отправлять, иначе Астрид решит, что это мой обычный ночной мейл. А такие она, по ее собственным словам, удаляет, не читая.

Ей тоже приходится непросто – это я понимала. Астрид превратилась во всеобщую жилетку, а еще она время от времени общается со мной, и поэтому на нее наверняка то ругаются, то давят и просят уговорить меня помириться. Я осознавала, что Астрид была в незавидном положении и что я выплескиваю на нее свой гнев лишь потому, что она единственная из сестер сохранила со мной отношения. Все это я понимала и неоднократно говорила ей, что все понимаю, я извинялась, по утрам я просила прощения, и Астрид благодарила меня за извинения и уверяла, будто стирает мои ночные мейлы, не открывая их. Может, она говорила так, желая меня успокоить? Мои ночные мейлы казались ей ужасными, и ради меня она лгала, будто не читает их? Я отправляла свои злобные мейлы, а проснувшись утром, раскаивалась. Вспомнив написанные ночью слова, я приходила в отчаяние, но в то же время, узнав, что Астрид не воспринимает их всерьез – и неважно, читает она их или нет, – я оскорблялась. Ведь мои пропитанные гневом ночные мейлы были самыми правдивыми, а раскаивалась я лишь потому, что мне вбили в голову: говорить правду наказуемо, сказал правду – жди расплаты.

Клару бросили, Клара тонула, у Клары почти не было денег, ей нужен был другой воздух.

Я училась по специальности «Театроведение» и кредит на учебу брать не стала: я была замужем за обеспеченным, добрым и достойным мужчиной, но при этом мучилась от несчастной любви к женатому университетскому профессору, который, насколько я понимала, разводиться не собирался, хотя и завел со мной интрижку, как заводил интрижки со множеством других женщин. Мне то и дело рассказывали, что мужчина, которого я люблю, встречается с другими, и это ранило меня так, словно он был моим мужем, резало по сердцу ножом, потому что любовь похожа на кардиохирурга[1]. Измены моего женатого любовника были невыносимы, и оставаться замужем за добрым и достойным мужчиной я тоже не могла, я хотела развестись, хотя мать и убеждала меня подумать о детях. Я думала о детях – им было семь, шесть и три, но развестись все равно должна была. Не могла же я лежать в постели рядом с моим добрым мужем, когда я непрестанно вспоминала того, другого, когда мне хотелось лежать в постели с другим, когда я страдала из-за того, что мой женатый любовник изменяет своей жене и нашей любви. Как же так вышло, что со мной не так, как же я умудрилась влюбиться в патологического изменника и разлюбить моего доброго мужа? Как хватало у меня наглости отчитывать и бранить моего доброго, послушного мужа и портить ему жизнь? Так мне казалось – что я жестока и подозреваю его в самом отвратительном, будто по ночам он прокрадывается в комнату нашей старшей дочери, хотя на самом деле он мирно спал перед телевизором. Что со мной творилось – откуда брались у меня эти мысли?

Нет, придется разводиться, другого выхода нет. Я потеряла моего женатого любовника, от которого не в силах была отказаться, и готовилась потерять моего доброго мужа, отказаться от которого была вынуждена, потому что он заслуживал женщины лучше меня. Я подготовилась к этой потере и поехала к Кларе. Та, дрожа, лежала на кровати: она вдруг поняла, что ее отец покончил с собой. Она поняла, что ее отец не утонул, а утопился. Всего несколько букв – а какая громадная разница! Клара побывала на семейном торжестве и, пока приводила в порядок одежду, подслушала, как сестры отца перешептываются. «Если бы только Нильс Уле не утопился». Эти слова пронзили Клару ножом, полоснули по сердцу, по горлу. Все встало на свои места. Все неясности и нестыковки исчезли, ножом в плоть, осколком стекла в глаза, струей ледяной воды в горло. Он утопился. Намеренно вошел в воду и двинулся дальше, в глубину. Ни с какого причала он не падал и пьяным не был. Он был трезвым, вошел в воду трезвым и с твердым намерением умереть. Хотя Кларе было всего семь лет, отец оставил ее ради воды. О чем он думал, когда тонул, бросив позади Клару, зайдя в воду, зная, что никогда больше не увидит дочку? Какое безграничное отчаяние владело им, но откуда оно взялось, это отчаяние, когда Клара уже существовала, и радовалась жизни, и любила его, и ей исполнилось всего семь?

Об этом знали все, кроме нее. Это была семейная тайна, которой все стеснялись, о которой никогда не упоминали и которую не хотели раскрывать ей, дочери самоубийцы. В каком-то отношении это принесло Кларе облегчение, потому что она всегда знала – что-то сложилось ужасно неправильно, вот только ей казалось, что это с ней самой что-то не так. Но оказалось, что нет. Это отец утопился.

Она больше не может тут оставаться, – так она сказала. Ей нужен новый воздух.

В ночь на понедельник, четырнадцатое декабря, мне не спалось. Два часа ночи. Три часа. Я снова и снова перечитывала свое письмо. Завтра я его отправлю, завтра выйду на поле битвы.

Понедельник, четырнадцатое декабря. Я проснулась в одиннадцать, вокруг было светло и тихо, снег – пушистый и ленивый – лежал на полянке перед домом, на деревьях, на машине. Все острые углы исчезли, а вместо них появились мягкие линии.

Я поставила вариться кофе, руки тряслись, я включила лэптоп, села, но читать написанный мейл заново сил не было, я мельком проглядела его и отправила как есть, со всеми опечатками, чтобы побыстрее избавиться от него.

Я отправила его. Теперь его могли прочитать и все остальные. Я вышла на поле битвы. Лучше бы мне остаться в белом тихом лесу, где я чувствовала себя недосягаемой, лучше бы я не сидела в машине, не ехала по шоссе и, главное, лучше бы я находилась подальше от дома. В пятидесяти метрах от нашего жилья проходил автобус, а пассажиры, прохожие и соседи всегда знали, дома ли я, горит ли свет в окнах, стоит ли возле входа машина, сидит ли на поводке собака. Если в доме кто-то разговаривал, они это слышали, а когда на снегу оставались следы, их было видно. Я могла бы выключить телефон и интернет, спрятаться под одеяло и притвориться, будто я где-то далеко, но подойди кто-нибудь к моему дому – он заметил бы следы на снегу и понял, что я там, внутри. И, возможно, кто-то и впрямь заявится сюда, примется названивать и колотить в дверь, а потом обойдет вокруг дома и станет стучаться в дверь веранды и выкрикивать мое имя, сердито, настырно: «Бергльот!»

Лучше бы я осталась в доме Ларса, там, в лесу, подальше от всего, и не стала бы топтать такой красивый, холмистый слой снега, но рукопись, которую мне предстояло отредактировать, лежала у меня дома, поэтому я и поехала домой.

Мейл я отправила, теперь его могли прочитать все остальные, возможно, как раз сейчас его уже читают. Я написала обо всем искренне, не в этом дело. Тогда в чем же?

Я прибралась и сложила вещи. Как же мне не хотелось, чтобы зазвонил телефон. Я села в машину, встревоженная, неспокойная, но почему? Я ждала того, что вскоре случится. Спустя десять минут, когда я свернула на шоссе, мобильник блямкнул. Это пришел мейл. Кто-то перешел в наступление. Открывать его прямо за рулем я не рискнула, но мне не терпелось узнать, что ответила Астрид, и я высматривала «карман», какой-нибудь съезд, однако ни единого не увидела. Что же она написала? Что она написала? Ну наконец-то – через километр заправка, я прибавила газу, сто двадцать в час, и через несколько секунд притормозила на заправке. Руки тряслись, я едва не забыла ПИН-код, ну что за хрень, что она ответила?

Астрид писала, что получила мой мейл и поняла, что речь о наследстве. Что она тоже изложила свое видение ситуации в отдельном письме, которое отправит прямо сейчас, до того, как прочтет все, что я написала. По словам Астрид, в ее письме разъясняется множество фактов. Астрид извинялась, что не отправила его раньше, но это потому, что она была в отъезде. Она также собиралась отправить его Борду, чуть позже, ближе к вечеру, сейчас у нее встреча и она спешит, но сразу после встречи непременно прочитает мой мейл.

Я позвонила Кларе. В голове звенело, чувство было знакомое – оно часто у меня возникало, когда я общалась с Астрид. Я думала, будто взрываю бомбу, а она делала вид, будто я пугаю ее «козой» из пальцев. Мне казалось, будто я заношу над их головами топор, а Астрид вела себя так, словно я размахиваю у нее перед носом пластмассовым ножичком. Ни страха передо мной, ни уважения ко мне я не замечала. Она вообще не воспринимала меня всерьез. «Астрид хочет всем рулить, – сказала Клара, – хочет, чтобы вы обсуждали то, что она напишет, а не то, что написала ты».

Я добралась до дома и проехалась по усыпанной снегом дорожке. Теперь все увидят, что я дома. Мейл от Астрид я открывать не стала – я собиралась удалить его, не читая, как она удаляла мои мейлы. Хотя она, наверное, лгала, да, скорее всего, лгала, значит, и я могу солгать.

«Всем привет!» – так начинался мейл от Астрид, после чего она извинилась, что не давала о себе знать, но это потому, что была в отъезде. Так как раньше она свое мнение не высказывала, то напишет обо всем подробно сейчас. Главное для нас сейчас – это слушать друг друга, поэтому она тоже считает себя обязанной изложить свою точку зрения.

«Ситуация сложилась крайне неприятная», – писала Астрид. И сначала она очень сердилась. Насколько она понимает, первичной причиной конфликта стали чересчур низкие взносы, однако впоследствии недопонимание, недоверие и недостаток общения породили обвинения и обиды, и обстановка накалилась. Чтобы найти решение, следует вернуться к отправной точке: сумме взносов. Однако прежде чем она предложит свое решение, ей хотелось бы прокомментировать слова Борда о родителях.

Астрид писала, что не согласна с тем, будто отец и мать несправедливо отнеслись к нам и обделили нас в завещании. Напротив – они хотели разделить наследство между всеми поровну. В последние годы она провела с родителями немало времени, и они постоянно это повторяли. О том же говорится и в завещании. Они много раз радовались, что имеют возможность оставить детям наследство. Поэтому Астрид полагает, что мы должны осознавать, насколько нам повезло, и благодарить за это родителей. И поэтому она очень расстроилась, став свидетельницей гнева и злобы, обрушившихся на головы отца и матери. «Все мы несовершенны, – писала она, – и каждый может ошибиться. Мама с папой – не исключение». По словам Астрид, она сама совершала ошибки, да и мы все наверняка тоже. Ей печально смотреть, как расстраиваются родители оттого, что мы ссоримся из-за ценностей, созданных не нами самими, а появившимися в результате их долгого и нелегкого труда.

«Математическая справедливость очевидна, когда речь идет о деньгах, – писала Астрид, – но в отношении дач дело обстоит куда сложнее. Тем не менее подобные конфликты вполне решаемы, и наиболее распространенный способ – это установить рыночную стоимость дач и выплатить денежную компенсацию тем, кто не наследует сами дачи. В том, что родители решили передать дачи им с Осой, нет никакой несправедливости, если при этом мы с Бордом получим компенсацию. Основная задача – установить рыночную стоимость недвижимости. Многое свидетельствует о том, что первая установленная сумма взносов оказалась чересчур низкой, хотя они специально пригласили сертифицированного оценщика. Сейчас можно лишь сожалеть, что сумма была назначена лишь единожды, потому что это стало причиной усомниться в родительских намерениях и поводом обвинить мать с отцом в несправедливости.

Она, Астрид, вполне понимает слова Борда о том, что мы с ним оказались в проигрыше, однако считает, что мы должны понимать, на чем основано родительское решение, – как ей кажется, вполне оправданное. Это решение обосновано ситуацией, сложившейся в последние двенадцать-тринадцать лет, ситуацией, которая вполне устраивала маму и папу. «И это немаловажно», – писала Астрид. В последние годы они с Осой провели на Валэре, рядом с матерью и отцом, немало времени, и те по достоинству оценили их помощь. Теперь, когда дачи отошли ей и Осе, мать с отцом смогут по-прежнему приезжать летом на Валэр. Дачи принадлежат родителям, поэтому их решение, по мнению Астрид, нам следует уважать. То, что дачи получили она и Оса, – вполне справедливо и вовсе не удивительно, а то, что нам с Бордом вместо дач заплатят компенсацию – так это обстоятельства так сложились. Много лет назад, когда старая дача отошла нам, сестрам и брату, мы заключили соглашение об ее использовании и уплате коммунальных взносов. Но примерно тринадцать лет назад Борд перестал туда приезжать, и мы, сестры, взяли на себя финансовую ответственность и все расходы. Потом на старую дачу перестала приезжать Бергльот, хотя она время от времени наведывалась на новую дачу, а ее дети порой заглядывали и на старую. Тогда она, Астрид, и Оса поделили расходы пополам, но в последние годы Оса с семьей чаще приезжает на новую дачу, где они живут одни или вместе с матерью и отцом, поэтому теперь ей приходится решать некоторые практические задачи и там. За старую же дачу платила она, Астрид, и она же присматривала за домом. «Эбба и Тале с семьей проводили на старой даче одну или две недели каждое лето», – писала Астрид, но это она преувеличила. «А Сёрен, – продолжала Астрид, – приезжал туда по работе, и все с радостью приняли его. Если дети Борда захотели бы приехать, их встретили бы с распростертыми объятиями».

Разумеется, писала Астрид, вполне можно подумать, что мать с отцом поторопились и чересчур рано передали дочерям дачи, но их решение она вполне понимает. Дачи старые, требуют ухода, да и коммунальные платежи не ждут. И не надо забывать, что матери уже восемьдесят, а отцу – восемьдесят пять. И ведь им еще надо присматривать за домом на Бротевейен. Для двоих стариков – непосильно. Ей, Астрид, и Осе тоже хотелось бы прояснить, кто станет владельцем дач, ведь от этого зависит, в какой степени они и дальше будут следить за домами, и много чего еще. И родители будут рады узнать, что дачи не продадут и что они до конца жизни смогут туда приезжать. «Это нормальные человеческие чувства. И если о своих чувствах мы помним, то и о родительских забывать тоже нельзя. В конце концов, дачи куплены ими, и родители имеют полное право ими распоряжаться, – повторила она, – возможно, им следовало бы более тщательно все продумать и пригласить двух оценщиков, но к справедливости это отношения не имеет».

Астрид полагала, что сумму взносов нужно определить заново и заняться этим должны сразу двое оценщиков. Кстати, новый оценщик уже успел оценить дачи выше, чем предыдущий. Каждый оценщик установит сумму взноса за старую дачу и за новую, таким образом у нас будет четыре суммы, что приблизит нас к рыночной стоимости. Таким образом определится доля наследства, причитающегося ей и Осе. Если мы хотим, то можем поучаствовать в процессе, и если все мы четверо придем к согласию и предложим матери и отцу новые суммы взносов, родители пойдут нам навстречу, и дело решится. Очень важно покончить с этим конфликтом, считала Астрид. Мало того, что он усложняет жизнь и матери с отцом, и нам всем, так еще и может сказаться на наших детях. Ее собственные дети, мол, очень любят своих двоюродных братьев и сестер и неоднократно выражали желание видеться с ними чаще. Они вообще любят встречаться с родными. Если из-за нас наши дети утратят возможность общения, это станет для них невосполнимой потерей. Астрид также знает, как мать с отцом боятся, что Мари и Сири перестанут общаться с ними. Своим детям они с Йенсом сказали, что споры из-за наследства не имеют к ним никакого отношения и не должны отразиться на дружбе с двоюродными братьями и сестрами.

Хотя не все будут этим довольны, писала Астрид в заключение, она надеется, что мы приложим максимум усилий, чтобы положить конец ссоре. Как уже сказано, они с Осой вскоре свяжутся с оценщиками в Фредрикстаде.

Обнимаю, Астрид.

Слона мы опять не замечали. О причине, по которой я перестала бывать на Валэре и Бротевейене, Астрид ни словом не обмолвилась. Меня словно бы и не существовало, как и моей истории.

«Значит, получается, что твою историю тоже нужно привязать к дрязгам с наследством? – спросила я сама себя. – Ко всем этим спорам по поводу дач?»

«Да», – ответила я, но довольно неуверенно.

Все взаимосвязано. И если кто-то вслушивается и изо всех сил старается вникнуть, каждая фраза будет для него что-то да значить.

Через час после того, как я получила мейл от Астрид, мне пришла от нее эсэмэска.

Видимо, Астрид прочла мой мейл и поняла, что все не так просто, как она себе представляла, излагая факты. Она совершенно случайно оказалась в моих краях и просила разрешения заехать.

Однако видеть ее мне не хотелось. Не хотелось выслушивать ее уговоры, не хотелось, чтобы она втягивала меня в душеспасительные беседы о пользе примирения. Особенно сейчас, когда я наконец осмелилась рассказать, каково мне. Я ответила, что сейчас дома меня нет, что я в доме Ларса в лесу, выключила телефон и лэптоп, воткнула в уши наушники и с головой накрылась одеялом, чтобы ничего не слышать на тот случай, если она все равно придет, увидит следы на снегу – мои и собачьи, – чтобы не слышать, если она примется стучать в двери и окна. Я молила Господа послать в наши края снег, чтобы наши следы вновь замело.

В последний раз, когда Клара видела своего отца живым, он отвозил ее в школу. Она тогда ходила в первый класс. Мама дала ей с собой бутерброды и большое зеленое яблоко. В те времена большие зеленые яблоки были редкостью, и Клара радовалась, предвкушая, как принесет яблоко в школу, положит на парту, а на переменке съест.

Когда машина остановилась, Клара вышла и попрощалась с отцом, тот вдруг попросил у нее это яблоко. Клара растерялась и расстроилась, но яблоко отдала. И хорошо – сложно представить, что с ней потом было бы, не отдай она это яблоко.

Я лежала под одеялом, пока на улице не стемнело, пока мир не стих, автобусы не перестали ходить, а в соседских домах не погас свет. Пока не наступило самое нестрашное время суток, когда все спят, в том числе и борцы за права человека. Я растопила камин и, неторопливо напиваясь, вновь и вновь перечитывала мейл от Астрид. Она писала, что Тале каждое лето проводила на Валэре по паре недель, хотя на самом деле два лета подряд Тале приезжала туда всего на два дня, да и то ей пришлось практически выбивать разрешение пожить на старой даче: Астрид никак не могла выделить несколько свободных дней, потому что планировала лето заранее, будто дача принадлежала ей одной. Астрид намекнула Тале, что та назойлива. Находиться на даче было неприятно, Астрид демонстративно отказалась приезжать туда, а мать с отцом устроили настоящую истерику.

И Астрид вела себя как директриса, которая решила преподать нам урок и растолковать, в чем же истинная суть конфликта, словно она сама не участвовала в нем.

А еще Астрид вела себя как миротворец, мягко, полунамеками уговаривая нас собраться с мыслями и быть благодарными. Хотя не все будут этим довольны, она надеется, что мы приложим все усилия, чтобы положить конец ссоре – писала она. У нее-то есть все основания быть довольной.

Но хуже всего у нее получилось про ошибки. Что всем свойственно ошибаться. Что мать с отцом наверняка делали ошибки. И что сама она тоже ошибалась. Вот она, наша Астрид, такая взрослая и разумная, у нее, в отличие от нас с Бордом, хватает смелости признать, что она ошибалась, – и таким способом, каясь в собственных ошибках, она становилась самой безупречной из всех нас. «Если вдуматься и хорошенько поразмыслить, – вот что она пыталась сказать, – то каждый из нас поймет, что допускал ошибки, так почему бы нам не простить маме с папой те ошибки, которые совершили они?» Она призывала нас к самокопанию и вела себя как наставница, как взрослая, по отношению к нам, своим старшим брату и сестре. Точно мы – непослушные беззубые детишки, которые не в силах сдерживать собственные чувства и которых нужно обучить хорошим манерам и психологии. Я напивалась и распалялась все сильнее, я действительно была не в силах сдерживать собственные чувства, да и не желала их сдерживать, меня тянуло написать ей ответ, не написать было нельзя. «Каждый может ошибиться? Что за хрень ты несешь?» – писала я в ярости. От злости в моей голове прояснилось, и я отправила этот мейл Астрид вечером четырнадцатого декабря, через десять минут после полуночи, хотя какая-то часть меня и говорила, что зря я это сделала.

«Ты пишешь, что каждый может ошибиться, – писала я, – что ты сама ошибалась и полагаешь, что все мы допускаем ошибки и несешь прочий вежливый бред. Получается, все то, что я пережила, ты считаешь просто ерундой, не достойной даже упоминания. А может, до тебя за столько лет просто не дошло? Или ты думаешь, я шучу? Это вряд ли. У меня такое чувство, будто ты решила на меня напасть. С жертвами насилия ты тоже так общаешься? Говоришь им, что каждый может ошибиться?»

Я бешено колотила пальцами по клавишам. «Когда мне было пять, тебе два, а Оса только родилась, мать уехала к бабушке с дедушкой в Волду, чтобы те помогли ей с детьми, а мы с Бордом остались с отцом в нашем доме номер двадцать два по улице Скаус вей. Так вот на втором этаже там происходили довольно скверные штуки. Отец тогда крепко пил, Борду было шесть лет, и он мало что понимал, ну, может, разве что догадывался, что творится что-то неладное. Дальше тебе как, в подробностях?»

Я отправила мейл Астрид, а Борда и Осу поставила в копию. Разумеется, ответа не последовало – все они спали, а засыпая, человек превращается в ребенка, однако, когда говорят, будто во сне войны прекращаются, это неправда и приукрашивание. Мы воюем и во сне – и это скорее правило, нежели исключение, поэтому спать идти я не желала, я пила и перечитывала свое письмо, перечитывала и напивалась до отключки. Я проснулась на следующее утро, часы показывали пять, но это они врали, в комнате было светло. Я сверилась с лэптопом. Без десяти двенадцать. Часы остановились – наверное, батарейка села. Ни Оса, ни Астрид мне не ответили, впрочем, я и не ждала, особенно от Осы – ей я подобные мейлы еще никогда не писала. Если отец с матерью и пытались объяснить ей мое нежелание общаться, то преподнесли свою версию, и что именно они ей нарассказывали, я не знала, но предполагала, что они сослались на мою буйную фантазию. Якобы я еще ребенком любила придумывать всякое, и ко всему прочему мне надо было найти козла отпущения, чтобы свалить на него вину за мои несчастья, мою агрессию, мой развод, а может, все это вбил мне в голову психотерапевт. Возможно, она стерла мой мейл, не читая, последовав совету Астрид, которая наверняка поступила так же. Астрид ждала извинений, но на этот раз ждет она напрасно, потому что даже утром во мне бушевал гнев, пусть и похмельный. Нет, мне вовсе не хотелось, чтобы Астрид тоже порвала с родителями, меня вполне устраивало, что она им помогает, – это развязывало мне руки. Если бы Астрид с Осой не помогали родителям, мне было бы намного сложнее бросить мать с отцом. Чувство вины мучило бы меня еще сильнее, а ведь оно и так выросло до угрожающих размеров. Но меня вывело из себя другое: Астрид никогда не давала мне понять, что воспринимает рассказанное мной как правду, а значит, всерьез. Меня вывели из себя ее слова о том, что мать с отцом, как и все остальные люди, вполне могли ошибаться. Это она зря. Тут Астрид и сама допустила ошибку. Она делала вид, будто сохраняет нейтралитет, но это была лишь видимость. Задобрить всех и каждого – не означает сохранять нейтралитет, особенно если кто-то из участников конфликта совершил насилие над другими, но на это Астрид не обращала внимания или не верила. Она не понимала или отказывалась понимать, что существуют разногласия, которые невозможно решить придуманным ею способом, в некоторых конфликтах враждующих невозможно усмирить уговорами – тут придется принимать чью-то сторону.

Кларе нужен был новый воздух. И на помощь пришел Антон Виндскев. С Виндскевом Клара познакомилась в «Ренне». Антон Виндскев заказал бараний шашлык, а бараний шашлык как раз кончился, но спутница Антона Виндскева вышла из себя и потребовала немедленно принести Виндскеву бараний шашлык, потому что Виндскев – лучший норвежский поэт. Но Клара с ней не согласилась. «И кто же тогда лучший норвежский поэт?» – спросил он. «Стейн Мерен, – ответила Клара, – Ян Эрик Волд. Но уж никак не вы». Вот так Клара и познакомилась с Антоном Виндскевом. Потом он переехал в Копенгаген, потому что в Копенгагене стихи у него писались лучше. Узнав, что отец покончил с собой, Клара начала тонуть и задыхаться, и Антон предложил ей снять комнату в его копенгагенской квартире. Клара поехала в Копенгаген дышать новым воздухом.

Мы с моим добрым и порядочным мужем развелись. Я переехала из просторного, большого дома в другой, поменьше. Загрузила в машину столы, стулья и тарелки, словом, половину имущества, и поехала из большого дома в маленький. Мне было тяжко. Я потеряла своего доброго и порядочного мужа, а перед этим потеряла свою великую любовь, женатого профессора, и теперь страдала оттого, что меня покинули сразу двое мужчин, но я знала, что поступаю правильно, что это первый шаг на пути к месту, которого мне не избежать. Я должна была это сделать, и я таскала столы и стулья, таскала снова и снова, зная, что это правильно, хотя объяснить эту уверенность не могла никому, даже себе, или, скорее, особенно себе. Я все потеряла, причем по моей собственной вине. Значит, сама хотела потерять? Почему? По моей вине дети потеряли дом. Мать просила меня не разводиться, уговаривала подумать о детях, о моих бедных детях, но я развелась.

Клара уехала в Копенгаген. Я развелась, я была одна, и я сама это выбрала. Моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.

Мой бывший женатый любовник завел себе новую любовницу, и обвинять его мне было не в чем. У моего бывшего мужа вскоре появилась новая девушка, которую он теперь мог окутать своей добротой, и его обвинять мне тоже было не в чем. Придется терпеть, я сама этого добивалась. Родственникам я не жаловалась, они предупреждали меня, советовали подумать о детях, и о детях я подумала, но не так, как того хотели мои родственники. Я развелась. Отец помог мне сделать ремонт в ванной в моем новом жилище. Иногда, приезжая домой, я видела у двери отцовскую машину, и меня охватывал страх. Отцу нельзя давать ключ от моего нового дома, так не пойдет, отцу нельзя приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, так не получится, и я боялась, что он заявится без предупреждения, прямо посреди ночи. Сказать ему об этом я не решалась, но как же иначе, надо сказать, что ключ я ему не оставлю и надеюсь, что с ванной мы уже скоро закончим. Мы закончили с ванной, а попросить у него вернуть мне ключ я не осмеливалась, вот только пока ключ у отца, он может прийти в мой новый дом, когда угодно.

Перед глазами все плыло от страха, от утраты, в голове царили туман и замешательство. Я стирала одежду. Я стирала одежду и белье и думала, будто тону, это занятие я прежде ненавидела, считала скучнейшим, но сейчас оно казалось мне самым нормальным, способным отключить чувства. Я стирала тряпки, и конца этому не было. Все, что лежало в корзине для грязного белья, и горы, не уместившиеся в корзине и громоздившиеся рядом, гигантские простыни и одеяла, скатерти и, время от времени, занавески, ворох трусов, колготок, грязных кухонных полотенец – все то, что я проклинала, когда моя жизнь текла просто и размеренно. «Если бы не все это белье, – думала я тогда, – мне жилось бы лучше. Я бы книжку почитала, мне вообще так не хватает чтения, но вместо этого приходится загружать стиральную машину, а когда она остановится, вытаскивать все оттуда и развешивать неподъемные простыни». Если же на улице шел дождь или снег, то простыни приходилось сушить дома, на дверях и стульях, потому что сушилки для белья были чересчур маленькими и уже заняты трусами, колготками, футболками, майками… Я проклинала стирку. Но сейчас, когда мир обрушился, когда я была разрушена и потеряна, стирка поддерживала меня, я жила благодаря тому, что запускала машину, развешивала сушиться белье, и когда оно наконец высыхало, складывала его и убирала в шкаф, по вечерам, когда дети спали, а потом засыпала и сама, потому что белье было выстирано, и высушено, и сложено, и лежало чистое в шкафу. «Я выживаю благодаря белью», – думала я.

Я стирала одежду, прибиралась в доме, писала диссертацию о современной немецкой драме и театральные рецензии в мелкие газетки, писала одноактные пьески, пыталась жить нормальной жизнью, выглядеть нормально, избавиться от тошнотворного ощущения падения. Однажды солнечным воскресным утром, когда дети играли в саду, меня сразила неописуемая, всепоглощающая боль. Что именно болело, определить не получалось, но эта боль совершенно точно была физической. Я не могла ни шевельнуться, ни выпрямиться, ни говорить, могла лишь лежать, свернувшись, в кровати. Так продолжалось три часа, затем боль уползла, и я медленно пришла в себя. Осталось лишь странное онемение. Спустя три дня, в солнечную майскую среду, когда дети были в школе, это повторилось. Трехчасовой приступ ужасной боли. И в пятницу. И во вторник на следующей неделе. Когда это случилось в пятый раз, я нанесла ответный удар. Придя в себя, я открыла записную книжку, где отмечала время приступов, чтобы понять, чем я занималась перед этим. Оказывается, я писала одноактную пьесу. И что же я там такого писала? Я заглянула в лэптоп, вчиталась в строки и увидела – там, спрятанное среди других слов, я увидела это… И я замерла, пораженная, я навсегда стала другой, не той, что прежде, правда сбила меня с ног. Я жила рутинной жизнью, выживала благодаря рутине, а сейчас я увидела правду, и уклад моей жизни рухнул. Вызванная этим боль была невыносимой, откровение было беспредельным, леденящее кровь осознание, с которым в одиночку я не справлялась, но говорить о котором было нельзя. Я прочла последнее стихотворение о боли Гуннара Экелёфа, я прочла стихотворение Гунвор Хофму – обычно они меня исцеляли, но на этот раз не исцелили, я молила Бога, но Он не ответил, я хотела передать себя в руки того, в кого не верила, – что угодно, лишь бы помогло. Помогите! Помогите! – я задыхалась. Ночью я написала несколько писем ведущим психоаналитикам страны. Пытаясь помочь самой себе, я изучала психологию, разумеется, знала Фрейда, изучала Фрейда, изучала Юнга, была знакома с несколькими психологами среди моих ровесников, но к ним я ни за что не обратилась бы, потому что не считала их умнее себя. Я понимала, что открыться смогу только тому, кому безоговорочно доверяю, и это должен быть психоаналитик.

Я никому не рассказала о письмах, я забыла о них, потому что детей надо было собирать в школу, делать им бутерброды, искать ленточки для празднования Дня конституции, покупать новые футбольные бутсы, везти детей в бассейн и на баскетбол, стирать одежду, покупать продукты, готовить ужин, укладывать детей спать, и жизнь в определенном смысле продолжала двигаться вперед. А потом, в начале июня, в четверг к вечеру, мне позвонил какой-то мужчина. Я как раз собиралась везти Сёрена на тренировку по футболу. Мужчина сказал, что получил от меня письмо, и я сначала не поняла, о чем он. Но потом до меня дошло, и боль была тут как тут, я упала на пол и не смогла выговорить ни слова. Я слышала, что он прислушивается. Он понимал, что письмо я написала от отчаяния, что он говорит с человеком, движимым отчаянием. Он пригласил меня на встречу, и, когда я сидела перед ним, дрожа от стыда и вины, он сказал, что воспринял мое письмо как крик о помощи. Он все понял. И отнесся ко мне серьезно.

Меня отправили в Центральную больницу, где я прошла несколько странноватых тестов, а на прощанье доктор, проводивший их, сказал, что такие тесты способны изменить всю мою жизнь. Из-за них я могу навсегда разорвать отношения с близкими. Он предупреждал меня, это я поняла, но все и так уже было испорчено, и терять мне было нечего. Через два дня мне сообщили, что мне полагается лечение у психоаналитика за счет государства, четыре раза в неделю, столько, сколько понадобится. Что-то изменилось. Я по-прежнему была отчаянно несчастлива, но изменения словно бы стали на шажок ближе.

Четыре дня в неделю я ложилась на кушетку, отвернувшись от своего собеседника. Слышит ли он меня, я не знала. И отклика в его мимике и жестах тоже не видела, ни понимания, ни доверия, ни удивления, ни сострадания. Махать руками было без толку, как и улыбаться, опускать глаза, кокетничать, корчить рожи. Остались лишь слова и мой голос, и поэтому они часто повисали в воздухе, и я слышала, что говорю и как лгу. «Нас было четверо: три сестры и брат. И я была любимицей», – произнесла я, когда легла на кушетку в первый раз.

Когда я произнесла эти слова, повисла тишина, ответа не последовало, но продолжать у меня не получилось, все мое тело от макушки до пят молнией пронзила боль. Слова, которыми я так часто начинала рассказ о себе, разоблачали мое вранье. Это неправда, все было иначе! Вот только поняла я это лишь сейчас. Как я вообще вообразила себе нечто подобное? Значит, вся моя история такая же лживая?

Четыре раза в неделю. Отправляясь на сеанс, я размышляла, что скажу, когда приду туда, а, покидая кабинет, обдумывала то, что рассказала, и сразу же снова раздумывала о том, что буду говорить в следующий раз. Меня не отпускали боль и стыд, и избавиться от них было невозможно, но и жить с ними я не могла.

В детстве я часто оставалась с отцом, он водил меня в кондитерскую и покупал сладости. Я не очень помню, что происходило до и после того, как мы заходили в магазин, но сам магазин помню отлично: отец покупал мне конфеты, и я была в восторге. Однажды, когда мы с отцом зашли в этот магазин, я увидела там мальчика, в которого была влюблена. Я рано начала влюбляться в мальчиков, у меня вообще на уме были одни мальчики, и вот я увидела того, в кого была влюблена, и покраснела, и мне стало стыдно оттого, что он увидит меня вместе с отцом.

Когда я выросла, то наедине с отцом оставалась редко, но порой, если мы с ним были одни в их доме на Бротевейен, в воздухе повисало какое-то странное напряжение. В один из таких дней отец рассказал мне про свой сон. Он вообще любил копаться в собственных снах, любил Юнга. Отцу приснилось, что по комнатам их дома расхаживает незнакомая женщина-пьянчужка в старом халате, и зрелище это было жуткое, настоящий кошмар. «Разве не удивительно, – тут же промелькнуло у меня в голове, – что ему приснилась я, я в будущем, и что я напугала его?» Отец верил Юнгу и снам, он знал, что контролировать их невозможно.

Пятнадцатое декабря. Часы остановились на пяти, хотя сейчас было без десяти двенадцать. Я проверила входящие мейлы, но новых не увидела. Дома оставаться не было сил, иначе я каждую минуту буду почту проверять. Я потеплее оделась, сунула в сумку статью об Эльфриде Елинек, прошагала семь километров до часовщика, и тот поменял в часах батарейку. Я зашла в привокзальное кафе, выпила кофе и, делая ручкой пометки, прочла статью. Лэптоп я оставила дома, чтобы не лазить все время в почту. Но все-таки я зашла в нее с телефона и увидела сообщение от Борда, который писал, что хотел бы узнать всю мою историю целиком. Я ответила, что при случае он ее непременно узнает. Рассказывать мне не хотелось, лучше бы он узнал обо всем как-нибудь иначе, пусть они все узнают, только бы рассказывать не пришлось мне, потому что история была отвратительной и, когда я рассказывала ее, меня тошнило. Я опять проверила мейл с телефона. Без десяти два Борд ответил на вчерашнее сообщение от Астрид и поставил меня в копию. Я отложила в сторону статью про Эльфриде Йелинек – сосредоточиться все равно не получалось.

В самом начале Борд подчеркнул, что если мать с отцом относились бы к нам одинаково, то не стали бы писать завещание, потому что в этом случае закон о наследстве все расставил бы по местам.

Борд подсчитал расходы, о которых я, давно оторвавшаяся от семьи, и понятия не имела, а вот Борд не забыл. Речь шла о коммунальных платежах за квартиру и разнообразных видах материальной помощи. Борд много раз напоминал об этом, беседуя с отцом, и отец пообещал ему это учесть при разделе наследства, но, как оказалось, солгал и посулил это, просто чтобы Борд успокоился и прекратил затрагивать эту тему. Борд заговорил теми же словами, что и Клара.

Борд заявил, что если даже Астрид и оплачивала коммунальные взносы за дачу на Валэре, то это вполне справедливо, ведь именно ее семья и жила на этой даче столько лет. Он сказал, что совсем недавно дачи подключили к общей системе водоснабжения и канализации, и родители передали их в наследство, уже уплатив за это соответствующий взнос. И еще отец заплатил так называемый сбор на документацию, а новая сумма взноса оказалась на сорок процентов выше предыдущей. Так зачем они вообще вызывали первого оценщика? Чтобы тот оценил дачи как можно дешевле, и Астрид тогда заплатила бы сущие гроши, «и все это за наш с Бергльот счет»? Он снова назвал мое имя.

«Что же касается детей, – написал в заключение Борд – они уже взрослые, и рассказывать все подробности этого конфликта необязательно – они и так успели составить собственное представление о случившемся».

Всего через час, без десяти три, пришел ответ от Астрид. Я сидела в привокзальном кафе, а на руке у меня были часы с новой батарейкой. Астрид писала, что Борд все исказил, но тот сразу же ответил, что ничего он не искажал, после чего между ними завязалась ожесточенная перепалка о каких-то расходах и выполненных работах, мне неизвестных. Мне Астрид написала, что, разумеется, она относится к моим словам серьезно, она всегда относилась ко мне серьезно. Значит, она все же прочла мой ночной мейл, это хорошо, хотя, скорее всего, прочла она его, потому что я отправила его не ей одной. Астрид изъявила желание встретиться со мной, и – подчеркнула она – она просила разрешения заехать ко мне еще вчера, чтобы поговорить со мной лично.

Желание похвальное, но встречаться мне не хотелось, все во мне противилось этой встрече. Из этого все равно ничего не вышло бы, у нас никогда ничего не получалось, мне вечно отводилась роль слушателя, которому следует понять чужую боль, понять, как страдают родители, и ведь я тому причиной. Я давно изучила выражения, к которым она прибегала, обычно такие беседы нагоняли на меня тоску и выводили из себя. Астрид желала добра, только не мне. Она действовала из лучших побуждений, в этом я не сомневалась, хотела, чтобы мы помирились и действовали сообща, но некоторые препятствия не преодолеть, иногда приходится сделать выбор.

Во второй раз я увидела Бу Шервена возле стойки регистрации в аэропорту Форнебю. И Бу Шервен, и я летели в Словакию, где должны были представить норвежскую литературную модель молодым писательским организациям. Бу представлял Общество писателей Норвегии, а я – Норвежский издательский форум. В совет правления я вошла, потому что мою кандидатуру предложила Клара, которая была заместителем председателя. Это было последнее, что она сделала перед переездом в Копенгаген. О приглашении посетить Словакию объявили на первом же моем заседании правления, а никто другой поехать не смог, я же с радостью согласилась – мне очень хотелось убраться куда-нибудь подальше.

За семь месяцев, прошедших с того дня, когда я познакомилась с Бу Шервеном в фойе Норвежского театра, моя жизнь совершенно изменилась. Я уехала от мужа, с которым теперь делила ответственность за воспитание детей, осознала собственную травму, обвинила в ней родителей, утратила связь с семьей и начала посещать психоаналитика. В аэропорт я приехала прямо с сеанса, вздернутая и беспокойная. Зарегистрировавшись на рейс, мы с Бу Шервеном засели в кафе в зале вылетов, я выложила ему всю историю, а Бу выслушал ее.

Я пережила травму, была угнетена и подавлена, но начала ходить к психоаналитику, сделала шажок в сторону изменений, запустила механизм, пусть болезненный и полный опасностей. У меня хватило сил встать, принять душ, почистить зубы и собрать вещи. Невероятно, но паспорт с деньгами я тоже не забыла, все оказалось не сложнее, чем стирать белье. Я осилила зарегистрироваться на рейс вместе с Бу Шервеном и сесть на самолет до Словакии. Самолет был белый. Облака тоже были белые, а небо над облаками – бело-синим. Мы пили белое вино и становились невесомыми, почти прозрачными, словно воздух. Мы приземлились, нас встретил белый автобус, в котором мы доехали до белого дворца в парке, где росли цветущие черешневые деревья. Комната была белой, и кровать тоже, утро было белым, и хлеб, и ночи – белые, а словацкие поэты – бледными. Что же с ними дальше будет? Что дальше будет с нами со всеми? Мы пили прозрачную водку и лежали, открыв глаза, в траве, белой от черешневых лепестков, а словацкие поэты цитировали непостижимые стихи – несомненно, белые. Бу танцевал под деревьями, Бу превратился в ангела, побелев с головы до ног. Когда на следующее утро мы проснулись, на белой скатерти в просторной, залитой светом столовой с выкрашенными белой краской стенами лежал белый сыр и стояло молоко. Человек умеет одновременно испытывать противоположные чувства – быть несчастным и сломанным и тем не менее переживать мгновения радости, которую несчастье лишь усиливает, или даже не мгновения, а часы или, как тогда, в Словакии, двое суток подряд.

Среда, шестнадцатое декабря, утро. Снег растаял, за окном снова висела сумрачная серость и накрапывал дождь, я пила кофе и редактировала статью об Эльфриде Йелинек и думала, что мне следует ответить Астрид. Потому что она, несмотря ни на что, протянула мне руку. Она и сама понимала, что протягивает руку, и не знала, как я на это посмотрю. Она протягивала руку, скорее, с мольбой, а не по-дружески, и с моей стороны будет несправедливым не объяснить, как я воспринимаю этот жест с ее стороны. Я отложила статью об Эльфриде Йелинек и написала Астрид, что мы вполне можем разговаривать и общаться, но мне сложно, когда она закрывает глаза на важнейшие для меня вещи. Она никогда не упоминает о них и игнорирует, и особенно очевидно это в таких ситуациях, как сложилась сейчас. «Я вовсе не требую, – писала я, – чтобы ты выбрала между мною и родителями». Астрид всегда относилась к отцу с матерью совершенно не так, как я, и ее детство было иным. Но она не должна себя вести так, будто я ни о чем ей не рассказывала, пусть даже эта история для нее неудобоваримая и мерзкая. «Ты должна преодолеть это», – написала я. Сохранить наши отношения получится, только если она примет мою историю.

«Мы можем поговорить, когда все эти дачные дрязги улягутся. Но только при указанном условии. Хорошего тебе Рождества и счастливого Нового года».

Я считала, что выразилась предельно ясно и теперь могу рассчитывать на спокойное и мирное Рождество. Я прочла написанное вслух Кларе, и та сказала, что я, как всегда, очень добрая, но посоветовала все равно отправить этот мейл, чтобы меня оставили в покое. Мейл я отправила прямо во время разговора с Кларой, я слышала, что мне звонит еще кто-то, но я же в этот момент разговаривала с Кларой, а когда попрощалась с ней, то увидела, что звонила Астрид, и порадовалась, что не смогла ответить, зато отправила ей мейл, искренний и выстраданный.

Потом мне позвонил Сёрен. Ему тоже звонила Астрид – отец упал с лестницы, и его увезли в реанимацию.

«Отец?! – позвала Клара ночью в Копенгагене, но он не ответил. – Отец? – настойчиво повторила Клара, но он не слышал. – Если бы ты этого не сотворил с собой, как тогда сложилась бы твоя жизнь, а? Уж наверняка лучше! – заявила ему Клара, но тут же извинилась: – Прости, отец, прости меня, – попросила она, – я о себе думаю, а ведь тебе-то там, в холоднющей воде, как, наверное, жутко было!»

Я тотчас же позвонила Астрид. Ее голос звучал серьезно. Из больницы, куда положили отравившуюся мать, она разговаривала совершенно иначе. В восемь утра к родителям пришли двое сантехников, и отец пошел им открыть, но, видимо, упал с лестницы и ударился головой о бетонную стену. Сантехникам он так и не открыл. Мать к тому времени еще не встала, но тишина ее насторожила: ни отцовского голоса, ни сантехников она не слышала, поэтому она все-таки поднялась с постели и обнаружила отца на лестничном пролете без сознания. Она побежала вниз, открыла сантехникам и закричала, что ее муж, кажется, умер. Сантехники вбежали в дом, подбежали к отцу и, распрямив ему руки и ноги, попытались оказать первую помощь и сделать искусственное дыхание – один делал, а другой сверялся с приложением. Спустя двадцать минут у отца появилось сердцебиение, после чего сантехники вызвали «Скорую», а мать позвонила Осе, которая, к счастью, выехала в тот день на работу на машине и поэтому развернулась и успела к родителям еще до приезда «Скорой». Отца увезли в реанимацию и подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Звучало это все очень серьезно. В то же время от моих родственников ожидать можно было всякого, и как к случившемуся относиться, я не знала. Астрид сказала, что они сейчас в больнице, – она, Оса и мать. Пострадал ли мозг, врачи пока сказать затруднялись, через пару часов они собирались сделать МРТ, и тогда будет ясно, а сейчас остается только ждать.

Я позвонила Кларе. «Они тебя специально накручивают, – сказала она, – чтобы вы с Бордом унялись». Но время шло, а от Астрид больше не было никаких новостей. Если бы она и правда специально меня накручивала, то оборвала бы телефон и в покое меня бы не оставила, ковала бы железо, пока оно горячо. Однако Астрид не звонила – явно была занята чем-то поважнее меня.

Я сообщила о случившемся детям. Мы не знали, что и думать. У меня были назначены несколько встреч, и я за день с ног сбилась, а вечером мы с Ларсом собирались в Национальный театр – смотреть «Пер Гюнта». Со встречами было покончено, но Астрид по-прежнему не давала о себе знать. Похоже, дело серьезное, раз она и впрямь про меня забыла. Я послала ей сообщение – спросила, как отец, и Астрид ответила, что плохо, что все очень серьезно, сразу после падения сердечная деятельность у отца прекратилась на целых двадцать минут. Пугать так было Астрид несвойственно, значит, все действительно печально. После совещания в редакции я в декабрьских сумерках спустилась в метро, на станцию Стуру, и как раз покупала билет, когда мне позвонили из Студенческой ассоциации в Бергене и пригласили прочитать доклад о Петере Хандке двадцать второго марта следующего года. К моему собственному изумлению, я срывающимся голосом пробормотала, что прямо сейчас ничего обещать не могу, потому что мой отец серьезно болен. Приехал поезд, и я, так и не купив билет, вошла внутрь, готовая вот-вот расплакаться. В последние дни отец стал для меня таким настоящим – из-за дачных споров, встречи с Бордом, мейлов, которые я писала Борду, картинок из детства, воспоминаний о Валэре, о туалете, к которому подвели теперь общую канализацию, и заброшенном теперь колодце. Я представляла, как отец с оценщиком расхаживают по комнатам старой дачи, а потом и новой дачи, и как отец показывает оценщику на изъяны, я представляла, как он читает мейл Борда, – я представила его себе, еще когда сама читала этот мейл.

На станции «Национальный театр» я вышла, позвонила своей младшей дочери Эббе и сказала, что с отцом все серьезно. Я едва не плакала, она поняла это, и сама чуть не разрыдалась. Мы обе готовы были разразиться слезами, вот только непонятно почему. До начала «Пер Гюнта» оставалось сорок пять минут, перед театром мне хотелось забежать в бар выпить пива, и я написала Ларсу, что пойду в «Бёрнс». Ларс ответил, что уже там сидит, пьет пиво и курит. Я взяла пиво, в один присест проглотила его и попросила повторить, и отказать мне Ларс не мог – разве запретишь мне выпить пиво, или два, или три, или несколько, когда мой отец лежит в реанимации и может с минуты на минуту умереть?

Я поехала в Копенгаген, в гости к Кларе. Одна государственная газета пригласила меня поработать театральным критиком, а я предложила написать рецензию на нашумевшую постановку «Привидений» в Королевском театре Дании в Копенгагене, и мне разрешили. Режиссер безжалостно прошелся не только по покойному капитану Алвингу, но и по его живой вдове фру Элене Алвинг, я, дрожа, написала рецензию и по факсу отправила ее в редакцию, с ужасом думая, что мой отзыв напечатают в норвежской газете, которую многие прочтут, возможно, и мои родственники тоже. Но я была далеко, в Копенгагене. Мы с Кларой сидели в «Эйффеле», любимом пабе Антона Виндскева, и меня переполняла признательность к Кларе за то, что она есть на белом свете, и за то, что в мире существуют такие мрачные, темноватые заведения, куда можно прийти и напиться, потому что если бы повсюду было светло, то темноту пришлось бы носить внутри, а это невыносимо. Антон Виндскев рассказывал всякие забавные истории, отчего мы забывали о наших несчастьях. Он рассказал, как однажды они с Харальдом Свердрупом поехали в Швецию на поэтический фестиваль, где их поселили в настоящем замке неподалеку от Стокгольма, а вокруг был огромные парк. Они отправились в Стокгольм выпить, и Харальд Свердруп так напился, что Антон отправил его домой, а сам подцепил какую-то девицу, которая коллекционировала заготовки для рогаток. При себе у девицы имелись сумка и небольшая пила – ей она отпиливала от ветки заготовку для рогатки. Антон притащил девицу во дворец, а в парке ей на каждом шагу попадались отличные заготовки: «О, какая чудесная! И эта тоже просто отпад!» Девица вытащила из сумки пилу и принялась отпиливать ветки. Наконец Антон с девицей добрались до его номера, и тут в дверь постучали – на пороге стоял Харальд Свердруп в одной лишь футболке, из-под которой виднелись его причиндалы. Он тоже хотел поучаствовать в веселье, но Антону только-только удалось сунуть сумку с пилой под кровать, и делить веселье с Харальдом Свердрупом он не собирался, поэтому Антон сунул ему в руки бутылку водки, и Свердруп заковылял прочь, болтая причиндалами. На следующее утро они обнаружили его в парке, а рядом валялась вилка с наколотой на нее запиской: «Помогите. Халальд!» – свое имя он написал с ошибкой.

Посмеяться было приятно.

В воскресенье мы доехали на поезде до Луизианы, где показывали «Ритм 0» – перформанс Марины Абрамович, поставленный в 1974 году. На длинном столе лежали семьдесят два предмета, среди которых были перо, пистолет, плетка и роза, а на висевшем на стене экране показывали сам шестичасовой перформанс. Во время его Марина Абрамович стояла перед столом, а зрители могли делать с ней, что захотят, используя разложенные предметы. Абрамович же должна была шесть часов стоять там и молча терпеть все, что с ней проделывают. В этом заключался эксперимент, она хотела посмотреть, на что способны люди. Сначала зрители мялись и смущались, ждали, когда она сама начнет, но она не начинала. Потом кто-то робко выступил вперед, следом еще один, а за ним и третий. Кто-то подошел совсем вплотную, следующий дотронулся до нее, и спустя некоторое время они обступили ее, рвали ей блузку, разорвали в клочки, дразнили друг друга, распалялись от чужой смелости, пытались превзойти других в дерзости, в их действиях ощущалась угроза, и кто-то сорвал с Марины порванную блузку и ударил женщину, словно их дразнило ее пассивное и поэтому, возможно, особенно ощутимое присутствие. В ее руку вложили пистолет, а дуло навели на голову. Кажется, ей даже скомандовали: «Стреляй!» Или нет? Когда перформанс закончился, пробили часы, женщина наконец сделала шаг в сторону публики, и те отшатнулись, полные ужаса и отвращения. «They could not stand my person because of what they had done to me»[2].

На Пер Гюнте был белый костюм. Пер пил шампанское и пьянел, Пер не знал меры, Пер задирался, и задирал нос, и перегибал палку, никак не мог насытиться женскими ласками, властью и чувственными наслаждениями, Пер рвался вперед и вверх, метил в императоры, смотрел не на препятствия, а на возможности. Пер внушал себе, что для него все возможно, что ему все по плечу – сын своего отца, тот, кто жаждал богатства и добился его, а когда понадобилось, сумел воспользоваться богатством себе на пользу. Когда его мать, Осе, умирала, когда Осе на сцене лежала в современной больничной палате, с проводами от электрокардиографа, прямо как мой отец сейчас, только он вдобавок еще подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, сейчас, в этот самый момент, – я заплакала. Отец лежал в похожей палате, совсем как Осе, прямо сейчас, если, конечно, не умер, но тогда Астрид позвонила бы, и я бы увидела, что она звонит, ведь я то и дело проверяла телефон. Если бы отец умер, Астрид позвонила бы, я бы вышла из зала и перезвонила. Значит, отец пока жив, подключен к такому же аппарату, как лежащая на сцене Осе, и я заплакала и горько проплакала всю сцену ее смерти.

В последней сцене, когда Пер возвращается к Сольвейг и ждет, что та, как и полагается, примет его, Сольвейг уходит, а напоследок произносит слова Норы[3], слова современной женщины. Она уходит, она покидает Пера, совершает поступок, непосильный для матери, тот, на который мать не способна, зависимая и слабая, женщина, ни разу в жизни не оплатившая счет. Сольвейг покинула Пера, и когда я смотрела на Пера, потерянного и усталого, я вдруг поняла: как же нелегко ему, моему отцу, жилось. При мысли об отце, о его жизни меня захлестнула волна сочувствия, бедный, бедный отец, в молодости натворивший глупостей, которые не поправишь, которые не забудешь, он и сам не знал, как это вынести, как жить с этим. Силился забыть и вытеснить, и долго казалось, будто тот, с кем он это сделал, забыл обо всем, и тот, кто, возможно, понял, что было сделано и с кем, тоже забыл, однако забытое могло в любой момент, когда угодно, всплыть на поверхность, вернуться, да что же это? Наверное, ему приходилось непросто – жить в страхе, жить с опаской. Двух своих старших детей отец избегал и боялся, потому что они напоминали ему о его собственном преступлении, «he could not stand them because of what he had done to them»[4].

Пер не понимал, что зашел чересчур далеко. И перегибая палку, Пер не понимал этого, не видел берегов и переступил черту, но даже и заметь он эту черту, все равно наверняка переступил бы ее, ради забавы, чтобы пощекотать себе нервы, а еще потому, что думал, будто это сойдет ему с рук, верил, будто его простят, не понимал, как скажутся его поступки на других людях, считал, что у него все наладится, но на этот раз ничего не наладилось.

«Слишком поздно, Пер», – сказала Сольвейг, и в этот миг мне стало легче. «Слишком поздно, Пер», – сказала Сольвейг. Порой бывает слишком поздно. Порой восстановить ничего нельзя, порой что-то навсегда разрушено.

Вернувшись от Клары, из Копенгагена, я обнаружила в почтовом ящике загадочную открытку от моего женатого любовника. Ему хотелось меня согреть. Я ему не ответила, но мне стало теплее. Всю осень, а потом целую зиму и весь год, и следующий год тоже я получала загадочные открытки и послания от моего бывшего женатого любовника. Я не отвечала, но они меня согревали. «Слон или клон?» – писал он. «Слоновий клон», – хотелось мне написать в ответ, но я не отвечала, я с головой окунулась в психоанализ, который сам по себе ничего не доказывал, но мог что-то изменить. Но одновременно я с головой окунулась в психоаналитика, именно в этого мужчину, беззаветно и безоглядно, как бывает, когда влюбляешься, хотя уже была влюблена в моего женатого любовника, пусть даже он и оставался для меня недостижимым.

Мне приснилась война, и что мы с каким-то другим солдатом стоим на опушке леса, возле пустоши, которую нам нужно захватить. Это было опасно, враг находился близко и наверняка заметил бы нас. Была ночь, и действовать нужно было до рассвета, то есть уже сейчас. Я оглядела пустошь, дрожа от страха и уговаривая себя, а другой солдат уселся под деревом. Я посмотрела на часы, пора было действовать, я повернулась к солдату, тот продолжал неподвижно сидеть. «С таким в разведку не пойдешь», – подумала я и рванулась вперед.

Рассказывая про этот сон психоаналитику, я предположила, что второй солдат – это мой бывший женатый любовник, которому не хватало духа развестись и который ничего не предпринимал, в то время как я с головой бросилась в войну и развод. Я вообще много говорила о моем женатом любовнике. Однако психоаналитик возразил: второй солдат – это он сам, сидит себе на стуле, пока я, лежа на кушетке, веду войну. «Какая у него буйная фантазия», – подумала тогда я, но сейчас, когда чувства к женатому профессору давно утихли, а воспоминания о сеансах психоанализа еще живы, я, пожалуй, с ним соглашусь. И неважно, был это один из них, или другой, или сразу оба, меня часто посещало чувство, будто я одна веду эту войну. Я не позволяла или была не в состоянии разрешить психоаналитику занять во мне то место, откуда он мог бы вести борьбу с наибольшей отдачей, ближе я так его и не подпустила, хотя время от времени выглядело все красиво, например, когда я обвинила его в чем-то, а он сказал, что мы оба пришли в этот кабинет для того, чтобы помочь мне.

Вернувшись домой из театра, мы выпили. Я выпила. Астрид написала, что из больницы их выставили и велели прийти на следующее утро. Астрид и Оса переночуют у матери. Я поблагодарила их за помощь.

Я пила и разглагольствовала, не могла успокоиться, Ларс ушел спать, а я все сидела, наливала вино бокал за бокалом и осушала их. «Если бы дело было серьезное, – сказала Клара, я ведь и Кларе позвонила, – то врачи не отправили бы их домой». Я расхаживала по комнате и отхлебывала вино. Старалась успокоиться, но лишь сильнее разнервничалась, меня затошнило и вырвало, и потом я всю ночь просидела возле туалета. Утром я позвонила Астрид. Они как раз ехали в больницу. Был четверг, никаких дел у меня не предвиделось. Я сверилась с еженедельником: сдать бутылки, забрать у мясника свиные ребрышки и поменять постельное белье. Тале с семьей вот-вот должны были вернуться из Стокгольма, но я домой не поехала, осталась у Ларса и все не находила себе места. Астрид позвонила в двенадцать. Они побеседовали с врачами, она, Оса, мать, и тетя Унни, которая сама врач, и тетя Сидсель, которая тоже врач. Они не просили меня приехать, и я только рада была, потому что все равно не приехала бы, но мне все стало очевидно. Дело серьезное, поэтому я им и не нужна там – мое присутствие лишь испортило бы ощущение единства и согласия, в подобных ситуациях такой раздражитель, как я, был бы лишним, пусть даже умирающий – это и мой отец тоже. Нет, они не просили меня приехать и побыть с ними – что бы я им сказала, если бы они меня уломали и я приехала? Все было очевидно. Деваться было некуда. В других ситуациях Астрид закрывала на это глаза. Сейчас же дело приняло настолько серьезный оборот, что стало ясно: Астрид, Оса и мать думают так же, как мы с Бордом. Гармония оставалась для нас недостижимой, и до нормальной семьи нам было ох как далеко.

Врачи в больнице сказали, что без аппарата искусственной вентиляции легких отец дышать не сможет. И шея у отца сломана. Вероятнее всего, он парализован. Если он придет в сознание – что само по себе маловероятно, – то, скорее всего, говорить не сможет. Вопрос в том, не пора ли отключить аппарат искусственной вентиляции? Насколько я поняла, врачи в своей профессиональной и отстраненной манере назвали такое решение наиболее правильным, для отца так будет лучше всего, и если бы речь шла об их ближайших родственниках, то они сами поступили бы таким же образом. И тетя Унни, и тетя Сидсель, они же тоже врачи, они согласны с врачами в больнице, и Оса с матерью тоже согласны с врачами, как я впоследствии узнала, сомневалась только Астрид. В конце концов они сообща решили, что аппарат искусственной вентиляции легких следует отключить. Поэтому Астрид и позвонила – сообщить мне об этом. Я не возражала, да она и не спрашивала меня, она звонила поставить меня перед фактом. Все произойдет в течение часа.

Я позвонила детям и рассказала, что все произойдет в течение часа. Я позвонила Кларе, я написала самым близким друзьям. Спустя сорок пять минут Астрид позвонила вновь и сказала: «Все, отец умер».

Четыре раза в неделю я ложилась на кушетку и рассказывала о будничном, о болезненном, стыдном, и бывало, мы вдруг делали успехи. Как-то мне приснилось, что я еду в Дрёбак и по дороге подобрала автостопщика, которому надо было туда же. Потом я куда-то свернула, никак не могла выбраться назад, на шоссе, и мне было стыдно перед автостопщиком, который из-за моей бестолковости опоздает в Дрёбак. Но вскоре мне почудилось, будто я вижу огни на шоссе, главное – проехать через какой-то гараж, и я снова окажусь на трассе. Я прибавила газу, но ворота гаража стремительно уменьшались, я давила на газ, но не успела, въехала в ворота, но в ту же секунду они съежились и раздавили машину. Потерянные и напуганные, одна радость, что живые, мы стояли и смотрели на раскуроченную машину. Внезапно рядом появилась моя мать и с присущим ей оптимизмом заявила, что машину наверняка еще можно починить, хотя всем было очевидно, что это невозможно.

Тут я заметила на дороге пятикроновую монетку и наклонилась, чтобы ее поднять, потому что найти монетку – это к счастью, и я успокаивала себя – говорила, что, возможно, у меня сегодня все равно счастливый день. Я наклонилась за монеткой и увидела, что это простая пуговица.

«Пятилетнего ребенка?» – переспросил он.

«Пятикроновую монетку», – поправила я.

«Вы сказали – пятилетнего ребенка», – сказал он.

«Я оговорилась – хотела сказать, монетку. – И я продолжала рассказ: – Когда ворота гаража раздавили машину, они почти раздавили и меня».

«Раздавили, как пятилетнего ребенка», – сказал он, и меня будто ударило током.

Заботы о матери взяли на себя Оса, Астрид, тетя Унни и тетя Сидсель. Чтобы не оставлять мать одну, они придумали что-то вроде графика ночевок в доме на Бротевейен. Я поблагодарила Астрид за помощь и попросила передать матери мои соболезнования. Они сейчас все у матери, на Бротевейен, сказала Астрид и предложила мне приехать. Но об этом даже речи быть не могло. Вскоре мне уже стало легче. Мне уже казалось, что меня тошнило и рвало в ночь после того, как отец упал с лестницы, потому что я втайне боялась, что отец теперь надолго останется прикованным к постели. И если он, парализованный, будет лежать в больнице, то как мне к этому относиться? Больной и парализованный отец потребует, чтобы я навестила его, и мне придется выбирать – либо не ходить и разочаровать его, либо же пойти и разочароваться самой. В то, что отец даст мне желаемое – признание и просьбу простить, – я не верила. Если бы я пошла навестить больного отца, питая надежду, меня бы постигло разочарование, как случалось неоднократно при встрече с отцом. Я чересчур долго надеялась, и все тщетно, столько раз стучалась в воображаемую дверь, за которой прятались родители, я стояла перед этой дверью в надежде, что та откроется, что мою историю выслушают, что меня примут и поймут, но все напрасно, они не открывали, дверь была заперта, хотя я, разочарованная и грустная, стояла на пороге и стучала в дверь. А потом я перестала стучать и надеяться, развернулась и пошла оттуда, и обрела своеобразное освобождение. Нет, я не стану ходить к парализованному отцу, я буду сильной – вот на что я надеялась, говоря, как Сольвейг: «Уже слишком поздно». Но Астрид с матерью давили бы на меня и говорили, что я издеваюсь над больным и беспомощным человеком, у которого осталось единственное желание – помириться со своей старшей дочерью, чтобы эта самая дочь притворилась, будто того, что он с ней сделал, на самом деле не было, неужели я ему и в этом откажу? Словно мною управляли какие-то принципы, словно дело было не в чувствах, тех самых, что засели в самой глубине. Они осыпали бы меня обвинениями, это было бы невыносимо, а проболей отец долго, от меня наверняка потребовали бы помочь матери, Астрид и Осе с уходом, я бы отказалась, а они оскорбились бы и принялись рассказывать направо и налево о том, какая я бесчувственная и равнодушная эгоистка. Вот только этого не произошло, отец умер, его не стало. Я испытывала облегчение, только теперь понимая, как боялась отца, а сейчас этот страх исчез, страх чего-то неприятного, что в любой момент могло появиться с той стороны, но больше не появится. Отец умер. Упреки, обвинения и укоры, «посмотри в зеркало – и увидишь психопатку», все, хватит, отец мертв. Отец больше ничего мне не сделает. Строго говоря, в последние годы он и так ничего бы мне не сделал, я давно уже его не боялась, но, возможно, страх засел где-то внутри, возможно, он не исчез. Когда боишься непредсказуемого, агрессивного льва, избавиться от такого страха сложно, но теперь лев умер.

В каком-то своем труде Фрейд сожалеет, что ни одно из описаний психоанализа не может воссоздать впечатления, которые появляются у пациента во время самого сеанса психоанализа, что абсолютную убежденность невозможно воссоздать при описании, ее необходимо пережить. С этим я согласна – объяснить это невозможно. Наверное, так же невозможно объяснить, почему мы заканчиваем посещать сеансы, почему мы приходим к выводу, что пришло время закончить терапию.

Однажды, когда я посещала психоаналитика уже более трех лет, я прибежала на сеанс по-настоящему взволнованная. Мне действительно нужна была помощь. Ночью я напилась и переспала с мужчиной, с которым спать мне не следовало бы, в спешке надела чужую одежду, потеряла контактные линзы, я бежала, чтобы побыстрее выплакаться и выплеснуть отчаяние, но время шло, а психоаналитик меня не вызывал. Спустя полчаса я подошла к его двери и постучала, но он не ответил и не вышел, я подергала ручку, но дверь была заперта, я дергала ручку, кажется, я кричала и краем глаза видела, как смотрят на меня студенты-психологи, которые иногда забредают в институт психоанализа. «Ага, вот они какие бывают», – читалось в их глазах. Один из них похлопал меня по плечу и показал мне объявление на доске. Там было написано, что мой психоаналитик на три недели уходит в отпуск. Психоаналитик наверняка и сам мне это говорил, просто я забыла об этом, выбросила из головы, как нередко поступала со всякими неприятными мыслями. Что же мне теперь делать? Я всегда опасалась, что сойду с ума, значит, час настал. Ноги подкосились, я осела на пол, краем глаза заметив, как студенты изучают меня. Я ждала приступа, но его все не было; слегка удивленная, я встала, огляделась и вышла. А как еще мне надо было поступить? Стоял чудесный, солнечный августовский день, чего прежде я и не заметила. В воздухе разливалось тепло, которого я прежде тоже не заметила. Я дошла до улицы Богстадвейен, а что еще мне оставалось, но я была на удивление спокойна. Осень почти наступила, в воздухе разливалось тепло, погода была чудесной, пусть даже прежде я всего этого не замечала, меня ждали три недели без психоанализа, я свернула на другую улицу – а что еще мне оставалось делать – и в витрине магазина увидела отражение, удивительно похожее на мое, но нет, разве это я? Эта женщина показалась мне до странности здоровой.

Я замерла и, вернувшись назад, внимательно посмотрела на себя, вполне здоровую женщину. Значит, это мой собственный взгляд? «Ты же умная, – сказала я ей, – и выглядишь неплохо. Неужели ты не сможешь жить в этом мире?»

Пережив эти три недели, я сообщила, что хочу закончить сеансы, хотя, если верить психоаналитику, мне следовало продолжать терапию, глубже погрузиться в то, что причиняло мне боль, чтобы в дальнейшем от нее избавиться. Сейчас я понимаю, что он был прав, но тогда я сочла, что достаточно с меня боли, слишком много ее выпало на мою долю, женатый профессор развелся и хотел ко мне вернуться, а мне хотелось радости!

Те сутки, когда отец пролежал в больнице, я отвечала на все сообщения от Астрид. Она держала меня в курсе, а Оса держала в курсе Борда. Речь шла о практических моментах, Астрид и Оса первыми получали информацию о том, что происходит. Астрид написала, что они с матерью и Осой вернулись на Бротевейен и что с радостью меня примут. Я спросила, остается ли мать по ночам одна, но нет, они ночевали вместе с ней по очереди – сестры, тетя Унни и тетя Сидсель. Мать боялась упасть с лестницы. Я поблагодарила их за помощь матери и попросила Астрид передать всем, особенно матери, что я ее обнимаю. Астрид ответила, что мать тоже меня обнимает. «Приезжай, когда захочешь», – написала Астрид. Возможно, просто из вежливости, а может, они – Астрид, Оса и мать – думали, будто все изменилось, что теперь, когда отец умер, мы вместе все уладим. Но, по-моему, на самом деле им не хотелось меня там видеть, ну, разве что я бы вдруг разрыдалась и продемонстрировала свою бесконечную любовь к отцу и раскаяние. По-моему, им не хотелось, чтобы я нарушала их уединение, сейчас они были более уязвимы, чем прежде, поэтому им проще было с теми, кого они знают и кому доверяют, и это вполне естественно. Тем не менее они, видимо, решили показать свое расположение, возможно, думали, что я заскочу просто из вежливости, размахивая белым флагом. Сейчас на Бротевейен наверняка многие заходят – дальние родственники, соседи и друзья, приносят цветы и выражают соболезнования. Я могла бы приехать как приятельница или соседка. Астрид написала, что на Рождество они пригласят гостей и устроят большое торжество, чтобы все собрались и отпраздновали Рождество вместе на Бротевейен, в родительском доме, который теперь принадлежал только маме и в какой-то степени сестрам. Будут Оса с Астрид, их мужья и дети, и еще много кто, и, может, тетя Унни с тетей Сидсель. Я писала ответные сообщения, соболезнования и слова поддержки, но на приглашения заехать на Бротевейен не отвечала. Такую возможность я даже не рассматривала, зато написала: «Думаю о вас» – и здесь не солгала, я действительно о них думала и представляла их себе. Тогда я писала новое сообщение – мол, рада, что они сейчас вместе с мамой и готовы ее поддержать.

Отец?

Ты вообще существуешь?

Каково это – умереть?

Наверное, мне нельзя звать его вот так, но ведь он и мой отец тоже.

Отец умер в четверг, семнадцатого декабря. Похороны были назначены на двадцать восьмое. Спустя два дня после его смерти, в субботу утром, девятнадцатого декабря, Астрид прислала мне сообщение. Она спрашивала, не найдется ли у меня времени с ней поговорить. Я как раз собиралась выезжать от Ларса и складывала в машину вещи, поэтому попросила ее позвонить через десять минут, когда я уже буду одна.

Я чувствовала облегчение. Было тихое и светлое декабрьское утро, я спустилась с крыльца и почистила машину от снега. Я чувствовала, как мне становится легче. Астрид позвонила, когда я стояла на светофоре на развязке Сместадкрюссе, и робко – или с надеждой в голосе? – спросила, как я. «Сказать по правде, – ответила я, готовясь ее разочаровать, – мне стало легче». Она молчала. Возможно, она надеялась, что я разбита отчаянием и проклинаю себя, ведь отец умер, а мы так и не помирились, что я ругаю себя за упрямство и несговорчивость, раскаиваюсь, что порвала с родителями. Возможно, Астрид надеялась, что меня мучает совесть, потому что теперь извиниться перед отцом уже не получится. Однако я не раскаивалась, а испытывала облегчение, и это добавляло моей истории правдоподобности. А если моя история – это правда, значит, она, Астрид, ошибалась. Астрид пришлось непросто, прямо нестерпимо. Я никогда не требовала, чтобы она приняла чью-то сторону, я хотела, чтобы она поняла, насколько это нестерпимо. Чтобы не звала меня на юбилеи, не ждала, что я приду и буду сиять от радости, чтобы не давила на меня и не вела себя так, будто изменить эту невыносимую ситуацию в моих силах.

Мать изъявила желание встретиться со мной перед похоронами, – так сказала Астрид. Мать не видела меня пятнадцать лет, и Астрид боялась, что, если мать увидит меня сразу на похоронах, для нее это будет чересчур. Что одновременно похоронить отца, впервые за пятнадцать лет увидеться со мной, да еще и общаться с Бордом, который злится на нее из-за наследства, окажется матери не по силам. Астрид боялась, что мать прямо на похоронах сорвется. Астрид с Осой и мать хотели, чтобы похороны прошли достойно. С Бордом они тоже хотели встретиться заранее, но тот отказался. Ничего, главное, чтобы мать увидела меня, потому что со мной конфликт был намного серьезнее, чем те дрязги, что Борд устроил из-за дач. Астрид сказала, что мы с матерью могли бы, например, прогуляться или они заглянули бы ко мне в гости. Этого мне не хотелось, они подошли бы чересчур близко, и я предложила кафе. «Завтра утром? – спросила Астрид. – В воскресенье?» Я согласилась.

Я позвонила Сёрену и спросила, не присоединится ли он. Он не возражал. Сёрен приехал ко мне ближе к вечеру и понял, что из-за отца я слезы не лью, зато переживаю из-за встречи с Астрид, Осой и матерью, которую я не видела пятнадцать лет.

Мы сидели перед камином, когда пришло сообщение от Борда: тот спрашивал, в чем смысл этой встречи. «Может, он боится?» – предположил Сёрен. Да, вдруг теперь, когда отец умер, я растрогаюсь и перебегу на другую строну в деле о наследстве? Мать хотела повидаться и с Бордом, но тот спросил зачем, и Оса ответила, что хорошо бы обсудить случившееся, все это так внезапно и ужасно, вообще матери полезно увидеться с ним заранее, перед похоронами, ведь поссорившись из-за наследства, они больше не встречались. Астрид с Осой боялись, что на похоронах мать не выдержит, если заранее с нами не поговорит. Борд ответил, что все, что ему надо знать, он и так знает, и что мать намного сильнее, чем они себе вообразили. Тут он был прав, и время это еще покажет, мать оказалась куда сильнее, чем полагали Астрид с Осой и чем желала казаться сама мать. Она вечно играла на своей мнимой ранимости, впрочем, возможно, поступала так неосознанно и сама в нее верила. Но нет, я не размякну и не растрогаюсь. Борду я ответила, что наследство мы обсуждать не будем и что Астрид с Осой я предупредила – если речь зайдет о наследстве или мать начнет играть на чувствах, я встану и уйду.

«Она уже давно на чувствах играет», – сказал Борд.

От всех этих материнских чувств мне становилось плохо. В материнских слезах и ее бесконечном потоке эмоций мои собственные чувства тонули. При мысли о завтрашней встрече мне становилось не по себе. Я написала Астрид письмо – не сообщение, я же знала, что они сейчас сидят вместе и показывают друг другу телефоны, как только приходит сообщение. А сообщений на Бротевейн сейчас сыплется немало – соболезнования и «обнимаем» и «держитесь-мы-с‐вами» от близких и дальних знакомых и родни. «Надеюсь, – писала я, – мать не возлагает на нашу встречу никаких особых надежд. И никаких дальнейших планов не строит. Я согласилась, потому что ситуация серьезная и потому что маму мне жалко. Надеюсь, обойдется без лишних эмоций», – написала я. Астрид ответила почти сразу: она согласна, никаких лишних эмоций и никаких особых надежд. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Сначала эта встреча в кафе, потом похороны, а дальше?

Мы выехали заранее. Второпях позавтракали и заранее выехали, но свободного места на парковке – там, где мы собирались оставить машину, – не нашли. Было воскресенье, но близилось Рождество, когда все открыто даже по воскресеньям, повсюду машины и толпы народа. Я предложила другое место. Сёрен возразил и предложил свое. Мы принялись спорить, но тут одно место освободилось, мы заехали на него и вышли. В кафе, где мы договорились встретиться, сидели семьи с детьми, на стульях – грудой наваленная верхняя одежда и свертки с подарками. Ни единого свободного столика. Что же нам теперь, на улице ждать, на морозе? Мы переминались с ноги на ногу в надежде, что кто-то встанет и уйдет, однако место это все равно не подходило для печальных бесед, зря я его выбрала. Позвонить Астрид и сказать, что с кафе я ошиблась, тут все забито и что мы поищем другое? Или все же сначала дождаться их? На берегу был еще паб, можно пойти туда, но там уже наверняка пиво рекой льется, а в кафе-мороженом в торговом центре крайне неуютно. Мы стояли посреди всей этой кутерьмы и пытались что-то придумать. Ко мне засеменила какая-то крошечная девчушка, а сзади шагала ее мама – она наклонилась и вытянула руки, чтобы подхватить дочку, если та упадет. Наверное, моя мать тоже в свое время так следовала за мной, когда я только училась ходить, да, наверное, так все и было, хотя сейчас представить это сложно, но в первое время мать наверняка была хорошей и заботливой, следовала инстинктам и была рядом, с тех пор уже столько времени прошло, но ходить я научилась. Мы вышли на улицу и встали возле кафе, Сёрен в своем огромном пуховике. Мы обсуждали, куда еще можно пойти, стараясь не думать о том, что нам предстоит, не думать о неприятном. Не знаю, чего ожидал Сёрен, спрашивать его я не стала, говорить об этом не хотелось, пускай оно просто все случится, и хорошо, что я не одна, хорошо, что Сёрен взрослый, вот бы он вообще почаще со мной ездил.

Может, позвонить Астрид и сказать, что мы пойдем в другое место, хотя никакого другого места я в окрестностях не знала? Может, лучше и впрямь прогуляться по холоду, как она сначала предложила? Мы могли бы пройтись вдоль речки… Но тут позвонила сама Астрид – они стояли возле пиццерии на другом берегу, ну да, про нее мы совершенно забыли. Мы перешли по мосту на другой берег и увидели их. Они стояли возле пиццерии, три нелепые фигуры. И мать совсем такая, какой я ее помнила, только какая-то неприметная. Все они такие, какими я их запомнила, насколько я вообще их помнила, все трое похожи на самих себя, только какие-то все неприметные. Не то чтобы я как-то от них отличалась, но одежду я выбрала тщательно, заранее продумала, что надену, и приготовила вещи – положила их на стул. Лицо я постаралась не потерять. А вот с их лицами дело обстояло чуть похуже. Мы обнялись – первой я обняла мать, и та сказала: «Девочка моя!» – прямо как прежде, прямо как кто-то из моих любовников когда-то. Девочка моя. Потом я обняла Осу, а за ней и Астрид. Сёрен тоже обнялся с матерью, Астрид и Осой, после чего мы зашли в пиццерию и огляделись в поисках столика поспокойнее. Кто же будет за главного? Нет, не я, встретиться – не моя идея. Оса нашла столик чуть в стороне, и мы направились к нему, мать в центре, а Астрид с Осой – по бокам, поближе к матери, чтобы защитить ее. Они и уселись возле матери, с обеих сторон от нее, а мы с Сёреном разместились напротив. Острид, Оса и мать сидели с одной стороны, мы с Сёреном – напротив. Кто начнет и с чего? Оса спросила, что мы закажем, и посмотрела на меня. Я попросила кофе. Пить пиво настроения не было, хотя Оса, возможно, думала, что я захочу пива, что мне захочется так приглушить муки совести, ведь я поссорилась с отцом, а отец умер, вот я и буду топить горе в пиве. Оса спросила, все ли будут кофе, да, кофе хотелось всем, и Оса пошла к стойке и взяла на всех кофе.

«Сколько же мы плакали, – сказала мать, – у нас просто больше слез не осталось», – она будто извинялась за то, что сейчас не плачет. Судя по ним, плакать они не собирались, выглядели они возбужденными и слегка помешанными. Мы пили кофе, а они, перебивая друг друга, рассказывали, как все происходило, рассказывали взахлеб, с самого начала и до конца. Это все было так тяжело, говорили они, в такой тяжелой ситуации они еще не оказывались. Оса спросила, бывали ли мы когда-то на месте происшествия. Сама она однажды оказалась на месте происшествия первой, тогда произошла автомобильная авария, и водитель – мужчина – потом скончался от травм, там столько крови было, это тогда она поняла, что не переносит вида крови, но зато она организовала собравшихся, она не бездействовала, и каждый помог, чем мог. Сантехники должны были прийти в восемь, и когда они позвонили в дверь, отец пошел открывать, но, судя по всему, на лестнице упал. Споткнулся и упал, а может, у него закружилась голова, и он упал, или у него остановилось сердце, и он упал, точно никто не знал, но отец упал и ударился головой о бетонную стену. В доме было тихо, ни отцовского голоса, ни водопроводчиков, и матери показалось это странным, она встала и увидела, что отец лежит на лестнице, весь в крови, голова неестественно запрокинута, и мать побежала к двери – водопроводчики все звонили. «Я так и открыла им в одних трусах», – сказала она, они с сестрами тихонько засмеялись, и мать снова сказала, что они уже все слезы выплакали, будто просила прощения за этот смех. Они плакали и смеялись, и снова плакали – так она сказала. Мы с Сёреном не смеялись и не плакали, мы с Сёреном находились где-то в другом месте, где-то еще, хотя, вроде бы, мы сидели в той же самой пиццерии и пили кофе.

Сантехникам – двум довольно молодым парням – мать прокричала, что, кажется, ее муж умер, и сантехники вбежали в дом, подбежали к отцу, выпрямили ему руки и ноги и начали делать искусственное дыхание. А ведь они совсем молодые, подумать только, двое молодых парней вот так внезапно наткнулись на умирающего, им тоже нелегко пришлось, но какие же они молодцы, – рассказывала мать. Сама она позвонила Осе – к счастью, та в этот день поехала на работу на машине, поэтому на полпути развернулась и помчалась на Бротевейен, успев до приезда «Скорой». И благодаря сантехникам сердце у отца снова забилось, они двадцать минут пытались вернуть его к жизни, и еще до приезда «Скорой» сердце у него начало биться. Отца положили в машину, мать с Осой и Астрид поехали с ним, а сантехники остались в доме – им же надо было выполнить то, зачем они пришли. «Они такие молодцы!» – воскликнула Оса. Когда суматоха уляжется, она непременно пошлет им цветы. Сантехники остались и починили бак для горячей воды. «Отец говорил, – сказала мать, – что он никогда с Бротевейен не переедет, что, скорее, его оттуда вынесут вперед ногами в белых тапочках, так и вышло, только не в белых». «Отец поспешил и упал», – сказала Астрид. «Верно, – ответила мать, – это точно, поспешил и упал». – «На него похоже», – добавила Оса. «Жил – торопился, и умер второпях», – подхватила Астрид. «Да», – Оса заулыбалась и собиралась было еще что-то сказать, но тут мать перебила ее и спросила, нет ли у меня каких-то особых пожеланий относительно похорон. Пожеланий? Нет, никаких пожеланий у меня не было. Мать заговорила о музыке во время церемонии прощания. Отцу очень нравилась одна мелодия, которую крутили по радио, отец постоянно слушал радио, ну, когда не сидел в кресле, уткнувшись в журнал. «Какие он мудреные журналы читал, – мать взглянула на меня, – знаешь, Бергльот, каких он только журналов не читал, и все ужасно мудреные». Что на это ответить, я не знала, и промолчала. «Думаю, похороны пройдут хорошо», – произнесла Астрид. Один из соседей по даче обещал сыграть на скрипке, наверняка получится неплохо, а может, кто-нибудь даже споет. Мне казалось, будто вся эта кутерьма, все мелочи, решения, которые им приходилось принимать сообща, раззадоривали их, они даже дрожали от того напряжения, в котором сейчас жили. «Почти всем занимается похоронное бюро, – сказала мать, – они закажут еду и напитки, и все остальное уладят. Но помещение мы снимать не будем, – мать посмотрела на меня, – поминки мы устроим на Бротевейен, места там много, поэтому зачем снимать помещение, когда дома так просторно, да и отец так любил этот дом, так любил. А по поводу некролога ты не думала?» – спросила она. Я покачала головой. Нет, про некролог я не думала. «А врачи – врачи какие молодцы! – сказала Оса. – Вот уж не зря мы налоги платим. Двое врачей все время находились возле отца. Или… Или они все же выходили?» Они переглянулись. Нет, врачи почти все время были у отца в палате, да, сестры согласно закивали, там почти всегда было двое врачей, и еще тетя Унни и тетя Сидсель, и они обе тоже ну такие молодцы, так помогли и задавали врачам каверзные медицинские вопросы. В больнице провели несколько обследований, но кровь не поступала отцу в мозг целых двадцать минут, поэтому отец так и не пришел в себя. Они вновь и вновь повторяли то, что уже говорили, и это вовсе неудивительно – события им пришлось пережить нелегкие, и именно таким образом мы проживаем тяжелые моменты – рассказываем о них снова и снова. Астрид вытащила из кармана мандарин, очистила его и, сунув дольку в рот, протянула мандарин Сёрену. Тот сперва растерялся, но потом до него дошло, что надо отломить дольку и передать мандарин мне. Он отломил дольку и отдал мандарин мне. Я же, взяв дольку, протянула мандарин матери, а та – дальше, Осе. Когда мы по работе встречались с представителями издательств и переговоры шли через пень-колоду, председатель нашего Журнального форума тоже так делал – доставал апельсин, чистил и пускал по кругу, чтобы каждый отломил по дольке. Древний африканский обычай, к которому прибегали, чтобы успокоить враждующих. Когда люди делят трапезу, они начинают относиться друг к другу с большим снисхождением. Приняв решение отключить отца от аппарата искусственной вентиляции легких, они вошли в палату – попрощаться. По словам Осы, они решили положить конец страданиям отца ради него же самого, потому что в противном случае его ждало бесславное существование. Отец, который вечно спешил, парализованный, лишенный возможности говорить, до конца жизни зависел бы от аппарата искусственного жизнеобеспечения. «Оса у нас просто молодец!» – сказала Астрид. «А Астрид какая молодец!» – встряла мать. Астрид сидела с отцом до последнего, она видела, как вытекает из отца жизнь, как все медленнее пульсирует у него на шее вена, каким умиротворенным стало его лицо по сравнению с предыдущим днем, когда оно искажалось внезапными, внушающими ужас судорогами. Дочка Астрид даже не смогла зайти тогда в палату – таким чужим стал отец, окровавленный и изувеченный. «И мама у нас молодчина, – сказала Астрид, – сразу взяла себя в руки и так разумно действовала. Конечно, по маминым меркам». – Астрид улыбнулась матери, и Оса тоже заулыбалась, а потом и мать благодарно улыбнулась дочерям. «Разумеется, – продолжали они, – без успокоительных не обошлось, да и вино красное тоже на пользу пошло». «А тетя Унни – вот кто молодец! – сказала Астрид. – Спокойная и разумная, она обсуждала с врачами всякие медицинские детали, и тетя Сидсель тоже молодец, такие сложные медицинские вопросы задавала, врачи очень внимательно к ним отнеслись, к тете Унни и тете Сидсель». И, чтобы я знала, в мозгу у отца не обнаружили ни малейших признаков Альцгеймера. «И Оса у нас молодец!» – все повторяла мать. Они как будто давали мне понять, что мне следует сожалеть о том, что я так отдалилась, – иначе я бы тоже могла держаться молодцом, да и Сёрен заодно, пусть узнает, чего он лишился из-за своей матери.

Встреча с похоронным агентом была назначена на понедельник, то есть уже на завтра, как же стремительно летит время. И еще: они сказали, что скоро будут праздновать Рождество, уже решено, устроят большое торжество на Бротевейене. Такую семью, как их, даже смерть из колеи не выбьет, этот праздник они устроят в честь отца. Праздник будет пышным, и они всех пригласят, и тетю Унни, и тетю Сидсель, и детей, и внуков. И на маленький сочельник все тоже будет как мы привыкли, вот мои же дети заглянут на Бротевейен в маленький сочельник? Сёрен нерешительно кивнул – да, он придет, и Эбба. «А Тале с детьми тоже ведь придет? – спросила мать. – А ее младшенькой, малышке Анне, сколько уж ей исполнилось? И что подарить Эмме на рождество? Ей же уже почти пять». Мы с Сёреном знали, что Тале с детьми на маленький сочельник к матери не пойдет. После тех выходных на Валэре, когда мать спросила, заботится ли Тале о своей дочери, Тале сказала, что в этом спектакле больше участвовать не намерена, хотя я и уговаривала ее – отвлекаясь на моих детей, мать меньше давила на меня. Но Тале была взрослой и сама принимала решения, и даже собиралась написать бабке с дедом, что больше не желает их видеть, но я ее отговорила: мои родители решили бы, что мы втянули ее в дрязги из-за наследства, что таким образом Тале заявляет свои права на дачу. А теперь ее дед умер. Тале молчать не станет, она непременно выскажется, положит всему конец, потому что мы чересчур часто идем наперекор себе, плывем по течению, ни слова ни говоря, хотя мир рушится прямо нам на голову, потому что ради спокойствия других мы идем на компромиссы, потому что говорить «нет» неприятно, – поэтому мир и рушится. Нет, с нее хватит, больше она в этом участвовать не станет, вот только ее дед умер, и сейчас не самый подходящий момент, чтобы отстаивать свои принципы. А для чего же он тогда подходящий?

«Они в Стокгольме задержались, – пробормотала я, – я с ними еще не говорила. Наверное, поздно вечером поговорю».

«Значит, на маленький сочельник-то они никуда не поедут? Здесь останутся? – спросила мать. – Так что Эмме подарить на Рождество?» – Она повернулась к Сёрену, и тот совсем смутился. «Не думай об этом, – сказала я, – не трать на это силы».

«Такие заботы наоборот, – только придают сил», – возразила Оса.

«Верно, – подхватила мать, – правильно, Оса, такие заботы только придают сил. Так что мне подарить Эмме? Куклу? Платье?»

«Платье всегда пригодится», – ответил Сёрен.

«Значит, платье!» – просияла мать.

Отцу так нравилось на Бротевейен. Он был счастлив переехать со Скаус-вей на Бротевейен. И мать тоже. Мать однажды сказала, что, переехав со Скаус-вей на Бротевейен, она ни разу об этом не пожалела, что ни секунды не скучала по дому на Скаус-вей. Еще бы. Кому захочется жить на месте преступления.

Мой женатый любовник развелся и вернулся ко мне. В те годы, когда мы с ним были вместе, я нечасто встречалась с Бу и Кларой. Я посвятила себя мужчине, который наконец-то – благодарение Богу! – стал моим. Позже мне пришло в голову, что, встречайся я почаще с Бу и Кларой в те годы, когда мы с ним – благодарение Богу! – были вместе, возможно, мы расстались бы раньше, возможно, наши отношения закончились бы раньше и не ранили бы нас обоих. В те годы, когда мы с ним были вместе, я болтала с Кларой по телефону и отправляла ей открытки, когда мой профессор ездил с лекциями куда-нибудь за границу, а я могла оставить детей с кем-нибудь еще и отправиться вместе с ним и писать там диссертацию о современной немецкой драме. Клара устраивала поэтические вечера в кафе «Эйффель» в Копенгагене и писала книгу про Антона Виндскева. Но когда мы с профессором – благодарение Богу! – расстались, когда спустя несколько чудесных и пару тяжелых лет я его потеряла, то я поехала к Кларе в Копенгаген. Когда загремел гром и земля ушла у меня из-под ног, я бросилась к Кларе. Перед отъездом я зашла к психоаналитику – тому самому, которого прежде посещала много лет. Зашла, потому что боль от разрыва казалась нестерпимой. Когда я рассказала психоаналитику, что с профессором – с моим однополчанином, с которым не пойдешь в разведку, – все кончено, психоаналитик спросил: «Значит, вы все же решили положить этому конец?»

Он, как я поняла, считал это признаком выздоровления, именно это я и хотела услышать, что моя боль – не болезнь.

Моя боль болезнью не была, но не отпускала. Я поехала в Копенгаген, к Кларе и Антону Виндскеву. Они знали, что говорить таким, как я. Что мне поможет. Когда сходишь с ума – это опыт. Когда теряешь – это опыт. Мало денег – это опыт, лишиться доходов – это опыт, и унижение – это тоже опыт. И если тебе повезет и все закончится хорошо, нельзя забывать о том опыте, который ты приобрел, будучи несчастным.

Мы надели куртки и вышли на холод. Уже смеркалось, а может, это тучи наползли, пока мы стояли возле пиццерии и прощались, стало еще темнее. Такая темнота опускается внезапно, такая темнота расползается и просачивается в дома и заполняет их, сколько бы лампочек ты ни зажег, сколько бы свечей ни расставил по столам и подоконникам, сколько бы факелов ни горело возле магазинов, и торговых центров, и у ворот обычных коттеджей, где хозяева готовились отпраздновать Рождество. Такая темнота приходит не сверху, с неба, а снизу, с ледяной земли, где гниют в одиночестве мертвецы, такая темнота падает с холодных дрожащих веток, выглядывает из жалких уродливых кустов, темнота, полная лезвий, темнота, режущая тело и душу, оставляющая на коже не раны, а шрамы и узлы, которые останавливают кровь, лимфу и мысли. Темнота сгущалась, и застывала, и собиралась в плотные тугие узлы. Мне хотелось домой. Сёрену хотелось домой. Осе хотелось домой. Встреча закончилась, мы стояли возле пиццерии, готовые распрощаться друг с другом, но Астрид с матерью все тянули. «Спасибо, что согласилась с нами встретиться», – сказала мать. «О чем речь! – ответила я. – Мы же все понимаем, насколько это важно». Или я сказала что-то в этом роде, поддавшись минутной слабости. «Надеюсь, похороны пройдут хорошо», – произнесла мать. «Иначе и быть не может», – ответила я. Мне хотелось побыстрее уехать оттуда, и Сёрену, судя по всему, хотелось оттуда уехать, темнота давила на него. И Осе тоже. «Думаешь?» – Оса заглянула мне в глаза. «Да», – ответила я. Глядя мне в глаза, она переспросила еще раз, словно желая удостовериться: «Думаешь?» Неужто Оса боится, что я испорчу похороны? Начну выкрикивать что-нибудь или понесу околесицу? «Да, – повторила я, мне хотелось уйти оттуда, хотелось домой, темнота подбиралась к мозгу. – Мы с Бордом вместе придем, – сказала я и добавила: – Все будет хорошо». Темнота влезла в костный мозг и теперь растекалась по костям, я уже достаточно отдала.

Мы обнялись и побрели к машинам. «Дело сделано, – сказала я Сёрену, – мы с ней увиделись. Она такая же, как прежде. Но ты ее видишь чаще, чем я».

Сёрен ответил, что, если Тале откажется ехать к бабушке на маленький сочельник, Эмма и Анна могут съездить туда с ним.

Когда с мужчиной, которого я так долго добивалась и с которым столько прожила, было покончено, я поехала к Кларе в Копенгаген. Моя боль не свидетельствовала о болезни, но накрывала меня с головой. Клара таскала меня по копенгагенским паркам и вталкивала в меня еду. Когда мне захотелось позвонить виновнику моей грусти, Клара спрятала телефон, а еще спрятала таблетки, ножи и все остальное, чем люди наловчились лишать себя жизни, она составила приглашение на новогоднюю вечеринку и от моего имени разослала ее шестидесяти трем персонам. Шестьдесят три человека изъявили согласие присутствовать на новогодней вечеринке у меня дома с ужином из трех блюд и фейерверком в полночь. Мне оставалось лишь раздобыть столы и стулья на шестьдесят три гостя, купить продукты и заняться организацией праздника. У меня ушло полтора месяца на подготовку, а третьего января, после трехдневного празднования, я проснулась в совершенно разгромленном доме. Со мной вместе там еще оставалась Клара и трое подзадержавшихся гостей – завсегдатаев «Ренны». Нам с Кларой понадобилось три дня на уборку, зато шестого января мы проснулись в доме чистом и прибранном. В тот холодный день шестого января я проснулась и осознала, что на полтора месяца и шесть дней я забыла о боли, сейчас же она вернулась, но значительно ослабла. Клара, словно лекарством, напичкала меня новогодним торжеством.

В этот день, холодный и ясный январский день, мы сидели на моей чистой и аккуратной кухне, когда Кларе сообщили, что ее книгу об Антоне Виндскеве отклонили. Клара уже несколько месяцев как отправила рукопись в издательство, а звонить не хотела – слишком хорошо понимала, что означает их молчание. Однако в тот холодный и ясный январский день, когда мы сидели на моей чистой кухне и пили чай, Клара позвонила в издательство, где ей ответили, что, по их мнению, книга об Антоне Виндскеве не представляет интереса для норвежского читательского рынка. Клара закрыла лицо руками: «И что мне теперь делать?»

Она рассчитывала на приличный аванс от издательства, распланировала бюджет, а теперь денег у Клары нет и не предвидится, что же ей делать? Вытянули хвост – так застрял нос. Стоило Кларе избавиться от одной трудности, как она попадала в новый переплет, и сколько бы она ни билась, жизнь ее от этого лучше не становилась, сколько бы новогодних вечеринок она ни организовала, за углом ее поджидал очередной отказ и налоговая полиция, опасности сыпались со всех сторон, вскоре она наверняка вновь вляпается в безответную любовь или ее собьет машина, покоя ей не видать, и как это все закончится? Не исключено, что только с ее, Клариной, смертью.

«Ну, что ж, – проговорила она, – основная задача всех живых существ – это выжить».

Мама была красивой женщиной. Красоткой среди своих сестер. У остальных присутствовали разные таланты, мама же была красивой. Она красивая – так о ней говорили. И она знала, что это правда, когда красота очевидна, сложно ее не заметить. Красота стала для матери основным стержнем, вокруг которого она выстраивала собственную личность. И еще мать была ухоженной. «Ухоженная» – это отцовское слово. Красота и ухоженность – вот главные мамины козыри. Но эти козыри женщине однозначно суждено потерять, поэтому расслабляться не стоит. Молодые красивые женщины знают это. Преисполненные гордости за собственное тело, они фотографируются обнаженными или полуобнаженными, но страдают и мучаются, помня, что красота их преходящая, все то, благодаря чему на них смотрят и вожделеют их, не вечно, и что произойдет, когда они увянут? Красивые женщины всегда живут в страхе, особенно те, кто, кроме красоты, никаких карт разыграть не способны. Таким живется нелегко. Моей матери жилось нелегко. Мать была красивой, но у нее не было ни образования, ни опыта, ни денег. Мать была собственностью отца, отец гордился своей красивой собственностью, а мать сияла, втайне сжимаясь от страха. Если она и была в чем-то виновата, то лишь в неопытности и наивности. Мужчинам часто нравятся женщины неопытные и наивные, непосредственные и внушаемые, восхищенные, искренние, зависимые, те, кому незнакома ирония, кто не таит зла. Мать была неопытной и ребячливой – такой она и решила остаться. Повзрослей она – и действительность раздавила бы ее. В те времена мать была такой женщиной, о каких мечтают мужчины, она была стареющим жаворонком, и событие, которое могло бы помочь ей повзрослеть и освободиться, было тяжелее того, что выпало на долю Норы. Принимала ли мама решение? Плыть по течению, надеяться на лучшее, не обращать внимания – решение ли это? Притвориться ребенком и не замечать. Легкость, поверхностность, хорошая мина при плохой игре, когда знаешь, что не вырваться – а она знала, однажды она попыталась. У Норы были силы, Нора покинула мужа, вот только Нора ненастоящая и Нору тоже придумал мужчина. А мама была настоящей, ранимая, ухоженная женщина, когда-то она была такой, но не сейчас, это заканчивается, рядом появляются более молодые и более привлекательные, возможно даже, ею самой и рожденные.

Тале с семьей вернулась из Стокгольма. Тале обняла меня, словно желая успокоить, будто я переживала и готова была вот-вот расплакаться, но вскоре она поняла, что дело обстоит иначе, что мне стало легче, но я боюсь того, что нам предстоит – маленького сочельника и похорон. К вечеру приехала Эбба – она бросилась мне на шею и едва не плакала. Она спросила, переживаю ли я, ведь, возможно, я всю жизнь ждала от отца извинений, а сейчас поняла, что так и не дождусь. Но я подобных надежд не питала. Я сказала ей, что испытываю облегчение и надеюсь, что она не сочтет мои слова жестокими и равнодушными, не сочтет меня жестокой и равнодушной, как моя мать, которая твердит о моих жестокости и равнодушии с самого моего детства, потому что в детстве я ей перечила.

Мы делали все то же, что и обычно. Покупали подарки, занимались текущими делами и упаковывали подарки. Наступил маленький сочельник. На Бротевейен Тале ехать не желала. Сёрен предложил свозить туда Эмму с Анной, но Тале отказалась. Мне хотелось, чтобы Сёрен все-таки свозил девочек на Бротевейен, потому что тогда проблема была бы решена, но я промолчала. «Тале боится заразиться, – думала я, – заразиться этим домом».

«Ну ты нам и задачку подкинула, – сказала Эбба. – Они нас спросят, почему вы не приехали, и что нам ответить? Врать предлагаешь?»

«Согласен, – поддержал ее Сёрен, – нам от этого только сложнее. Тебе-то хорошо, ты вообще не поедешь, а разгребать нам».

«Врать вам вовсе не обязательно, – сказала Тале, – я сама им скажу, почему не приехала».

Мои дети ссорились из-за того, кто поедет на Бротевейен. «Вот оно, бремя первородного греха», – думала я.

Эбба с Сёреном уехали. Переживала я намного меньше, чем в прошлый раз, когда они ездили туда на юбилей, – матери тогда исполнилось восемьдесят, а отцу восемьдесят пять. Это было спустя четыре дня после того, как мать отравилась, а в газете напечатали некролог Рольфа Сандберга. Сейчас со мной остались Тале, и пятилетняя Эмма, и крошка Анна, которой было уже почти два года, – они остались со мной и с собакой, и мы ходили гулять по полям, там, где удавалось пройти с коляской. Падал снег, и все вокруг вновь побелело. Собака бегала за снежинками, а опускающаяся темнота не причиняла прежней боли. Темнота опускалась мягко, как платок, и нашептывала что-то нам и лесу вокруг нас, темнота укутала все в плотную, безопасную тень, и от этого становилось приятно и легко.

Когда Сёрен с Эббой вернулись, в камине у нас горел огонь, и мы открыли бутылку красного вина. Эмма с Анной спали. «Все прошло хорошо, – сказали Сёрен с Эббой, – как обычно». Только отца там больше не было. Мать вытащила его старые фотографии, и они рассматривали фото, плакали и смеялись, потому что на фотографиях все такие молодые и одеты как-то чудно́. Сёрен сказал, что обстановка стала даже менее напряженной, потому что прежде отец лишь сидел в кресле, молчаливый и мрачный. «Возможно, матери тоже полегчало, – подумала я, – оттого, что отец умер». Возможно, ей легче. Возможно, отец был препятствием не только для меня, может, Астрид и Осе тоже по-своему стало легче оттого, что он мертв, ведь он много лет заражал своей тяжестью всех вокруг. Может, они – а особенно мать – считали, что из-за отца у них трудности с Бордом и со мной, поэтому теперь, когда отца не стало, они, возможно, полагают, что все можно изменить. И может, на это надеется не только мать, но и все остальные. «Настроение у всех было хорошее, – отметил Сёрен, – какое-то, я бы сказал, легкое». Рассматривая фотографии отца и других родственников, они, разумеется, плакали, но смеялись все же чаще.

Когда Сёрен с Эббой собрались уходить, моя мать проводила их до двери и спросила о Тале и правнучках – Эмме и Анне. Она пыталась дозвониться до Тале, но та не брала трубку и не перезванивала. От Тале уже давно не было никаких вестей. «Это все из-за телефонов, – ответила Эбба, – наверняка это потому, что у нее шведский номер». «Ты попробуй как-нибудь еще позвонить», – посоветовал Сёрен. По словам Сёрена, моя мать строила из себя дурочку. Они стояли в прихожей в доме на Бротевейен, притворялись, врали и делали хорошую мину при плохой игре.

«Это улица моего детства, – сказала Клара, – здесь я и выросла. Она поддерживала меня, когда однажды меня жестко предали. Дождливыми ночами она вселяла в меня тоску. Чтобы сердце мое затвердело, она сбрасывала меня на землю, а потом ласково поднимала и вытирала слезы»[5].

Утром в сочельник я, по обыкновению, заглянула к Карен и Кларе. Они смотрели на меня вопросительно. Я сказала, что мне стало легче, потому что теперь подвоха с той стороны можно не ждать. Они ответили, что понимают. Но, сказала я, похорон я боюсь. Да, это они тоже понимали. И еще я боюсь первородного греха. И это понятно. Мы обсудили, как бы нам от него избавиться. Когда я вернулась домой, там пахло свиными ребрышками, Сёрен и мой зять склонились на кухне над кастрюлями, елка сверкала, а внуки перебирали подарки. Я попросила выключить музыку, попросила тишины, – перед праздником мне нужно было сказать им всем кое-что. Я сказала, что, как бы они ни относились к нашим родственникам на Бротевейене – я уважаю их выбор. Для меня не имеет значения, будут ли они ездить туда часто, или редко, или вообще не будут, я люблю их и, в свою очередь, надеюсь на их понимание. «Больше об этом говорить не будем», – закончила я. Больше мы об этом не говорили – мы праздновали Рождество, и я чувствовала себя взрослой.

Отца у Клары не было. Детей тоже, и братьев с сестрами. Зато у нее был Антон Виндскев, и она устраивала поэтические вечера в кафе «Эйффель» с его участием, где выступали и его датские коллеги. Она считала, что получается у них неплохо. Когда я приехала к ней в Копенгаген, то ходила на поэтический вечер, где участвовал Антон Виндскев со своими датскими коллегами. Помимо нас с Кларой, в зале еще сидели двое купивших билет зрителей. «Упойно, да?» – прошептала она мне. Она хотела сказать – «убойно». «Повезло нам, да?» – Она подтолкнула меня локтем, когда Антон вышел читать стихи, и широко заулыбалась.

В первый день Рождества, когда дети поехали ужинать к своему отцу, я отправилась на ужин к Ларсу. Туда же приехал и сын Ларса, двенадцатилетний Тур. Я вошла в дом и перехватила его взгляд. Мальчику явно сказали, что у меня совсем недавно умер отец. Тур смотрел испуганно и неуверенно, он забился в дальний угол дивана и опасался подходить ко мне, хотя мы знали друг друга давным-давно. Как обращаться с человеком, с которым случилось самое ужасное в мире несчастье? Который потерял отца? Как поздороваться с тем, кто пережил страшнейшее горе? Мальчик боялся допустить ошибку. Однако я вела себя совсем не так, как он того ожидал, – Ларс же не рассказывал ему о том, как я относилась к отцу. Увидев, что я не раздавлена горем, Тур успокоился и принялся за ужин, но то и дело отрывался от тарелки с жареным палтусом и удивленно поглядывал на меня. Что я вообще за человек такой?

Астрид написала, что некролог напечатают в понедельник. Наступил понедельник, и его напечатали. Борд назвал некролог объективным. Он действительно был объективным. Из прилагательных – только «дорогой». «Это ради нас с Бордом, – думала я, – они побоялись нас дразнить, хотели, чтобы похороны прошли достойно». Астрид написала, чтобы о цветах я не тревожилась. Я и так не тревожилась. Неужели они боялись, что я заявлюсь туда с венком, украшенным лентой с какими-нибудь обидными словами? Может, они боялись не меньше моего?

Ночью перед похоронами мне приснилось, что я еду на похороны. Я сидела спереди на пассажирском сиденье, Астрид – за рулем, а Оса – сзади. «Надо не забыть, – проговорила она, – что мы должны обняться. Иначе подумают, что для нас это облегчение».

Мое окно было опущено, а прямо за ним стоял отец, и я сказала, глядя ему в глаза: «Так ведь так оно и есть».

Его лицо перекосилось в гримасе боли и гнева.

Я вспомнила, что на колготках у меня дыра и свитер я надела белый. Надо переодеть колготки и одеться во что-то черное. Успею ли я? Да, если из дома на Скаус-вей пойду сразу в церковь. Я вышла из машины, а отец решил, что я хочу сбежать, и воскликнул: «Неужто эту дочь воспитал я?»

Я повернулась к нему и с деланым спокойствием ответила: «Да!»

И зашагала дальше, притворяясь спокойной, притворяясь уверенной, боясь, что он пойдет следом. Я уговаривала себя двигаться спокойно, но думала лишь о том, что сейчас он, наверное, идет за мной. Спустя некоторое время я обернулась – да, он шел за мной, но вокруг были люди, и в их присутствии он же вряд ли осмелится?.. Он шел за мной, он приближался, почти догнал меня, вот он уже за моей спиной, он нагнулся и, подняв с земли длинную металлическую трубу, замахнулся ею на меня, и я подумала: «Вокруг же люди, они должны остановить его!» А потом: «Если он не промахнется, то убьет меня».

К тому времени, когда в Югославии начались войны, я подружилась с Бу Шервеном. К Югославии Бу питал настоящую любовь, и, когда эта страна прекратила свое существование, когда те, кто много лет жил в мире, бросились убивать друг друга, Бу Шервен затосковал. Как же такое произошло? Каждое утро он бежал в киоск «Нарвесен» на углу за свежими норвежскими газетами, но россказнями, которые в них печатались о войне на Балканах, его было не купить. Что-то было не так. Бу силился выяснить, что же не так, с утра до вечера просиживал в Университетской библиотеке, читая зарубежные газеты – немецкие, французские, английские, русские – и расстраивался все сильнее. Он тонул в копиях статей, испещренных его же пометками на полях. Он писал встревоженные статьи в норвежские газеты о том, что они искажают события на Балканах. Статьи ему возвращали. Некоторые он отдавал мне, и я редактировала их, смягчала выражения, и время от времени в норвежских газетах появлялись и статьи авторства Бу. Тогда всякие достойные люди заявляли, что он пишет о важных вещах, и Бу говорил: «Значит, оно того стоило, пусть это ничего и не изменит». От статей Бу Шервена ничего не менялось, но он по-философски заявлял, что пишет не для того, чтобы переубедить несогласных с ним, а чтобы согласные знали: они не одиноки.

Бу смотрел на все иначе. Со стороны. Бу не говорил: «Вот это – правда». Он спрашивал: «А что еще – правда?»

Опаздывать было нельзя. Я попросила Сёрена с Эббой не опаздывать. Тале решила вернуться в Стокгольм позже и поехать с нами. Опаздывать было нельзя. Мы выехали заранее, но приезжать намного раньше мне не хотелось, не хотелось стоять возле церкви, приветствовать приглашенных и развлекать их беседой. Нет, опаздывать нельзя, надо приехать четко ко времени. Мне было страшно. Подъехали мы все равно раньше, но вместо церкви завернули на заправку и взяли кофе. Мы сидели в машине, пили кофе и ждали. Нам хотелось подгадать время так, чтобы его оставалось лишь на дорогу, но при этом не опоздать. Мы заехали на парковку, я боялась: кого, интересно, я тут увижу? Я заметила Борда с женой и детьми. Значит, им тоже хотелось приехать впритык. Мы вышли из машины и подошли к Борду. Приехал Ларс. Я волновалась. Приехала Карен, потом я увидела, как к нам спешит Клара, затем появились мой бывший муж с Эббой, я стала рассказывать сон про отца и железный прут, говорила чересчур громко, мы все направились к дверям церкви, но я решила немного подождать снаружи. Все остальные уже вошли, наверное, большинство приглашенных сейчас сидели в церкви, на ступеньках никого не было, только двое незнакомых мне людей спешили мимо меня внутрь. Зазвонил телефон – Сёрен слегка заблудился, и мне пришлось объяснять ему дорогу. Из-за двери показалась Клара – сказала, что пора заходить. Борд с женой и детьми уже зашел, мой бывший муж тоже. Я вцепилась Тале в локоть. Клара сказала, что мне пора заходить, но как же Сёрен – он ведь не знает дороги, надо объяснить ему, как добраться. Мне хотелось рассказать Кларе про сон, но тут Клара выхватила у меня из рук телефон и заявила, что она сама все объяснит Сёрену, а мне надо зайти внутрь. Они потащили меня в помещение – Тале, Ларс и Эбба втянули меня в церковь, ни вправо, ни влево я сворачивать не хотела, поэтому рванулась вперед, выискивая скамью, где меня было бы видно. На первой скамье справа сидел Борд с женой и детьми, слева – мать с Астрид, и Осой, и их мужьями, и детьми, на скамье за ними не было свободных мест, на первых скамьях справа вообще сидело много народа, зато возле Борда и его жены с детьми никого не было, на скамье позади них было пусто, а на следующей сидел лишь один мужчина. А сейчас пришла я. Пришли мы. Я села возле Борда, его жены и детей, мои дети уселись рядом со мной, а Ларс втиснулся между мною и детьми Борда, мы заполнили пустую скамью справа, но позади нас по-прежнему никто не сидел, никто не хотел сидеть с нашей стороны, не хотел принимать нашу сторону. Последними вошли мои подруги, но постольку-поскольку с моим отцом они были почти незнакомы, то сели сзади, однако церковный служка попросил их занять вторую скамью справа – он заметил, что она пустует, и решил, что выглядит это некрасиво. Мои подруги сели позади, за мной и Бордом, с нашей стороны, приняли нашу сторону, а потом и Сёрен подоспел, он вошел в своем огромном пуховике и сел позади, и казался самым крупным из всех присутствующих.

Ларс легонько подтолкнул меня – мол, кое-кто требует внимания. Он кивнул в сторону моей матери. Та пристально смотрела на меня, а на шее у нее был шарф, мой подарок на Рождество. Мне пришлось встать, подойти к матери и обнять ее, чтобы все видели. Я обняла ее, потом Астрид и Осу – я старалась побыстрее – а затем почувствовала, что с меня достаточно, не стану же обниматься со всеми, кто сидит на скамейке, с мужьями Астрид и Осы и с их детьми. Я вернулась на нашу скамью справа. Оставалось пережить церемонию, выйти из церкви, сесть в машину и уехать отсюда, оставить все позади, добраться до лесного домика Ларса – на это всего-то уйдет около часа. Для буклета выбрали фотографию, на которой отец – без майки, с голым торсом – сидел в лодке, положив руку на двигатель. Снимок был сделан на Валэре лет тридцать назад. Мне не нравилось, что отец полураздетый, слишком уж много обнаженного тела. Сзади было написано стихотворение, которое мать сочинила для отца, – про то, как ей нравится лежать рядом. А сейчас отец лежал в белом гробу под цветами, они заказали столько цветов, на алтаре стояли четыре цветочных сердца – от всех четверых детей, а на розовых шелковых лентах были указаны наши имена и имена наших детей. Отец взмахнул железным прутом.

В церковь вошел церемониймейстер. Он поприветствовал всех и зачитал вслух напечатанное на буклете стихотворение, которое мать сочинила для отца. «Она сочинила его ранним январским утром», – сказал он. Мать проснулась раньше отца, поднялась с постели, села возле окна и написала стихотворение о том, как ей хочется к нему прижаться, и о весне в январе. Церемониймейстер потом несколько раз повторил эти слова – весна в январе, время, пришедшее после смерти отца. Январь, который вот-вот, уже послезавтра, наступит. Жизнь после отцовской смерти, ради матери, все, что начнется заново, – об этом церемониймейстер, видимо по настоянию матери, говорил много. Она-то наверняка надеется на январскую весну. Мы пели «Прекрасна земля», и я во что бы то ни стало решила продемонстрировать, что голос у меня не дрожит. Я раздумывала о том, какие мысли крутятся в головах у моих родственников – кажется ли им, будто я захочу стать частью этой жизни после отца, окунуться в январскую весну, разделить жизнь Астрид, Осы и матери теперь, когда отца не стало. Действительно ли они думают, что все можно начать заново, будто прежней истории не существует, будто ее можно стереть, забыть, хотя все мировые войны доказывают, что историю невозможно отвергнуть, нельзя замести под ковер, что если хочешь смягчить удары истории, то нужно выслушать и признать версии всех участников. Оса произнесла речь. Оса сказала, что отец любил мать. По-моему, тут она права – отец любил мать в том смысле, что когда он сомневался в ее взаимной любви, то приходил в бешенство, а еще приходил в бешенство, когда не замечал со стороны матери знаков внимания, когда мать отказывала ему – в постели, например, и не только. Отец любил мать в том смысле, что он начинал ненавидеть ее и всех остальных женщин, когда чувствовал себя отвергнутым. В отношениях с матерью отец был настолько уязвим, что, ощущая себя брошенным, выходил из себя от гнева и ненависти, отец любил мать так сильно и бездумно, что готов был сожрать ее, он хотел контролировать каждый шаг ее, и нередко это ему удавалось, однако до ее чувств он добраться не мог, и хуже кошмара для него не существовало. Будучи не в силах полностью управлять матерью, отец мучился и ненавидел ее за это, как ненавидел свою собственную равнодушную мать, до чувств которой так и не смог достучаться, которая отталкивала его, – так он сам неоднократно повторял: «Которая в детстве казалась мне равнодушной». Так интерпретировала поведение отца я сама, строго следуя Фрейду, и мне мое толкование казалось верным. Именно таким я отца и ощущала. За равнодушие, которым награждала отца его собственная мать, пришлось в стократном размере платить моей матери, и она честно пыталась это сделать, ведь выбора ей не оставили, но отец вечно сомневался, вечно подозревал, что какие-нибудь полпроцента мать от него утаила, и это было невыносимо, глубоко в душе отец ненавидел и мать, и всех остальных женщин, потому что нуждался в них и потому что не мог заставить их повиноваться ему. Бедный отец.

«Мать была великой отцовской любовью – это несомненно», – сказала Оса, но, к счастью, добавила, что такая беззаветная любовь к матери могла стать нелегким испытанием. Тут она явно намекала на мамин роман с Рольфом Сандбергом, о котором все знали. Дальше Оса переключилась на нас, четверых детей. Она сказала, что материнские и отцовские гены сотворили очень разных детей. Быть похожей на нас с Бордом ей не хотелось. Затем она перешла к каждому из нас по отдельности. Борд достиг в свое время успехов в спорте и сделал карьеру юриста и финансиста. Она, видимо, прочла мейл Борда отцу и сейчас пыталась возместить ему похвалы, на которые поскупился отец. Январская весна – вот на что они надеялись. «Бергльот, – она дошла до меня, до номера два. Интересно, что же она скажет? – Бергльот, – проговорила она, – она всегда любила театр. Пьесы. В детстве Бергльот собирала всех соседских ребятишек и устраивала театральные постановки. Бергльот была изобретательной, замечательной выдумщицей, и она стала театральным критиком и редактором журнала. Астрид, – продолжала Оса, – как и Борд, в юности увлекалась спортом, а сейчас занимается защитой прав человека». Сама же она, самая младшая, всегда отличалась застенчивостью, «и поэтому в детстве меня считали самой умной», – пошутила она, и мы усмехнулись. Она, Оса, работает в министерстве, составляет проекты законов, предпочитая оставаться в тени, анализировать и размышлять.

Затем Оса рассказала, как добр был отец к бабушке, своей матери, когда та в старости тяжело заболела. Так оно и было, хотя я совершенно позабыла о том, как отец заботился о бабушке, как по несколько раз в неделю ездил в дом престарелых, где она жила, и всячески поддерживал ее. Оса сказала, что отец придумал такой распорядок, при котором кто-то из семьи непременно навещал бабушку каждый день. Этого я не помнила, возможно, я к тому времени уже не жила с родителями. Я рано уехала от них, сразу после школы, как только случай выдался, а Астрид с Осой оставались в родительском доме. Наверное, они тогда жили вчетвером. Почему же у меня вылетело из головы, что отец так заботился о своей матери, когда та заболела, и что действительно навещал ее по несколько раз в неделю? Потому что это шло вразрез с моими представлениями об отце? Я же решила для себя, что он питал к женщинам ненависть из-за равнодушия собственной матери, потому что та оттолкнула его. Я пыталась уложить образ отца в определенные рамки, но, выходит, безуспешно? Или же отец отдавал долг, но не тем, кого предал, а старой безобидной старушке, которую больше не боялся? У отца просто появился повод проявить доброту и заботу, ведь ему так нужно быть добрым, и доброта по отношению к старой больной матери – это намного проще, чем по отношению к преданным, тем, кого он боялся, кто взрослел и набирался зрелости, и, возможно, однажды стал бы опасным – это же частенько происходит, верно?

Оса повернулась к гробу, к отцу, и срывающимся голосом проговорила слова прощания. Я взглянула на Астрид – та сидела, отвернувшись и склонившись вперед. Мать, как мне показалось, сохраняла спокойствие.

Дочка Осы встала и положила на гроб красную розу, церемониймейстер, до этого момента прибегавший к словам общеупотребительным, переключился на церковную лексику: «Из праха ты взят, в прах возвратишься и из праха восстанешь». Он бросил на гроб три лопаты земли и, наверное, нажал на какую-то кнопку, потому что гроб медленно опустился вниз, после чего люк в полу с глухим стуком закрылся. Мы спели еще один псалом, и я вновь пела погромче, чтобы все знали – мой голос не дрожит. Я решила было, что дело близится к концу, однако церемониймейстер принялся переходить от венка к венку и зачитывать имена, потом обошел все четыре сердца и зачитал наши имена, затем – имена на всех остальных венках и букетах, имена, которые я впервые слышала. Церемониймейстер будто хотел напомнить, сколько народа любило моего отца и скорбело по нему. Когда он умолк, зазвенели колокола, двери за нашей спиной открылись, и мать – вдова – направилась к выходу, первой, за ней шагали Оса, Астрид и их семьи, вся левая скамья, затем пришел и наш черед – Борд с семьей, мы с Ларсом и детьми, другого выхода не было, я крепко держала Тале за руку, и мы шествовали по проходу, у всех на виду. Наверное, с нас не сводили глаз, но я по сторонам не смотрела, старалась идти побыстрее, уставившись в спину идущего передо мной, в спину Борда, уставившись на дверной проем, глядя на яркий декабрьский свет снаружи. Церемониймейстер ждал нас на улице возле выхода. Он пожимал нам руки. Когда очередь дошла до меня, я сказала, что церемония была чудесная, хотя на самом деле думала иначе, и Осе, которая тоже стояла на ступеньках, я сказала, что она произнесла замечательную речь, а матери – что все прошло отлично. Я двинулась дальше, вниз по ступенькам, чтобы они не успели меня спросить, поеду ли я с ними на Бротевейен, чтобы не отказываться, чтобы меня не вынудили, чтобы не смотрели оскорбленно все те, кто сейчас выходил из церкви и пожимал руки матери, Осе и Астрид. Я держала Тале за руку, и мы, едва не переходя на бег, шагали к машине, наконец мы дошли до нее, я плюхнулась на пассажирское сиденье, а Тале села за руль, потому что накануне вечером я переборщила с вином. Я сказала, что можно ехать, но тут вспомнила, что мой телефон остался у Клары, и попросила Тале добежать до Клары и забрать телефон, и поскорее, пока к нам никто не подошел, однако Клара, к счастью, сама подбежала к машине – она сунула мне телефон и сказала, что это правильно, что мне надо быстрее уезжать отсюда, а потом подошла и Карен, я обняла их и поблагодарила за участие, но мне надо было торопиться, и мы тронулись.

Однажды, когда мне было лет одиннадцать, мы всей семьей проводили Пасху в крошечном домике в горах, который обычно снимали на Пасху. По радио передавали программу о телепатии, и мы решили попрактиковаться в этом деле. Борд вытащил из колоды одну карту, посмотрел на нее и представил себе, а все остальные старались угадать, какую карту он вытянул. Не угадал никто. Следующей карту вытянула Астрид и тоже представила ее себе, и снова никто из нас не угадал, что за карту она держала в руках. За ней карту вытянул отец. Он сосредоточился, и его мысль будто ударила меня: червовый туз.

Я угадала. Отец перевернула карту, и это оказался червовый туз. Как же я обрадовалась! Червовый туз от отца – мне!

Клара позвонила в вечер после похорон, когда я сидела одна у Ларса в лесном доме. «Какое специфическое представление они устроили, – сказала она, – вот эти сердца из цветов – их кто придумал? А зачитать стихотворение о том, как приятно лежать рядом? И еще все имена на венках и букетах! И Оса – по ее речи получалось, что ты – манипуляторша и обожаешь придумывать пьесы с участием твоих близких, зато сама она – вдумчивая и рассудительная, которая в силу своей застенчивости всегда предпочитала оставаться в тени. Она, похоже, вообще не соображает, чем ты на самом деле занимаешься», – сказала Клара.

Ночью мне приснилось, будто мы с близкими и дальними родственниками проводим эксперимент: нам надо три месяца прожить вместе в одном доме. И вот теперь в доме полным-полно народа: мои сестры, племянницы и племянники, тетки и дядья, и все они болтают, смеются и явно наслаждаются обществом друг друга, мне же не по себе, я чувствую себя лишней, и вдобавок мне еще надо дотащить до комнаты какой-то громоздкий чемодан. Все остальные собирались на прогулку, настроение у них было приподнятое, – у всех, кроме меня, все радовались, – все, кроме меня, общались, вот только меня в их числе не было, и с чемоданом мне никто не помог. Я хотела попросить Борда, но нигде его не находила.

«Я и правда так себя чувствовала среди родственников», – подумала я, проснувшись. Особенно на каникулах, когда в школу ходить не надо было, когда вся семья собиралась вместе на Валэре и мы сидели по вечерам в доме. Борда рядом не было, он старался держаться от всех подальше, катался на лодке, встречался с девушками, я же сидела дома, потому что мать ужасно боялась за меня, и ее страх перекинулся на меня. Утром я бегала по берегу, пряталась в пещерках между скалами, я могла бы передвигаться по Валэру вслепую, однако по вечерам мне полагалось сидеть дома вместе с родными, это было время для семьи. У меня резало в животе, к горлу поднимался комок, грудь сдавливало, я вглядывалась в мать и сестер – нет, вряд ли они мучаются так же, как я. На отца я не смотрела – мы с ним вообще избегали смотреть друг на друга, если на то не было крайней необходимости, отец наверняка чувствовал себя так же, как и я, вынужденный в одиночку тащить этот неподъемный груз.

Если верить Фрейду, сон выражает наши подавленные желания, спрятанные и искаженные. Юнг же, напротив, считает, что, если он не понимает какой-то сон, это потому, что его дух искажен и мешает увидеть сон правильно. Юнг желает смотреть на вещи так, как заставляют его инстинкты, потому что в противном случае его змея напала бы на него самого. У Фрейда же имелись определенные идеи, которых Юнг не принял бы, поэтому Юнг и порвал с учением Фрейда, намереваясь следовать тем путем, куда вела его змея, потому что так было бы лучше для него самого.

Отец был привлекательным мужчиной. Привлекательности в отце было не меньше, чем в матери – красоты. И мать с отцом были красивой парой. Они красиво смотрелись, когда приходили вместе на рождественские утренники и другие детские торжества, где вынуждены были появляться. С таких празднеств они старались побыстрее уйти домой, а с другими родителями общались мало. Мама была не против поболтать, но отец держался сухо и отстраненно и тянул мать домой. Отец был привлекательным, даже, по-моему, похожим на Джеймса Бонда, да, очень похожим на Роджера Мура в роли Джеймса Бонда, вот только вальяжного обаяния ему недоставало.

Я потеряла родителей двадцать три года назад. Этот выбор я сделала сама. В тот день мои дети уехали к своему отцу, а я предпочла остаться одной, чем потерять себя в родителях. Я предпочла потерять родителей. Я боялась умереть, потому что тогда хоронить меня пришлось бы родителям, и отец или мать сказали бы над моим гробом речь и оболгали меня. Оболгали всех нас. Я боялась умереть, потому что тогда родители забрали бы меня, и я утратила бы себя после смерти. Я позвонила Кларе и попросила ее, если я умру, заняться моими похоронами вместе с Карен. Она пообещала выполнить мою просьбу. Я позвонила Карен и попросила ее в случае моей смерти взять на себя заботы о моих похоронах вместе с Кларой и запретить матери с отцом произносить речи. Она пообещала выполнить мою просьбу.

Бу пытался понять военные стратегии, не упрощая так, как это делали журналисты, не разделяя события на черные и белые, плохие и хорошие, не разделяя людей на жертв и палачей, как это делалось в газетах, как это свойственно делать большинству людей, как это делаю я.

По меньшей мере раз в месяц мы сидели вместе в кондитерской и обсуждали мировые конфликты. Бу объяснял мне их причины, так, как он их понимал, но подчеркивал, что смотреть на них можно и под другим углом.

По меньшей мере раз в месяц я сидела в кондитерской и ждала Бу, и Бу шагал по улице, характерно наклонившись вперед, с походным рюкзаком, набитым копиями статей из зарубежных газет. Он перелистывал страницы и вглядывался в то, что было скрыто во мраке, он видел взаимосвязи там, где, по мнению всех остальных, никакой связи не было, видел систему там, где, как утверждали власти, никакой системы не существовало, а присутствовали лишь случайности, выгодные для сильных мира сего и невыгодные для всех остальных. Однажды Бу принес из Университетской библиотеки дневники и речи Геббельса и показал, как речи современных лидеров похожи на речи Геббельса и как правительства бездействуют вместо того, чтобы защищать гражданское население. Бу изучил риторику Геббельса и объяснил мне, как норвежские политики, защищая войны, в которые втягивали страну, прибегали к риторике Геббельса в период между Первой мировой и Второй. Видя, как норвежские политики говорят фразами Геббельса и втягивают страну в войну, а народ при этом спокойно глотает их увещевания – ну конечно, гражданское население же надо спасти – Бу выходил из себя. Бу приходил в кондитерскую с рюкзаком, битком набитым доказательствами, вооруженный словом и таящий глубоко в сердце понимание.

Когда в лесной дом приехал Ларс, шел снег. Мы отпраздновали Новый год – старались воскресить в себе дух праздника, но я могла говорить лишь об одном. Я пыталась говорить и о других вещах, однако в итоге все сводила к тому же – отец, похороны, детство. Ларса все эти разговоры расстраивали – похороны, детство, с этим уже ничего не поделаешь, можно лишь оставить это позади и двигаться вперед. Я и сама это знала, вот только как это сделать? Как оставить все позади? Я понимала, что надоела ему со своими разговорами, но остановиться не получалось, хотя и отговорка это слабая. Отец не остановился, и мать тоже отказалась меняться, да и Астрид следовала их примеру. В этом смысле я похожа на них – не в силах заставить себя измениться, я остаюсь сломанной и ломаю окружение.

В первый день нового года Борд прислал мне поздравления и спросил, прислали ли мне вызов на встречу с аудитором. Вызова мне не присылали. «А должны бы, – написал Борд, – и завещание тоже». Встреча с аудитором была назначена на пять часов четвертого января. Второго января Ларс уехал, и я осталась в лесу одна.

Я подолгу гуляла. В редакцию «На сцене» и в типографию я сообщила, что у меня недавно умер отец, мне сложно сосредоточиться, и мне разрешили сдать материалы позже. Они отнеслись ко мне с пониманием и сказали, чтобы я не торопилась и потихоньку приходила в себя, неудивительно, что я так переживаю смерть отца.

Я гуляла вдоль реки и размышляла. Наконец, отогнав от себя сомнения, я отправила матери поздравления с Новым годом. Ответила она тотчас же – написала, что в церкви мы проявили недюжинную силу. Подозреваю, с этим сообщением ей помогли Астрид и Оса: «недюжинный» – словечко, для матери несвойственное. Видимо, они распределили между собой заботу о ней – наверняка ночуют у нее через день, по очереди, а это нелегко. Мать написала, что проводили мы его достойно. «Да, так и есть», – ответила я.

А чуть позже мне пришел вызов на встречу с аудитором, назначенную на пять часов вечера четвертого января.

Порой я представляла, как отнесусь к известию о смерти матери, или отца, или обоих сразу. Мне казалось, что я ни физически, ни психологически не смогу участвовать в обсуждениях всяких связанных с наследством нюансов, не смогу сидеть рядом с сестрами и братом и делить вещи, прежде принадлежавшие матери и отцу. Когда родители были живы, я не желала их видеть, поэтому с какой стати я стану делить их деньги и имущество после их смерти? Я решила, что ни на какие встречи не пойду и участвовать в разделе имуществ не буду. Мне сразу стало легче. Однако потом я подумала, что по отношению к моим детям это, наверное, будет несправедливо. Я позвонила их отцу. «Если, например, твои родители умрут – погибнут в авиакатастрофе – ты будешь защищать права своих детей, когда речь зайдет о наследстве?» Да. Его ответ звучал утвердительно. Потом дети выросли и уже могли самостоятельно защищать свои интересы, тревожиться мне было не о чем, и я снова начала общаться с Бордом и приняла в деле о наследстве его сторону, значит, встречи с аудитором мне не избежать?

В то же время я заметила, что мысль о встрече с аудитором больше не внушает мне такого страха, как до смерти отца, потому что – и сейчас я это поняла – боялась я прежде именно отца, хотя и представляла его умершим. Сейчас же он умер по-настоящему, а матери, Астрид и Осы я не боялась так, как отца. Их голоса не пугали меня, как отцовский голос, когда отец повышал его, как отцовский взгляд, когда отец хотел напугать меня до немоты. Встреча с аудитором четвертого января в пять. Как мне вести себя во время нее? Чего я добиваюсь? «Чего я добиваюсь?» – спросила я Клару. «Справедливости», – ответила Клара. «Компенсации, – сказала она, – им придется тебя выслушать. Теперь им не вывернуться. Они никогда тебя не поддерживали, никогда не слушали, молчали, будто все эти годы тебя не существовало, а теперь они еще решили нагреть тебя на деньги, хотя тебе полагается компенсация за предательство и мучения, и Борду тоже, отвергнутому сыну, а вместо этого вам хотят дать меньше, вместо этого они вознамерились заработать на вашем несчастье?» Клара настояла на том, чтобы мы с ней увиделись перед встречей с аудитором. Ей казалось, будто я намеренно даю себя обмануть, стесняюсь потребовать мне причитающееся у Астрид и Осы, хотя на самом деле это им должно быть стыдно, – и со всем этим Клара не могла смириться.

«Встреча уже в понедельник», – сказала я.

«Приезжай в воскресенье вечером, – настаивала она, – и мы с тобой подготовимся».

Однажды, много лет назад, мы с Бу целый день просидели в кафе, изучая статьи, которые он принес, а потом шли по темным улицам, по-октябрьски промозглым, и разговаривали о бессоннице. Мы то и дело поскальзывались, обледеневшие тротуары были усыпаны гниющими каштановыми листьями, ноги у нас промокли, но домой идти не хотелось, не хотелось расходиться и возвращаться к своим делам, мы бродили по темным улицам, под каштановыми деревьями и рассказывали друг другу, что каждый из нас обычно делает, мучаясь по ночам от бессонницы. Бу попеременно принимал то успокоительные, то снотворные, боялся подсесть, на них, тщательно изучал их состав, дозировку и время приема. Я пила вино. Бу мучился от бессонницы с самого детства, я мучилась от бессонницы с самого детства, шла спать с неохотой, ждала сна, но и боялась его, боялась утонуть в нем, вообще боялась утонуть. В детстве, когда мне не спалось, когда заснуть не хватало смелости, я представляла, будто я еврейка и лежу рядом с другими евреями в железнодорожном вагоне, который везет нас куда-то, и будто бы дело происходит во Вторую мировую войну. Мы лежим в вагоне, тесно прижавшись друг к другу, вокруг меня – живые теплые тела с общей судьбой, я не одна, нас много, а колеса ровно и спокойно стучат по рельсам. Я представляла, как вслушиваюсь в чужое дыхание, оно повсюду, люди дышат мне в ухо, в шею, и я стараюсь дышать в том же ритме, что и они, в такт колесам. Я представляла, как я лежу, тесно – теснее не придумаешь – прижавшись к других живым и теплым людям, мы – единое большое тело, уложенное в поезд.

«Ты меришь себя меркой жертвы», – сказал он.

«Но, – он криво улыбнулся, – в каждой жертве прячется потенциальный палач, поэтому разбрасываться сочувствием не стоит».

Астрид позвонила в воскресенье вечером, третьего января, когда я направлялась к Кларе. Перед встречей с аудитором Астрид посчитала важным сообщить мне о двух фактах. Во‐первых, мать травилась вовсе не из-за Рольфа Сандберга. Астрид спрашивала мать, и та ответила, что с Сандбергом это никак не связано. Больше того – отец даже отпустил мать на похороны Сандберга. Во‐вторых, Борд не прав, когда утверждает, будто мать с отцом давали ей, Астрид, деньги. Мать действительно оплачивала несколько лет аренду офиса для Астрид, но таким образом мать поддерживала борьбу за права человека, и к тому же мать вправе распоряжаться собственными деньгами так, как ей заблагорассудится.

Да, кстати, мама чувствует себя относительно неплохо. Они с Осой ночуют у нее по очереди, но долго так продолжаться не может.

Когда мне было двадцать лет и я впервые забеременела, когда тест на беременность оказался положительным, я позвонила родителям и сообщила им это радостное известие. Мать пригласила меня к ним в гости на Бротевейен. Я пришла, и мать встретила меня с загадочной улыбкой. Она сказала, что тоже беременна, и сейчас, после всей этой истории с Рольфом Сандбергом, маленький ребенок – как раз то, чего им с отцом не хватает. «Мы с тобой будем вместе покупать малышам всякие вещички, – сказала она, – и гулять с колясками». Когда она сказала это, я поняла, что мне никогда не освободиться. Мать настояла, чтобы мы купили тесты на беременность, и я покорно поплелась с ней в аптеку. Она купила два теста марки «Предиктор», мы вернулись на Бротевейен и помочились в баночки. Если через час на дне баночки появятся голубые кружки, значит, мы беременны, но в течение этого часа трогать баночки нельзя. В гостях у родителей была и тетя Унни. Мать рассказала ей, что мы обе беременны, – вот, мы только что сделали тесты, и они положительные. Тетя Унни посмотрела на нее, на мою не повзрослевшую мать, и сказала: «Да ты же с баночкой нахимичила».

«Да», – созналась мать. С баночкой она нахимичила.

Какой же несчастной она, наверное, была. И не находила выхода. Все пути для нее были перекрыты.

Ларс рассказал мне о своей несчастной бабушке Боргхильд, матери отца. В шестидеятых они жили в Фагернесе, и бабушка Боргхильд много лет с утра до вечера стряпала еду, стирала одежду и прибиралась в доме. Ларс слышал, как однажды вечером, когда ее муж читал на кухне газету, бабушка Боргхильд сказала: «Ну все, я больше не могу. Я уезжаю».

«И куда же ты поедешь, Боргхильд?» – спросил ее муж и улегся на диван.

В воскресенье вечером, за день до встречи с аудитором, я сидела у Клары в кабинете.

«Да уж, Бергльот, – сказала она, – вытянули хвост – так застрял нос».

«Это точно», – согласилась я.

«Это улица твоего детства, – продолжала Клара, – она научила тебя ненавидеть, научила издеваться и быть жестокой, она дала тебе самое сильное оружие, используй его с умом».

«Ладно», – согласилась я.

«То, что случится завтра, – сказала она, – случится лишь раз».

Я поняла: она хочет, чтобы завтра я заговорила о том, о чем не могу говорить.

«Но разве это уместно?»

«Да, если ты ничего не скажешь сейчас, то когда еще скажешь? И если хочешь сказать, то другого случая не представится. Твоя мать тоже может умереть, а ты видела, как внезапно это происходит. Когда еще вы снова соберетесь впятером в присутствии представителя власти? А ведь если его не будет, если рядом не будет свидетеля, то они просто встанут и уйдут, и ты это знаешь, они заставят тебя замолчать, будут кричать и перебивать, и выгонят тебя – и ты это знаешь. Но завтра, в присутствии аудитора, им это не удастся, это твой шанс. Если ты собиралась сказать им об этом, а ты всегда этого хотела, высказать им все и всем сразу, на трезвую голову, без гнева и злости, значит, говорить надо сейчас, верно?»

Я еще ни разу не говорила им ничего вот так, всем сразу. Я вообще высказывалась только Астрид и только когда сердилась или переживала. Если мне и следует раз и навсегда высказаться, выложить все, что у меня на сердце, спокойно и рассудительно, то сейчас самое время. «И случай вполне подходящий», – сказала Клара, потому что моя история тоже связана с наследством, потому что мать выделяет Астрид и Осу – милых и заботливых, близких и готовых помочь, но кто виноват, что нас с Бордом рядом не было и мы не проявляли ни доброты, ни заботы? Почему же мы вели себя иначе? Причиной тому – наша природная холодность или же она стала следствием родительского равнодушия? Почему двое из четверых детей равнодушны, а двое других – добры и внимательны? Может, из-за удивительного смешения генов, о котором Оса говорила на похоронах? Или нет?

Клара была права. Понедельник, четвертое января, – вот мой шанс. Завтра. «Мне это будет полезно», – думала я. Мне так казалось сейчас, третьего января, в воскресенье, когда я сидела у Клары.

Значит, завтра.

«Если я это сделаю, – думала я, – я ничего не испорчу. Хуже уже не будет, все и так вконец испорчено». В январскую весну я не верила. Если мать, Астрид и Оса верят в весну в январе, в оттепель, которая наступит после смерти отца, то это лишь потому, что они не осознают всей глубины своего предательства по отношению ко мне, потому что за двадцать три года, прошедших после разрыва, никто из них не обратился ко мне и не попросил меня рассказать мою версию случившегося. Ничего уже не исправить, это невозможно. Ваза разбивается, ты собираешь осколки и склеиваешь их, ваза вновь падает, и ты опять ее склеиваешь, выглядит она уродливо, но еще способна послужить, она падает в третий раз, твои ноги усыпаны осколками, и ты понимаешь, что ее больше не починишь. Так и со мной. Все было навсегда испорчено. Семью я потеряла.

Но зачем мне тогда эта морока? Зачем идти туда и создавать сложности себе и другим? Да, чтобы высказать все, спокойно и разумно, один-единственный раз, потому что когда-нибудь я должна высказать все, ради собственного душевного спокойствия, во имя моего достоинства, из самоуважения. Чтобы выгнать все это из дальних углов – сплетни, многозначительные кивки, переглядыванье, чтобы положить конец перешептываньям. Если я не сделаю этого сейчас, то сама начну считать, будто отступила, потому что мне посулили наследство. Передай Бергльот, что ей тоже достанется кусок, пускай держит свои домыслы при себе, наобещайте ей денег, тогда она иначе запоет. Поэтому они и взяли меня в долю, поэтому и обещали распределить наследство одинаково между нами четверыми, чтобы заткнуть нам с Бордом рты. Купить наше молчание и расположение.

Если верить труду «Мементо» издательства «Ларусс», скорбь после смерти одного из родителей продолжается восемнадцать месяцев.

Однако Ролан Барт в своем «Горестном дневнике» утверждает, что это неправда, что время не лечит боль, что боль не утихает.

Барт пишет, что время не обладает способностью исцелять, оно лишь притупляет эмоциональность траура.

У меня – вечный траур? Скорбь – мое естественное состояние, и лишь эмоциональность моего траура притупилась? Я несчастлива постоянно? Только когда я уединяюсь, когда я одна, когда я с головой ухожу в работу, мое несчастье причиняет мне меньше боли. Поэтому я уединяюсь, поэтому ухожу с головой в работу, поэтому я одна.

Ролан Барт сказал одному из друзей, что чувство проходит, а горе остается. Друг ответил: «Нет, чувство возвращается, надо просто подождать».

Чувство возвращается.

В ночь на понедельник, четвертое января, мне не спалось. В голове крутились слова из блокнота – мы записали их у Клары в кабинете. Заснула я около часа ночи, проснулась в четыре, но снова заснуть не смогла: в голове вновь всплыли записанные в Кларином кабинете слова. Пять утра, спать не получалось, но мне же надо выспаться, сегодня решающий день, мне нужно отдохнуть, а пары часов сна для этого недостаточно, мне нужно было выспаться, но спать не удавалось, в голове крутились записанные в кабинете у Клары слова. Я встала и выпила целую бутылку вина, но сон не шел. Наконец я заснула, а когда проснулась, было уже около одиннадцати и времени у меня оставалось меньше, чем я рассчитывала, а мне еще надо написать короткий, но емкий текст. Хмель еще не выветрился из моей головы, но мне пора было вставать и придумать короткий, но емкий текст. Я вытащила блокнот с записями, сделанными у Клары, но сформулировала все иначе, менее эмоционально, я написала конспект и вышла погулять с собакой, чтобы проветрить голову и почувствовать, как на волосы падают снежинки. Я позвонила детям – они поняли, что я выпила, и сказали, что с похмелья приходить на встречу с аудитором не годится. «Нет-нет, – заверила их я, – обещаю. Явиться на встречу с аудитором на пьяную голову – это себя погубить, – так я им ответила, – я поэтому и пошла прогуляться, чтобы протрезветь, чтобы мысли прояснились, сегодня пью только кофе», – так я сказала. Дома я вновь достала блокнот и коротко записала те слова, что требовалось произнести, записывая их, я чувствовала, что должна произнести их, моя уверенность крепла, и я не сомневалась, что поступаю правильно, и я все сильнее боялась произнести в присутствии всех стальных то, чего нельзя произносить. Дописав, я обзвонила детей и прочла текст каждому из них. Тале сказала – вперед. Эбба сказала – делай, если считаешь правильным. Сёрен высказался осторожнее: может, не стоит обсуждать подобные темы на встрече с аудитором, вдруг конфликт лишь обострится и мы превратимся в настоящих врагов. Но я бросилась защищать свою речь, я уже приняла решение. Я позвонила Кларе и зачитала текст. Клара сказала, что кое-где она выразилась бы жестче, но и так сойдет. Я позвонила Бу и прочитала текст ему, Бу сказал, что, судя по тексту, я стараюсь взять под защиту еще и брата. Я позвонила Ларсу. Тот ужасно расстроился из-за этого, встревожился и распереживался, словно я намеренно растравляла рану и тонула в скорби, а не старалась, наоборот, оставить все позади. «Они тебе отомстят», – сказал он, но я уже все решила. Чтобы получить окончательное одобрение, я позвонила Карен, после чего вышла из дома и села на автобус. После встречи мы с Эббой собирались сходить в индийский ресторан, пиво мне наверняка не помешает и надо будет с кем-нибудь поговорить. Меня трясло, я села в автобус, а потом пересела на электричку до города, мне казалось, будто все видят, что меня трясет, что я направляюсь на войну и боюсь этой войны. Я вспоминала первые кадры из фильма «Торжество. Догма № 1»[6], когда главный герой идет по золотистому полю, – он же знает, что идет на фронт, как же ему удается сохранять спокойствие, и почему у меня это не получается? Выйдя из электрички, я пошла в кафе, где мы договорились встретиться с Бордом, и я сказала ему, что меня трясет и что я написала что-то вроде речи. Теперь мне казалось, будто все это не на самом деле. Так оно и было. Я протянула блокнот с текстом Борду и спросила, стоит ли мне зачитать это во время встречи. Борд принялся читать, а я пошла в туалет. Сидя в туалете, я представляла, как он читает текст, в котором обо всем написано. Сначала я не собиралась ничего показывать Борду, хотела и его удивить, ведь вдруг я покажу ему текст, а Борд скажет, что мне не следует этого зачитывать, а я твердо вознамерилась зачитать, это был мой долг, упускать момент было нельзя. Но когда я пришла в кафе и увидела серьезное лицо Борда, то поняла, что он должен узнать обо всем заранее, – не следует мне удивлять его чем бы то ни было, мы с Бордом заодно, и в отношении Борда намерения у меня самые добрые. Поэтому я попросила его прочитать мой текст, и если Борд не захочет, чтобы я зачитывала его перед всеми, значит, у моего брата имеются на то веские причины, которых я не учла. Возможно, Борд сочтет такой поступок стратегически неправильным. Пока он читал, я сидела в туалете, но потом я вышла, и руки у меня дрожали. Борд сказал, что текст мне следует прочитать. «А вдруг они встанут и уйдут?» – спросила я. «Тогда останемся мы», – ответил он. «Когда мне его прочесть?» – спросила я, и Борд поделился своими соображениями относительно того, как будут развиваться события. Аудитор начнет с принадлежавших отцу компаний и расскажет о юридических моментах, касающихся имущества. Потом она раздаст всем по экземпляру завещания, мы ознакомимся с ним, и обсуждать тут будет почти нечего. Ознакомив нас с завещанием, аудитор перейдет к делу о дачах и, вероятнее всего, сообщит, что ей известно о возникших из-за них спорах. Тогда мать, наверное, приведет аргументы в пользу того, чтобы дачи отошли Астрид и Осе: Астрид и Оса были добрыми и отзывчивыми, они каждый год ездили вместе с родителями на Валэр, поэтому вполне справедливо, что они и получат дачи. «Вот тут ты и сможешь зачитать то, что написала», – сказал Борд. Я выпила две большие чашки кофе, стараясь не расплескать напиток. Было уже без пятнадцати пять, мы вышли из кафе и направились в аудиторскую контору. «Главное – сделать, – уговаривала себя я, – и больше ни о чем не думать, не думать о последствиях и реакции, сделать, потому что от этого зависит моя дальнейшая жизнь». Когда мы пришли, они уже сидели там – мать, Астрид и Оса, мать со скорбным лицом и в шарфе, который я подарила ей на Рождество. «Это она для меня надела, – подумала я, – это ее благодарность и мольба, которой я не услышу».

«Итак, все в сборе», – начала аудитор и предложила всем напитки – кивнула в сторону подноса с минералкой и термосами с кофе и водой для чая. Я взяла бутылку минералки, я волновалась и спросила, не хочет ли еще кто-нибудь минералки, мать согласилась, я открыла бутылку и поставила перед матерью стакан. Затем я открыла еще одну бутылку, для себя, взяла стакан и, вернувшись на свое место возле Борда, налила воды и выпила. Аудитор заговорила. Она начала с рассказа о предприятиях, о которых все остальные – мои брат и сестры – похоже, уже знали. Аудитор показала нам несколько слайдов с бухгалтерскими выкладками по предприятиям – кажется, остальные были в курсе. «Кто-то должен войти в совет директоров этих предприятий», – сказала аудитор. Отец хотел, чтобы в совет директоров вошли все его четверо детей. Значит, он надеялся на примирение после его смерти. При жизни он давно оставил все надежды, он был не в состоянии добиться примирения, у него не хватило бы сил, да и у кого хватило бы, однако он надеялся, что после его смерти мы помиримся и посреди января наступит весна, что четверо его детей войдут в совет правления его компаний – компаний, носящих его имя, наше имя, – и станут добрыми друзьями. Астрид сказала, что она не против занять место в совете правления, наверняка они заранее все обсудили и решили, что в совет правления войдет она, единственная из моих сестер, с которой я поддерживала отношения, не считая, конечно, последних двух месяцев. Борд сказал, что он тоже мог бы войти в совет правления, а Оса в шутку предложила и мне. Мы посмеялись – как бы там ни было, все они знали, что ни в какой совет я не войду. Не исключено, что они обратили внимание на два сложенных листка на столе передо мной, но они лежали чистой стороной вверх, так что со стороны было не понять, написано ли на них что-нибудь или же это просто бумага для заметок. Перед всеми остальными, кроме матери, тоже лежало по листу бумаги – они взяли ее из стопки на столе, рядом с которой было выложено еще несколько ручек. Но я‐то явно принесла мои листки с собой. А вдруг все остальные смотрят теперь на эти листки и боятся их? Аудитор указала на цифры в презентации. Борд сразу сказал, что речь идет о суммах некрупных, похоже, он оказался прав. Это обсуждение заняло час с небольшим, статистика, юридические аспекты, никаких комментариев. Борд задал несколько неопасных вопросов, аудитор ответила на них. «С этим разобрались», – аудитор выключила презентацию и, чуть наклонившись вперед, сказала, что, насколько она понимает, дачи на Валэре стали предметом внутрисемейных разногласий. И прежде чем мать открыла рот, я перевернула листки – мне хотелось побыстрее все закончить, ожидание было невыносимым, мне нужно высказаться и выдержать, высказаться и выдержать, я разгладила бумагу и, глядя лишь на написанные на ней слова, заговорила:

Мне и особенно моим детям мать и мои сестры очень часто рассказывают, как они много лет чудесно проводили время в родительском доме на Бротевейен и на Валэре, где у нас дачи. Нам неоднократно рассказывали о доброте и отзывчивости моих сестер. Несколько недель назад мой сын Сёрен, побывав на торжестве в честь дней рождения моих родителей, сказал: «Если не знать, что в семье еще двое детей, то как будто смотришь на обычное счастливое семейство».

Здесь мать перебила меня. Этого выслушивать она не желает. Мать поднялась. «Это несправедливо», – сказала мать, этого она слушать не станет, она уходит, сказала она. Она явно поняла, к чему все идет. Астрид встала и заботливо приобняла мать. В этот момент я в первый и единственный раз повысила голос. «Ты что, испугалась?» – спросила я. «Да ты сама боишься!» – выпалила мать в ответ, но Астрид заботливо усадила ее обратно, и мать нехотя опустилась на стул. «Сейчас не время», – Астрид покачала головой. Она явно поняла, к чему все идет. Но я с деланым спокойствием продолжала читать, наверное, чересчур торопилась, чтобы успеть, пока гром не грянул, чтобы высказать все, что целую жизнь считала себя должной высказать, чтобы покончить с этим. «Астрид, Оса и наша мать хотят, чтобы все действительно выглядело именно так, – читала я, – однако в этой семье есть еще двое детей, которые мутят воду и портят всю картинку. Они далеко не милые и не отзывчивые – но почему? От природы? Или же существует причина, по которой старшие из детей наших матери и отца бывали в родительском доме на Бротевейен и на дачах намного реже, чем двое младших?»

«Фу, – сказала мать, – какой позор».

«Примирение, – продолжала я, – и моя сестра Астрид это знает, потому что занимается защитой прав человека, – так вот, примирение возможно лишь в тех случаях, когда все стороны конфликта выдвинули свою версию случившегося. И история не может устареть – об этом ей тоже следовало бы знать, ведь она изучала конфликты на Балканском полуострове. Но не далее как позавчера Астрид сказала мне, что не понимает, почему Борд, которому скоро исполнится шестьдесят, не может забыть детские обиды. Она отказалась признавать, что его история, его детство стали частью его жизненного опыта, его единственной жизни».

«Фу, – сказала мать, – ну что за глупости, какое вранье!»

«Сейчас не время, – сказала Астрид, – жаль, что тетя Унни не пришла».

«Я боялась отца всю свою жизнь, – продолжала я, – насколько силен был мой страх, я поняла лишь в этом году, семнадцатого сентября, когда отец умер. Я физически почувствовала освобождение. В возрасте с пяти до семи лет я неоднократно подвергалась сексуальному насилию, и отец говорил мне тогда, что, если я расскажу об этом, его посадят в тюрьму или же мама умрет».

«Ты лжешь!» – выкрикнула мать.

«Я никому ничего не рассказывала, – продолжала я, – я старалась забыть, я молчала, но со временем моя жизнь стала невыносимой, поведение – саморазрушающим, я пережила несколько кризисов, и в итоге я вновь вспомнила события, намеренно вытесненные из памяти. Я поняла, что нуждаюсь в помощи, и мне помогли. Несколько обследований показали, что мне необходим курс лечения у психоаналитика, который был проведен за счет государства. Двадцать три года назад я рассказала обо всем матери, но она отказалась мне верить. Ее примеру последовали и мои сестры. Я превратилась в изгоя, угрожающего репутации семьи. В связи с профессиональной деятельностью я получила возможность выступать на различных общественных мероприятиях, и мои родственники усмотрели в этом угрозу. Однажды я в отчаянии сказала Астрид, что отец с матерью предпочли бы, чтобы я лежала в психушке, а не стала писательницей, на что Астрид ответила: «Да, так было бы проще всего».

«Сейчас не время, – в третий раз повторила Астрид и покачала головой, – да еще и в присутствии аудитора!»

Аудитор словно окаменела.

«Ты лжешь», – сказала мать.

«Мне пришлось сложно, – продолжала я читать, – отец умер. Отец требовал от меня молчания, и я долго молчала. Но мне нелегко смириться с тем, что подобное замалчивание причинит вред моим же детям. Как я уже сказала, я неоднократно пыталась рассказать родным мою историю, но меня отказывались слушать, однако сейчас я считаю своим долгом сделать это, потому что моя история и история Борда должны учитываться. Насколько я могу судить, этот раздел наследства затрагивает не только экономические аспекты, но и нравственные. Поэтому я здесь».

Я подняла взгляд.

«Сейчас не время», – повторила Астрид в четвертый раз, опять покачав головой.

«Если не сейчас, то когда?» – спросил Борд.

«Врунья, – прошипела мне мать, – извела отца своими обвинениями! Как думаешь, каково ему было выслушивать обвинения в этом? В этом самом ужасном из преступлений? – А потом она произнесла слово на «и», но как-то странно пришепетывая, с «ш» вместо «ц» – в иншесте. – Бедный твой отец – ты хоть представляешь, каково ему было, ты вообще об этом думала? Почему же ты не пошла в полицию? Если твои россказни – это правда, надо было идти в полицию, но ты не пошла, и отцу в лицо ничего не говорила».

«Я прекрасно понимаю, почему она ничего не сказала отцу в лицо», – вступился Борд. Наверное, он боялся отца не меньше моего, и Борд ни о чем не знал, потому что прежде я ни о чем ему не рассказывала, потому что я не могла рассказывать об этом всем, рассказывать о самых интимных подробностях, и я молчала – ради себя самой, ради них, я не признавалась, что двадцать три года назад я сделала попытку высказать все отцу, и после этого я потеряла родителей.

Я тогда позвонила в Службу помощи жертвам инцеста и спросила совета: следует ли мне высказать все отцу и матери? Мне ответили, что они не дают советов в подобных незнакомых им случаях, однако предупредили, что если я решу обсудить случившееся с родителями, то мать с отцом от меня отвернутся. Девяносто девять процентов из тех, кто отваживается на прямое обвинение в адрес родственников, теряет семью. Но семью я уже потеряла – по крайней мере, так мне казалось, больше терять было нечего, я позвонила матери и сказала ей обо всем напрямую, а мать, видимо, поговорила с отцом, подробностей я не помню, но несколько дней выдались особенно тяжелые, меня ждали несколько неприятных телефонных разговоров, а потом отец захотел, чтобы я пришла к ним на Бротевейен. И я пошла к ним на Бротевейен, у меня хватило смелости, помню, я шла и думала, что это надо сделать сейчас, отступать нельзя, я должна проявить смелость и встретиться с отцом лицом к лицу. Я помню, во что была одета в тот день – в шелковое синее платье, помню, как подошла к двери и позвонила, только не помню, чего я ожидала. Открыл отец. Отец, которому принадлежал припаркованный возле дома «BMW» и который купил матери «Вольво», стоявший рядом с «BMW», проводил меня в свой кабинет, где стояли массивный письменный стол и зеленый кожаный диван перед камином. Я прошла по просторной прихожей в отцовский кабинет, отец уселся за стол, а мне указал на стул по другую сторону стола, и я уселась на него, будто приведенный на допрос узник. Я уже проиграла, меня уже вывели из игры, меня охватило оцепенение, я оказалась в отцовской власти, и он это знал. Но у меня хватило смелости прийти туда, я была там, я сделала пусть и робкую и неудачную, но попытку высказать ему все.

«С моей стороны не было по отношению к тебе никакого иншеста», – властно проговорил отец. Само слово он произнес как-то странно, совсем как мать сейчас. Возможно, так это слово произносили в те времена, когда родители впервые его услышали, а с той поры они его не слышали и не использовали, не желали слышать. Я не могла выдавить ни слова, меня словно парализовало, было лето, стояла жара, я сидела перед отцом и думала, что с шелковым платьем я ошиблась, надо было надеть что-нибудь, закрывающее все тело, но я надела свое самое нарядное летнее платье, я нарядилась перед тем, как отправиться сюда, на встречу с отцом, я повела себя наивно и простодушно, так, как хотел бы отец, а Клары в те времена рядом со мной не было, мы с ней вообще тогда едва познакомились. После встречи с отцом я выкинула платье, мое любимое шелковое платье, от встречи с отцом оно замаралось. Наш разговор практически стерся у меня из памяти, но я запомнила, что он задал мне один вопрос. Этот же вопрос он задал мне однажды утром, стоя возле моей кровати. Мне тогда было пятнадцать лет, и отец прочитал мой дневник. После этого он ушел куда-то и напился, а, вернувшись пьяным, плакал и говорил, что человеком быть нелегко, доказав этими словами, что он меня любит, беспокоится обо мне и страшится меня – так я толковала его поведение, так мне хотелось его толковать. Так вот, он спросил меня, была ли у меня кровь во время моего первого полового акта. Наверное, отец имел в виду первый половой акт не с ним. Мне и в голову не пришло, что можно не отвечать, сказать, что это не его дело, и я ответила – нет, то есть крови у меня не было. По сравнению с прошлым разом, когда я, пятнадцатилетняя, едва не умерла от страха и ни звука не произнесла, это был прогресс. «Нет», – ответила я, никакой крови я не помнила, но ведь это бывает. Позже, уже по дороге домой, я поняла: он, вероятно, и сам не знал, что зашел настолько далеко, но опасался, что именно так оно все и было. Тогда отец сильно напился и не соображал, что произошло, в тот раз он не ограничился тем, что обычно просил меня делать с ним, в тот раз он навалился на меня и не останавливался, однако это напугало и его самого. Помню, что когда я уже выходила из его кабинета в доме на улице Бротевейен, отец сказал, что я еще не знаю, что довелось пережить в детстве ему самому.

«Почему ты не пошла в полицию? – выкрикнула мать. – И раньше ты говорила, что это случилось лишь один раз, а теперь говоришь – это повторялось!»

«Ты сама меня спрашивала, не делал ли отец со мной чего-нибудь странного, когда я была маленькой», – сказала я.

«И ты ответила, что нет!» – сказала мать.

«А почему ты вообще спросила меня? И почему не спрашивала моих сестер?»

«Хватит, – вмешалась Оса, – так нельзя».

«А зачем ей врать, если на самом деле ничего не было?» – спросил Борд.

«Чтобы привлечь к себе внимание, – сказала мать, – она же ходит по кафе, напивается и рассказывает о своей тайне, это же отвратительно, какой позор! – Мать прищурилась и злобно уставилась на меня. – Значит, ты все помнишь, да? Раньше ты мне говорила, что ничего не помнишь».

«Помню», – ответила я.

Мать вскочила, намереваясь уйти, и завопила: «Ты бы никогда не достигла того, чего достигла, если бы не наша забота. А сколько тебе внимания уделялось! Твои сестры и брат тебе завидовали, потому что им внимания было меньше!»

«Да, – согласилась я, – почему ты так за меня переживала?»

«Я за тебя не переживала!» – огрызнулась она, но если что-то в этом помещении и было очевидно каждому, кроме аудитора, так это что мать всегда невероятно переживала за меня, когда я приходила домой поздно, мать билась в истерике. Матери приходилось непросто – знать, что случилось с твоей старшей дочерью, но не понимать, как поступить, потому что мать во всех смыслах находилась во власти отца, у матери было четверо детей, образования она так и не получила, своих денег у нее не было, что ей оставалось делать? «Я ходила к священнику», – сказала мне мать в тот раз, когда спрашивала меня, не делал ли отец со мной чего-нибудь странного, когда моя история еще могла пригодиться матери, когда мать еще надеялась развестись с отцом и выйти замуж за Рольфа Сандберга. Если бы моя история выплыла наружу в те времена, мать, разводясь, выглядела бы не предательницей, а спасительницей. «Когда я вернулась из Волды, ты вела себя так странно, – сказала она, – и я ходила к священнику». Но что можно рассказать священнику? Какими переживаниями поделишься не с родственником и не с другом, а со священником? Нет, вернувшись из Волды в дом, где мать оставила нас с Бордом вместе с отцом, и заметив, что я веду себя странно, мать не пошла делиться своими тревогами со священником. Не пошла мать и в полицию, совсем как я сама потом – я тоже не пошла в полицию с этим давно устаревшим делом. Вместо этого мать записала меня на уроки игры на фортепиано и на балет, куда она никогда не записывала моих сестер. Она наверняка надеялась таким образом излечить меня, неудивительно, что она так тревожилась. Еще в те времена, когда слово на букву «и» произносилось с пришепетыванием, все знали, что жизнь у детей, переживших то, что пережила я, часто бывает тяжелой. Они склонны вступать в беспорядочные половые связи, у них наблюдается тяга к алкоголю и наркотикам, этого мать и боялась. Как все сложится, когда я стану подростком? Вдруг я начну пить или спать с кем попало, забеременею в пятнадцать лет и подсяду на наркоту? Мать загрузила меня уроками игры на фортепиано и балетом – всем тем, чего моим сестрам удалось избежать. Мать не ходила к священнику – вместо этого она подарила мне повесть «Обидели ребенка» Тове Дитлевсен. Читать эту книгу я не стала, меня грызло отвращение, и я засунула ее подальше в шкаф. Мать неотрывно следила за мной, выискивала признаки, когда я возвращалась по вечерам домой, она принюхивалась, ждала, что от меня будет пахнуть табаком, силилась по запаху догадаться о катастрофе.

«Я не желаю в этом участвовать!» – выкрикивала мать в кабинете у аудитора, направляясь к двери. Астрид вскочила и бросилась за ней, она сказала, что не я одна страдала, ей тоже тяжело, она разрывается между двумя такими разными истинами, она оказалась между молотом и наковальней.

«А ты, – мать в ярости повернулась к Борду, – ты был во Франции и даже не приехал, не приехал меня навестить, твою старую мать, ты даже не обнял меня!» Мать надеялась, что ее станут навещать, что ее обнимут, на все то, что, вероятно, происходит в нормальных семьях, она была не в силах признать, что семья, к созданию которой приложила руку и она сама, нормальной не была, эта семья была ненормальной, искалеченной. «А какой отвратительный мейл ты написал отцу! – продоложала она. – Мерзкий и отвратительный мейл! Отец ведь собирался ответить тебе на эту грубость, он просто не успел – он умер!» Мать повернулась к аудитору и спросила, можно ли аннулировать завещание.

«Можно я аннулирую завещание?»

Вот так она выпустила кота из мешка.

Мать с отцом думали нас купить, купить меня, и поэтому три года назад на Рождество нас известили о завещании, о том, что все получат равные доли, и только дачи будут распределены иначе. Это сделали, чтобы заткнуть мне рот, чтобы я взяла деньги и проглотила эту неприятную историю, но не получилось, молчать я не пожелала, так что смысл завещания терялся. «Можно мы аннулируем завещание?» – спросила мать аудитора, но та, побледнев, ответила, что нет, аннулировать не получится. Позже я неоднократно вспоминала, как жестоко мать тогда обманулась. На столе лежало завещание, где было написано, что имущество распределяется равным образом между четверыми детьми, и что завещание должно быть исполнено. Целью этого завещания было купить наше с Бордом молчание, чтобы мы не болтали и вели себя ласково и тихо, но мы повели себя иначе, их план провалился, их деньги не пригодились, и ничего поделать с этим они не могли, а сейчас было уже слишком поздно.

«Ты меня разочаровала», – прошипела мне мать, направляясь к двери.

«Знаешь, о чем я думаю, когда вспоминаю отца? – спросил Борд и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Мне было девять, мы с ним рыбачили на Хардангервидде, мне захотелось домой, я развернулся и пошел прочь. Отец нагнал меня, схватил палку и отлупил. Это – мое самое сильное воспоминание об отце.

«Он просто боялся, что ты заблудишься!» – завопила мать. Значит, эту историю она уже слышала, значит, Борд рассказывал ее матери. Или им обоим.

«Ты бы тоже так поступил, – выкрикнула мать, – ты же сам сказал, что, будь на твоем месте твой ребенок, ты поступил бы как отец!»

«Что-о?» – переспросил Борд.

«Ты сам так сказал», – повторила мать.

«Нет», – возразил Борд.

«Да! Сказал! – Мать снова повернулась ко мне: – Ты меня очень, очень разочаровала!»

«А ты разочаровала меня уже давно, и с этим разочарованием я живу много лет», – ответила я. Мать стояла возле двери, взявшись за ручку. Астрид с Осой поднялись и готовы были последовать за матерью.

«Ты хочешь, чтобы мы действовали по твоему сценарию, но мы не обязаны тебе верить», – сказала Оса. Сейчас – «сценарий», на похоронах – еще одно театральное словечко, «режиссер». Наверное, вспомнила те времена, когда я в детстве придумывала сценарии для моего театрального кружка, где играла и Оса тоже, да, она играла в пьесах, которые ставила ее старшая сестра. Наверное, она уже тогда меня ненавидела. Я сказала, что прекрасно это понимаю, но не хочу, чтобы моя история была забыта. Они стояли возле двери, уже надев перчатки и шапки, и готовы были покинуть кабинет, и Оса заявила, что эта встреча лишний раз доказала: дачи на Валэре не могут оставаться в общем пользовании у нас четверых. Она не желает делить дачу ни с кем из нас, – она выпалила все это, после чего они втроем вышли, а мы с Бордом остались наедине с аудитором.

Мы немного посидели молча, а затем аудитор призналась, что такого не ожидала.

«Если бы вас здесь не было, – сказал Борд, – они не позволили бы Бергльот дочитать до конца».

Тут он был прав. Если бы здесь не было аудитора, они бы сбжали прежде, чем я дочитала.

Я чувствовала себя совершенно измочаленной. Ноги дрожали. Мы сидели у аудитора, и она расспрашивала нас о семье и других подробностях, но говорить я не могла, из меня словно выпустили воздух. Говорил Борд – он рассказал о наших отношениях с родными, о том, как мы относились к ним в детстве. Аудитор слушала и сочувственно кивала, но наняла ее мать, и аудитор сказала, что в возрасте восьмидесяти лет стать вдовой непросто, – и это правда, аудитор права, когда тебе восемьдесят, вдовство дается нелегко. Мы просидели там еще полчаса и попрощались. Интересно, вошли эти полчаса в счет, который аудитор выставила матери?

Мы вышли и вместе добрели до машины Борда. Борд сказал, что довезет меня, куда нужно. Мне нужно было в индийский ресторан, меня ждала Эбба, но я сказала, что лучше прогуляюсь, мне хотелось проветриться.

Клара нашла датское издательство, которое согласилось опубликовать книгу об Антоне Виндскеве. «Клара – как пробка, – говорил Антон, – чем глубже ты ее толкаешь, тем дальше она потом выстрелит. Клара – как пальма в песчаную бурю, – сказал он, – она пригибается к земле, но когда буря утихает, пальма вновь распрямляется». Свою победу Клара праздновала в баре «Гонконг» в районе Нюхавн, а возвращалась домой по набережной, вдоль канала, и увидела тонущего мужчину. Она нагнулась и, ухватив, его за воротник пальто, принялась звать на помощь. Бедолага, в мокром пальто и тяжелых сапогах, весил под сотню килограммов, Клара едва удерживала его, она звала на помощь, на набережной собрались зеваки, но они лишь наблюдали, словно в кино. «Помогите! – кричала Клара, – я его не удержу!» Но публика собралась подвыпившая, и им явно казалось, что они в кино. «Помогите! – надрывалась Клара. – Я его не удержу или сама свалюсь в воду, держите меня за ноги, а иначе он утонет, иначе мы утонем!» – кричала она, а потом приехала «Скорая помощь» и спасатели, и двое водолазов вытащили утопающего и привели его в чувство.

Она позвонила мне посреди ночи. «Почему все вокруг хотят покончить с собой? Мне эти самоубийцы осточертели! Я больше не могу всех спасать, у меня нет сил!»

Соображала я плохо, но индийский ресторан отыскала, хотя действовала словно мой автопилот был неисправен, хотя сердце колотилось, хотя ребра ломило. Я сглотнула. Во рту пересохло, хотелось пить, но при этом меня тошнило, и сама мысль о питье была невыносима. Разумеется, психологически встреча с аудитором не могла пройти для меня без последствий, но удивительно, что тело будто бы реагировало по-своему, не подчиняясь разуму, который желал того, что произошло. Ведь это я сама желала того, что произошло. Вовремя прийти я не успела, я опаздывала, встреча продлилась дольше, чем я ожидала, мне нужно было поговорить с кем-нибудь, поговорить с Эббой. Наконец я отыскала ресторан. Эбба уже сидела внутри с бутылкой колы лайт, я заказала пива, попросила принести его побыстрее и жадно глотнула. «Это было ужасно», – сказала я. Мне позвонила Тале. «Это было ужасно, – сказала я, – они мне едва в горло не вцепились. Я даже до второго абзаца не дошла, а мать уже порывалась уйти. Борд спросил, зачем мне все это выдумывать, а мать прошипела, что я это делаю, чтобы привлечь к себе внимание, она и впрямь шипела. Но сейчас со мной рядом Эбба, я тебе попозже перезвоню», – сказала я. Я пересказала все то же самое Эббе. «Это было ужасно», – повторяла я. Я допила пиво и заказала еду, но есть не стала, а взяла еще пива. «Я много пить не буду», – пообещала я. «Ты побереги себя», – сказала Эбба. Наверное, выглядела я еще более измученной, чем чувствовала себя, хотя я и чувствовала себя измученной. Ну а чего я ждала? Да нет, я как раз ничего и не ждала, я специально старалась не думать о последствиях, о том, как они отреагируют. Позвонил Ларс, и я снова сказала, что все было ужасно, что я еще до второго абзаца не дошла, как мать уже устремилась к выходу, «но я тебе попозже перезвоню, я сейчас с Эббой». Бедная Эбба сидела вместе со своей измученной матерью, не зная, как той помочь, находясь в плену у материнской судьбы, с которой она не знала как поступить, которая со всей неизбежностью вплелась в ее собственную судьбу. Эбба пила колу-лайт, а ее мать пила пиво и говорила по телефону, потому что потом позвонил еще и Сёрен. «Это было ужасно», – сказала я. «Ты прочитала то, что написала?» – спросил он. «Да, – ответила я, – я посоветовалась с Бордом, и тот одобрил». – «Хорошо, что ты сначала посоветовалась с Бордом», – сказал Сёрен. «Но мы сейчас с Эббой», – заторопилась я. Эбба попросила меня рассказать все сначала, и я попыталась начать сначала, попросила третий стакан пива и сразу же счет, чтобы и официант, и Эбба поняли – я ограничусь тремя стаканами пива. Затем мне пришла эсэмэска от Борда. «Спасибо за нападение, – писал он, – обнимаю. Брат». Я показала эсэмэску Эббе, и дочь осторожно кивнула, бедная моя маленькая ни в чем не виноватая Эбба. «И тебе спасибо, – ответила я, – обнимаю. Сестра». А потом мы вышли оттуда, и Эбба взяла меня под локоть. «Давай теперь забудем всех твоих родственников», – сказала она, желая поддержать меня, свою мать, чья судьба вплелась в ее собственную. «Давай», – согласилась я. Эбба спросила, смогу ли провести остаток вечера в одиночестве, и предложила переночевать у нее. Добрая Эбба, она тревожилась за свою мать, совсем как Астрид и Оса тревожились за свою. «Все в порядке, – успокоила я ее, – я никуда не пойду. Я останусь дома. Ну, разве что немного вина выпью, а потом лягу спать.

Я поехала прямиком домой, прямее не бывает, сначала на электричке, затем на автобусе. Позвонила Карен – она спросила, как все прошло, и я еще раз повторила уже сказанное, что все было ужасно, я все никак не могла насытиться этими словами – «все было ужасно», точно они помогли бы мне. Карен посчитала, что вопросы Борд задавал как нельзя более уместные. Если не сейчас, то когда? Зачем ей врать, если на самом деле ничего не было? «Действительно, зачем тебе выдумывать, если это неправда? – спросила Карен. – Ты не из таких, кто рассказывает всякие небылицы». Да, я не из таких. За эти годы мои подружки наверняка успели все обсудить и, к счастью, пришли к выводу, что моя история правдива. Отлично. Да и неудивительно, что они все обсудили, – не стоит верить всему, что люди рассказывают о своем детстве.

Выйдя из электрички, я зашла в привокзальное кафе и, дожидаясь автобуса, выпила бокал вина. Я позвонила Кларе. «Это было ужасно», – сказала я. Она так и думала. «Представляю. Я ничего хорошего и не ждала», – сказала она. И я так обрадовалась, что однажды Кларе довелось лично познакомиться с моей матерью – тогда, на Валэре, когда мать спросила, не накормила ли я Тале с подружками экстази. Так что у Клары имелись все основания представлять нашу встречу такой, какой она и была.

«На самом деле мне хотелось разжать руки», – призналась Клара на следующий день после того, как она вытащила из канала в Нюхавне утопающего. Ее охватило злое желание отпустить этого глупого тяжеленного мужика и наблюдать, как он уходит на дно. Как в стихотворении Тове Дитлевсен про девочку, которую тянет схватить большую прекрасную вазу, ту самую, что ей запрещено трогать, поднять ее – такую большую, тяжелую и дорогую – и потому что вазу трогать не разрешено, потому что девочке хочется сделать что-то дерзкое и безумное, девочка поднимает вазу и на несколько вечных мгновений замирает, ощущая тяжесть вазы, ох, какая же она тяжелая, ох, какая же она большая, а девочка такая маленькая, и разбить вазу так ужасно и так чудесно, и девочка слышит чей-то голос: «Сейчас, когда ты одна дома, сделай что-нибудь непозволительное!» И девочка разжимает пальцы, и мир тотчас же наполняется злом, радость исчезает, и пол усыпают тысячи осколков, которые больше никогда не склеить, а добрые ангелы отворачиваются и плачут.

Но что, если мир уже давно стал местом злым и безрадостным и девочке нужно было разбить вазу, чтобы просто почувствовать это?

«Однажды я разожму руку», – сказала Клара.

Прежде чем порвать отношения окончательно, я какое-то время, ради моих же детей, пыталась общаться с родными, пусть и как можно реже. Мне казалось, что так я обойдусь малой кровью, что тогда мать не станет давить на меня, не станет угрожать самоубийством, не станет укорять меня: «Где же твое сердце?» Мать прекратит заваливать меня письмами с перечеслением всех тех благодеяний, которыми они с отцом осыпали меня все эти годы. Мне с детьми и другом будет намного проще прийти на торжество по случаю чьего-нибудь шестидесятилетия и продержаться там с часок, а уж если я сорвусь, то после праздника. Тогда давить на меня будут меньше, и мать перестанет грозить по телефону самоубийством, главное, чтобы со стороны все выглядело пристойно, достаточно пристойно, чтобы на вопросы со стороны мать могла бы ответить: «Бергльот пишет докторскую диссертацию о немецком театре. Бергльот ездила в Берлин». В тот период мать как-то позвонила и сказала, что мне непременно нужна машина, что отец хочет купить мне машину. Я немного подумала, поблагодарила и согласилась, потому что машина мне и правда была нужна, а еще с машиной проще жить, когда у тебя дети. Я решила, что эта машина – что-то вроде извинений со стороны отца. Или мне хотелось так думать, потому что машина мне не помешала бы, а отец не стал бы дарить машину человеку, который несправедливо обвиняет его в насилии. Я приняла в дар машину и сочла, что отец признал себя виновным и просит о прощении. Спустя несколько месяцев, на сорокалетие Осы, куда я поехала, потому что отец с матерью туда не собирались, поздно вечером, когда все уже были навеселе, когда я сама выпила лишнего и Астрид тоже перебрала, Астрид рассказала, как однажды отец спросил их всех – моих сестер и брата, – верят ли они тому, что я болтаю о нем. «Бергльот говорит, что я насильник. Вы этому верите?» Астрид не сказала, что мои сестры и брат на это ответили, но я предполагаю, что их ответом было «нет». Они стояли в просторной прихожей на Бротевейен, готовясь попрощаться после воскресного ужина, и отец с серьезной миной спросил, верят ли они в те ужасные сплетни, которые я распускаю. Ответить утвердительно они не могли, им пришлось сказать «нет», и, ответив так, они приняли его сторону, они отступились от меня. Отец принудил моих сестер и брата к отступничеству. Значит, машина – это не просьба о прощении, а очередная хитрость. Пошатываясь, я вышла из ресторана и побрела по лесу. Дожидаться заказанного для гостей автобуса я не стала, не желала сидеть в одном автобусе с теми, кто ответил «нет» на вопрос отца, верят ли они мне. Я ненавидела отца, подарившего мне машину, и себя, которая раскланивалась и благодарила за машину, себя, которая по своей глупости полагала, будто машина – это мольба о прощении, в то самое время, когда отец за моей спиной заставил моих сестер и брата предать меня. Я ненавидела себя за то, что приняла в подарок эту машину, за то, что пыталась простить отца, полагая, будто этим подарком он просит простить его, хотя на самом деле все это были вранье и уловки. На лесных тропинках, в утреннем тумане я заплутала и домой добралась лишь под утро, совершенно потерянная, разбитая, раздавленная, придавленная и сломленная. Позвонив матери, я пересказала ей слова Астрид. Неужто отец и впрямь задает моим сестрам и брату такие жуткие вопросы за моей спиной? В ответ мать назвала меня ханжой. Сказала, что ханжи испортили ей жизнь и что люди – это просто-напросто животные. «Бергльот, люди – это животные». Если же я считаю иначе, то виной этому моя наивность. Наивная ханжа, я не понимаю, что люди – это животные, движимые инстинктами, наивная святоша, я все пережевывала прошлое и никак не могла забыть о сущих пустяках – подумаешь, отец слегка полапал меня. А потом мать произнесла слова, очень похожие на отцовские: «Ты бы знала, что мне пришлось пережить на американском корабле». Когда мать с отцом только поженились, они накопили денег на морской круиз до Америки. Я положила трубку. Зачем я ей вообще позвонила? На что я надеялась, позвонив матери?

Я полетела в Сан-Себастьян – хотела уехать из страны, убраться подальше отсюда, но все мое осталось со мной, хоть я и уехала, тело ломило, я мучилась, и я сделала то, чего никогда прежде не делала – позвонила матери из Сан-Себастьяна и обрушила на ее голову всю свою ярость. Я позвонила и накричала на мать, не оставила сообщение на автоответчике, не написала эсэмэску, я набрала номер, мать взяла трубку, и я накричала на мать, впервые в жизни я орала на мать, орала, что меня тошнит от нее, тошнит от ее безответственности, что она считает случившееся со мной пустяком, меня тошнит от того, что она рассказывает о себе и путешествии в Америку вместо того, чтобы выслушать, что расскажу ей я, ее собственная дочь. А когда она порывалась мне ответить, я заорала, чтобы она заткнулась, сейчас она обязана меня выслушать, я кричала, что чувствую себя главным героем фильма «Торжество», которого семья привязала к дереву в лесу, чтобы не слушать. Я кричала так, как никогда не кричала ни на кого прежде и как никогда не кричала ни на кого потом, кричала, что меня тошнит от ее едких увещеваний, а прооравшись, я бросила трубку и выключила телефон. Чуть позже я позвонила Кларе. Шагая вдоль набережной в Сан-Себастьяне, я рассказывала ей о приступе ярости, ставшем неожиданным и для меня самой. Сейчас, когда он утих, внутри у меня образовалась пустота. Ослабевшая, измученная, дрожащая и маленькая, я опустилась на скамейку на набережной в Сан-Себастьяне. Я нуждалась в утешении. «Я больше не могу, – всхлипывала я, – что мне делать? Я умираю». – «А вот и нет, – возразила Клара, – ничего подобного, – сказала она, – ты сильная. Просто тебе надо признать, что ты не в гостях, а на войне. И речь идет о жизни и смерти. Ты не мирные преговоры ведешь, а борешься за жизнь и свою поруганную честь». Пора мне забыть о надежде на то, что моя мать сможет меня понять. Пора мне прекратить надеяться, что моя мать меня примет. И мне нельзя ничего принимать от отца и матери в обмен на молчание о случившемся. Отец и мать предпочтут увидеть меня мертвой, чем пойдут мне навстречу, они пожертвовали мною ради своей репутации. «Такова война», – сказала она. И мне придется стать воином. Я должна считать себя не жертвой, а воином, хитрым и расчетливым, и не перемирие должно быть моей целью, а война. И пока Клара говорила, ко мне пришло понимание, и оно будто изменило меня. Я поняла, что не мирные переговоры веду, а воюю, что я не миротворец, а солдат. И мое тело постепенно превратилось в тело солдата. Я поднялась со скамейки на набережной Сан-Себастьяна, куда я опустилась плачущая и раздавленная. Я подняла голову и превратила свою скорбную, печальную сущность жертвы в тело воина. Ноги больше не дрожали, я стояла уверенно, грудь будто покрылась панцирем, мягкость и слабость исчезли. Теперь я шагала шире, быстро и целеустремленно я шагала по набережной Сан-Себастьяна, я знала, куда иду, и взмахивала свободной рукой, будто желая ударить в ответ, будто сжимая оружие, будто я сама была оружием. «Хотите войны? Будет вам война!» – думала я. «Я готова, – думала я перед сном, выключив телефон, – я уже точу оружие», – шептала я в темноте, и в теле воина мне было лучше, чем в теле плачущего ребенка, заслуживающего лишь жалости и готового приползти обратно на коленях, страдающего и несчастного. Я превратилась в воина, и теперь они увидят, из чего сделана их дочь, узнают вкус моей силы. Я не боюсь тебя, мать, я не боюсь тебя, отец, я готова к битве!

Пятое января, утро. Темнота, морось, туман. Я лежала под одеялом и не хотела вставать, я чувствовала себя разбитой, словно вернулась с войны. Ларс так и говорил, когда я звонила ему накануне вечером, когда я сказала, что чувствую себя разбитой, – он ответил, что я знала – я отправляюсь на войну, а на войне тебя бьют. Так оно и было, такова обратная сторона войны. Сперва – возбуждение и желание защитить то, во что веришь, а потом – истощение и усталость. Я вернулась с войны, уставшая и до предела измученная, я улеглась в кровать и пила вино, пока не уснула, а проснулась пятого января с тяжелой головой, и за окном повисли морось и тьма. Едва высунув из-под одеяла нос, я поняла, что в доме холодно, вставать не было сил, лежать тоже, тишина была невыносимой, но и звуков я не выдержала бы. Мне надо поговорить с Кларой. Я включила телефон – вечером я его выключила, чтобы не звонить никому и чтобы мне никто не звонил, когда я настолько выбита из колеи. Я набрала ПИН-код, но на экране появилось сообщение, что он неправильный, набрала заново – опять неправильный, да что же это, код правильный, я не сомневалась, я ввела его в третий раз, и на экране появилось сообщение, что телефон заблокирован и блокировка будет снята только через час. Но мне же надо поговорить с Кларой! Я вдруг вспомнила, что Сёрен недавно поменял тариф на моем телефоне и купил мне новую сим-карту, но я напилась и в самый ответственный момент совершенно позабыла об этом, а вспомнила только теперь. Что же мне делать? Телефон был заблокирован, он не работал, как раз тогда, когда он нужен мне сильнее всего, вот оно – наказание за то, что я совершила, за то, что заставила мать с глазами, полными страха, как у обреченного на заклание животного, метаться по кабинету аудитора. Бедная мать. Я открыла лэптоп. Почти двенадцать часов, а на моих часах всего десять, они опять остановились, у меня все выходит из строя. Я написала Сёрену мейл – спросила, как поступить с телефоном, и Сёрен ответил, чтобы я дошла до киоска мобильного оператора. Я оделась. Я спряталась в одежду. Верному гулять в такой дождь не хотелось, но я жестоко потащила его на улицу, мне казалось, будто я пошатываюсь, я уже в течение полутора суток не ела. Надо зайти в магазин за продуктами. Дождь лил, капли хлестали нас, Верный ненавидел такую погоду, но я безжалостно тянула собаку по лужам. Проезжающие мимо машины окатывали нас грязью, дождевик не помогал. С нас капало, с хвоста у Верного капало, я прошла мимо магазина, у меня не было сил видеть других людей, не было сил выбирать продукты, голода я не чувствовала. Пока мы шли, дождь превратился в снег, под ногами образовалась снежная жижа, перед магазином часовщика я привязала собаку, заскочила внутрь и, сдав в ремонт часы, пошла дальше, в пункт мобильной связи. Верного я снова привязала снаружи – с собаками внутрь не пускали.

Огорченно глядя на меня, Верный, бедняга, дрожал под дождем. Я сказала, что постараюсь побыстрее, вбежала внутрь, но там была электронная очередь, и мне пришлось ждать, хотя ждать я не могла. Я ждала, я старалась изо всех сил, я ждала целую вечность, но никто не торопился мне помочь, спустя вечность пришла моя очередь, и сотрудник сказал, что надо подождать еще, что помочь мне они смогут лишь через час, а до этого телефон не разблокируешь. «Тогда я куплю новый, – не отступала я, – главное, чтобы он сразу же заработал». Продавец заверил меня, что телефон сразу же заработает. Значит, мне пора купить новый телефон. Он принес мне телефон, пообещал, что тот тотчас же включится, и поспешно настроил его, понимая, что дело неотложное. Я заплатила, вышла на улицу, отвязала собаку и позвонила Кларе. Телефон действительно работал. Клара ответила, и я зашагала по снежной жиже домой, слушая голос Клары. Кларе не надо было ничего объяснять, она все и так поняла по моему голосу. «Зачем я вообще это сделала? – спросила я. – Я же знала, что они не пойдут мне навстречу. Чего я добивалась? Мне просто хотелось причинить им боль? Бросить вазу на пол?»

«Нет», – ответила Клара.

«Ты вполне могла бы сделать им намного больнее, если бы добивалась именно этого, – сказала она, – а ты еще их и пощадила. Ты высказала им то, чего они заслуживали. Или они хотели бесплатно заграбастать дачи, да еще и совершенно безнаказанно? Они много лет о тебя ноги вытирали. Твои родители всю жизнь баловали Астрид и Осу. Сестры получали намного больше, чем вы с Бордом, как деньгами, так и отношением, так неужто им это сойдет с рук и ты – вы – ни слова не скажете? Все эти годы они пятеро играли против тебя одной. Ты чувствовала себя так, будто они впятером играют против тебя одной, потому что ты не знала, каково приходится Борду. Сейчас их трое против вас двоих, и это нечто новенькое, к такому они готовы не были, но на их стороне по-прежнему перевес, и они цепляются друг за друга. Тебе нечего стыдиться. Ты правильно поступила. Ларс прав, ты вернулась с войны, и ты разбита, но через несколько дней ты оправишься от ран, а исцеление само по себе – процесс болезненный».

Я поехала к Ларсу. Он сказал, что предупреждал меня, говорил, что все может обернуться именно так, что я лишь сделаю себе же хуже. Мы решили не пить. На следующий день, шестого января, у меня были назначены встречи, поэтому шататься, как пятого января, нельзя. К вечеру Борд прислал мне сообщение: «Как настроение?» Хороший вопрос. Я ответила, что мать и сестры отлично умеют перекладывать ответственность на других, и у меня ощущение, будто это я виновата в том, что всем вокруг плохо, что этого можно было бы избежать, поведи я себя иначе, я написала, что мне так кажется. «Но деваться некуда», – написала я. В ответ Борд написал, что показал завещание адвокату, и тот подтвердил: в тексте дважды говорится о том, что имущество следует разделить на четыре равные доли, так что, если суммы взносов за дачи не будут пересмотрены и дело дойдет до суда, у нас есть все шансы выиграть. Вопрос лишь в том, как донести это до Астрид и Осы. Я сказала, что полностью полагаюсь на него и что ему следует действовать так, как он считает нужным. По голосу Борд наверняка понял, что я устала, он и сам устал. Мать и сестры – сказал Борд – тоже, вероятно, считают это все утомительным. «По-моему, им это все тоже тяжело». Неужто Астрид и Осе тоже тяжело? Неужто у них имеются еще какие-то чувства, кроме злости и обиды? Неужто они ощущают нечто, похожее на грусть, и эта грусть не связана со смертью отца?

Мы не пили, и заснула я не сразу. Я лежала, уткнувшись Ларсу в спину, и пыталась поговорить с отцом. «Где бы ты ни находился, если ты где-то существуешь, на этом мы закончим, – сказала я, – я тебя прощаю». Мне почудилось, будто он ответил: «Хорошо повоевала, Бергльот», но наверняка это была просто засевшая в голове цитата из фильма «Торжество».

В те времена, когда я еще не полностью порвала с родными, когда я поддерживала с ними отношения ради детей, чтобы мои дети общались с бабушкой и дедушкой, тетями и дядями, двоюродными братьями и сестрами, – в те времена мы с матерью иногда ходили куда-нибудь вместе – это мать приглашала меня. Мы встречались и шли в пекарню «Пекарь Хансен», а мать беспокойно ерзала на стуле, жевала жвачку и разговаривала коротко и отрывисто. Ей было не по себе – она тревожилась, что я скажу о слоне, упоминать которого нельзя. Она встречалась со мной, чтобы потом рассказать об всем остальным – друзьям и родственникам, – что мы с ней виделись, но на самом деле видеть меня ей не хотелось, и я замечала, что она боится. Мать боялась упомянуть о чем-то, что напомнит о слоне, например, какое-нибудь громкое дело о сексуальных домогательствах, поэтому сперва встречи наши проходили в тягостном молчании. Наверное, поэтому она говорила на самые невинные темы, о погоде, о Борде, сестрах и их семьях. Наши встречи были залогом внешней нормальности в глазах окружающих. И тем не менее я бы не удивилась, узнав, что она приходит в «Пекарь Хансен» в надежде на то, что все сложности вдруг испарятся, и огорчалась, увидев, что ошиблась. Посидев там с полчаса, мы прощались, и мать совала мне две тысячи крон наличными. Я благодарила и не отказывалась, деньги мне были нужны, да и что бы мать сказала, если бы я отказалась? Тогда все было бы еще хуже. А потом мы расходились, радостные, что все наконец закончилось.

Однажды во время такой встречи мать сказала: «Многие считают, что отец у тебя очень веселый».

Зачем она это сказала? Оправдать себя за то, что она не ушла от него? Значит, мать считала их брак ненормальным? Одно дело – это я, от меня легко отмахнуться, и я редко становилась темой для разговоров. Другое дело – то, что замечают родственники, друзья и знакомые, и то, чего они не могут не заметить, например, как отец, по возвращении матери на Бротевейен после интрижки с Рольфом Сандбергом, начал поднимать на нее руку. Они пили и ссорились, и однажды мать появилась с гипсом – она упала с лестницы. В другой раз под глазом у нее расцвел синяк – мать ударилась о дверь. Потом мать поскользнулась на льду и вышибла себе зуб. «Многие считают, что отец у тебя очень веселый», – сказала мать.

В следующий раз, когда мы встретились, мать сказала: «Отец так много знает».

Что мне оставалось ответить? Что тогда все в порядке – отец веселый и столько всего знает, а про остальное забудем?

Поговорить с матерью по-настоящему я не могла.

Из «Пекаря Хансена» мы выходили печальные, но и радостные оттого, что все закончилось.

Пятого вечером мы не пили, поэтому утро шестого января выдалось неплохим, небо было синим, встречи перед обедом прошли успешно. Может, вообще бросить пить? Может, мне как раз этого не хватает? В обед позвонила Тале. Накануне вечером она встречалась с подругой, у которой отношения с семьей тоже были непростые, с кем-то вроде моей Клары. Они с подружкой разговаривали и злились, поражаясь тому, как родственники, в свое время взявшие на себя обязанность организовывать семейные встречи и обьявившие себя главами семьи, потому что они взрослые и в их руках власть, теперь не желали передавать эту власть, не желали освободить своих детей и не обращали внимания на боль, которую причиняли другим. Тале с подружкой решили протестовать, хватит потакать и плыть, и придя домой, они написали родственникам мейлы. Тале отправила мейл Астрид и Осе, и то же самое письмо послала по почте моей матери, потому что электронной почты у той не было. Мне Тале тоже прислала этот текст, но поменять ничего уже было нельзя – мейлы своим теткам она отправила. Через минуту я уже читала письмо Тале.

Бабушке Инге, Астрид и Осе.

Недавно моя мама выступила в вашем присутствии со смелым признанием, однако ваше отношение к ее признаниям вынуждает меня рассказать, что я, как дочь своей матери и внучка Инги и Бьорнара, чувствую.

Я видела маму сломленной, насколько можно сломать человека, не доводя его до смерти. Лишь немногие в таком состоянии способны подняться и идти дальше. Я видела, как мучительно мама пытается ужиться с собственным прошлым. Я видела, как мама прячет свою боль, чтобы не заразить ею нас, детей. Я видела, как мама прячется – в алкоголе, в литературе, как сбегает от действительности, от воспоминаний. Я видела, что мама не может заснуть трезвой, что ночь пугает ее, что сон пугает ее, что она боится утратить контроль над собой. Я видела, как мама работает, работает, работает.

Я видела, как мама все время силится понять.

Я видела, как она говорит: прости, это я виновата, а не ты. Я хочу, чтобы вы избавили меня от позора подобно тому, как она жаждала, чтобы избавили и ее. Я видела, как мать бьется, старается, надеется и отчаивается.

Я видела бабушку с дедушкой и чувствую себя лгуньей. Я видела, как они делают вид, словно ничего не произошло, и сама вела себя так же. Я стыжусь себя.

Но я и понятия не имела, насколько глубокие корни пустила эта ложь и насколько далеко вы готовы зайти, чтобы сберечь ее. Сейчас я стала свидетельницей того, как вы всеми мыслимыми способами отрицаете прошлое, определившее всю мамину, а значит, и мою жизнь. Я стала свидетельницей того, как вы не воспринимаете эту историю всерьез. Это не укладывается у меня в голове и приводит в ярость. Эти чувства вызваны не только обидой за маму – вы отвергаете и мои чувства, мое прошлое: я видела, как она бьется, видела ее одиночество, ее раны, ее тоску и ее уязвимость.

Той, кто она сейчас, мама стала не благодаря вашей заботе и проведенному с вами детству. Это вопреки им мама стала таким прекрасным, сильным человеком. Вопреки насилию со стороны отца и вопреки матери, которая не желала ни во что вмешиваться. Отрицая очевидное, ты, Инга, стараешься снять с себя ответственность. Ты потеряла не только дочь – ты потеряла внуков и правнуков. Жаль.

Я заплакала. Читать это было жутко, но как хорошо, когда тебя видят. Смотреться в зеркало, которое не врет, больно, но как хорошо, что Тале так четко видит меня. Покалеченный калечит и других, избежать этого нелегко. «Ты бы знала, что довелось пережить в детстве мне самому», – сказал отец.

Я позвонила Тале и поблагодарила ее. По моему голосу она поняла, что я растрогалась, и сказала, что написала это не потому, что добрая, а потому что все это вывело ее из себя, и к тому же она ничем не жертвовала и не рисковала, потому что живет в Стокгольме и родственники на Бротевейен ей без надобности, так что им Тале взять нечем. Она действовала из политических соображений, сказала Тале, ведь если все вокруг будут вести себя как наши родные, и это сойдет им с рук, во что превратится мир? Она вовсе не добивается от меня благодарности, однако я чувствовала признательность.

Однажды, в те времена, когда ради моих маленьких детей я еще сохраняла отношения с родными – хотела, чтобы дети общались с родственниками, – мать позвонила мне с известием, что Рольф Сандберг уходит на пенсию, это он сам ей сказал. Рольф Сандберг уходит на пенсию и освобождает кабинет, где у него хранится вся их с матерью переписка. Забрать ее с собой домой он не может, и матери хранить эти письма в доме на Бротевейн тоже нельзя. Мать спросила, не заберу ли я письма себе, я же занимаюсь театром, возможно, мне такие материалы пригодятся? Может, они вдохновят меня на написание пьесы? А пока не положу ли я их письма куда-нибудь в подвал моего дома?

Если бы это произошло до того, как я вспомнила свое прошлое, то я, наверное, согласилась бы, потому что прежде я старалась угодить матери, старалась исполнять ее просьбы, потому что, даже хотя я и старалась держаться подальше, а она бывала назойливой, я зависела от нее, так как, кроме нее, у меня никого не было. Случись это до моего озарения, я бы наверняка согласилась, и мать привезла бы всю свою страстную переписку с Сандбергом ко мне домой, наверняка показала бы несколько особенно лиричных писем и зачитала бы что-нибудь, а я слушала бы, мне было бы не по себе, но я не перебивала бы ее. Когда-то я тонула в том, что принадлежит матери, и не видела различия между моим и ее.

У меня было такое детство, какое досталось, и сначала я не задавала вопросов о жизни матери, в которой я утонула, потому что отца у меня не было. Все материнское было для меня нормой, ничего другого я не знала и не представляла, что такое нормальность. То, что подсовывали мне как нормальность, было на самом деле уродством, уродством, выросшим из уныния и печали, однако об этом я не подозревала.

Астрид ответила Тале очень быстро. Тале сказала, почти сразу же. Вовсе не удивительно, писала Астрид, что Тале тяжело. Им с Осой тоже тяжело, но особенно нелегко пришось сейчас матери и Бергльот. То есть мне. Она, Астрид, размышляла и размышляла. Она больше двадцати лет размышляла и ломала голову. И она прекрасно понимает, как Бергльот тяжело, что она, Астрид, не приняла ничьей стороны, но если бы она и сделала это, то мучилась бы сомнениями. Она считает, что настало время для примирения. В конце она интересовалась, отправила ли Тале это же письмо нашей матери. Когда Тале ответила, что да, она отправила его по почте, Астрид спросила, можно ли она заберет его из ящика в доме матери. Она боится, что мать этого не выдержит. Тале ответила, что они могут поступать, как им заблагорассудится, и что она не хочет брать на себя ответственность за самоубийство.

Однако позже в тот же день, шестого января, посоветовавшись со своей Кларой, Тале пришла домой и написала гневный мейл Астрид – Тале отправила его, не перечитывая и не исправляя, – где написала, что она не собиралась выставлять себя страдающей жертвой, в этом деле жертва не она, но и не Астрид. «Но и не ты, Астрид!»

Тале написала, что говорит как свидетель, что свидетель им, безусловно, необходим, что, когда Астрид утверждает, что все страдали, это смешно, потому что Инга сама виновата в собственных страданиях, и вместо пустой заботы Астрид могла бы повлиять на Ингу, поговорить с ней, потому что от Астрид Инга не отвернулась бы. «Но истина в том, что чью-то сторону ты приняла, – писала Тале, – ты выбрала свою мать и пожертвовала сестрой, и уму непостижимо, что ты не в состоянии это по крайней мере признать».

На этот сердитый мейл ответа она не получила. Совсем как я – на мои сердитые мейлы Астрид тоже не отвечала. Гнев – это плохо. Астрид не позволит втягивать себя в чужой гнев. Астрид поступит цивилизованно и достойно и не станет раздувать конфликт, как обычно бывает с людьми в гневе. Астрид будет добиваться примирения и действовать миролюбиво и разумно, возможно, она даже презирала тех, кто поддается гневу, кто не в силах себя обуздать, кем управляет настолько нецивилизванное чувство, как агрессия. Возможно, Астрид собиралась продолжить разговор, когда мы успокоимся.

«Настало время помириться», – написала Астрид. Эти слова уже сами по себе были шагом к примирению. И все казалось таким простым, будто для этого достаточно собраться и захотеть.

Философ Арне Юхан Ветлесен сказал, что у миротворческих процессов и всяческих комиссий по установлению истины, возникающих по окончании войн, имеется один недостаток: от жертв они, как правило, требуют столько же, сколько от палачей, и это несправедливо.

Я часто вспоминала эти слова, думая, что процесс примирения в нашей семье потребует от меня больше усилий, чем от отца, матери и сестер, и в этом кроется несправедливость. Ко всему прочему члены комиссий по установлению истины, образуемых после войны, не расходятся во мнениях в отношении того, кого считать жертвой, а кого – палачом. А как можно достигнуть примирения, если не согласен даже в этом?

Кроме того, если Астрид говорит всерьез, если она и впрямь хочет помириться, то вполне может начать с того, чтобы передать дачи на Валэре во владение всем нам?

Однажды, когда мы посмотрели фильм «Мужья и жены» Вуди Аллена, Бу сказал: «А ты заметила, что у него многие основные женские персонажи, особенно те, кого играет Миа Фэрроу, отличаются повышенной заботливостью и склонны жертвовать собой? И те героини Вуди Аллена, которые, судя по всему, хотят добра, улаживают конфликты, никогда не повышают голос, те, кто мягко уговаривает, когда другие злятся и орут друг на друга, женщины, которые, как кажется, думают не о себе, а о других, которым сложно противоречить, потому что они такие добрые и отзывчивые, – так вот эти женщины, как правило, добиваются цели. Они получают то, чего хотят. Их желания удивительным образом исполняются. Их власть проявляется эффективно и типично по-женски, она притворяется заботой».

«А замечала ли ты сама, – спросила я себя, – что ты используешь размышления и выводы Бу ради твоей собственной выгоды?»

Борд сообщил матери, Астрид и Осе, что, по словам адвоката, если суммы взносов за дачи не будут пересмотрены, завещание считается не исполненным. Они втроем тоже переговорили с адвокатом, и их адвокат не согласился с адвокатом Борда и сказал, сославшись на параграфы в законодательстве, что в случае судебной тяжбы мы с Бордом едва ли выиграем. Я этого не понимала, да и не пыталась понять, однако отметила последний абзац в выкладках их адвоката. Там было написано, что никто не вправе помешать нам обратиться в суд, но для нашей матери это создаст дополнительную нагрузку и воспрепятствует «сотрудничеству, которое, согласно пожеланию усопшего, должно осуществляться наследниками для урегулирования деятельности компаний». А ссоры в семье не утихнут, никакое сотрудничество невозможно.

Мать, Астрид и Оса явно не объяснили адвокату, почему просьба Борда передать дачи во владение всем четверым была грубо отвергнута и почему я рассорилась с родными.

Позвонила Карен. Она получила сообщение от Астрид – та хотела переговорить с ней, и речь наверняка пойдет обо мне, потому что других общих тем у них не было. Я рассказала о мейле Тале и предположила, что Астрид наверняка боится, что я выброшусь из окна или лягу под поезд. Хотя, может, она просто притворялась обеспокоенной и хотела продемонтрировать это, а на самом деле втайне надеялась, что я выброшусь из окна или лягу под поезд. Возможно, все на Бротевейен надеялись, что я выброшусь из окна или лягу под поезд. Они боялись меня, боялись, что мне стукнет в голову рассказать или написать о чем-то, и успокоятся только после моей смерти. Им хочется спокойствия, и желание это вполне естественное и человеческое.

Поговорив с Астрид, Карен рассказала мне потом, что Астрид, похоже, и впрямь тревожилась. Может, она меня по-своему любит? Может, она и впрямь пыталась – раз или два, оставшись с матерью наедине, – может, она и впрямь опасливо спрашивала: а ты уверена, что на самом деле ничего не было?..

А мать в ответ вспылила и набросилась на нее, совсем как четвертого января у аудитора, и осыпала упреками: «Что ты такое несешь? Ты на что намекаешь? Неужели ты подозреваешь отца в таких ужасных поступках?!»

Астрид, наверное, пришлось непросто. Матери тоже пришлось непросто. Сколько же было поставлено на кон, если мать готова была тотчас же перейти в нападение, если она не только защищалась, как у аудитора, но и ни единого раза за последние двадцать три года не обратилась ко мне с очевидной просьбой: расскажи мне, что, по-твоему, с тобой произошло. Нет, вместо этого мать паниковала и инстинктивно нападала. Значит, вся ее жизнь держалась на этой лжи, и отнять у человека ложь – значит одновременно отнять и счастье? Но нет, для матери это была не ложь, потому что она сама в это не верила, она все знала, но как выглядела бы ее жизнь, если мою историю все узнают и поверят ей? Вот этого-то она и боялась.

Бедная мать – столько лет страшилась она, что то, о чем нельзя упоминать, утянет меня на дно. Но этого не произошло, со мной все было в порядке, и ее страх, что я погибну, уступил место другому страху – что то, о чем нельзя упоминать, выплывет наружу, что я вспомню собственное прошлое. А потом в ее жизни наступил момент, когда знание о моем прошлом стало выгодным – это случилось, когда в ней пылала страсть к Рольфу Сандбергу. Тогда ей захотелось развестись с отцом и переехать к Сандбергу, и тогда она спросила меня: «Не делал ли отец с тобой чего-нибудь странного, когда ты была маленькой?»

О чем она толкует, я не поняла. Мы сидели в столовой в педучилище, куда поступила мать, и мне так отчетливо все запомнилось: о чем это она? И почему ее слова будто обожгли меня? «Нет», – ответила я.

А потом у матери и Рольфа Сандберга что-то разладилось, мать вернулась к отцу – а что ей оставалось делать? – и снова начала бояться, что то, о чем нельзя упоминать, выплывет наружу, что я вспомню собственное прошлое, потому что тогда получается, что она живет с преступником. К тому же теперь она еще и боялась, что сама посеяла во мне зерно сомнения своим вопросом – не делал ли отец с тобой чего-нибудь странного, когда ты была маленькой?

Мать боялась, вечно боялась. Вытягивали хвост – застревал нос.

А потом я вышла замуж, родила детей, и материнский страх, отцовский страх отступили, им казалось, опасность миновала, а затем моей старшей дочери исполнилось пять лет, я начала подозревать, что ее отец прокрадывается по ночам к ней в детскую, я влюбилась в женатого мужчину и развелась и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. И вот однажды на рождественском ужине я сказала, что, наверное, пора мне обратиться к психологу, когда отец, голосом, которого боялись все в семье, особенно мать, отрезал: «Никаких психологов!» Мне так отчетливо это запомнилось: о чем это он? И почему его слова будто обожгли меня?

Я принялась писать одноактную пьесу о любви, меня начали преследовать странные приступы боли, и я проверила, что именно я успела написать перед приступами. «Он трогал меня как врач, он трогал меня как отец». Это обрушилось на меня лавиной, поразило меня, подобно инфаркту, накрыло меня, словно обморк. Я все поняла, и все встало на свои места, это было жутко и невыносимо, мне казалось, что я умираю, но я не умерла, в какой-то степени мне удалось вынести это, потому что человек так удачно устроен, что забытое, ужасное и невыносимое всплывает как раз в тот момент, когда ты готов к нему. Придя в сознание, я позвонила Астрид, голова кружилась, мир распадался на куски, и я позвонила матери, руки тряслись, и мир распадался на куски, мать приехала ко мне и увидела, что я лежу на полу в судорогах, и сказала: «Теперь я понимаю, что нельзя молчать о подобных вещах». Она поговорила с отцом, и они уехали на дачу, на Валэр, и отец сорвался, и запил, и спросил мать: «А если я скажу, что действительно это сделал – что тогда?»

И мать ответила – об этом мать рассказала, позвонив мне на следующее утро, по ее словам, она ответила ему так: «Тогда ты мне больше не муж». Мать позвонила мне, чтобы продемонстрировать свою принципиальность: нет, она не из тех женщин, кто будет терпеть рядом мужчину, творившего такие ужасные вещи, хотя на самом деле она всю жизнь терпела рядом такого мужчину и о том, что он творил, ей было известно. На даче отец напивался, и плакал, и спрашивал: «А если я действительно это сделал – что тогда?» Отец был пьян и готов к серьезному, решающему разговору, и мать ответила, что тогда он ей больше не муж. Предложение поговорить серьезно и честно мать отклонила. Должно быть, мать в ужасе представляла себе последствия, к которым могло привести для нее подобное признание. Как же ей поступить, если отец сознается? «Тогда ты мне больше не муж!» – и отец осекся. Они продолжали жить вместе, оставив кризис позади, возможно, они вообще никогда впоследствии не упоминали об этом, потому что сказать тут нечего. Они заключили молчаливое соглашение вести себя так, будто ничего не произошло, забыть о случившемся и, возможно, надеялись, что отношения со мной им удастся сохранить. Или отношения со мной значили для них меньше, чем последствия откровенного разговора, о котором просил отец? «А если я действительно это сделал – что тогда?» Услышав это, мать, вероятно, оцепенела от ужаса и продолжать разговор не смогла. Как ей поступить, если отец действительно признается? Голова у нее кружилась. Выслушать отцовские признания и пригласить меня к ним? Тогда можно будет серьезно обсудить чувства каждого из нас троих. А как же их брак – придется ли им тогда разводиться? И продолжу ли я с ними общаться? А все остальные – следует ли честно рассказать обо всем Борду, Астрид и Осе? И, кстати, ведь это преступление – значит, надо сообщить в полицию? А тетя Сидсель и тетя Унни и все остальные родственники – они тоже должны обо всем узнать? Тогда, может, проще вообще пойти на рынок и донести до сведения каждого встречного? Голова у матери шла кругом, я это прекрасно представляю. Нет, это невозможно, а отношения со мной – это сущая чепуха, которой можно пожертвовать. Разве кто-то из нас поступил бы иначе?

Я, например?

Когда я двадцать три года назад, задыхаясь от слез, позвонила Астрид, та отнеслась к моим словам со всей серьезностью. Астрид встревожилась и задумалась и размышляла об услышанном намного дольше, чем отец с матерью, – те довольно быстро отвернулись от ужасного, от невозможного и продолжали жить прежней жизнью, которая теперь строилась на материнской псевдопринципиальности: «Тогда ты мне больше не муж!»

Какое-то время Астрид относилась к этому со всей серьезностью, но потом я перестала звонить ей и откровенничать – я четыре раза в неделю посещала психоаналитика, и мне было с кем обсудить то, о чем нельзя упоминать. Я перестала общаться с Астрид, двадцать три года назад я практически исчезла для нее, мое прошлое перестало давить на нее, Астрид устремилась под родительское крыло и надеялась, что моя история забудется. Пару раз в год, а может, и реже, мы созванивались, как правило, чтобы обсудить какую-нибудь статью, но этого было достаточно, чтобы Астрид считала себя кем-то вроде посредника. Это было непросто, и, как она сама выразилась, ей казалось, будто она оказалась между молотом и наковальней. Получается, что отец с матерью отговаривали ее от общения со мной? Или вынуждали ее отвечать на неудобные вопросы: «Ты же не веришь россказням Бергльот?» Но и эти вопросы звучали все реже: годы шли, напряжение спадало, отношения в доме на Бротевейен становились все теснее, мои родные виделись все чаще. Когда мать с отцом постарели, все они завели традицию праздновать вместе семейные торжества и проводить долгие солнечные летние месяцы на дачах. Возможно, лишь сейчас, после встречи у аудитора, Астрид поняла, что ее поступки на протяжении этих двадцати трех лет – поступки, каждый из которых сам по себе выглядел вполне невинно, – привели ее на сторону матери. Что все подарки, которые она долгие годы принимала от родителей, привили ей чувство долга, от которого невозможно избавиться, потому что подарки, как известно, отчасти благословение, а отчасти проклятие, у меня самой тоже была возможность в этом убедиться. Астрид лишь сейчас поняла: ее поступки постепенно заставили ее принять сторону умершего отца и матери, которая, возможно, скоро тоже умрет, и заставили действовать против старшего брата и старшей сестры.

Что чувствуешь, когда умирают люди, ради признания и одобрения которых ты живешь? Внезапную пустоту?

Что чувствуешь, когда умирают люди, одобрения которых ты осознанно или бессознательно добиваешься? Возможно, тогда ты понимаешь, что выбор, сделанный тобой ради их одобрения, оттолкнул от тебя еще кого-то?

Сибил Бедфорд где-то пишет, что в молодости ты не чувствуешь себя частью общности, человеческой массы. В молодости мы сдвигаем горы, потому что нам кажется, будто жизнь – это генеральная репетиция, тренировка, а всерьез занавес поднимется потом. Но в один прекрасный день мы понимаем, что занавес все время был поднят. Это и была премьера.

Мне было сложно поверить, что за двадцать три года мать с отцом не подготовили почву на тот случай, если гром грянет снова. Мне кажется, что они намеренно привязали к себе Астрид и Осу, осыпали их подарками, давали взаймы, проявляли щедрость всеми мыслимыми и немыслимыми способами, придумывали новые традиции и новые ритуалы, чтобы крепче сплотить семью, привить им ощущение единства на тот случай, если гром грянет снова. Но, возможно, я просто параноик?

В норвежском фильме «Сыновья»[7] рассказывается о маленьких мальчиках, ставших жертвами насилия со стороны взрослого мужчины. Он выследил их в бассейне и подружился с ними. Мальчикам не хватало отца, которого они обрели в этом мужчине. Когда им было нечего есть, он кормил их. Когда они попадали под дождь, он переодевал их в сухое и давал обогреться. Если им было негде переночевать, они находили ночлег у него дома. В фильме рассказывается, как мальчики выросли и решили отомстить. Насильник постарел, его мучают страхи, а выросшие мальчики отвратительны в своей чрезмерной ярости. Они крупные, полные неудачники, смотреть, как эти взрослые разгневанные мужчины набрасываются на пожилого, дрожащего человека, невыносимо. Боль лишает нас доброты. Обычно пережитая боль делает нас жестокими. Спорить, кому пришлось хуже, – это по-детски. В действительности жертвы превращаются в эмоциональных калек, в действительности они начинают мыслить и действовать, как их мучители, о таких последствиях насилия говорят редко, но оно калечит жертвы и мешает им освободиться. Чтобы страдание переродилось в нечто полезное для кого-то, особенно, для жертвы, требуется упорный труд.

Когда роман матери с Рольфом Сандбергом был в самом разгаре и отец старался завоевать расположение собственных детей, он сказал мне: «Мать говорит, когда вы идете с ней по улице, мужчины смотрят на нее».

Когда роман матери с Рольфом Сандбергом был в самом разгаре и мать старалась завоевать расположение собственных детей, она показала мне мою фотографию, сделанную на восемнадцатилетие, и сказала: «Надо же, а отец считает тебя некрасивой. Посмотри, какая ты красавица на этом снимке».

Пару лет назад, увидев меня по телевизору в передаче, посвященной современной драме, мать позвонила мне и сказала: «Волосы у тебя так отросли и потемнели, как же жаль, ведь в юности ты была такой хорошенькой».

Возможно, она считала, что я так же переживаю из-за собственной красоты, как и она сама.

Интересно, моим сестрам она тоже такое говорит? Нет, вряд ли, тогда они разлюбили бы ее, ведь они жили с ней душа в душу. Отец превратил мать в мою соперницу, но она этого не понимала, она привыкла убегать от постыдной правды, у нее хватало собственных ран, чтобы вникать. И как ей было понять меня, если она даже в себе не могла разобраться?

Мы с Карен пошли в бассейн, плавали и обсуждали встречу с аудитором, детали, о которых я недорассказала, и, к моей радости, Карен заявила, что от моей матери и требовалось-то всего ничего, чтобы все повернулось иначе. Если бы она заплакала. Если бы она сказала: «Я была в отчаянии». Если бы она сказала: «Я полностью зависела от твоего отца, без него мне было не выжить». Если бы она сказала: «Я была молодая и очень боялась». Если бы мать сказала, как Тове Дитлевсен незадолго до смерти: «Как глупо повернулась моя жизнь». В тот день я забыла в бассейне мои отремонтированные часы, возможно, нарочно, потому что пришло время для новых часов и нового летоисчисления.

В субботу утром девятого января я вышла из метро на станции «Майорстюа» и пошла по Богстадвейен к Дому литератора – мы встречались там с Бу, чтобы обсудить статью, которую он написал о своем путешествии в Израиль и Палестину. Внезапно мне пришло в голову, что я могу столкнуться с ними – с Астрид, Осой или матерью. С кем-то из них или со всеми тремя одновременно, и меня охватил ужас. Если я встречу кого-то из них или всех троих – что мне тогда делать? Господи, пожалуйста, не допусти этого! Иначе, что же мне тогда делать? Я представила себе их, вспомнила встречу у аудитора, троих напуганных женщин, троих напуганных, коротко стриженных, полуседых женщин, двое из которых старательно отводили глаза. Вдруг я столкнусь здесь с одной из них или всеми троими? И вот уже они чудились мне повсюду – субботним утром народа на Богстадвейен было полно, и женщин с короткой стрижкой и сединой в волосах тоже, некоторые прогуливались под руку, как Астрид с матерью, восьмидесятилетней вдовой, вызывающей жалость. Так они ходили за покупками или заходили в «Пекарь Хансен», просто прогуливались по городу, если они вообще осмеливались выходить в город, на Богстадвейен субботним утром, если они не сидели дома в страхе столкнуться со мной, если старались держаться поближе к дому, чтобы не встретиться со мной, возможно, они тоже жили в страхе, подобном тому, что сковал сейчас мое тело, боялись увидеть меня, мой силуэт, мое лицо – силуэт и лицо, вгонявшие их в ужас, я представляла себе их напуганные лица, лицо матери в кабинете у аудитора – словно зверь в клетке, над которым издеваются и которого хотят убить, и меня сковала сильная боль, боль сострадания. Бедная мать.

«Одной из сторон в конфликте симпатизировать несложно, – сказал Бу, – сложности возникают, когда ты симпатизируешь сразу двум. Сложно бывает, когда обе стороны – жертвы, и считают себя жертвами, и не желают отказываться от роли жертвы, как бы дорого она им ни обходилась. Сложным бывает, – продолжал он, – находиться там, где представители обеих сторон конфликта разговаривают языком Геббельса». Они высматривали в лице Бу желание поддержать или недоверие, и, если им казалось, будто им не доверяют, они нападали. «Мне там было сложно», – сказал Бу и закурил. Он опять начал курить. «И чем все это закончится, я не знаю, – добавил он, – мне не верится, что все наладится, – сказал он, – по-моему, этот клубок не распутаешь».

Я хотела заметить, что они могут порвать все отношения, но они не могли, и в этом-то и заключалась загвоздка, великая трагедия. «Сложность в том, что иногда ты не можешь разорвать отношения, сбежать, спрятаться подальше, иногда ты обречен остаться и быть сожранным».

«Ты же порвала со своими, – сказал Бу, – но до конца так и не освободилась».

Мне снилось, будто я дома – там, где прошло мое детство. Мы с матерью шли по Эйкетюне, и я пыталась рассказать ей, как мне тяжело, как я мучаюсь, но она не слушала, не желала слушать, не желала понимать, говорила лишь о себе, и я подумала: «Мне надо уехать из дома! – и сразу же одернула себя: – Но я не могу, мне же всего пять лет».

Последние выходные января я посвятила семинару о месте театральной критики в газетах, я входила в инициативную группу и не имела возможности отказаться. Я не могла избавиться от напряжения, но надеялась, что никто не обратил внимания на некролог и не свяжет его со мной, надеялась, что никто не знает о смерти моего отца и не подойдет с соболезнованиями, мне не хотелось обсуждать отца, его смерть и похороны с теми, кто не был в курсе дела. В перерывах я делала вид, будто ужасно занята, озабоченно колотила по клавишам лэптопа, держалась в стороне от других участников, а в субботу не пошла на праздничный ужин. В воскресенье вечером, когда семинар закончился, я отправилась на дачу к Ларсу, в лес. Мне не терпелось быстрее приехать туда, подальше от всего. Последний номер «На сцене» наконец ушел в типографию и мне оставалось только подготовить интервью о драматизме в лирике Рольфа Якобсена, но и его сдать требовалось лишь через неделю. Мне не терпелось растопить камин на даче у Ларса, чтобы тепло растеклось по дому, хотелось побыстрее оказаться в лесу, подальше от всего. Там меня окутывал покой, и я надеялась, что так оно будет и в этот раз.

Я приехала на дачу Ларса и растопила камин, я ждала тепла и покоя, я надеялась крепко заснуть. Мне приснилось, будто я в Фрогнерпарке с двумя маленькими детьми, а в руках у меня несколько сумок, и я пытаюсь дотащить детей и сумки по лестнице наверх, где ждали меня мать и Астрид с Осой, – мы собирались все вместе сходить на демонстрацию, приуроченную к Восьмому марта. «Она начинается в половине второго», – сказала Астрид, когда я забралась наверх, и часы вдруг показали почти половину второго. «Но мне нужно надеть контактные линзы, – сказала я, – и поменять у младшего подгузник. К половине второго я не успею». Они переглянулись, и я поняла, что они хотят поехать без меня. «Тогда мы поедем, а ты подъезжай потом, – они уселись в машину, – а там увидимся».

Я проснулась с ощущением пустоты. Мне позвонила Тале, я рассказала ей о пустоте у меня внутри и о сне, и Тале ответила: «Ты стараешься оправдать себя за то, что не хочешь их видеть, но они и сами не хотят с тобой встречаться».

В Иерусалиме Бу видел стену, и пункты охраны, и вооруженных до зубов военных, а в одном месте, там, где стена закрывала небо, вокруг крошечной тесной площади тянулась колючая проволока, висели камеры и громкоговорители, возвышались постовые вышки и топтались солдаты, и все это напоминало грозное советское оборонное сооружение из фильмов про Джеймса Бонда, какие показывали в 80‐х. Вокруг играли ортодоксальные иудейские дети, потому что в этом неуютном месте как раз проводился какой-то праздник. Гид дотронулся до стены и сказал, что за ней располагается лагерь беженцев. «Кто в нем живет?» – спросил Бу, сам не понимая собственной глупости. «Разумеется, палестинцы, – ответил гид, – те, кого вытеснили отсюда в шестьдесят седьмом». За стеной, всего в полуметре от Бу, стеной отделенные от остального мира, они прожили без малого пятьдесят лет. Это было неприятно. Но еще неприятнее было в Тель-Авиве, потому что Тель-Авив похож на любой другой крупный европейский город, новый и современный, с блестящими небоскребами, величественным зданием оперы и огромным музеем. Тель-Авив легко узнать, там пахнет цивилизацией и успехом, и в Тель-Авиве Бу чувствовал себя дома, в безопасности. Там были модные торговые центры, шикарные рестораны и широкая набережная, на которой красивые, молодые, по-западному одетые люди пили кофе или вино и любовались Средиземным морем. В особенно ясные и безоблачные дни отсюда видно было Газу, и от этого у Бу возникало какое-то неприятное ощущение.

Я получила сообщение от Борда – тот спрашивал, как я. Я ответила, что у меня все в порядке, что я сейчас на даче Ларса в лесу и что ни от матери, ни от сестер никаких известий не получала, и это отлично. Борд написал, что на день рожденья мать прислала ему эсэмэску, без десяти двенадцать ночи, когда день рожденья уже подходил к концу. «Поздравляю. Мать никогда не забывает».

Наверное, мать надеялась, что Борд волнуется – а вдруг она его так и не поздравит! Что Борд весь день ходит и поглядывает на телефон, ждет не дождется, когда тот запищит, и от матери придет заветное поздравление. Возможно, так оно и было, я изучила Борда недостаточно хорошо, чтобы знать наверняка. Но мать наверняка именно на это и рассчитывала – что Борд будет ждать от нее поздравлений, и поэтому оттягивала до последнего, чтобы Борд понял, как ему не хватает этого поздравления, как он на самом деле любит свою мать, которая прислала эсэмэску без десяти двенадцать ночи, когда день рожденья почти закончился, а в этом сообщениии было всего несколько слов: «Поздравляю. Мать никогда не забывает».

Видимо, она долго обдумывала текст. И хотела, чтобы теперь ее слова обдумывал Борд. Чего именно она не забыла – про день рожденья или про то, как Борд повел себя в этой склоке с наследством. Мать всегда старалась уколоть, это запомнилось мне с прежних времен, когда я с ней еще разговаривала. Звонил телефон, я снимала трубку и понимала, что это она, мы болтали обо всяких пустяках, а попрощавшись, я стояла с трубкой в руках, и мне было больно. Однажды, сжимая в руках трубку после разговора с матерью, я сказала сама себе: «Но ведь так быть не должно. Разве обычно не бывает наоборот?»

Неужели так было всегда? Нет. Хуже стало после того, как я развелась, после того, как я смогла развестись и мой профессор ко мне вернулся. После того, как у меня получилось то, чего не добилась она.

«Пока в Сараево не прогремели выстрелы, в Европе царил оптимизм», – сказал Бу, только что побывавший в Национальной библиотеке. Чтобы понять современные войны, ему сначала требовалось понять Вторую мировую, а для этого – понять Первую и предшествующую ей эпоху. «До выстрелов в Сараево, – сказал он, – решающие беседы о политике, искусстве и науке велись на международном уровне. До выстрелов в Сараево модернисты встречались в парижском салоне Гертруды Стайн, животрепещущие вопросы обсуждались на международных конгрессах психоаналитиков, а европейцы правого толка самым теплым образом отзывались о сотрудничестве на межнациональном уровне». Крупной войны в Европе не будет – пророчествовали евопейские лидеры, но потом в Сараево прогремели взрывы, началась война, и достижения цивилизации – например железные дороги – упростили передвижение войск, и поезда теперь кормили фронт свежими телами, а усовершенствование многозарядного огнестрельного оружия многократно усилило огневую мощь, и миллионы молодых людей с обеих сторон пали в боях, а весь ужас случившегося поразил европейцев. Но не Зигмунда Фрейда. Зигмунд Фрейд не удивлялся тому, на что способен европеец. По его собственным словам, он понимал всеобщее смятение, так как поддерживал мнение, что крупные народы научились видеть друг в друге общие черты и выработали такую терпимость к различиям, что «чужой» и «враждебный» перестали существовать как единое понятие, и, вполне естественно, что гражданин мира с подобным самоощущением полностью потерялся, столкнувшись с действительностью войны. Реальность сломала сложившееся мироощущение.

«Фрейд пишет, что представления о человеке как существе, способном благодаря разуму и воспитанию искоренить в себе зло, были ложными, – сказал Бу, – психоанализ научил Фрейда тому, что человеческая сущность состоит из инстинктов, что сам по себе человек не добр и не зол. В одном типе отношений он добр, а в другом – зол, в одних обстоятельствах добр, а в других зол. Человеку прежде всего присуще человеческое начало, и в отрицании этой базовой установки кроется опасность. Это слабое место европейца, уроженца западного мира, – рассказывал Бу, – европеец ослеплен триумфом собственной цивилизации и переоценивает силу своих культурных способностей в столкновении с инстинктами». Поэтому ужасы войны приводят его в смятение и изумление, однако, по словам Фрейда, разочарование и удивление не имеют под собой реальных оснований. Европейцу лишь казалось, что он низко пал, – на самом же деле он вовсе не возносился так высоко, как воображал. Европеец просто подавил свою жалкую сущность, и в этом Бу соглашался с Фрейдом. Европеец забыл, что интеллигентность не полностью независима от эмоций и война или войны заставляют спрятанные инстинкты выйти на поверхность. Цивилизация отошла на второй план, люди поверили собственной лжи и чересчур демонизировали врага, европейцы не осознавали, что не защищают свои интересы, а повинуются собственным страстям.

Когда мы ссорились, мать повторяла: «Неудивительно, что на земле все время войны, если даже вы не можете жить в мире».

Мне приснилось, будто мы с пятилетней Тале пришли в магазин со всякими швейными принадлежностями, я сматываю катушки ниток, а Тале вновь их разматывает, и когда я отругала ее, она внезапно отчитала меня в ответ, язвительно, как взрослая, так, что все вокруг слышали, выбранила меня, словно я была худшей матерью на свете. Я не понимала, чем заслужила такую выволочку, такое пренебрежение, а потом Тале сообщила сотрудникам магазина, что я украла несколько катушек, она предала меня и хотела причинить мне боль, и мне было больно, я расстроилась и разозлилась, боялась поступить так, как мне хотелось больше всего, – боялась у всех на глазах выплеснуть злобу, но сдержаться тоже не смогла: я рывком подняла Тале, посадила ее на стул и закричала: «Не смей так разговаривать с матерью!»

Всего одна фраза, болезненный крик, и когда он сорвался с моих губ, я вспомнила, что много раз слышала его в детстве: «Не смей так разговаривать с матерью!»

Тале расплакалась, и я видела, что она по-настоящему обиделась и расстроилась, и мне стало больно за нее, и стыдно, я обняла ее и подумала, что сейчс мы помиримся и вместе поплачем, и я наконец ее утешу. Она уткнулась мне в грудь, и мы немножко посидели так, но затем она вдруг подняла голову и прошипела: «Убирайся!»

Она ненавидела меня. Почему она меня ненавидела, что я ей сделала? Рядом вдруг появился ее отец, и Тале сказала, что она ревнует отца к его женщине.

Я поняла. Я ревновала мать – женщину моего отца. И я злилась на мать. Что она сделала? Ничего. Именно из-за этого я и злилась – она не сделала ничего. Она не видела, а я, пятилетняя, была не в состоянии рассказать про него то, чего она не хотела или не осмеливалась увидеть. Мое отчаяние и причины отчаяния заставили меня ненавидеть ее, потому что мать не в силах была меня защитить.

Юнг называет бессознательное колоссальным складом историй. Он пишет, что там есть и детская комната, но она маленькая по сравнению с огромными залами эпох, еще с детского возраста интересовавшими его намного больше, чем детство.

Я тоже хочу выбраться из детской! Помогите мне выбраться!

«Согласно Фрейду, – сказал Бу, – между коллективной яростью войны и цивилизацией, изо всех сил старающейся приручить человеческие инстинкты, существует взаимосвязь. Цивилизация выработала у людей способность подавлять инстинкты, цивилизация отрицает смерть и желание другим – в том числе и любимым – смерти».

«Значит, люди – это просто животные?» – спросила я.

«Нет-нет, – улыбнулся он, – главное – способность к самопониманию. Не отрицать иррациональные инстинкты, не переоценивать себя, а воспринимать себя реалистично, не отвергать собственные разрушительные инстинкты, а обуздывать себя, учиться жить с инстинктами и внутренними конфликтами.

«Именно поэтому в Тель-Авиве и становится не по себе, – сказал он, – то, о чем забываешь в отеле «Хилтон», то, о чем там молчат, потому что упоминать об этом неуместно, – оно на самом деле никуда не делось, и, возможно, действует даже сильнее. То, что попытались искоренить, просачивается наружу, проникает в тело общества, словно яд, все подавленное и спрятанное за внешней цивилизованностью, основанной на отрицании. Их официальный спикер сказал: «Мы не агрессивны, мы лишь защищаемся», но любая одержимость защитой содержит в себе элемент лжи, – продолжал Бу, – отдельные фрагменты действительности вытесняются, чтобы устранить болезненные ощущения, а такую систему защиты поддерживать сложно. Поэтому неудивительно, что они устали, – рассказывал Бу, – на закате, когда жители Тель-Авива снимали солнечные очки, глаза у них были усталые. Они держат палестинцев за стенами не только из соображений безопасности, но и потому, что не желают их видеть, не желают видеть в них себя, чтобы не напоминать себе о своей же унизительной истории, и еще «they cannot stand them because of what they have done and still do to them»[8].

«Что мы пытаемся вытеснить и что отрицаем – вопрос, который придется задавать снова и снова, – сказал Бу, – потому что мы – это не наши высокотехнологичные изобретения, не наши научные достижения, не наша роскошная архитектура и не наше хорошо отлаженное общество в стране, премьер-министр которой однажды произнесла невероятно антифрейдистскую фразу: быть норвежцем – значит быть хорошим».

По дороге домой из Дома литератора я столкнулась с однокурсниками, с которыми когда-то изучала театроведение, и мы пошли выпить пива. Один из моих бывших однокашников был вместе с женой, и я немедленно прониклась к ней неприязнью – она говорила чересчур много и громко, занимала слишком много места, но потом до меня дошло, и я покраснела: женщина была похожа на меня. Она обладала теми из моих качеств, к которым я сама относилась неоднозначно. Смотрите, как она старается привлечь к себе внимание! Эту внезапную неприязнь я сама к себе испытывала.

«В следующий раз, – думала я, – когда я познакомлюсь с человеком или увижу что-то новое и отреагирую чересчур резко, мне надо помнить, что причина, скорее всего, не в человеке, а во мне самой.

Оса и Астрид пригласили Борда прогуляться с ними по Фрогнерпарку. Борд спросил, в чем смысл этой прогулки, и они ответили, что хотят обстоятельно поговорить с братом. На меня они явно махнули рукой. К тому же, писали они, произошло еще кое-что. Мать купила квартиру, и сестры хотели обсудить возможность продать дом на Бротевейен. Наиболее конструктивный диалог, по их мнению, возможен лишь при личной встрече.

Они встретились в кафе в Фрогнерпарке. После встречи Борд написал мне, что мать купила квартиру там-то и заплатила столько-то. Дом на Бротевейен выставлен на продажу.

Я спросила, как все прошло в целом, и он ответил, что нормально.

Борд, Астрид и Оса в кафе в Фрогнерпарке. Наверняка в глубине души они друг друга любят. Может, в глубине души все мы друг друга любим? Когда-то давно, утром в сочельник, мы все сидели на зеленом кожаном диване в нашей квартире на Скаус-вей, смотрели диснеевские мультики и ждали, когда на часах будет четыре. А сейчас? Люди, которые много времени проводят вместе, начинают любить друг друга. Люди, которые много времени проводят вместе, участвуют в жизни других и заботятся о них. «Человеческая жизнь похожа на роман, – думала я. – Когда вчитаешься в роман, даже скучный, когда долго следишь за человеческой жизнью, тебе становится интересно, что произойдет дальше». Астрид и Оса постоянно были вместе и любят друг друга сильнее других, они живут во взаимных заботах, особенно сейчас, после смерти отца. А следующим по их шкале привязанностей следует Борд, потому что с ним они тоже общались много лет, не так много, как друг с другом, но тем не менее постоянно и по важным семейным поводам – на Рождество, Пасху, День конституции и дни рождения. Думаю, Борд больше любил Астрид и Осу, а не меня, потому что меня он долго не видел, много лет не знал, что со мной происходит, я для него – прочитанный наполовину роман, потерянная книга, последние пятнадцать лет я оставалась для него воспоминанием. «Разорвать отношения – все равно что умереть, – думала я, – больнее всего в самом начале, а потом окружающие привыкают к твоему отсутствию, и постепенно отсутствие становится для них твоей основной чертой».

Меньше всего Астрид с Осой любили меня – ту, кто надолго исчезла из их жизни. Интересно, сидя в кафе в Фрогнерпарке, наслаждались ли Астрид, Оса и Борд обществом друг друга? Возродилась ли в них та глубоко засевшая сестринская любовь? Почувствовали ли они зов крови?

Накинув на плечи свободную куртку Ларса, я сидела возле речки, читала стихи Рольфа Якобсена и наткнулась на следующие строки: «Внезапно. В декабре. Я стою по колено в снегу. Говорю с тобой, но ответа не слышу. Ты молчишь. Итак, любимая, это произошло»[9].

Я сидела возле речки, кое-где покрытой льдом, и прикидывала, насколько часто пыталась представить смерть матери или отца, насколько часто боялась, что не застану этого, что умру раньше родителей. Итак, это случилось. Внезапно, в декабре. Меня переполняла благодарность: я дожила до этого.

И тем не менее.

Есть ли у отца могила? Кремировали ли его? Наверное, поэтому гроб и опустился в подвал там, в церкви, – потому что там располагаются печи, и отца кремировали, сожгли. Я не спрашивала. Астрид рассказывала, что в последние годы у отца с матерью и у нее с Осой сложилась традиция на День Всех Святых зажигать свечи на могиле бабушки и дедушки. Где находится эта могила, я не знала и никогда не спрашивала. В те времена, когда я была частью семьи, мы не зажигали свечи на могиле бабушки с дедушкой на День Всех Святых. После того как мы с Бордом отдалились от семьи, у них успели сложиться новые традиции – они придумали их, чтобы укрепить отношения.

Я сидела возле реки и читала стихотворение Рольфа Якобсена «Внезапно. В декабре». Стремительно, словно свет выключился. Где теперь все это – лицо умершей, ее одухотворенность, платье, которое она сшила, и все, что она принесла в дом, – все это исчезло, теперь оно под белым снегом, под коричневым венком.

Надо же, я дожила до этого.

И тем не менее.

В моем доме в комнате для гостей висел портрет Антона Виндскева, а под портретом стояла скульптура пышной шоколадной уроженки Карибских островов с сигарой во рту – как раз такой, каких любил Виндскев. Однажды ночью я проснулась и не могла заснуть, поэтому отправилась спать в гостевую, где обычно не спала. Я вытащила Псалтырь, стоявший между сборниками стихов Бенни Андерсена и Йоханнеса Мёллехаве, – псалмы всегда действовали на меня умиротворяюще, – открыла его и погрузилась в чтение, время от времени поглядывая на портрет Антона и вспоминая все те вечера, когда мы с ним и Кларой просиживали в кафе «Эйффель». Я заснула уже ближе к утру, а когда проснулась, то увидела, что мне несколько раз звонила Клара. Когда я перезвонила ей, она сказала, что у нее грустные новости. Антон умер. Накануне вечером Антон почувствовал себя плохо, поехал в больницу, где вошел в приемный покой и заметво упал на пол.

Немного позже в тот же день, когда я, сидя за обеденным столом, работала, хрустальная люстра надо мной закачалась. «Это Антон со мной прощается», – подумала я.

Я поехала в Хамар обсуждать драматизм в лирике Рольфа Якобсена. Я сосредоточилась и хорошо подготовилась. В Хамаре мне предстояло переночевать, поэтому собаку я взяла с собой.

Я ехала по берегу Мьёсы, смотрела на красивый зимний пейзаж за окном, высокое небо и яркий свет, от которого все будто плыло, и мне стало легко, почти радостно. Машин на дороге было мало, сияло солнце, и внутри у меня было светло. Я заселилась в почти пустой отель, прогулялась с собакой, выпила в баре пива, заглянула еще раз в мои записи и направилась к театру. Там я беседовала с чудесными людьми, которые желали друг другу только добра, которые и мне желали только добра, по крайней мере, так мне казалось, мы беседовали о том, каково это – наполнять стихи драматизмом и становиться более мудрым. Закончив беседу, я вернулась в отель. Было около девяти, ласковый и темный вечер. Я снова прошлась с собакой, после чего посидела в ресторане – я оказалась там единственным посетителем, но кухня работала, на столе у меня стояла зажженная свеча, я заказала красное вино и смотрела в окно на снег, мерцающий и желтый в свете фонаря, мне принесли заказанную треску, и я совсем успокоилась. Все было позади, я высказала то, что должна была, больше меня ничего не тянуло за душу, на сердце полегчало, и я думала: «Надо же, я дожила до этого».

Спала я крепко, а когда проснулась, в Хамаре было утро – такое же яркое, как предыдущее. Я погуляла с собакой и с наслаждением позавтракала в столовой отеля вместе с тремя остальными постояльцами, – взяла яичницу, фрукты и йогурт и все смотрела в окно на снег и белые холмы на горизонте. Я пила горячий кофе с горячим молоком и читала газеты, доливала кофе, доливала молока и разворачивала другие газеты, растягивала утро. На выходные я никаких дел не наметила, и следующий номер «На сцене» обдумывать пока не требовалось.

Когда я возвращалась на дачу Ларса в лесу, зная, что впереди выходные, когда ехала по почти свободной дороге, мимо белых сугробов, под ярким солнцем, я думала: «Надо же, я дожила до этого».

Антон Виндскев умер, и его многочисленные вещи осиротели. Фиолетовые сапоги Антона тосковали по нему, тосковали все его странные шляпы, которые никто, кроме него, носить не мог. Клара утешала и фиолетовые сапоги, и рыбацкую шляпу, и одежду Антона, и все остальные вещи в его квартире, но они оставались безутешными.

Похоронить Антона планировали в Норвегии, и поэтому одним холодным, печальным февральским днем Клара вернулась домой. На похороны мы пошли вместе. «Это генеральная репетиция наших собственных похорон», – сказала она и погрустнела оттого, что лишь одной из нас суждено побывать на похоронах подруги, а ведь вместе было бы намного веселей. Но такова уж жизнь, точнее говоря, смерть. Клара говорила, что старается освоить искусство утраты. Что если уж этого все равно не избежать, то будем переживать утрату стильно, а киснуть не станем. Клара подсчитала все, что ей довелось потерять за последнее время, невероятно, как она вообще все запомнила – ключи, бумажники, косметички, мобильники, сережки, цепочки, запонки своего покойного отца, квартиры, дачи, кошки, а теперь еще и Антон Виндскев. Уже в этот день, день похорон, она потеряла карточку «Виза», слуховой аппарат и очки, так что Клара не могла ни текста псалмов разобрать, ни речи послушать. Клара осваивала искусство утраты, училась терять стильно и не киснуть, стараясь не испортить сегодняшний день переживаниями об утратах дня вчерашнего и страхом перед возможными потерями дня грядущего, старалась брать пример с полевой лилии и небесных птиц[10], которые послушно повинуются настоящему, собирала радостные мгновения, чтобы те согревали ее в тяжелые времена.

Мне позвонил Борд. Он спросил, где я, потому что я недавно упоминала, что собираюсь в Сан-Себастьян. Я сказала, что я в лесу, на даче у Ларса.

«Значит, ты в Норвегии?» – Борд как-то натянуто усмехнулся.

Ему звонила Астрид. В отцовском сейфе они обнаружили конверт, на котором было написано, что вскрыть его следует в присутствии всех четверых детей. Борд думал, будто я уже в Сан-Себастьяне, – так он сказал, – но я, получается, еще здесь. Я у Ларса на даче, а значит, смогу приехать на Бротевейен на следующий день, к восьми?

«Да, смогу».

По его словам, Астрид боялась, что содержание конверта как-то связано со мной. Что в письме, которое отец там запечатал и которое следует открыть в присутствии всех его детей, говорится обо мне. Ее страхи я понимала, но думала, что она ошибается.

Борд предположил, что, может, во время войны отец убил кого-то и признался об этом в письме. Такую вероятность мы и прежде обсуждали. Мне казалось, будто в детстве я слышала, что отец убил ребенка, сбил, когда ехал на машине, но позже решила, что речь наверняка шла лишь о незначительных травмах, что он просто сбил его, но не насмерть, и что речь не обо мне, а о другом ребенке.

Борд сказал, что, вероятнее всего, в конверте – ценные бумаги, а может, записка о том, что у отца есть секретный счет в швейцарском банке.

Конверт они не открывали. Борд намекнул на это в разговоре с Астрид, но та заверила, что они не открывали, что хотят исполнить волю отца и дождаться всех нас. Наверняка письмо они нашли все вместе. Готовили дом к продаже, прибирались, разбирали отцовские вещи, его одежду, очки, тапочки и нижнее белье – осиротевшие вещи, которые тосковали по отцу. Странно, наверное, перебирать такие интимные предметы, принадлежавшие близкому человеку, который недавно умер, но, возможно, и приятно? Что они собираются делать с его вещами? Разбирая вещи, они наткнулись на код от сейфа и вместе открыли его. Если бы мать обнаружила письмо в одиночестве, то непременно вскрыла бы его, и неважно, что написано на конверте, просто открыла бы из страха. Но они нашли письмо вместе, и никто не решился произнести вслух то, о чем думала каждая из них: «Давайте откроем!» А потом, если бы письмо оказалось неприятным, они уничтожили бы его. Если бы этот конверт нашла мать, она точно вскрыла бы его, а если бы в письме оказалось что-то отвратительное, она уничтожила бы его. Однако письмо они нашли вместе, и никому не хватило смелости предложить вскрыть конверт, не приглашая меня с Бордом: предложи одна из них это, и они признали бы страх, который вызывало у них наше с Бордом отношение к отцу, а страх признавать никто из них не желал. К тому же не исключено, что содержание письма напрямую касается Борда и меня, а значит, рано или поздно мы узнаем, что они вскрыли конверт наперекор воле отца, и ситуация сложится неловкая. Интересно, а нельзя было его вскрыть так, чтобы потом опять заклеить? По-моему, предложить нечто подобное – вполне в духе матери, если, конечно, содержание письма действительно предполагает наше с Бордом участие. А если нам с Бордом знать об этом не обязательно, а в письме написаны какие-нибудь гадости, они его уничтожили бы. Мать вполне могла предложить открыть конверт, посмотреть, что внутри, решить, так ли уж необходимо делиться этим со мной и с Бордом, и если нет, то почему бы не порвать письмо и не упомянуть как-нибудь потом, что да, в сейфе они обнаружили запечатанные в конверт бумаги, ну а о надписи на конверте – о том, что открыть конверт следует в присутствии всех четверых детей, – можно и умолчать. Однако, возможно, в документах есть нечто, касающееся каждого из нас четверых, и тогда их хитрость выплыла бы наружу. Видимо, они решили, что надежнее будет выполнить пожелание отца, они по-прежнему уважали его волю и хотели вскрыть конверт в присутствии всех его детей. Матери не терпелось. Астрид сказала Борду, что, обнаружив конверт, мать совершенно потеряла голову, с ней едва истерика не случилась, ей приспичило вскрыть конверт как можно быстрее, прямо завтра, в восемь утра. К счастью, я никуда не уехала, так что препятствий никаких не было. Чего же мать боялась? И на что надеялась? Что в конверте спрятано решение тех сложных задач, с которыми мы столкнулись? Что отец признается в том, что бил Борда и изнасиловал меня и извинится за это, но скажет, что мать ни о чем не знала, и тем самым освободит ее? Завтра, в восемь утра, в доме на Бротевейен. Никаких особых планов на этот день у меня не было – разве что собрать чемодан для поездки в Сан-Себастьян, и я пообещала приехать.

«Может, теперь мы поймем, – предположил Борд, – почему он был таким».

Если надежды матери сбудутся, то сбудется и самый жуткий кошмар Астрид и Осы. Потому что ни мне, ни Борду они не верили и мы с Бордом им надоели, особенно я, старшая сестра, которой вечно уделялось столько внимания и которую теперь еще и жалеть придется.

И Астрид, и, даже сильнее, Оса, на протяжении всего детства были отчаянно и безответно влюблены в мать, но та безответно любила меня, пока не влюбилась в Рольфа Сандберга. Однажды Оса обронила, что, возможно, она выросла бы совсем другой, если бы мать каждый вечер сидела бы у ее кровати и болтала с ней, как она болтала со мной. Просто Оса не знала, что именно мать говорила мне тогда, сидя у моей кровати, и не знала, почему сидит именно со мной.

Оса ревновала мать ко мне, да и не удивительно: много лет мать смотрела только на меня и за мной одной следила. Где Бергльот? Бергльот еще не пришла?

Любовь Астрид к матери была несколько несчастной. Оса же любила мать отчаянно и безответно. По окончании девятого класса Оса гордо принесла домой дневник с одними «пятерками», а по норвежскому ее даже отдельно похвалили. Она рвалась показать дневник матери, но та взглянула на него лишь мельком: она была занята – бранила меня за то, что я вернулась домой на пятнадцать минут позже, да я вообще представляю, какую боль причинило матери это пятнадцатиминутное ожидание? Нет, этого я не представляла, как и то, какую боль причинил Осе мимолетный взгляд, брошенный матерью на ее дневник. Я помню этот момент, грустные глаза Осы, ужасное разочарование на лице моей младшей сестренки. Оса едва не плакала. Вовсе не удивительно, что она ненавидела меня, старшую сестру, которая занимала столько места в нашем доме, столько места в материнском сердце. Но теперь мать наконец-то принадлежит Осе, Осе так не хватало ее все эти годы, и теперь мать наконец принадлежит ей. Оса и Астрид заполучили мать много лет назад, все эти годы мать была только их. Астрид укоряла Борда за то, что тот в почти шестидесятилетнем возрасте переживал из-за детской травмы, нанесенной ему отцом, но не понимала, что и Оса, и сама она тоже застряли в детстве, бедные обиженные младшие сестренки, наконец добившиеся родительского внимания. Я надеялась, что они поймут и осознают: мать чувствовала ответственность. Ее привязанность ко мне объяснялась ответственностью, мать была взрослой, а я – ребенком. Хотя мать и вела себя по-детски, хотя отец и отнял у нее взрослость, она была матерью, а мы детьми.

Я надеялась, что Астрид с Осой поймут: это не я причинила им боль, а мать, действовавшая бездумно и находившаяся в плену собственного страха. Но этого они, похоже, не видели и не осознавали. По словам Астрид и Осы выходило, что мать с отцом были чудесными родителями, а мы с Бордом – скверными, неблагодарными детьми.

Борд надеялся получить объяснение, почему отец был именно таким. Если бы это бъяснение существовало, ему было бы проще смириться с поведением отца.

«Ой батюшки! – воскликнула Клара. – У него наверняка есть и другие дети!»

Сёрен надеялся, что у моего отца имеется счет в швейцарском банке, Тале надеялась, что в письме отец во всем признается, а Эббе было все равно, но она считала, что мне следует приготовиться к худшему. Ларс же сказал, что мне не следует рассчитывать на что-либо, потому что тогда меня ждет разочарование. «Тебе от них никогда не прилетало ничего хорошего».

Я прибралась в доме и приготовилась к худшему. Я запустила посудомоечную машину и представила, как вхожу в дом на Бротевейен, где не бывала уже пятнадцать лет. Где мы будем сидеть? В отцовском кабинете? И кто тогда займет его кресло, кресло вожака? Мать? А конверт – его кто откроет? Тоже мать? Я представила конверт на внушительном отцовском – нет, теперь материнском – письменном столе и знакомый мужской почерк на конверте: «Открыть в присутствии всех моих детей». И его дети усядутся на зеленый кожаный диван, который прежде стоял в гостиной в квартире на Скаус-вей и который обосновался у отца в кабинете, когда наша семья переехала в этот роскошный дом на Бротевейен. Если, конечно, за последние пятнадцать лет диван не выбросили – а это вполне возможно. Мать в кресле начальника за письменным столом красного дерева, и мы – брат и сестры – на зеленом диване перед камином в отцовском кабинете. Я достала посуду из посудомойки и развесила постиранное белье. Если бы речь шла обо мне, если бы он хотел сказать что-то мне лично, он мне и адресовал бы конверт. «Передать Бергльот после моей смерти». Но хранить в сейфе письмо с признанием на тот случай, если он вдруг свалится с лестницы, – совсем не в духе отца. Нет, это на него не похоже, а уж я в свое время довольно хорошо его изучила, правда, по-своему. Впрочем, на что мне вообще это признание, спустя столько лет неверия и отрицания? Разве что для того, чтобы воскликнуть: ага, вот видите! Отец был не такой дурак и понимал, что посмертное признание не искупит многолетнего отрицания. И если уж он столько лет все отрицал, то будет отрицать и после смерти, в Бога он не верил. «Но, возможно, – предположила Тале, – он захотел всем рассказать, что ты не чокнутая врунья». А что, если это и впрямь так? Вдруг он хотел поддержать меня после смерти? Нет, едва ли, скорее всего, в конверте документы, составленные после продажи дома в Италии.

Я попросила послать мне подсказку во сне, но спала без снов, а проснулась спокойной. Я боялась, что спать буду тревожно, проснусь и начну переживать, но боялась напрасно. Я чувствовала себя спокойно. Может, в этом и заключается подсказка? Мне не стоит переживать из-за содержимого конверта? К худшему я подготовилась. Представила, как прихожу в дом на Бротевейен, где не бывала пятнадцать лет, как меня отводят в отцовский – нет, теперь уже материнский – кабинет, и как сажусь на зеленый кожаный диван рядом с людьми, которые всего несколько дней назад грубо отвергли меня, моими врагами, у которых было численное преимущество и которые находились на своей территории, прекрасно им известной и родной. Вот мы открываем письмо. «Чего бы ты больше всего ожидала от отца? – спросила я себя, вытряхивая половики. – Что он считал самым важным?» – спросила я себя, оттирая ванну. «Честь и репутация», – ответила я, приготовившись к худшему. Вдруг там письмо-обвинение, адресованное мне, лгунье и психопатке, все выдумавшей и вздумавшей очернить отца, приписать ему самое ужасное преступление с единственной целью – привлечь к себе внимание, выражаясь словами матери, хотя, возможно, они все выражались такими же словами, обсуждая меня. Потому что сама по себе я никакого интереса не представляю. И я осквернила последние двадцать три года жизни отца ложью. Злобное письмо в мой адрес, речь в свою защиту, я готовилась к худшему. Я села и написала, что скажу, если мои худшие опасения сбудутся. Да, он не сдается. В этом ему не откажешь. Даже после смерти он должен оставаться главным, должен оставаться правым, даже после смерти он продолжит воевать. Но я – я тоже воин, такая же упрямая, как и он, наверное, это передается по наследству. И, кроме того, у меня есть преимущество: я живая.

Я записала это на листке бумаги. Возьму его с собой на Бротевейен, и, если случится худшее, я докажу, что меня не застали врасплох, что я подготовилась и что отца я неплохо изучила.

Чем дольше я готовилась к худшему, тем более очевидным мне казалось, что произойдет именно оно. Что меня вновь выбранят и отвергнут у всех на глазах, а мой мертвый отец нападет на меня и будет прав, потому что он мертв. Моя же мать и сестры будут упиваться моим поражением и собственным злорадством: «Вот, посмотри, что здесь написано. Что ты теперь на это скажешь?» Потому что слово умершего более веское, чем слово живого. И умершего легче пожалеть, чем живого, поэтому сейчас они будут жалеть отца еще сильнее: невинно осужденный, сколько же лет он мучился, а все из-за меня, оттого, что мне хотелось привлечь к себе внимание, и снова я окажусь за бортом, и снова стану паршивой овцой в семье. Я представила себе это, у меня задрожали руки, и я позвонила Бу. Он сказал: «Ты же говорила, что с этими людьми не желаешь больше иметь ничего общего. Тебе вовсе не обязательно идти туда только потому, что он этого хотел. Ведь этот документ даже юридической силы не имеет».

«Но если я не приду, они могут подумать, будто я испугалась того, что написано в письме, разве нет?»

«Плевать тебе, что они там подумают. Зачем тебе лишние переживания? По-моему, с тебя уже хватит».

И я раздумала идти туда, решила не выполнять последнюю волю отца. Я позвонила Борду, и тот поддержал меня, сказал, что будет моим представителем, но добавил, что вряд ли в этом письме написано то, чего я боюсь. Астрид сказала, что конверт толстый и что внутри явно скрепки, а значит, там, вероятнее всего, ценные бумаги. Однажды отец сказал Борду, что если они с матерью попадут в авиакатастрофу, то ему будет спокойнее знать, что сейф не пустует. «Надеюсь, – сказал Борд, – что нам, его детям, это пригодится и что это не какая-нибудь гадость». Однако Борд удивился, что мать так распереживалась и что ей не терпится вскрыть конверт. Мать позвонила тете Унни, а та позвонила Астрид и потребовала вскрыть конверт немедленно, потому что от этого зависит психическое состояние матери.

«Их страх и истерики, – сказала Клара, – свидетельствуют лишь об одном: они не знают, что твой отец способен был отмочить».

Получив грант на креативное развитие журнала «На сцене», я села в машину и поехала колесить по Европе – мне нужно было хорошенько все обдумать, а работать хотелось на свободе, как полевая лилия и птица небесная, собирать радостные мгновения, чтобы те согревали меня в тяжелые времена, которые, как я боялась, скоро наступят. Я проехалась по Германии и Австрии и остановилась в Италии, в Триесте, – смотрела на море. Похоже, в Триесте была весна, и мне стало легче. По подозрительно узеньким дорогам я доехала до обожаемых Бу стран бывшей Югославии, по пути мне почти не встречалось других машин, я словно оказалась одна под небом, следы человеческого присутствия я замечала редко, лишь порой мелькали вдали дома с трубой, высаженные апельсиновые деревца да лодка на ровной озерной глади. Потом наступили сумерки, я заехала на какую-то недостроенную, неосвещенную трассу в окрестностях Сплита и перепугалась, что до Сплита не доеду, я устала, я просидела за рулем уже одиннадцать часов. Но я все же добралась до Сплита и, петляя по пригородам, выехала прямо в старый город. Оставив машину на парковке, я вошла в маленький милый отель в живописном порту. Мне выдали большой железный ключ от номера, и я вышла в город, в Сплит, по улицам которого неторопливо прогуливались туристы. Была пятница, вечер, из порта тянуло морской солью, на деревьях по-прежнему висели новогодние украшения, ветер был мягким, и на сердце у меня стало легче. Я присела за столик кафе, взяла пиво, вытащила блокнот, и меня охватило умиротворение, похожее на благодарность. Ни спутника жизни, ни приятеля у меня тогда не было, звонить и отчитываться ни перед кем не требовалось и делиться чувствами тоже, потому что они и так были общими, я чувствовала причастность к миру, и сейчас, вспоминая тот особенный пятничный вечер в Сплите, я снова ее ощущаю. И я задалась целью собрать как можно больше таких мгновений, чтобы они перевесили боль, построить из таких мгновений дом, где в тяжелые времена я найду убежище. Мне казалось, что тяжелые времена не за горами.

Несколько лет назад я сломала ногу, мне предстояла операция, и меня положили в больницу. Там я пролежала трое суток. В больнице мне нравилось – поблизости все время люди, достаточно нажать на кнопку, и к тебе кто-нибудь подойдет. Больница никогда не засыпала, прямо как я, в больнице мне меняли постельное белье, кормили три раза в день и интересовались моим самочувствием. Двое суток из трех в палате со мной лежала пожилая женщина. Наши болячки мы с ней не обсуждали и почему попали в больницу – тоже, но я лежала с загипсованной и задранной вверх ногой, так что все и так было ясно. За два дня, что мы пролежали там вместе, ни меня, ни мою соседку никто не навестил, хотя и ее взрослые дети и внуки жили в Осло, – это я поняла, случайно услышав ее разговор с медсестрой. Чуть позже я деликатно спросила ее о детях и внуках. Она замялась, ей явно было неловко, и я прекратила расспросы. Я жалела ее и жалела собственную мать, которой наверняка тоже не по себе, когда ее спрашивают о старшей дочери. За двое суток мою пожилую соседку не навещали ни дети, ни внуки. Может, она с ними в ссоре? Санитарка попыталась было помыть ее, но у нее ничего не получилось, и она вымокла сама, и они вдвоем с моей голой соседкой смеялись, и визжали, и опять смеялись, и санитарка крутилась передо мной, показывая, как вымокла. Они стояли посреди палаты и хохотали, мокрая голая старушка и такая же мокрая санитарка в больничной униформе. И им было весело.

Ночью на улице гремел гром и лил дождь, и ни одной из нас не спалось, но потом дождь стих, и за окном расцвела радуга. Палата находилась высоко, на десятом этаже, вид был отличный, на часах – час ночи, почти все спали, но не мы – мы смотрели на радугу, и никогда прежде не видела я, чтобы явление природы приводило человека в такой восторг – радуга, но не простая радуга, а расползающаяся по черному небу какими-то невероятными полосами, яркими и широкими. «Ну разве не красота?! Разве не чудо?! Надо же, какое чудо мне довелось увидеть!» – восклицала моя престарелая соседка по палате, и я с облегчением подумала: «Совсем не обязательно, чтобы тебя навещали родственники, семья – это еще не все».

Я раздумала ехать на Бротевейен. И решила мнение не менять и ни в коем случае не ехать – а то получится, что я делаю это из чувства долга, чтобы не ослушаться отца. Я решила проявить непослушание и вместо этого принялась собирать вещи для поездки в Сан-Себастьян. Семь утра. Полвосьмого. Восемь. Борд, наверное, приехал на Бротевейен. Четверть девятого. Они уже вскрыли конверт. Убийство или незаконнорожденные дети? Телефон молчал. Обвинения или ценные бумаги? Борд не звонил. Будь в письме что-то важное, он позвонил бы. Борд позвонил в четверть десятого. В письме ничего страшного не было. Не заверенное завещание, опись, в которой перечислялось, что мы – четверо детей – получили от родителей до тысяча девятьсот девяносто седьмого года, но не позже. Больше всего досталось Астрид, нам с Осой – примерно поровну, а Борду – меньше всего.

Они все вместе ознакомились с содержимым конверта, разложили бумаги на столе, а потом мать, Астрид и Оса рассказали Борду о том, как отец упал с лестницы, о сантехниках и о сутках, проведенных в больнице. Перед отъездом Борд еще выслушал жалобы матери на то, что его дети не навещают ее. Борд ответил, что причина ей известна.

Я представила, как отец корпит над этой описью, въедливо записывая все до девяносто седьмого года. А потом ему надоело. Он хотел сделать все по справедливости, подходил к этому со всей ответственностью, он хотел проявить справедливость в вопросах наследства и продержался до девяносто седьмого года, когда махнул рукой. Я представляла, как отец старательно корпит над описью. Деньги, выделенные мне, когда мы с мужем купили наш первый дом. Деньги, выделенные на жилье моим сестрам. Деньги, которые получил Борд. Наверное, сначала отец хотел поделить все поровну, думаю, таким образом он выплачивал нам компенсацию – мне и Борду за то, как обошелся с нами в детстве. Он собирался передать все свое немаленькое состояние, заработанное тяжелым трудом, всем четверым, так, чтобы доли были равными, и делал это ради справедливости и потому, что иначе поползли бы слухи. Слухи о тех глупостях, которые отец натворил в молодости, когда был молодым отцом, и которые не исправишь, с воспоминаниями о которых ему приходилось жить. Вот только как он жил? Ему, наверное, пришлось нелегко, в этом была трагедия моего отца и его судьба. Отец совершил роковую ошибку и потом долгие годы жил в страхе разоблачения. Отец жил и боялся своей старшей дочери, бросал на нее быстрые испуганные взгляды, а после того, как ей исполнилось семь, не прикасался к ней. После того как его старшей дочери исполнилось семь, она превратилась в запретный плод, и отец прекратил дотрагиваться до нее, потому что теперь, когда ей исполнилось семь, она понимала намного больше, потому что она превратилась в живого и разговорчивого ребенка и могла проговориться. Отец прекратил все отношения со своей старшей дочкой, он больше не брал ее кататься на машине, как делал, когда ей было пять и шесть, желая разгрузить ее мать, свою жену. У той и так было чересчур много детей – непослушный сын всего на год старше старшей дочки и двое совсем маленьких – новорожденная девочка и двухлетка. Чтобы помочь жене, отец брал свою старшую дочку в поездки: он разъезжал по стране с командировками и осматривал земельные участки. Отец и его старшая дочь ночевали в отелях, а как же чудесно жить в отеле, перед ужином в отеле всегда надо немного полежать в кровати, предварительно задернув шторы, – так говорил отец, уж он-то знал, как правильно вести себя в отеле. А когда они в отеле не останавливались, то постель можно было устроить прямо в лесу, – так говорил отец, а уж он-то много чего знал. Но потом его старшей дочери исполнилось семь, и однажды, сидя рядом с отцом в машине, она спросила, спал ли тот когда-нибудь с негритянкой. Отец пришел в ярость, – это дочка поняла, она не поняла почему, но видела, что он разволновался. «Не смей спрашивать о таких вещах! – сердито прикрикнул отец. – О таких вещах не говорят!» Наверное, тогда, в середине шестидесятых, он боялся, что девочка начнет вслух болтать о таких вещах на мещанской улице, где они жили. Если дочка задает подобные вопросы ему, то на что способна в школе, когда рядом посторонние? У отца возникли трудности, и эти трудности возникли из-за дочери, что же ему делать? Как же, наверное, он мучился, с каким страхом вынужден был жить. Он почти перестал бывать дома, загружал себя работой, приходил поздно вечером, надеясь на лучшее. Он опасливо поглядывал на свою старшую дочь, но, к счастью, та вела себя как ни в чем не бывало. Или нет? Старшая дочь делала уроки, играла с подружками, брала уроки игры на фортепиано и занималась балетом, – разве это не означает, что все в порядке? К счастью, так продолжалось очень долго, значит, возможно, все забыто, возможно, ему пора расслабиться и оставить случившееся позади? Шли годы, время – наш друг, и через сотню лет все забудется, однако потом старшая дочь начала писать какие-то странные стихи. Она отправляла их в газету, и стихи печатали. Старшая дочь начала писать странные пьесы, которые потом ставились в школе, а посмотреть на них приходило много зрителей. В каком же, наверное, ужасе жил отец, как бесконечно боялся своей непредсказуемой старшей дочери. Они – мать и отец – явились однажды на такой спектакль. Он проходил в школьном спортивном зале, и поставила его их старшая дочь. Не пойти они не могли, ведь другие родители ходили, родители детей, игравших в спектакле, который придумала и поставила их старшая дочь, да и их младшие дочки тоже в нем участвовали, так что пришлось идти, хотя они наверняка предпочли бы не ходить. Скованный страхом, отец смотрел на сцену и ждал, когда что-нибудь выдаст его тайну, бедный… Однажды после такого спектакля, вечером, когда старшая дочь уже легла, когда она лежала в кровати, но не спала, гордая, потому что ей самой казалось, что она добилась успеха, родители сидели на кухне. И отец с матерью обсуждали спектакль – дверь в комнату была открыта, поэтому, возможно, он хотел, чтобы старшая дочь его услышала, но, может быть, они думали, будто она уже спит? Отец сказал матери, будто отец кого-то из одноклассников спросил: «Мы что, в ночной клуб пришли?»

Смысла сказанного дочь не поняла, она тогда ничего не поняла, но пришла в отчаяние: ясно же, отец вовсе не считает, что она добилась успеха, как раз наоборот, ему не нравится «то, чем девочка занимается». Дочь поняла, что кому-то из родителей спектакль не понравился, один из родителей считает, будто она поставила спектакль, больше подходящий для ночного клуба, и что ее отцу за нее неловко. Возможно, поставленный ею спектакль вообще никому не понравился, пусть в конце все зрители и хлопали. Может, спектакль оказался непристойным, девочке казалось, будто ее ждет скандал. Наверняка отец имел в виду самый первый акт, в котором девочки в возрасте от девяти до одиннадцати лет выбежали на сцену, одетые в красные боа и черные шелковые юбки, – старшая дочь шила их по ночам. Двенадцать девочек по очереди, слева направо, принялись сбрасывать юбки и остались в черных лосинах, а на лосинах у каждой из девочек было нашито по одной букве – эти буквы старшая дочь тоже нашивала по ночам. Вместе буквы складывались в слово: «Welcome».

Мы что, в ночной клуб пришли?

Бедный отец.

Когда старшей дочери исполнилось семь, отец перестал ее трогать, перестал к ней прикасаться, никогда не брал за руку, как Астрид, – ее-то он водил за ручку, когда они вместе гуляли по лесу, она сама рассказывала. Старшую дочь он больше никогда не обнимал и приласкать не старался. Старшая дочь взрослела, становилась все более странной и непредсказуемой, а отцовские страхи крепли. Возможно, отец надеялся, что из-за странностей его старшую дочь вообще перестанут воспринимать всерьез. Сам он все бросить не мог, не мог сбежать от семьи. Если он сбежит и разведется, его жена расскажет всему миру о своих подозрениях и уничтожит его, своего мужа, на это она, в остальном безвластная, была способна.

А позже случилось то, чего он боялся. История выплыла наружу. Как ему вести себя?

На мгновение он согласился сознаться, облегчить душу, но мать вовремя поняла, чем это грозит ей самой, и заткнула ему рот. Отцу пришлось все отрицать, и во время кризиса, и после него, день за днем, год за годом, и за отрицание пришлось заплатить. За отрицание пришлось заплатить не только отношениями со старшей дочерью, но и грызущим чувством вины, а еще самоуважением. Шумный и властный, он вызывал к себе уважение, но постепенно, с годами, перестал сам себя уважать, он был далеко не глупцом, и совесть у него присутствовала, поэтому мучился неизбывным чувством вины за содеянное и за то, как поступил, когда об этом узнали. Единственное, что отец мог сделать для старшей дочери и для своего единственного сына, своего первенца, которому в детстве отказывал в признании, который, возможно, помнил, что случилось с сестрой, и которого отец поэтому боялся, было выделить им доли, равные тем, что получили двое младших дочерей. И окружающие, те, до кого, возможно, дошли слухи о том, что не все ладно в квартире по адресу Скаус-вей, двадцать два, тоже успокоятся, увидев, что никого из детей не обделили.

Начало составленной отцом описи приходится на восьмидесятые, а закончил ее отец в девяносто седьмом: старшая дочь разорвала отношения, старший сын отдалился, зато младшие стали ближе, так что опись утратила всякий смысл. Младшие дочери праздновали с родителями дни рождения, проводили вместе с ними отпуск, часто приводили к ним в гости внуков, а тем требовалось оплатить курсы иностранных языков или обучение за рубежом, им нужно было то одно, то другое, и мать потихоньку забирала бразды правления в свои руки, потому что отец старел и забывал записывать суммы, как крупные, так и незначительные. Вместо этого он составил завещание, по которому всем детям полагались равные доли. Выглядело вполне пристойно. Завещание, где говорилось, что, когда один из родителей умрет, дом на Бротевейен следует продать, а дети получали вырученную сумму в равных долях. Вот только с дачами на Валэре он промахнулся.

По крайней мере, на бумаге он никого из детей не обделил, ему хотелось уверенности, и он написал завещание. Матери он не доверял – вдова временно распоряжается имуществом супругов, а отец подозревал, что она не захочет делить наследство поровну, мать подвержена перепадам настроения, и совесть ее уже давно не мучает, ее страхи развеялись, зато крепла обида на старшую дочь за то, что она прекратила общаться с родственниками. Мать, скорее всего, захочет одарить тех, кто был милым и заботливым, да и даже если она поделит наследство поровну, выглядеть это будет как ее собственная воля, а не его. Если же они с матерью умрут одновременно, например погибнут в авиакатастрофе, в этом случае закон о наледстве тоже предполагает, что дети получают равные доли, однако в этом случае за справедливость отвечает закон о наследстве, а не отец, и тогда дачи на Валэре Астрид и Осе не достанутся. И отец задумал написать завещание и сформулировать его так, как будто он и впрямь желает поделить все поровну.

Возможно, после этого отец уже никогда не был счастлив. Возможно, до этого он тоже не бывал счастливым. Мне так хотелось бы знать, что произошло с ним в детстве – возможно, он надеялся, что я спрошу, но я не спросила, а теперь уже поздно.

В детстве я часто думала о сексе. Одна девочка из параллельного класса занималась сексом с мальчиком, я все поглядывала на девочку и предствляла себе это. Пятнадцатилетние, у кого уже появились парни, занимались с ними сексом, а я поглядывала на них и представляла себе это, как член входит в вагину, туда-сюда, пока пенис не освободится от семени. Я бы так не смогла, я бы не выдержала. Однажды на вечеринке я познакомилась с парнем, мы с ним целовались и обжимались на подобных же вечеринках, и Карен спросила, встречаемся ли мы. Наверное, да. А когда тебе пятнадцать и ты встречаешься с парнем, положено заниматься с ним сексом. Как-то в субботу родители этого парня уехали, он устраивал дома праздник, и я написала в дневнике: «Господи, пожалуйста, дай мне дожить до субботы». В субботу утром я написала: «Это случится сегодня вечером, то, чего я никогда не забуду, потому что первый раз не забывается. Странно думать об этом вот так, заранее, странно видеть эти слова и вдыхать запах ожидания. Оно пахнет неисписанной бумагой».

В субботу мы с Карен пошли на вечеринку, пили пиво, танцевали, и парень взял меня за руку и повел наверх, на второй этаж, в спальню. Мы разделись, как и полагается перед сексом, и парень лег на меня, но войти в меня не смог, эрекция не наступила, у нас ничего не вышло. Я вернулась домой ни с чем, я оказалась права, у меня ничего не получилось. Но дневник мне разочаровывать не хотелось, и я записала в нем выдуманную историю на двадцать пять страниц, почерпнув вдохновение в мужских порножурналах «Романтик» и «Криминал», прочитанных в лесу, и сдобрив все собственными фантазиями. Поздно вечером, спустя несколько дней, мать вошла ко мне в комнату и сказала, что отец исчез. Ушел в ночь. Мать прочла мой дневник, показала его отцу, и тот ушел, в отчаянии от прочитанного, разочарование выгнало его из дома прямо посреди ночи. Я готова была умереть от стыда и вины перед отцом. Потом он вернулся, в стельку пьяный, мать помогла ему разуться и подняться по лестнице, я выглядывала из-за двери и смотрела на моего пьяного, раздавленного отчаяньем отца. Мать вела его по ступенькам, а я, босиком, в одной ночной рубашке, стояла за дверью, окаменевшая от стыда за то, во что придуманная мной история превратила отца. Мать довела его до родительской спальни, но дверь осталась открытой, и я видела, как отец повалился на пол. «Как тяжело быть человеком», – заплакал он.

Мать прикрыла дверь, и больше я ничего не видела, но увиденного уже было достаточно. Отцовское отчаяние, это я виновата. Человеком быть нелегко.

На следующее утро он вошел ко мне в комнату совершено другим. Он был строгим и серьезным, от него пахло лосьоном после бритья. Отец собрался на работу. Он остановился у моей кровати и спросил, была ли у меня кровь во время секса – того самого, который описала в дневнике.

Крови у меня не было, потому что и секса тоже не было, но об этом я сказать не могла, я вообще не могла говорить, я же умерла, мне хотелось умереть, после случившегося жизни я не видела. Отец вышел из комнаты, и я осталась одна.

За день до моего отъезда в Сан-Себастьян я получила по почте конверт со всеми документами, касающимися наследства. Там лежала найденная в сейфе опись, последнее завещание, расчет взносов за дачи и письмо от адвоката, где было написано, что в случае судебной тяжбы Борду не выиграть. Еще там было письмо, адресованное нам с Бордом и подписанное матерью, Астрид и Осой. К счастью, очень официальное. Борду они отдельно написали, что если он не согласен с мнением адвоката, то ему следует связаться с адвокатом напрямую в течение двух недель. Меня они извещали о найденной в сейфе описи и сообщали, что в кабинете отца хранились папки с материалами о каждом из четверых детей – газетными вырезками, письмами и прочим. Все остальные свои папки забрали, а моя очень большая и по почте ее не пришлешь, но Астрид могла бы мне ее привезти.

Напоследок они писали, что все они поддерживают Астрид и ее решение, о котором она сообщила в отдельной записке. Если мы не согласны, просьба сообщить в срок до двух недель. «Надеемся, что тем самым мы оставим разногласия в прошлом и устремим наши взгляды в будущее».

В приложенной записке Астрид писала, что взнос за старую дачу будет соответствовать наиболее высокой сумме, установленной оценщиком. Помимо этого, она, получившая по сравнению с Бордом более крупный наследственный аванс, покроет эту разницу из своего наследства.

Этого от нее никто не требовал. Оса ее примеру не последовала. Оса нигде не указала, что взнос за новую дачу будет соответствовать наиболее высокой сумме, установленной оценщиком.

Астрид пыталась восстановить справедливость. Так как Борду не досталась дача и наследственный аванс он получил меньший по сравнению с остальными, Астрид решила возместить его утраты. Само по себе это достойно похвалы. Или так и должно быть?

Однако для меня это ничего не меняло, то, о чем они никогда не говорили, они по-прежнему отрицали и не желали обсуждать.

Ждала ли я, что они упомянут об этом в письме о наследстве?

Нет.

Но меня выводило из себя то, что они обращались ко мне так, словно не слышали сказанного мной тогда, у аудитора. Одно дело – не верить мне, и совершенно другое – вести себя так, словно я вообще ничего не говорила, словно встречи у аудитора вообще не было. «Надеемся, что тем самым мы оставим разногласия в прошлом и устремим наши взгляды в будущее».

Оставить разногласия в прошлом я не могла. Дочь никогда не забывает. Когда намочишь брюки, их достаточно снять и повесить сушиться, а когда они высохнут – ты их наденешь и обо всем забудешь. Но здесь все иначе! Ничего не высохло!

Отвечать я не стала. Моя папка была мне не нужна.

Борд написал им ответ. Он снова напомнил о том, из-за чего, собственно, начался спор. И что ему нужны не деньги. Он предпочел бы получить во владение долю дачи, куда он и его дети могли бы приезжать. И очевидно, что ему отказали. Однако так как в завещании указывалось, что все получат равные доли, он предполагал, что нам с ним возместят реальную рыночную стоимость дач. Пока этого не произошло. Борд подчеркнул, что если бы наследственный аванс был выплачен до первого января, когда сбор на наследство был отменен, то им пришлось бы рассчитать реальную стоимость дохода.

«Вполне возможно, что я как истец и не выиграю судебную тяжбу по этому делу, – писал он, – однако сути дела это не меняет. Это не иск одного делового партнера к другому, а дело о взаимоотношениях матери и ее четверых детей и внуков, и речь здесь идет о том, чтобы действовать по справедливости и с достоинством». Борд написал, что не станет оспаривать принятое решение в суде и что отказывается от места в совете правления.

Наверное, отец хоть немного любил меня? И боялся он не только за свою собственную жизнь и свое будущее, но – чуть-чуть – и за меня тоже? Мать показала ему мой дневник, а отец выскочил из дома и напился, потому что думал, что я обречена?

Человеком быть тяжело.

Здесь он был прав – и каких мучений стоило ему в этом убедиться.

Кроме этого признания, от отца мне было нечего ждать.

Человеку не удалось бы избавиться от этой невозможной тяжести и при этом сохранить отношения со всеми.

Отцу пришлось выбирать, и он выбрал всех, кроме меня.

В Сан-Себастьяне наступила ранняя весна. Работалось мне замечательно. В конце дня, после трудов праведных, я проходила пешком милю по побережью, обдумывала сделанное, и мысли мои были далеко от всего, что случилось дома. Дойдя до конца пляжа, я садилась в кафе и заказывала пиво. Солнце медленно ползло вниз, и, пока оно не скрывалось в море, на улице было тепло. Я наслаждалась солнцем, пивом, тем, что я не дома, и умиротворением. А потом Астрид прислала сообщение. «Дорогая Бергльот. Надеюсь, у тебя все хорошо. За последнее время столько всего произошло, и нам всем пришлось нелегко. Маме лучше. Она занимается продажей дома. По-моему, самое худшее для нее уже позади. Я постоянно думаю о тебе, Тале и всех остальных. Я не знаю, как ты, и мне от этого тяжело. Очень хочу побыстрее с тобой поговорить. Может, позвонишь мне, когда выдастся минутка? Астрид».

А ведь я как раз успела подумать, что у меня все хорошо, что я способна думать о других вещах, – и меня что, опять тянут обратно? Уже втянули. Этого сообщения оказалось достаточно. Теперь надо или ответить ей, или не отвечать, но и то и другое одинаково невыносимо. Как мне поступить? Что написать? Что у Астрид на уме? Тон сообщения был миролюбивый и непринужденный, но она вела себя так, будто того, о чем я долгие годы твердила, не случилось, будто мы не встречались в кабинете аудитора, и что же мне ответить, о чем разговаривать с ней, если то, что мучило меня, обсуждать она явно не собиралась? Заново вспоминать, как отец упал с лестницы? Говорить о том, как матери тяжело? В том, что матери и Астрид было тяжело, я не сомневалась, вот только станет ли ей легче после нашего разговора? Судя по моему опыту, после таких разговоров становилось только хуже, по крайней мере мне. О чем нам говорить, кроме как о маминых мучениях и мучениях Астрид? О моих-то она говорить не хочет, она вообще мне не верит. Как она себе это предствляет, если вообще представляет? Должна же она понимать, что я чувствую себя совсем иначе, не так, как она. Я неоднократно пыталась рассказать ей, каково мне, и тем не менее она вела себя по отношению ко мне так, как четвертого января на встрече у аудитора. Повторяла: «Сейчас не время». Говорила: «Жаль, что тетя Унни не пришла». Постоянно жалела мать и твердила, как матери плохо. В кабинете аудитора Астрид вскочила и приобняла мать за плечи. Когда мать бросила мне в лицо, будто я все придумала, чтобы привлечь к себе внимание, Астрид промолчала. Когда Оса заявила, что они не обязаны мне верить, Астрид промолчала. «Мы не обязаны тебе верить». «Мы», а не «я». Мы – это она сама, мать и Астрид. Оса знала, что Астрид мне не верит, они все обсудили и пришли к выводу, что верить мне нельзя, поэтому Оса так уверенно и сказала «мы», а не «я». «Мы не обязаны тебе верить». Астрид тогда ушла вместе с матерью и Осой, а мы с Бордом остались в кабинете. Сейчас же она сокрушается, как много всего случилось и как нелегко всем нам пришлось. Что мне на это ответить, если я вообще собираюсь отвечать? Я ответила, что у меня все по-прежнему. Кроме того, что отец умер, ничего нового у меня нет. «Зато все прояснилось, – написала я, – когда мама сказала, что я все выдумала, чтобы привлечь к себе внимание. И когда Оса сказала, что они не обязаны мне верить. Когда они трое набросились на меня. О чем с вами говорить? От этих разговоров мне только хуже становится».

Она тотчас же ответила, что я неправильно выбрала время и место, что они были совершенно не готовы меня выслушать. Но она понимает, что причинили мне боль, и ей от этого просто ужасно. Она – не мать и не Оса, она относится ко всему иначе. Ведь мы неплохо общались, и ей не хочется, чтобы случившееся положило этому конец. Я так много значу для нее – так она написала.

Значит, меня вновь втянули в эту историю. И вынудили объясняться, вот только она все равно не поняла! Астрид писала, что не хочет портить со мной отношения, но они и так испорчены! Я ответила, что отношения уже испорчены, что наше общение приносило мне лишь переживания и тревоги, потому что за якобы непринужденными беседами о том, как правильно написать статью, на самом деле таилась недоговоренность и замалчивание ужасных поступков. Все время, все время, каждую минуту и секунду во время наших бесед о статьях замалчивание подогревало во мне гнев, а по окончании беседы, оставшись в одиночестве, я посреди ночи писала ей сердитые мейлы. Наши отношения были далеки от хороших, но ее они устраивали до тех пор, пока мы молчали об ужасах прошлого, для меня же это молчание было нестерпимым.

Я позвонила Ларсу, и он расстроился. Зачем я вообще ответила, зачем опять в это ввязалась, ведь ничего путного из этого не выйдет.

Но что мне оставалось делать? Оставить все как есть?

Да. Потому что ничего нового она не сказала, ничего полезного, ничего конкретного, не предложила ничего сделать или изменить. Одни и те же слова, раз за разом, год за годом, о том, как ей всех жаль. Она вечный создатель слов, но все неприятное из ее фраз вычищено, все невыносимое стерто, остается лишь жалость ко всем. Вопрос в том, действует ли она так, руководствуясь тщательно придуманной стратегией, или же просто наивная дурочка, «впрочем, какая разница, – не встревай в это, не спорь с ней, напиши, чтобы оставили тебя в покое».

Я написала, что гоняться за двумя зайцами сразу – дело неблагодарное, что она не может сосать двух маток, как тот ласковый теленок, написала, что если и не хочет меня потерять, то это ради себя самой, а вот думает ли она обо мне? «Мне надо отдохнуть от родственников», – написала я.

Неделя прошла спокойно, но потом она снова написала. «Привет, Бергльот. Надеюсь, у тебя все хорошо. Не хочешь поговорить?» Я ответила, что слишком многое испорчено.

Рабочий день точно был испорчен, ни о чем другом я думать не могла, как ни старалась. «Надеюсь, у тебя все хорошо. Не хочешь поговорить?» Будто я никогда им ничего не говорила, а они с матерью и Осой не отнеслись к моим словам так, как отнеслись.

«Ты что, не можешь поговорить еще о чем-нибудь? – одернула я себя. – Тебе непременно надо упомянуть об этом?» – «Я не хочу говорить об этом, – ответила я, – но у меня не получится говорить с Астрид так, как она того хочет». Я позвонила Карен и, плюнув на счет за телефон, все ей выложила. «Она не понимает, что сделала с тобой, – сказала Карен, – и не понимает, что делает».

Астрид написала опять – на этот раз после моего имени стоял восклицательный знак, как будто это она – старшая сестра и пытается вразумить младшую. «Бергльот! Нам нужно поговорить! Нам надо поговорить и выслушать друг друга. Ничего не испорчено, просто время выдалось тяжелое для всех нас. Может, прогуляемся вместе? Например, сегодня вечером. Я могла бы за тобой зайти».

Я ответила, что нахожусь в Сан-Себастьяне.

«Значит, увидимся, когда вернешься. Но нам надо поговорить!»

Рабочее спокойствие было нарушено. Меня душила необходимость объясниться, и я написала, что мне будет лучше не общаться с ней, с ними, именно поэтому я и держусь подальше от нее, от них – ради себя самой. Она ответила, что мы достаточно хорошо друг друга знаем, что ей известно, что с Бордом я общаюсь не только по электронной почте, но и лично, и что человека в собеседнике намного проще разглядеть, когда смотришь ему в лицо. Она, Астрид, считает, что с моей стороны неправильно отталкивать ее после всего, что мы вместе пережили. Ситуация сложилась невероятно сложная для всех, в том числе и для матери, от которой отвернулись двое детей и пятеро внуков. Разумеется, матери сейчас очень плохо. К тому же у нее, Астрид, хранится папка с собранными отцом материалами обо мне. И еще ей надо обсудить письмо от Тале. «Нам надо поговорить, и поскорее».

Я позвонила Кларе, этим теплым вечером я шла по чудесному, почти пустынному пляжу Сан-Себастьяна и кричала в трубку: «Чего ей надо от меня? Я не хочу ее видеть и говорить с ней не хочу, как представлю этот разговор, меня выворачивает, я не могу больше слышать, как мать страдает! Что она еще хочет мне сказать? Ведь ей надо только заставить меня жалеть мать, заставить забыть то, что произошло у аудитора! А если не только это – то что тогда? Прониклась сестринской любовью? Чего ради? Как она представляет себе наше общение? Она что, думает, мы будем семьями дружить?»

При мысли о том, что придется разговаривать с Астрид, слушать ее, мне становилось дурно. Зачем мне вообще с ней говорить, если всем своим поведением она пытается донести до меня следующее: ты утверждаешь, будто это произошло, но этого не происходило. Если бы она мне верила, то не вела бы себя со мной так, не обращалась бы ко мне так настырно, как сейчас!

«На нее наверняка мать давит, – сказала Клара, – твоя мамаша давит на нее и докапывается. Или, – добавила Клара, – ее совесть мучает».

У Гюнвор – героини романа Прёйсена «Дрозд на потолке» – на виске шрам. Она часто сидит и гладит этот шрам, лелеет его.

Неужели и я лелею мой шрам?

Забыть о шраме, не лелеять его, оставить все позади, отказаться от глупой роли жертвы – разве не проще мне будет? Ну да, проще.

Но примирение с родственниками тут ни при чем. В него я не верю. Почему мать, Астрид и Оса в него верят?

Борд написал, что дом на Бротевейен продан.

Муки совести Астрид я оставила без внимания. Я поступила чересчур жестоко?

Чтобы собраться с силами, я зашла в армянскую церковь в Сан-Себастьяне. Стоя в полумраке, я поставила свечку за всех, кого люблю, – за детей и внуков. Я смотрела на свечку и представляла себе их лица, и тут пламя затрепетало, затем выровнялось и снова затрепетало. Я повернулась посмотреть, откуда дует ветер. Пламя опять затрепетало и выровнялось, и я поняла, что трепещет оно от моего дыхания. Каждый раз, когда я выдыхала, оно трепетало. Я живу, существую, заставляю предметы меняться, а это большая ответственность – дышать и жить, чересчур большая для меня.

Однажды Карен заметила, что, когда я разговариваю о родителях, складывается впечатление, будто отца я уважаю больше, чем мать. Подметила она верно. В юности я часто успокаивала себя, говоря, что больше похожа на отца, а не на мать. Ведь это отец сломал меня, как же так вышло, что мне хотелось больше походить на него, а не на нее, что я уважала его больше ее?

И как так вышло, что я больше уважала не Астрид, а Осу? Ведь мать и Астрид тянулись ко мне и говорили, что любят меня, а Оса ни разу не последовала их примеру – если она вообще питала ко мне хоть какие-то чувства, то это были ненависть и отвращение. Потому что Оса понятна в своих чувствах, а Астрид – нет, потому что отец был понятнее матери, а с понятными людьми бывает проще, чем с теми, кто выражается витиеватыми фразами и противоречит сам себе. Отец отступился от меня, а мать нет, она не желала меня отпускать. В детстве отец влез в мое пространство, но потом отступился, потому что он понимал, где проходит граница. Мать же год за годом нарушала мои границы, вела себя непредсказуемо и непостижимо. Однажды, двадцать три года назад, в непростое время после разрыва, когда я посещала психоаналитика и когда наконец поняла, что мать преступает мои границы, я сказала ей об этом. В ответ она завопила, что теперь я и ее обвиняю в «иншесте», а вернувшись домой, рассказала отцу и сестрам, что я осмелилась обвинить в «иншесте» и ее тоже, в своей бессильной и жалкой жестокости она выставила меня бесноватой. Отец же прятал свое несчастье и нес его в одиночку. Отцовское преступление было серьезнее, но очевиднее, и самосуд он учинил над собой более жестокий. С его замкнутостью и тоской примириться мне было проще, чем с натянутой легкостью матери. Матери, которая вела себя как ни в чем не бывало, которая требовала и обвиняла. Бедная, запутавшаяся мать, бедная Астрид, настолько уболтавшая себя за много лет, что сама поверила в свою доброту. В глубине души она, разумеется, и была доброй, как все остальные. Но Астрид нарушала мои границы, так мне казалось, она навязывала мне общение, замешанное на замалчивании, и это было невыносимо, то, как Астрид настаивала, будто абсолютно ненормальное может стать нормальным.

Отец был виноват в моем несчастье, но несчастье это стало общим, и не в моих силах было стереть память о нем. Оно вынудило мать и сестру сделать меня еще более несчастной и принесло страдания им самим.

По пляжу я дошла до центра Сан-Себастьяна, солнце зашло, стемнело, я заглянула в маленькую церковь и поставила свечку за детей и свечку за отца. Я купила браслет из черного жемчуга, скорбный браслет, надела его и ходила из бара в бар, поглядывая на браслет, поминая отца и мою скорбь. По дороге домой за мной увязалась черная бездомная собака, она хотела проскользнуть в дом, и я поняла, что это отец. «Ты есть хочешь? – спросила я. – Или пить? Пустить тебя переночевать?» И тогда собака убежала. «Он побежал к матери, – решила я, – потому что мать ему жальче».

Я сидела в темноте на террасе в Сан-Себастьяне и пила вино. Меня вдруг охватила злость на отца, и я разорвала браслет. Проснувшись на следующее утро, я забыла и о браслете, и о смерти отца, и о моей скорби, и вспомнила о них, лишь споткнувшись на черных бусинах. Я наклонилась и принялась собирать отца с пола.

Я вернулась из Сан-Себастьяна. Астрид написала, что нам надо поговорить. Дело крайней важности. Я подумала, что, наверное, из дома на Бротевейене пора вывозить вещи и Астрид хочет, чтобы мои дети в этом помогли. Что она хочет спросить, не желают ли мои дети забрать какие-нибудь ковры, мебель или картины, которые мать не возьмет с собой на новую квартиру. Когда умерла прабабушка моих детей, то есть бабушка моего бывшего мужа, внуков и правнуков пригласили в ее большой дом, чтобы они поделили ее вещи между собой. Я позвонила детям и спросила, нужны ли им ковры, мебель и картины из дома бабушки и дедушки. Эбба и Сёрен ответили, что не откажутся. Наконец Астрид позвонила, но обсудить она собиралась вовсе не дом на Бротевейене, ей нужно встретиться со мной лично, и мы обязаны обсудить сложившуюся ситуацию, отказать я не имею права, а в ее жизни не было времени хуже, чем последние четыре месяца.

Вещи из дома на Бротевейен вывезли, но ни моим детям, ни детям Борда об этом так и не сообщили.

Оно и не удивительно, учитывая наше поведение и то, что мы негласно передали возможность распоряжаться всем Астрид и Осе.

Астрид написала, что раз я не желаю с ней общаться, ей придется написать мне письмо. Спустя неделю в моем почтовом ящике лежало письмо от нее. Почему она прислала мне бумажное письмо, а не мейл? Чтобы я не переслала его, например, Борду?

Я сварила кофе, прошла в гостиную и открыла письмо от Астрид.

«Бергльот!»

Она писала, что за последнее время я неоднократно давала понять, что считаю, будто она не принимает мою историю всерьез. Такое отношение очень ее расстраивает, потому что оно безосновательно. Случившееся в прошлом – ужасная травма для меня, и смерть отца, судя по всему, воскресила во мне воспоминания. Она очень мне сочувствует, но это не дает мне права утверждать, что она мне не верит. Сейчас я явно стремлюсь разорвать все отношения с ней, поэтому она считает себя обязанной кое-что пояснить. Она надеется, что я также покажу это письмо Сёрену, Тале и Эббе.

На протяжении нескольких лет после того, как я впервые рассказала о том, что отец меня изнасиловал, Астрид только и делала, что слушала меня – так она написала.

Так оно и было, это я помнила.

Астрид описывала то время двадцать три года назад, когда обо всем узнала. Тогда я сказала ей, что не помню, когда и где это произошло, но знаю, что это точно произошло. «Конечно, я тебе поверила», – писала Астрид. С чего ей сомневаться в словах собственной сестры? Она поверила мне, и душа ее разрывалась – так она написала. Услышанное поразило ее. Да, это я тоже помнила – что услышанное поразило ее тогда, двадцать три года назад. В голове постоянно крутились ужасные мысли, перед отцом и матерью она делала вид, будто ничего не происходит, а на семейные торжества боялась ходить. Да, наверняка так оно и было.

С тех пор она немало думала об этом. Да и как ей было не думать? Изнасилование – одно из самых жутких преступлений. Она решила не молчать и обсудила это со многими – со своим мужем, с подругами, Осой и матерью. Правда ли это? И когда же это случилось? Запомнила ли она, что мне было больно? Были ли у меня травмы? И не могла ли я ошибиться? Ведь когда я впервые упомянула об этом, мне было уже около тридцати и я успела родить троих детей, верно? Мы жили на улице Скаус-вей, все вместе, не странно ли, что никто ничего не сказал? К нам часто приходили гости, и наша семья всегда была на виду. Астрид не помнила, чтобы хоть кто-то намекал на нечто подобное, пока я сама обо всем не рассказала, уже будучи взрослой. Это вовсе не означает, что на самом деле ничего не было. Тогда были другие времена, об инцесте никто и не думал. Она много размышляла о собственном детстве и может с уверенностью сказать, что она росла в спокойствии и радости, окруженная заботой.

«Насилие над детьми – серьезное преступление, и поэтому нельзя легкомысленно относиться к таким утверждениям», – писала Астрид. Я отхлебывала кофе и читала. Она как будто говорила не обо мне. «Насилие над детьми – серьезное преступление, и поэтому нельзя легкомысленно относиться к подобным утверждениям, – писала она, – такие преступления следует анализировать серьезно и непредвзято», – подчеркивала она, видимо, на тот случай, если я сама об этом не думала. В одном предложении – «серьезное» и «серьезно», чтобы показать, что она относится к этой истории всерьез. По ее словам, сложность для нее заключалась в том, что я не помнила точно, а папа от всего отпирался. Именно поэтому дела об инцесте и бывают такими сложными и болезненными. Доказательств не существует. С обеих сторон – лишь слова. Шли годы, и ей стало очевидно, что знает она слишком мало, чтобы делать выводы. Следующую фразу она выделила курсивом: «Все, что мне было известно, я знала с твоих слов, и, как мне показалось, этого недостаточно, чтобы сделать окончательный вывод».

Она не знала, что на самом деле случилось, писала Астрид. Она поняла, что доказать мои слова нельзя, как и доказать, что отец, утверждая, будто ничего не призошло, говорит правду. Для нее эта точка зрения была единственно возможной.

Однажды она уже сказала это мне по телефону, но повторит еще раз: она НИКОГДА (большими буквами) никому не говорила, будто я вру, или будто того, о чем я рассказывала, на самом деле не происходило. Тем не менее доказательств у нее нет. Прими она мою сторону, это означало бы, что она обвиняет папу в жутком преступлении без веских доказательств. А так поступить она не могла.

Она любит и меня, и папу, поэтому хотела сохранить отношения с нами обоими, а желание общаться и с отцом, и с сестрой – это не то же самое, что «погнаться за двумя зайцами».

Астрид была права.

Она писала, что мать с отцом приняли ее точку зрения и радовались, что мы с ней общаемся.

«Очень грустно, – писала Астрид, – если из-за этого отношения между нашими детьми тоже будут испорчены, если внуки перестанут видеться с бабушкой, а я отвернусь от матери». Именно поэтому Астрид много раз просила дать ей возможность поговорить со мной. После смерти папы она неоднократно изъявляла желание встретиться и все обсудить. Она чувствует, что сейчас раскол в семье серьезный и что мы можем навсегда отдалиться друг от друга. Когда не видишь собеседника, не слышишь его голоса и не улавливаешь жестов, общение оскудевает, поэтому для нее важно встречаться со мной лично. Когда люди не смотрят друг на друга, они отдаляются и со временем бывают склонны видеть друг друга в худшем свете. Возможно, она так боится, потому что стала свидетелем того, как испортились отношения между мной и родителями. Мысль о том, что мы, брат, и сестры, и наши дети, разойдемся в разные стороны, ей невыносима. У каждого из нас есть плохие и хорошие качества, а объективно оценить человека намного проще, когда видишь его.

Отвечать я не стала. Все это я уже слышала прежде, и никакого нового ответа у меня не было, а даже если бы он и был, Астрид все равно отказывалась его слышать, и я говорила сама с собой.

Случившееся в прошлом – ужасная травма для меня, и смерть отца, судя по всему, воскресила во мне воспоминания. Так она написала. Случившееся? Травма? Но она же сама решила, что случившееся – плод моего воображения. Смерть отца воскресила воспоминания? О чем, интересно, если вспомнить мне нечего? Астрид то и дело говорила о моей боли, что она понимает, как мне больно, но если я не пережила всего этого, если все выдумала, то откуда взяться боли?

Она писала, ей нужны доказательства.

Какие? Тесты ДНК? Видеозаписи? Астрид занимается защитой прав человека, она каждый день выслушивает истории, доказательств которых не существует, так чего же она добивается?

Мне что, надо было звонить ей после каждого сеанса у психотерапевта, после каждого ночного кошмара, когда я вспоминала что-то новое, каждый раз, когда прошлое давало о себе знать, во сне и средь бела дня, когда прошлое резало и кололо, каждый раз, когда вставал на место кусочек пазла из детства, юности и взрослой жизни? Странное поведение отца, странное поведение матери в совершенно будничных ситуациях, когда речь заходила о сексе, или насилии, или семейных тайнах? Мне что, надо было звонить Астрид и расписывать все в подробностях? И каково бы ей было тогда? Когда двадцать три года назад история выплыла наружу, я решила отстраниться, позаботиться о себе, обратиться к помощи специалиста. Мне что, следовало позвонить Астрид и выложить все физиологические подробности моей недоверчивой сестре, которая любила отца и мать и у которой имелись на это все основания, у которой были чудесные отношения с нашими родителями и которая добивалась гармонии во взаимоотношениях с родственниками? Мне следовало позвонить ей и показать мои кровоточащие раны, мою оголенную плоть, все то стыдное, интимное и болезненное, о чем я способна была говорить лишь с психоаналитиком, за закрытой дверью? Я должна была болтать с Астрид о том, в чем признавалась только врачу, не подругам, не мужчинам, не детям, потому что испытывала физическую боль, потому что не хотела, чтобы мои близкие знали обо мне такое?

Вот поэтому, Астрид.

Она писала, что отец от всего отпирался, будто приводила веский аргумент, словно полагала, будто в один прекрасный день отец способен был просто открыть рот и признаться в чем-то подобном. Она писала, что много об этом думала, не замалчивала, а обсуждала. Но с кем? Со специалистами? Со Службой помощи жертвам инцеста? Нет, со своим мужем и с Осой, теми, кто поддерживал ее точку зрения, и с матерью, чья жизнь казалась бы глупой и стыдной, признай она мою правоту. И как тогда выглядела их беседа?

Мать: Неужто это возможно? К нам постоянно приходили гости, и никто ни разу слова мне не сказал.

Оса: Когда она об этом рассказала, у нее уже было трое детей. Вряд ли у нее остались какие-то увечья, иначе врачи обратили бы внимание.

Астрид: Не припомню, чтобы она об этом упоминала. И о том, что ей было больно. Об этом никто ничего не говорил.

Мать: Я в это не верю. Отец был не способен сотворить такое.

Оса: Согласна. Я тоже не верю.

Астрид: Да, звучит все это как-то неправдоподобно.

Как она вобще смеет утверждать, что они серьезно – она же так любит это словечко – обсуждали мою историю? Будь это правдой, на встрече у аудитора мать повела бы себя иначе. «Это для того, чтобы привлечь к себе внимание!» Астрид утверждала, будто они много говорили и размышляли – всерьез, – но если это правда, то четвертого января они не отнеслись бы к моим словам с такой резкостью. Она, как она сама говорила, находилась между молотом и наковальней, но пыталась ли она давить на мать и Осу так, как давила на меня? Задавала ли она родителям каверзные и неприятные вопросы? «Почему ты так боялась за Бергльот? Почему на балет и уроки игры на фортепиано ты отправила Бергльот, а не нас?» Нет, об этом она не спрашивала, иначе гармония между ними была бы нарушена, та самая, о которой говорили мои дети, попадая на Бротевейен, та, свидетелями которой мы с Сёреном стали в кафе перед похоронами, то единство, с каким они действовали у аудитора. Тут мне и доказательств никаких не требуется.

Астрид обладала особой силой воздействия на отца и мать – отваживалась ли она поговорить с ними о самой сути конфликта? Нет. Вместо этого она пригласила меня на свое пятидесятилетие, требуя тем самым, чтобы я строила хорошую мину при плохой игре.

Она могла повлиять на мать и отца. Но не сделала этого.

И у аудитора, и в других ситуациях Астрид готова была продемонстрировать, как больно ей оттого, что она оказалась между молотом и наковальней. И как тяжела для нее сложившаяся ситуация. В то же время она подтверждала, что отец с матерью принимают ее точку зрения, мирятся с ее позицией посредника и рады, что мы с ней общаемся. Да и почему бы им не радоваться? Они же не сомневались в ее верности, хотя как-то давно, сто лет назад, она, по ее собственным словам, на заданный отцом ей прямо в лоб вопрос ответила: «Папа, я не знаю, что тогда произошло». Поэтому когда первые тревоги улеглись, родители перестали сомневаться в Астрид, в дочери, которая обнимала их, утешала, проявляла всяческую заботу и, разумеется, не отказывалась от подарков.

Так отчего же ей было больно?

Оттого, что она была уверена в моей правоте?

В фильме «Торжество. Догма № 1» есть ошибка: для героя, бросающего вызов своему отцу и другим родственникам, все заканчивается хорошо. В действительности же, если ты идешь против отца и семьи, ничего хорошего ждать не приходится. Герой «Торжества» предъявляет своим родным доказательства. На самом деле доказательств не существует. На самом деле у того, кто бросает обвинения собственной семье, нет сестры-близнеца, наложившей на себя руки и оставившей предсмертную записку, где доказывается вина отца. Хотелось бы мне, чтобы и у меня была сестра-близнец, покончившая самоубийством и оставившая такое письмо! «Торжество» – отличный фильм, но в нем есть ошибка.

Мы с Бу пошли в кафе обсудить его написанные в Ирландии стихи. Я читала его стихи об Ирландии, а он – письмо от Астрид. Время от времени я поглядывала на него. Дойдя до фраз о необходимости лично встречаться, Бу сказал: «Это не так. Чтобы сохранить хорошие отношения, не обязательно видеться. И кого будут видеть в худшем свете? Ее саму? Она этого боится? Но тебе это вообще не свойственно».

«Надеюсь, не свойственно, – согласилась я, – мне просто хочется, чтобы она не преступала границу. Она постоянно ее нарушает, а замечаю я это лишь позже, после наших с ней встреч. У меня сил нет рассказывать ей все заново, повторять и повторять, я устала». Я забыла о стихах Бу и теперь говорила только о себе. «Как-то раз я решила прибегнуть к гипнозу, – рассказывала я, – чтобы получить доказательства – вспомнить точное место, и время, и все подробности, и предъявить это в качестве доказательств, но психоаналитик сказал, что если уж прибегать к гипнозу, то ради себя самой. А делать это, чтобы переубедить родственников, не стоит, потому что в мире нет доказательств, которые они сочли бы достаточно вескими. Даже если я покажу им видеозапись, они назовут ее подделкой. И то же самое мне говорили в Службе помощи жертвам инцеста – что те, кто открыто обвиняет родственников, как правило, теряют семью. А теперь буду читать твои стихи».

«Она напустила на себя серьезный вид, – сказал Бу, – у нее в одном предложении – „серьезное” и „серьезно”, чтоб никто не сомневался в серьезности ее слов. Видимо, она и впрямь относится к этому серьезно, – добавил он, – но уж слишком старается быть хорошей, она словно поставила перед собой задачу быть хорошим, здравомыслящим человеком, чем-то вроде официального глашатая мира и добра».

«Зачем мне было ссориться с семьей, – перебила я его, забыв о стихах, – зачем мне было ссориться с семьей, терпеть боль утраты и одиночества, зачем терпеть мучительный разрыв, если я все выдумала? Что я от этого выиграла? Кому вообще придет в голову придумать такое, ради чего?»

«Между строчек, – ответил Бу, – она пишет, сама того не осознавая, что ты способна обвинить отца в ужасном преступлении, обвинить невиновного в жутком злодеянии. Не говоря того напрямую, она называет тебя отвратительным человеком».

«И зачем она лезет ко мне? Зачем хочет общаться с таким отвратительным человеком? – выкрикнула я. – Зачем я ей? Если я такая глупая и злая и выдумала всю эту историю про инцест, чтобы привлечь к себе внимание, почему тогда мать – а ведь Астрид это сама утверждает – переживает ссору со мной тяжелее, чем все эти дрязги с наследством, которые начал Борд? Ведь потеряв такого ужасного человека, страдаешь намного меньше, чем если теряешь сына, которому всего-то и нужно, что половина дачи? Она так волнуется, – добавила я уже спокойнее, – потому что ее совесть мучает. Она знает, что я говорю правду, но если она будет относиться к моим словам серьезно, то без последствий для нее это не обойдется, а этого она не хочет. Но сначала она будет шептать мне на ухо, будто она мне верит, а потом изображать преданную и любящую дочь – нет, так у нее не выйдет, однако ей-то хочется, чтобы вышло. Поэтому она придумала свой собственный способ: со мной она общается и разговаривает на отвлеченные темы, например о статьях. Вот только мне от этих разговоров не легче – я от них только переживаю. Почему я должна решать ее проблему себе в ущерб? Хорошо, что она написала это письмо, – я почти успокоилась, – хорошо, что она напрямую сказала, что ей нужны доказательства. Доказательств не существует, поэтому вопрос закрыт. Потребуй она доказательств двадцать три года назад – и мы обошлись бы малой кровью. Вовсе не удивительно, что от разговоров с ней мне становилось не по себе, ведь Астрид требовала одновременно и примирения, и доказательств. Ее неискренность и двуличие – вот причины моих тревог. Мне было легче общаться с Осой – та никогда мне не верила, она отвернулась от меня, как я отвернулась от нее, это был честный разрыв, Оса не просила доказательств, не принуждала к общению. Оса просто-напросто мне не верила и не желала иметь со мной ничего общего».

«Она по-своему относится к этому всерьез, – сказал Бу, – но тебе я этого не советую. – Он взмахнул письмом Астрид. – Не стоит тебе воспринимать всерьез ее бездонную печаль, о которой она постоянно твердит».

«Грустно, – ответила я, – но иначе и быть не может».

«У тебя есть все основания, – он отложил в сторону письмо, – выбросить это из головы. Ее боль – наигранная. Астрид хочет помирить всех со всеми. Хотя поезд давно ушел».

Юнг смотрел на вещи так, как велели ему инстинкты. В противном случае его змея напала бы на него самого. Я старалась смотреть на вещи так, как велели мне инстинкты. Иначе моя змея напала бы на меня саму. С тем, как говорили и действовали мать и сестры, моя змея была не согласна. «Я пойду тем путем, – думала я, – по которому направляет меня змея, потому что для меня он лучший».

Бу уехал в Ирландию, чтобы писать стихи об Ирландии, но сам не знал, почему ему этого так захотелось. В Ирландии он проснулся однажды утром, и ему пришло в голову написать стихотворение о моросящем дожде. Или ему просто хотелось находиться там? «Почему я не мог находиться там? Здесь?» – спросил он, когда мы сидели в кондитерской в Ломмедалене. Один мужчина в Ирландии посоветовал ему свернуть налево, пройти по опушке леса, а затем повернуть направо. Бу повернул налево, прошел по опушке леса, повернул направо и вышел к церкви. Там он увидел плакат, на котором было написано: «Представь, каково сейчас Господу». Бу понял, что зашел чересчур далеко, и повернул назад, но тут начался дождь. Дождь шел бесцельно, как и Бу. От шоссе он удалился, брел по тропинке, но он этого и хотел, он специально сошел на тропинку, здесь было тихо, но шум с шоссе доносился и сюда. Бу мог в любой момент вернуться на шоссе. Он «шел к незнакомым городкам, полный ожидания, – писал он, – потому что там становишься тем, кем не являешься, и получаешь то, чем не обладаешь. Там ты избранный, – писал он, – пригвожденный, и боярышник по пути сменяют ландыши». «Куда я приду?» – спросил он на развилке, где дорога делилась на четыре. Он пришел в город, но этот город был окраиной другого города, он пришел в ожидании, но напился до беспамятства, поехал в Ирландию искать защиты у высоких деревьев, но нашел в Ирландии лишь кусты.

В ночь на одиннадцатое марта мне не спалось. «Есть ли жизнь или же остается лишь смерть? – спрашивала я. – Отец – существует ли он по-прежнему где-нибудь?» Я звала отца, но ответа не получила. Я заснула, и мне приснилось, будто проснулась я в своей комнате, в квартире на Скаус-вей, я встала с кровати, потому что моя дочка, пятилетняя Тале – в этом возрасте она еще носила очки – горько плачет. Я пошла к ней, Тале лежала на двуспальной родительской кровати в спальне моих родителей. Я бросилась утешать ее и спросила, почему она плачет, и Тале ответила: «Я не могу его собрать».

Ее кукольный домик был разбит. Я начала собирать осколки стен и потолка, крошечную бирюзовую мебель, я сказала, что мы соберем его, и Тале немного успокоилась. Я собирала домик и злилась на отца, который разломал домик, а потом набралась храбрости и распахнула дверь в гостиную, где сидел, откинувшись на спинку зеленого дивана, отец. Я сказала ему, что разломать домик – это жестоко. Он ответил, что это просто дешевая пластмассовая дрянь из Макдоналдса, но я ответила, что девочка этот домик любила, поэтому ломать его – чудовищно. Но, едва успев произнести это, я испугалась – а вдруг он придет в ярость? Я вернулась к Тале, и мы услышали, как отец встал, прошел в ванную и, не закрывая дверь, помочился. И я подумала: «Что же теперь будет? Здесь только мы и он, и взрослых нет, он же что угодно может сделать».

«В Ирландии улицу могут назвать “Дыра”, – рассказывал Бу, – хотя “Ужас” подошло бы лучше. Или “Быстрый переулок”, а стоило бы назвать “Я все профукал”. Если бы улицы в Ирландии назывались иначе, окунуться в забвение было бы проще. Главное, – сказал он, – позволить себе опадать вместе с фруктами, чтобы тебя унесли муравьи».

Фотопленка, на которую папа снимал меня маленькую, – на снимках я, улыбаясь, стою голышом на одной ноге на камне в позе балерины, – где она? Уничтожена? Отец сделал эти снимки на пляже в Волде. Я в те времена была очень миленькой, а может, отец просто хорошо снимал. Похоже на любовь. Я принимала это за любовь. Противостоять мне отец не мог. Когда мы оставались одни, отец менялся, был не в силах совладать с собой, терял голову от одного лишь вида моего голенького тела. Еще в детстве мне начало казаться, что я свожу мужчин с ума, что они теряют от меня голову, – откуда у меня взялись такие мысли? Но я привыкла, что достаточно раздеться, прижаться покрепче – и мужчина сходит с ума и становится сам не свой. Однако все быстро закончилось, оставив меня наедине с моей болью. Отец отстранился, избегал меня, потому что насильник обычно избегает своих жертв, таково правило. Моя первая в жизни скорбь была вызвана тем, что в череде безликих дней отец не замечал меня, обращал на меня меньше внимания, чем на других, не видел меня, не трогал, тревожно, украдкой поглядывал на меня, тайком расматривал меня, а я сидела и тосковала по отцу. Иногда отец терял из-за меня голову. На мгновения страсть лишала его рассудка, а маленькие девочки таких мгновений не забывают. Но девочка потеряла своего отца, у нее осталась только боль. Год за годом, день за днем она тосковала по нему, а он из страха и стыда не смотрел на нее, и в девочке проснулась ревность к собственной матери, которую, как казалось в режущем глаза дневном свете, любил отец. В том любовном треугольнике победительницей стала мать, а девочка проиграла. Но когда мать отвергла отца и безысходно влюбилась в профессора, дочь тоже влюбилась в профессора, и вполне взаимно. Дочери удалось развестись с мужем и сойтись с профессором. Чтобы обставить собственную мать? Одержать над ней победу, как мать однажды одержала победу над дочерью, надо мной? Неужели все мы в юности опутаны такими сетями?

Мой бедный умерший отец, моя первая и самая большая несчастная любовь.

Огромный дом на Бротевейене был продан, вещи оттуда вывезли, передачу имущества назначили на конец месяца, и Борд сказал, что в течение первых двух недель мая я получу наследство.

Пока я в этом не убедилась, я не верила.

Десятого мая я получила письмо, где подробно перечислялись суммы, причитающиеся мне по наследству, колонки каких-то непонятных цифр. От меня требовалось подписать бумаги и сообщить номер счета, на который немедленно переведутся деньги. Письмо я должна была отправить матери по почте или привезти ей лично. Возможно, она надеялась, что я приеду в ее новую квартиру, туда, где она, восьмидесятилетняя вдова, вела теперь свое одинокое существование. Но этого я не могла и не хотела. Я поставила подпись и отправила письмо почтой.

Четырнадцатого деньги поступили мне на счет. Это было странно.

Неожиданно мать прислала мне сообщение. Она писала, что прочла в газете мою статью, которая называлась «Читать, любить». Сама я об этой статье почти забыла. «Я очень любила тебя», – писала она.

Ее сообщение меня не растрогало.

«Когда отец умрет, – сказала я ей когда-то давно, – ты придешь ко мне. Но будет слишком поздно». Сейчас я чувствовала, что она опоздала. И если мать умрет, а Астрид придет ко мне, то она тоже опоздает. Ни слезы Астрид, ни ее раскаяния не растрогают меня.

Психолог, работавший в той газете, в которой вышла моя статья, писал, что он привык к подобным сценам. Предатель осознает свою вину и плачет, однако жертва отворачивается и равнодушно отвергает мольбу о прощении.

Когда психолог был еще неопытен, это зрелище казалось ему тяжелым и он уговаривал бывшую жертву сжалиться.

Но потом понял, что это бесполезно. Все должно происходить в определенном порядке – иначе решения не найти. Предателя нельзя хвалить за раскаяние, пока не будет признано отчаяние, горе и ярость жертвы. В противном случае раскаяние упадет в землю бесплодным камнем. «Таков закон природы, – сказал психолог, – он у нас в крови, избавиться от него невозможно».

Простить я была не в состоянии.

Но выбросить все в море забвения?

Вытащить мою скорбь на свет божий, изучить ее, признать и принять, а потом выбросить все в море забвения?

Этого я тоже не могла, потому что речь шла не об отдельных событиях и связной истории, а о бесконечном самоосознании, неизбежном самокопании, череде коротких замыканий и нежеланных воспоминаний. И близость моего утраченного детства, постоянное возвращение этой утраты позволяли мне верить в мое собственное существование, пропитали мои чувства, все до единого.

На сообщение матери я не ответила, но вскоре меня начала мучить совесть, я позвонила в справочную службу, где мне дали номер матери. Я позвонила ей. «Как дела?» – спросила я. Дела у нее были не очень, потому что ни мы с Бордом, ни наши дети с нею больше не общались. «Почему ты бросила меня? За что так ненавидишь меня?» – спросила она. Что мне было ответить? Объясняться заново? Я сказала, что она знает почему, мать рассердилась и назвала меня лгуньей, ведь если я говорю правду, то почему не обратилась в полицию? Я положила трубку. Совесть меня больше не мучила.

Эмма спросила: Бабушка, а у тебя есть мама?

Я: У всех есть мама.

Эмма: А у другой бабушки мама умерла.

Я: Да.

Эмма: И папин папа умер.

Я: Знаю.

Эмма: А твой папа тоже умер?

Я: Да, он недавно умер.

Эмма: А мертвые опять оживают?

Я: Нет.

Эмма: Твоя мама умерла?

Я: Нет.

Эмма: Можно ее увидеть?

Я: Она живет очень далеко.

Эмма: Я хочу ее увидеть.

Сноски

1

Строки из стихотворения Гуннара Экелёфа «Любовь – это хирург» из «Саги о Фатиме». Издательство «Albert Bonniers Förlag AB», 1966.

2

Я была им невыносима из-за того, что они со мной сделали (англ.).

3

Героиня другой пьесы Ибсена – «Кукольный дом».

4

Они были ему невыносимы из-за того, что он с ними сделал (англ.).

5

Абзац об улице детства представляет собой отсылку к стихотворению Тове Дитлевсен «Улица детства» из сборника «Маленький мир», 1942.

6

«Торжество. Догма № 1» (1998) – драма датского режиссера Томаса Винтерберга, первый фильм из проекта «Догма 95».

7

Драма режиссера Эрика Рихтера Страндта (2006).

8

Они им невыносимы из-за того, что они с ними сделали (англ.).

9

Отсылка к стихотворению Рольфа Якобсена «Внезапно. В декабре» из сборника «Открыто по ночам». Издательство «Gyldendal», 1985.

10

Образы полевой лилии и птицы небесной взяты из труда Сёрена Кьеркегора «Полевая лилия и птица небесная: три божественные речи», 1849.

Content

Вигдис Йорт
Наследство

Сноски