Хан Ган

Человеческие поступки

한강

소년이 온다

Originally published in Korean as 소년이 온다 by Changbi Publishers, Inc.

Thе work is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korea)

Издание осуществлено при финансовой поддержке Института переводов корейской литературы

Печатается с разрешения литературных агентств Rogers, Coleridge & White Ltd и Andrew Nurnberg

© 한강, 2014

© Ли Сан Юн, перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Глава 1

Маленький птенец

Кажется, пойдет дождь.

Я повторяю эту мысль вслух:

Что будет, если и правда польет дождь?

Я прищуриваюсь и смотрю на деревья, стоящие перед главным зданием Управления провинции. Это гингко. Кажется, будто между качающимися ветвями образ ветра вдруг станет видимым. Как капли дождя, на мгновение замершие в воздухе, вдруг разом засияют драгоценными камнями, и останутся сверкать в пустоте.

Я раскрываю глаза. Очертания деревьев не расплывались так сильно, когда несколько минут назад я смотрел на них, прищурившись. Все-таки надо было заказать себе очки. В моей памяти всплывает широкое лицо старшего брата. На нем прямоугольные очки в роговой оправе цвета каштана. Вскоре его образ вытесняется громкими криками и рукоплесканиями, которые доносятся со стороны большого фонтана на центральной площади города. Брат говорил, что очки постоянно сползают с переносицы, а зимой, когда с улицы входишь в помещение, стекла запотевают и ничего не видно. А у тебя зрение больше не ухудшается, поэтому, может, очки и не нужны?

– Слушай, когда с тобой по-хорошему говорят. Чтоб сейчас же был дома!

Ты мотаешь головой, чтобы стряхнуть с себя этот сердитый окрик брата. Из громкоговорителя, установленного перед фонтаном, разносится высокий голос молодой женщины, ведущей траурную церемонию. Ты сидишь на ступенях лестницы перед входом в спортивную школу, откуда фонтан увидеть нельзя. Если хочешь хотя бы издалека посмотреть на церемонию, нужно обойти здание справа. Но ты упорно продолжаешь сидеть на своем месте, прислушиваясь к словам женщины.

– Внимание! Наши любимые граждане сейчас прибывают сюда из больницы Красного Креста.

Она запевает государственный гимн. Голоса нескольких тысяч людей сливаются, один за одним выстраиваются в сплоченный хор и, как громадная башня, устремляются ввысь. Среди них уже не различить голос ведущей. Ты тихо подпеваешь этому мотиву, напряженно взлетающему вверх, достигающему кульминации и резко падающему вниз.

Интересно, сколько их всего – мертвых людей, прибывающих сегодня из больницы Красного Креста? Когда утром ты спросил об этом Чинсу, он ответил кратко:

– Около тридцати.

Пока припев этого гимна, тяжелого как громадная башня, устремлялся ввысь и рушился вниз, с грузовиков один за другим спускали тридцать гробов. Их поставят рядом с теми двадцатью восемью, которые ты и старшие товарищи утром перенесли из школы к фонтану.

Из восьмидесяти трех гробов, находившихся в школе, к общей траурной церемонии были подготовлены двадцать шесть. Однако родственники погибших, пришедшие вчера вечером, опознали еще два трупа. Их положили в гробы, поэтому их стало двадцать восемь. Ты вписываешь имена погибших и номера гробов в учетную книгу, охватываешь их длинной скобкой, а затем помечаешь надписью «Общая траурная церемония – 3». Чинсу наказывал внимательно вести учет, чтобы один и тот же гроб не оказался в списке дважды.

Тебе хотелось хотя бы раз побывать на церемонии прощания, но Чинсу велел оставаться в школе.

– А вдруг кто-то придет, пока нас не будет? Смотри внимательно.

Все старшие товарищи, работавшие вместе с тобой, ушли на площадь. Родственники покойных, проведшие несколько ночей рядом с телами, медленно побрели за гробами к выходу. К левой груди каждого крепился черный бант, а нутро под ним, казалось, было набито песком или тряпками, как у огородных пугал.

Ынсук до последней минуты не хотела оставлять тебя в этом зале одного, но ты успокоил ее. Ты сказал, что совсем не обижаешься, и поторопил ее. Она улыбнулась, обнажив слегка выпирающие зубы, из-за которых выражение ее лица – как при неловкой ситуации, и даже когда она, чувствуя вину, выдавливала улыбку, – казалось немного шаловливым.

– Ну тогда я только начало посмотрю и тут же вернусь.

Оставшись один, ты уселся на ступенях лестницы перед входом в школу. На колени положил учетную книгу в грубом черном переплете. Через спортивные брюки ощущался холод бетонной лестницы. Застегнув на все пуговицы куртку спортивного костюма, ты крепко обхватил плечи и скрестил руки на груди.

Гибискус, три тысячи ли, прекрасные горы и реки

Ты замолкаешь, уже не поешь вместе со всеми. Снова и снова повторяешь слово «прекрасная», и в памяти всплывает входящий в него знак 麗, который ты выучил на уроке иероглифики. Он состоит из множества черт, и сейчас ты вряд ли сумеешь написать его правильно. Что имеется в виду – горы, где растут прекрасные цветы, или то, что горы прекрасны, как цветы? На иероглиф наплывают кусты мальвы. Высокие, выше твоей головы. Те, что цветут летом в уголке вашего двора. Ты закрываешь глаза, хочешь как следует представить длинные прямые стебли, а на них – распускающиеся бутоны, похожие на белые тряпичные розеточки. Прищуриваешься и видишь гингко, по-прежнему качающиеся на ветру. Через эту ветряную завесу пока не пробилась ни одна капля дождя.

* * *

Гимн закончился, однако гробы, видимо, еще не успели разместить как следует. Сквозь шум толпы прорывается чей-то приглушенный плач. И, видимо, чтобы заполнить тягостные минуты молчания, женщина у микрофона предлагает спеть народную песню «Ариран».

Любимый, что оставил меня,

Не пройдет и десяти ли,

Как почувствует боль в ногах.

Рыдания смолкают, и снова раздается голос женщины:

– Давайте помолимся за любимых, ушедших раньше нас.

Гомон, в котором смешивались тысячи людских голосов, разом стихает, и ты удивляешься неожиданно гулкой тишине, нависшей над центром города. Вместо того, чтобы молиться, ты встаешь. Сунув в подмышку учетную книгу, поднимаешься по лестнице к приоткрытой двери школы. Достаешь из кармана брюк марлевую повязку и надеваешь ее.

Жгут свечи, но эффекта никакого нет.

Ты входишь в спортивный зал, где раньше занимались дзюдо, и морщишься от ужасного запаха. Погода портится, поэтому кажется, что уже наступил вечер. У входа стоят гробы, уже прошедшие траурную церемонию, а у широкого окна лежат тридцать два тела, накрытых белой тканью. Они пока не положены в гробы, потому что родственники покойных еще не объявились. Перед ними тихо догорают свечи, воткнутые в пустые бутылки из-под воды.

Ты идешь в конец зала. Смотришь на вытянутые силуэты семи трупов в углу. Они закрыты белой тканью полностью, с пяток до самой макушки, и их лица ты показываешь только тем, кто ищет девушек или девочек. Показываешь всего несколько секунд. Уж очень страшно они изувечены.

Хуже всех выглядит женское тело в самом углу. Впервые увидев его, ты подумал, что это труп низенькой девушки лет девятнадцати или двадцати с небольшим. Но тело, постепенно разлагаясь, раздулось до размера взрослого мужчины. Каждый раз, откидывая белую ткань перед родственниками, потерявшими дочь или младшую сестру, ты удивляешься, как быстро гниет труп. На лице девушки, от лба до левого глаза, на скулах и подбородке, а также на левой оголенной груди и боку ты видишь множество колотых штыковых ран. В правую часть черепа, видимо, ударили дубинкой, и в проломе виднеется мозг. Открытые раны гниют быстрее. Вслед за ними разлагаются части тела, где есть синяки с кровоподтеками. Пальцы ног с аккуратными, покрытыми прозрачным лаком ногтями, невредимы. Но даже они, чистые, со временем увеличиваются, становятся похожи на толстые корешки имбиря и затем темнеют. Плиссированная юбка в горошек, еще недавно доходившая до голени, теперь уже едва прикрывает колени.

Ты возвращаешься к входной двери. Из коробки, оставленной под столом, достаешь новые свечи и возвращаешься к покойникам. Зажигаешь свечи от огарка, тускло мерцающего в изголовье. Как только огонь перекидывается на фитиль, задуваешь огарок и осторожно, чтобы не обжечься, вынимаешь его из бутылки. На его место вставляешь новую свечу.

Ты стоишь, наклонившись, держа в руке еще горящую свечу. Терпя смрад, от которого, кажется, вот-вот пойдет носом кровь, смотришь на огонек. Тусклое пламя свечи, якобы уничтожающее трупный запах, трепещет и разгорается. В центре пламени, словно подмигивая тебе, плавно колышется оранжевый огонек. Ты зачарованно смотришь на синевато-зеленое свечение вокруг трепещущего фитиля. Оно похоже на маленькое сердечко или семечко яблока.

Не в силах больше выносить смрад, ты выпрямляешься. Оглядываешь темный зал, и огоньки всех свечей, что колышутся в изголовьях убитых, пристально вглядываются в тебя, точно тихие зрачки.

Вдруг тебе в голову приходит мысль: а куда исчезает дух человека, когда умирает тело? Как долго дух находится рядом с телом?

Ты идешь к выходу, попутно проверяя, не осталось ли огарков, требующих замены.

Когда живой человек вглядывается в мертвого, может, рядом с телом витает и его дух и он тоже смотрит в лицо человека?

Прежде чем выйти из зала, ты оглядываешься. Духов нигде не видно. Только хранящие молчание мертвецы и невыносимый трупный смрад.

* * *

Сначала эти люди лежали не в спортивной школе, а в коридоре отдела по работе с обращениями граждан Управления провинции. Ты растерянно смотрел на двух девушек, одна из которых носила летнюю форму с широким воротником, как старшеклассница женской школы Суфиа, а другая была в обычной одежде. Обе влажными полотенцами оттирали засохшую кровь с лиц мертвых и с силой пытались выпрямить согнутые руки, чтобы уложить их вдоль туловища.

– Ты зачем пришел? – спросила девушка в школьной форме, подняв голову и стянув маску на подбородок.

Круглые, немного навыкате, глаза придавали ее лицу миловидность, а на разделенных пробором волосах, заплетенных в косички, торчало множество пушистых завитушек. От пота волосы прилипли ко лбу и вискам.

– Я ищу друга, – ответил ты, опуская руку, зажимавшую нос от ужасного запаха.

– Вы договорились здесь встретиться?

– Нет. Может, он среди этих людей…

– Ну тогда смотри, здесь ли он.

Ты спокойно осмотрел лица и тела двадцати с лишним человек, лежащих в коридоре вдоль стенки. Если уж проверять, то надо хорошенько вглядываться в каждого. Однако задерживать взгляд на лицах было трудно, поэтому ты все время моргал.

– Нету? – спросила девушка в обычной одежде и выпрямилась. На ней была светло-зеленая рубашка с закатанными до локтей рукавами.

Сначала ты принял ее за ровесницу девушки в школьной форме, но когда взглянул на лицо без маски, то увидел, что ей лет двадцать пять. Она казалась хрупкой из-за тонкой шеи и желтоватой блеклой кожи. Однако в разрезе ее глаз чувствовалась сила. И голос звучал четко.

– Нет.

– А в университетской больнице и морге был?

– Был.

– Где же родители друга, что ты сам ходишь и ищешь его?

– У него только отец, работает в другом городе, в Тэчжоне, а друг вместе со старшей сестрой снимают комнату в нашем доме.

– Междугородней связи и сегодня нет?

– Связи нет. Я несколько раз пытался позвонить.

– Ну а где сестра друга?

– В воскресенье она не вернулась домой, и мы с другом ходили ее искать. Но вчера, когда недалеко отсюда началась стрельба, кто-то из соседей видел, как в друга попала пуля.

Девушка в школьной форме вмешалась в разговор, не поднимая головы:

– Может, он ранен и лежит в больнице?

Помотав головой, ты ответил:

– Случись такое, он бы дал знать. Понимает же, что мы беспокоимся.

Девушка в светло-зеленой рубашке сказала:

– Тогда приходи сюда через несколько дней. Нам сообщили, что все трупы будут свозить сюда. Говорят, застреленных людей так много, что в моргах уже нет мест.

Девушка в школьной форме влажным полотенцем протерла лицо молодого человека, у которого штыком была проткнута шея, а из гортани торчал красный язык. Она закрыла выпученные глаза убитого, надавив на них ладонью, затем прополоскала и выжала полотенце. Красные брызги разлетелись от ведра во все стороны. Старшая из девушек выпрямилась и сказала:

– Послушай, если у тебя есть время, может, поможешь нам хотя бы сегодня? Очень нужны люди. Да и дело несложное… Надо разрезать ткань, сложенную вон там, и накрывать тела, что лежат на той стороне. Если кто придет и, как ты, будет искать родственника, надо откидывать покрывало и показывать по одному. Их лица сильно изменились, поэтому часто человека опознают только после того, как осмотрят одежду и все тело.

С того дня ты стал членом их отряда. Как ты и предполагал, Ынсук была ученицей выпускного класса старшей школы Суфия. А Сончжу, девушка в светло-зеленой рубашке с закатанными рукавами, оказалась швеей, работавшей в мастерской при магазине европейской одежды на улице Чхунчжан. Она рассказала, что как только в городе начались волнения, хозяева магазина, супруги, забрали сына-студента и уехали в провинцию к родителям. Так она внезапно осталась без работы. Услышав на улице обращение по микрофону, о том, что люди умирают из-за нехватки донорской крови, обе девушки, каждая сама по себе, отправились сдавать кровь в больницу при университете Чончжу. Когда они узнали, что администрации провинции, перешедшей на самостоятельное управление, требуются рабочие руки, то пришли помочь. Им, стоящим в растерянности, поручили уход за трупами.

В классе, где парты расставлены в зависимостиот роста учеников, ты всегда сидел в первом ряду. В третьем классе средней школы, когда у тебя начался переходный возраст, ты заметно подрос и твой голос немного огрубел, однако ты все равно выглядел младше своих лет. Молодой человек по имени Чинсу, пришедший из координационного центра Управления провинции, увидел тебя и с удивлением спросил:

– Ты не первоклассник?[1] Работа здесь тяжелая, поэтому тебе лучше пойти домой.

Этому симпатичному старшему товарищу с большими глазами и длинными, как у девушки, ресницами, ему, приехавшему из Сеула на время отмены занятий в университетах, ты ответил так:

– Нет, я учусь в третьем классе средней школы. Для меня здесь нет ничего тяжелого.

И в самом деле, твою работу тяжелой не назовешь. Сончжу и Ынсук укладывали покойников на доски из фанеры или пенопласта, заранее постелив на них полиэтиленовую пленку. Влажным полотенцем они вытирали покойным лица и шеи, расческой с частыми зубьями приводили в порядок волосы, а затем обматывали трупы пленкой, чтобы уменьшить трупный запах. А ты в это время отмечал в журнале пол умершего, примерный возраст, во что он одет и обут, а затем присваивал ему номер. Написав этот номер на плотной бумаге и прикрепив ее иголкой к груди трупа, ты укрывал его лицо белой холщовой тканью и с помощью девушек перекладывал к стене.

Чинсу, выглядевший как самый занятый человек в Управлении провинции, несколько раз в день прибегал к тебе, чтобы забрать внесенные в журнал сведения о погибших. Затем он писал объявление и вывешивал его на двери главного входа в административное здание. Тем родственникам, которые сами прочитали объявление или получили от кого-то эту информацию, ты показывал мертвое тело, откидывая с него белую ткань. Если его опознавали, ты отходил подальше и ждал, когда прекратятся рыдания. Покойников, приведенных в более-менее сносный вид, родственники переодевали в хорошую чистую одежду и ватой затыкали им носы и уши. Вот так упрощенно закончив церемонию положения во гроб, тела отправляли в школу. В твои обязанности входило лишь отмечать этот факт в учетной книге.

В этом деле ты не мог понять одного: почему во время короткой траурной церемонии, которая проводилась без соблюдения формальностей, семьи погибших пели государственный гимн. Странным казалось тебе и то, что родственники обязательно разворачивали национальный флаг и, накрыв им крышку гроба, обвязывали веревкой, чтобы полотнище не слетело. Зачем людям, убитым военными, поют государственный гимн? Зачем их гробы накрывают флагом? Как будто их убило не государство.

Когда ты осторожно спросил об этом Ынсук, она широко раскрыла глаза и ответила:

– Так ведь военные подняли мятеж, чтобы захватить власть. Разве ты сам не видел? Средь бела дня солдаты избивали людей, кололи штыками, а когда не добились своего, начали стрелять. Это им военные приказали так делать. Разве можно назвать эту кучку генералов государством?

Ты растерялся. Казалось, тебе ответили на совсем другой вопрос. В тот день после полудня опознали как никогда много трупов, и в коридоре одновременно проводилось нескольких церемоний укладывания в гроб. Пока сквозь горестные рыдания то в одном, то в другом месте прорывалось пение гимна, ты, затаив дыхание, прислушивался к едва уловимому гармоничному звучанию, возникающему от наложения одного запева на другой. Как будто в эти минуты до тебя могло дойти, что такое государство.

* * *

На следующий день ты с девушками вынес несколько особо смердящих трупов во двор отдела по работе с обращениями граждан – уже не было места для вновь поступающих тел. Чинсу, пришедший своей быстрой походкой из Управления, с тревогой спросил:

– А что будете делать, если пойдет дождь?

Чинсу растерянно оглядывал проход, где из-за уложенных трупов негде было шагу ступить. Сончжу, сняв маску, ответила:

– Здесь так тесно, что остается только выносить во двор. Вечером их снова привезут, и что делать, не знаю. А как насчет спортивной школы? Это рядом. Может, там есть свободный зал?

Не прошло и часа, как подошли четверо мужчин, посланные сюда Чинсу. Судя по ружьям за плечами и каскам, доставшимся им от отступивших спецназовцев, до этого они стояли где-то на посту.

Пока мужчины укладывали в грузовик тела, лежавшие во дворе и в проходе, ты и девушки собирали вещи убитых. Ты медленно побрел в сторону школы вслед за уехавшим грузовиком. Было ясное утро. Проходя под молодыми гингко, ты без всякой мысли хватал низко склонившиеся ветки, касавшиеся твоего лба, а затем отпускал их.

Шагавшая впереди Ынсук вошла в школу раньше всех. Когда ты следом за ней перешагнул порог, она оглядывала заставленный гробами зал, держа в руках темные матерчатые перчатки с пятнами крови. Вошедшая за вами Сончжу обогнала тебя. Волосы, доходившие до плеч, она связала в тугой узел платком и заметила:

– Гробы все привозили и привозили, а сколько их всего, не знала… А как свезли все в одно место, так оказалось, что их и правда много.

Ты видел безутешных родителей погибших. Они сидели, касаясь друг друга коленями. Перед ними на крышке гроба стояла фотография в рамке. В изголовье одного из гробов поставили две стеклянные бутылки из-под фанты. В одной были воткнуты белые полевые цветы, а в другой горела свеча.

В тот вечер ты спросил у Чинсу, можно ли достать коробку свечей, и он, уверенно кивнув, ответил:

– Да, если жечь свечи, запах, наверное, исчезнет.

Все, что было необходимо, будь то хлопчатобумажная ткань, деревянные гробы, плотная бумага или национальные флаги, он тут же, стоило только попросить, фиксировал в записной книжке и доставлял к ним в течение суток. Он сказал Сончжу, что каждое утро ходит за покупками на рынок Тэин или Яндон, а если там не находит нужного, идет к столярам, работникам похоронных бюро или продавцам ткани. Сказал, что с этим больших проблем нет – еще осталось много денег из тех, что были собраны на митинге. К тому же, люди часто отдают товар дешево или совсем даром, когда узнают, что он пришел из Управления провинции. Сказал еще, что в центре города уже распродали все гробы, поэтому пришлось срочно раздобыть шпон и сколачивать их в столярных мастерских.

Утром Чинсу принес спички и пять коробок свечей, по пятьдесят штук в каждой. Ты обошел все углы главного административного здания и даже флигель, собирая пустые бутылки из-под напитков, чтобы сделать из них подсвечники. Ты стоял перед столом, одну за другой зажигал свечи и вставлял их в бутылки. Затем родственники погибших брали их и помещали перед гробом. Свечей хватило всем – они горели и в изголовьях тех, кто лежал без присмотра родственников, и тех, кого еще не опознали.

* * *

Каждое утро привозили новые тела и шло прощание с покойными. Сюда доставляли умерших из крупных больниц, а иногда родственники с блестящими лицами – то ли от пота, то ли от слез – сами привозили покойника на тележке. Для каждого ты находил место, сокращая расстояние между гробами.

По вечерам прибывали трупы из других районов, где произошли столкновения протестующих с правительственными войсками. Это были погибшие на месте при огнестрельной атаке или умершие от ран в машине скорой помощи по пути в реанимацию. Тела совсем недавно скончавшихся людей еще не выглядели как тела мертвецов. Ынсук, заталкивавшая им назад в живот полупрозрачные кишки, которые без конца вываливались, время от времени выбегала во внутренний двор, страдая от рвотных позывов. А Сончжу, у которой с детства, как она сказала, часто из носа шла кровь, запрокидывала голову назад и смотрела в потолок, надавливая на закрытую маской переносицу.

По сравнению с испытаниями, выпавшими на долю девушек, твоя работа оставалась все такой же простой. Ты делал то же самое, что и в отделе по работе с обращениями граждан: отмечал в журнале дату, время, записывал, как выглядит умерший, во что он одет и обут. Ты заранее разрезал хлопчатобумажную ткань на покрывала определенной длины и втыкал английскую булавку в плотную бумагу, чтобы на ней можно было сразу написать номер. Каждый раз, когда появлялась возможность, ты сокращал расстояние между гробами и неопознанными телами, освобождая место для новых поступивших. Однажды вечером, когда привезли слишком много убитых, не оказалось ни времени, чтобы подготовить для них места, ни свободного пространства. Поэтому пришлось сдвигать гробы как придется, вплотную друг к другу, не оставляя даже зазора. В тот вечер, оглядев мертвецов, полностью заполнивших зал, ты вдруг подумал, что они похожи на толпу людей, договорившихся собраться в этом месте. Сунув учетную книгу под мышку, ты торопливо двигался в этой толпе безмолвных неподвижных тел, которые только и могли, что источать ужасный смрад.

* * *

«И правда прольется дождь», – думаешь ты, выйдя из зала и глубоко вдыхая. Желая подышать еще более чистым воздухом, ты идешь в сторону внутреннего двора, но мысль о том, что слишком далеко уходить не стоит, останавливает тебя на углу здания. Ты слышишь голос молодого человека, усиленный микрофоном.

«Мы не можем безоговорочно сдаться и вернуть оружие на склады, как велят генералы. Сначала они должны указать, где находятся тела пропавших граждан. Должны освободить сотни людей, схваченных и брошенных в тюрьму. Но, прежде всего, нам нужно по всей стране распространить правду о том, какие беззакония творились здесь, и добиться обещания, что наша честь будет восстановлена. И только после этого мы можем вернуть оружие. Вы согласны со мной?»

У тебя вдруг появляется ощущение, что одобрительные крики и аплодисменты собравшихся звучат уже не так громко, как прежде. Ты помнишь митинг, начавшийся на следующий день после того, как из города ушли правительственные войска.

Люди забрались на крышу здания Управления провинции, на башню с часами и стояли там плотной стеной. Толпа из сотен тысяч людей бурлила, как огромная волна, заполонив собой все свободное пространство улиц, где теперь не ходил никакой транспорт. И эта толпа пела гимн страны, из голосов воздвигая головокружительной высоты башню в сотни тысяч ярусов. И хлопала в ладоши так громко, что, казалось, одна за другой взрываются сотни тысяч петард.

Вчера утром ты слышал, как Чинсу очень серьезным тоном сообщал Сончжу:

– Ходят слухи, что если военные снова войдут в город, то они поубивают всех горожан. Поэтому на митинг выходят все меньше и меньше – люди боятся. Хотя чем больше нас выйдет на улицы, тем сложнее им будет войти… Какие-то нехорошие ощущения. Гробов становится все больше, а людей на улицах – все меньше. Отсиживаются дома.

«Не слишком ли много крови пролилось? Как можно просто забыть об этом? Духи тех, кто покинул этот мир раньше нас, раскрыли глаза и внимательно следят за нами».

Голос мужчины к концу выступления звучит хрипло. Повторяющееся слово «кровь» почему-то заставляет сердце сжаться, и ты снова открываешь рот и глубоко вдыхаешь воздух.

Духи бестелесны, так как же они могут раскрыть глаза и следить за нами?

Ты вспоминаешь прошлую зиму, последние дни жизни бабушки со стороны матери. Около двух недель она провела в больнице из-за обычной простуды, перешедшей в воспаление легких. В субботу вечером, сдав экзамены в школе, ты с легким сердцем поехал в больницу навестить ее. Неожиданно состояние бабушки резко ухудшилось, и, пока дядя с тетей спешили в больницу на такси, ты с мамой находился рядом с умирающей бабушкой.

В детстве ты ездил в родительский дом мамы и вспоминаешь бабушку. Она, со всегда согнутой буквой ㄱ, «киёк», спиной, спокойно говорит: «Иди за мной» – и ты следуешь. Ты входишь в темную комнатку, служившую кладовкой. Ты знаешь, что бабушка откроет дверцу кухонного шкафа, возьмет оттуда печенья из рисовой муки, обмазанные медом и обсыпанные кунжутными семечками – то, что приготовлено к столу, который накрывают для проведения обряда кормления духов предков. Получив лакомство, ты радостно улыбаешься и в ответ видишь, как бабушкины глаза становятся совсем узенькими. Последний час жизни бабушки был таким же тихим и спокойным, как ее характер. Она лежала с кислородной маской, закрыв глаза, и вдруг от ее лица отлетело что-то, похожее на птицу. Глядя на морщинистое лицо отошедшей бабушки, ты растерялся, не понимая, куда исчезло оно – нечто, похожее на маленького птенца.

Может быть, и духи людей, лежащих сейчас в этом зале, тоже вдруг выпорхнули из тел, как птицы? Куда они подевались, эти испуганные птицы? Не похоже, что они улетели куда-то в неведомую страну, в Рай или Ад. О них ты услышал очень давно в воскресной христианской школе, куда с друзьями отправился в день Пасхи, чтобы съесть крашеное яйцо. Не было похоже и на то, что духи блуждают в тумане – со всклокоченными волосами, в белых одеждах – как иногда показывают в исторических фильмах, специально снятых с пугающими сценами.

Капли дождя падают на твою коротко стриженную голову. Ты поднимаешь лицо кверху. Капли беспорядочно падают на щеки, лоб и, быстро сливаясь друг с другом, струйками бегут вниз.

Мужчина торопливо кричит в микрофон:

«Прошу вас оставаться на своих местах! Церемония прощания с погибшими еще не закончилась. Этот дождь – слезы, которые льют духи наших товарищей, ушедших раньше нас».

Холодные струи дождя, проникающие за воротник спортивного костюма, впитываются в футболку и стекают вниз до самого пояса. Слезы духов, оказывается, холодные. Кожа на предплечьях и спине покрывается мурашками. Ты прячешься от дождя под навесом над входом в школу. Деревья перед зданием Управления провинции стойко отражают нападение дождевых потоков. Скукожившись, ты сидишь на ступеньке лестницы и вспоминаешь урок ботаники, который недавно шел в школе. Теперь кажется, что тот пятый урок, на котором ученики, разморенные жарой, изучали дыхание растений, проходил где-то в другом мире. Учитель рассказывал, что деревья дышат только один раз в сутки. Когда солнце всходит, они долго-долго вдыхают в себя его лучи, а когда оно садится, долго-долго выдыхают углекислый газ. И вот на эти рты и носы деревьев, которые так медленно и терпеливо дышали, набрасывается такой сильный дождь.

Если бы тот, другой, мир продолжался, то на прошлой неделе ты сдал бы промежуточные экзамены. Последний день экзаменов – воскресенье, поэтому сегодня ты бы выспался, а затем поиграл с Чондэ в бадминтон во дворе. Течение времени другого мира, как и вся память о прошлой неделе, уже не воспринимается как реальность.

Это случилось в прошлое воскресенье. Ты один вышел из дома, чтобы перед школой купить задачник по математике в книжном магазине. Вдруг улицу заполонили вооруженные солдаты, и ты, испугавшись их, свернул на дорожку, что тянется вдоль берега реки. Навстречу шла парочка, по виду молодожены – мужчина в костюме, с библией и сборником христианских гимнов в руке, и женщина в темно-синем платье. С верхней дороги раздался резкий окрик, и трое солдат, вооруженных дубинками и оружием, сбежали с пригорка и окружили молодую пару. Казалось, они преследовали кого-то и спустились вниз по ошибке.

– В чем дело? Мы сейчас в церковь…

Не успел мужчина закончить фразу, как ты увидел, что с ним сделали. Ты увидел, что могут сделать с руками, спиной, ногами человека.

– Спасите! – задыхаясь, прокричал мужчина.

Они избивали его дубинками до тех пор, пока ноги мужчины, дергающиеся в судорогах, не замерли. Что произошло с кричавшей в ужасе женщиной, которую схватили за волосы, ты не знаешь. Потому что, стуча зубами, ты пополз вверх по склону и оказался на улице, где перед тобой открылась еще более непривычная картина.

* * *

Вздрогнув от испуга, ты поднимаешь голову – кто-то легонько коснулся правого плеча. Да так нежно, словно через несколько слоев холодной холщовой ткани до тебя кончиками пальцев дотронулся дух.

– Тонхо, – над тобой с улыбкой склоняется Ынсук. Ее белый джемпер и джинсы насквозь промокли, – ты чего так испугался?

Ты растерянно улыбаешься в ответ, глядя на ее мокрые косички, на твоем лице нет ни кровинки. У духа ведь не может быть рук.

– Я хотела вернуться пораньше, но пошел дождь, и я постеснялась… Боялась, что вслед за мной начнут уходить другие. Здесь все нормально?

– Никто не приходил, – отвечаешь ты, помотав головой. – И прохожих не было. – Там тоже пришло немного людей.

Ынсук садится рядом с тобой, поджав под себя ноги. Из кармана джемпера достает кусок бисквита в шелестящей упаковке и бутылочку йогурта.

– Тетушки из католического храма раздавали, вот я взяла и для тебя.

Еще не осознавая, насколько проголодался, ты торопливо разрываешь упаковку и почти целиком запихиваешь бисквит в рот. Ынсук открывает крышку из фольги и протягивает тебе йогурт.

– Теперь я останусь здесь, а ты иди домой и переоденься. Видимо, все, кому нужно было, уже побывали здесь.

– Меня дождь почти не намочил. Лучше тебе сходить домой переодеться, – с трудом отвечаешь ты, пережевывая бисквит. Через набитый рот к горлу пробивается йогурт.

– От тебя сильно пахнет потом. Ведь ты уже несколько дней и ночей здесь.

Твои щеки краснеют. Каждое утро во флигеле ты мыл голову в раковине, а вечером, дрожа от холода, и все тело, чтобы не пропитаться трупным запахом. Но, видимо, все без толку.

– Слышала на митинге, что сегодня ночью в город войдут правительственные войска. Если пойдешь домой, назад не возвращайся.

Ынсук от чего-то вздрогнула. Может, стало щекотно от волосинки, кольнувшей шею? Ты молча следишь за движениями ее рук, как она поднимает кончиками пальцев мокрые волосы и укладывает их поверх воротника. Ее лицо, которое при первой встрече было пухленьким и показалось тебе милым, за несколько дней осунулось. Пристально глядя на ее запавшие темные веки, ты размышляешь. Где, в какой части тела обитает та маленькая птичка, что вылетает из человека после смерти? Может, вон в той суровой переносице, или, может, за теменем, там, где у святых сияет нимб, или, может, где-то в укромном уголке сердца?

Запихав оставшийся кусок бисквита в рот и сделав вид, что не расслышал последних слов Ынсук, ты говоришь:

– Переодеться должен тот, кто попал под дождь и насквозь промок. Ну и что с того, что от меня немного пахнет потом?

Она достает из кармана джемпера еще одну бутылочку йогурта.

– Никто ж у тебя не отнимает… Не торопись так. Это я хотела Сончжу отдать.

Ты хватаешь бутылочку, ногтем отковыриваешь крышку и улыбаешься.

* * *

У Сончжу не тот характер, чтобы незаметно подойти и тихонько положить руку на плечо. Издалека она окликает тебя уверенным голосом и идет навстречу. Подойдя ближе, спрашивает:

– Никого нет? Ты до сих пор был один?

Затем протягивает завернутый в фольгу кимпап и присаживается рядом на ступеньку лестницы. Вы вместе едите рисовые роллы с начинкой, глядя, как потихоньку стихают потоки дождя.

– А друга своего ты так и не нашел? – нарочито равнодушно спрашивает она.

Ты мотаешь головой, и она продолжает:

– …по всему видно, солдаты его где-то закопали.

Чтобы съеденный всухомятку кимпап не застрял на пути к желудку, ты похлопываешь себя по груди.

– В тот день и я там была. Убитых, что лежали рядом, солдаты побросали в грузовик и увезли куда-то.

Ты перебиваешь ее, не желая больше слышать бездумно вылетающие слова:

– Вы тоже попали под дождь. Сходите домой, переоденьтесь. Ынсук вот ушла сменить одежду.

– Зачем? Все равно вечером придется работать, вся взмокну от пота.

Сончжу складывает пустую обертку от кимпапа пополам, затем еще несколько раз, пока кусок фольги не становится размером с мизинец. Зажав его в руке, она смотрит на струи дождя. Профиль ее лица настолько невозмутим, что у тебя неожиданно появляется желание кое-что спросить.

Неужели это правда, что все, кто сегодня останется здесь, умрут?

Ты не спрашиваешь, колеблешься. Если есть риск умереть, то почему нельзя просто всем покинуть Управление провинции и где-нибудь спрятаться? Зачем кому-то уходить, а кому-то оставаться?

Она бросает комочек фольги на клумбу. Смотрит на пустые ладони, затем поднимает руки и с силой трет вокруг глаз, щеки, лоб и даже уши. Как будто уставший человек пытается умыться, только без воды.

– Ничего не могу поделать, глаза сами закрываются. Пойду во флигель… найду мягкий диван, надо поспать. И одежду высушить.

Она улыбается, показывая плотно посаженные друг к другу передние зубы. И говорит тебе четко, чтобы ты понял:

– Ничего не поделаешь, придется тебе одному отдуваться за всех.

* * *

Не знаю, стоит ли верить Сончжу. Военные вполне могли увезти Чондэ и где-нибудь его закопать. Но и в маминых словах может быть правда – вдруг Чондэ лежит в больнице после операции, еще не пришел в себя, потому и не звонит. Вчера ближе к вечеру, когда мама и брат пришли забрать тебя домой, ты упорно отказывался, ссылаясь на то, что должен отыскать Чондэ, и мама предложила:

– Надо бы в реанимационных отделениях поискать. Давай вместе обойдем все больницы.

Она схватила тебя за рукав куртки:

– Знал бы ты, как я испугалась, когда услышала от людей, что тебя видели здесь. Подумать только! Ты и столько трупов кругом… Неужели не страшно? Ты ж трусишкой был.

В ответ ты едва заметно улыбнулся и сказал:

– Уж если кого бояться, так это военных, а мертвых – чего их-то бояться?

На лице брата появилось очень строгое выражение. Он с детства только и знал, что сидеть над учебниками. Все годы учебы он считался лучшим в классе, однако дважды провалил вступительные экзамены в университет и сейчас готовился поступать третий раз. Похожий широким лицом на отца, он отрастил довольно густые усы и бороду. К двадцати годам он выглядел намного старше своих лет, как уже женатый мужчина. В отличие от него, самый старший брат, мелкий государственный служащий, работающий в столице, был красив лицом, невысок и худощав. Когда он приезжал домой на время отпуска и три брата собирались вместе, среднего сына все принимали за старшего.

– Ты думаешь, хорошо подготовленные правительственные войска, с пулеметами и танками, не входят в город, потому что испугались гражданских, вооруженных винтовками времен Корейской войны? У них своя стратегия, они ждут только приказа сверху. Останешься здесь – умрешь.

Боясь, что брат даст тебе затрещину, ты отступаешь от него на один шаг и говоришь:

– За что меня убивать-то? Я тут только мелкие поручения выполнял.

Ты с силой вырываешься из маминых рук, вцепившихся в рукав куртки.

– Не волнуйтесь, еще несколько дней побуду здесь, помогу людям и вернусь домой. И Чондэ найду.

Неловко махнув рукой на прощанье, ты убегаешь в школу.

* * *

Потихоньку светлевшее небо вдруг проясняется в один миг с такой силой, что слепит глаза. Ты встаешь, огибаешь здание с правой стороны и смотришь, что происходит на улице. Оттуда видна опустевшая площадь; толпа разошлась. Только перед фонтаном родственники погибших сбились в небольшие группки по три-четыре человека. Видишь, как мужчины поднимают в грузовик гробы, до этого сложенные под трибуной. Ты пытаешься рассмотреть, кто находится среди этих мужчин, прищуриваешься, и при ярком свете твои веки начинают мелко подрагивать. Эта дрожь передается щекам.

При первой встрече с Ынсук и Сончжу ты не сказал всю правду.

В тот день, демонстранты устроили шествие по площади перед вокзалом и в первом ряду везли тележку с телами двух расстрелянных мужчин. Шумело море людей, среди которых были старики в шляпах, дети одиннадцати-двенадцати лет и женщины с пестрыми зонтиками от солнца. Но в тот день живого Чондэ последним видел вовсе не сосед, а именно ты. И не просто видел его, а видел, как ему в бок попала пуля. А до этого вы с самого начала шли вместе, держась за руки. Вы пытались пробраться к голове колонны. Вдруг раздались оглушительные выстрелы, и все бросились врассыпную.

– Они стреляют холостыми! Не бойтесь! – закричал кто-то, но когда одна группа повернула назад, в передних рядах возникла давка, и в этой суматохе ты отпустил руку Чондэ. Снова прогремел залп, Чондэ упал на бок, а ты, забыв про все на свете, со всех ног пустился бежать. Ты смог остановиться только у стены рядом с магазином электротоваров, двери которого были закрыты ставнями. Там уже стояли трое взрослых. К ним изо всех сил мчался мужчина, очевидно, из их группы. Внезапно из его плеча полилась кровь, и он упал лицом вниз.

– О, небо! Что делают-то! С крыши… – проговорил, с трудом переводя дух, наполовину облысевший мужчина рядом с тобой. – В Ёнгю стреляли с крыши.

С крыши здания рядом снова выстрелили. Спина раненого, который с большим трудом пытался подняться, резко дернулась, и он перевернулся. Хлынувшая из живота кровь в один миг растеклась по всей груди. Ты посмотрел на лица людей, стоящих рядом. Все пораженно молчали. Лысеющий мужчина зажал себе рот рукой, тело его тряслось мелкой дрожью.

Ты прищурился и увидел несколько десятков людей, валяющихся посреди улицы. Вдруг тебе показалось, что ты видишь спортивные брюки небесного цвета, точно такие же, как на тебе. Показалось, что видишь, как дергается голая нога, с которой слетел кроссовок. Ты уже готов был броситься к нему, но стоящий рядом мужчина схватил тебя за плечи. В эту секунду из соседнего переулка выскочили три парня. Подхватив под мышки лежащих, они попытались поднять их, но тут со стороны площади, где заняли позицию военные, раздалось несколько выстрелов подряд. Парни обмякли и повалились на землю. Ты посмотрел на широкий переулок на противоположной стороне улицы. Около тридцати человек, мужчины и женщины, наблюдали за происходящим, стоя вплотную у каждой стены, словно примерзли к ним.

Минуты через три после выстрелов из переулка напротив стремглав выбежал человек очень маленького роста. Он что есть духу помчался к кому-то из валяющихся людей. Снова раздались выстрелы, и смельчак упал. Стоящий рядом мужчина тут же закрыл твои глаза широкой ладонью и сказал:

– Если выйдешь сейчас, умрешь почем зря.

Когда он отнял руку, ты увидел, как двое мужчин из переулка напротив помчались к лежащей молодой женщине, точно притягиваемые к ней огромным магнитом. Они подхватили ее под руки и стали поднимать. В этот раз выстрелили с крыши. Мужчины упали навзничь.

После этого больше никто не отважился приблизиться к расстрелянным.

В напряженной тишине прошло около десяти минут. Из строя солдат выделилась группа примерно в двадцать человек, идущих по двое. Они начали быстро и умело хватать людей, валяющихся перед ними, и оттаскивать в сторону. И, словно ожидая этого момента, из соседнего переулка и того, что был напротив, выбежала дюжина мужчин. Они бросились к тем, кто лежал поодаль от солдат, подхватывали их и взваливали себе на спины. В этот раз с крыши никто не стрелял. Но ты не побежал к Чондэ вслед за другими. Стоявшие рядом с тобой мужчины торопливо скрылись в переулке, унося с собой тело погибшего товарища. Неожиданно оставшись один, ты испугался. Думая лишь о том, чтобы не попасться на глаза снайперу, не отрываясь от стен, ты торопливо двигался в противоположном направлении от площади.

* * *

В тот день после полудня в доме было тихо. Даже в такое неспокойное время мать отправилась на рынок Тэин в семейную лавку, где продавалась обработанная кожа, а отец, недавно повредивший спину во время переноски большого короба со шкурами, сейчас лежал в большой комнате во внутреннем крыле дома. С силой толкнув наполовину закрытые металлические ворота, ты вошел во двор. Тут же услышал голос среднего брата, зубрившего английские слова в своей комнате.

– Это Тонхо? – раздался громкий голос отца – Тонхо, ты вернулся?

Ты не ответил ему.

– Тонхо, если это ты, поди сюда, потопчи мне спину.

Притворившись, что не слышишь отца, ты направился к цветочным клумбам и стал качать воду из насоса. Таз наполнился чистой холодной водой. Сначала ты опустил в нее руки, а затем окунул и лицо. Поднял голову, и с лица и шеи побежали струйки воды.

– Тонхо, это не ты там во дворе? Поди-ка сюда.

Положив руки, с которых стекала вода, на мокрые веки, ты постоял на каменной ступеньке, ведущей на крытую террасу дома. Снял кроссовки, прошел через террасу и открыл дверь в большую комнату. В ней витал запах сожженной полыни[2], а на полу на животе лежал отец.

– Совсем недавно опять спину так скрутило, что не подняться. Потопчи хоть немного там, ниже спины.

Ты снял носки. Поставив правую ногу на поясницу отца, надавил вполсилы.

– Где тебя носило? Знал бы, как мать беспокоилась, несколько раз звонила, спрашивала, вернулся ли ты домой. Туда, где проходят демонстрации, не суйся, даже приближаться не смей. Говорят, прошлой ночью стреляли на новом вокзале и поубивали людей… Какой смысл протестовать? Как можно идти с голыми руками против оружия?

Ты привычным движением сменил ногу и осторожно надавливал на область между отцовскими позвонками и крестцом.

– Да, здесь, здесь… Ох, как хорошо!

Ты вышел из большой комнаты и направился к своей, что находилась за кухней. Лег на покрытый линолеумом пол и свернулся клубочком. Тут же впал в забытье, словно потерял сознание, но прошло всего несколько минут, и ты резко очнулся от страшного сна, содержание которого тут же забылось. Однако наяву тебя поджидала еще более страшная картина. Во внешнем крыле дома, где Чондэ со старшей сестрой Чонми снимали маленькую гостевую комнатку, не было видно никаких признаков присутствия человека. Наступит вечер, но ничего не изменится. Свет в комнате Чондэ не зажжется. А ключ как лежал, так и будет лежать на дне большого глиняного чана, стоящего рядом с каменными ступенями. В тишине ты вспомнил лицо Чондэ. В памяти возникли спортивные брюки голубого цвета, дергающиеся в конвульсиях ноги. От этой сцены ты чуть не задохнулся, как будто в твоем солнечном сплетении застрял огненный шар.

Чтобы вдохнуть и дышать спокойно, ты стал вспоминать другой образ Чондэ и то, каким он был в обычной жизни. Ты представил, как он открывает ворота и как ни в чем не бывало входит во двор. Чондэ, пока что маленького роста, не выше выпускника младшей школы. Несмотря на стесненные обстоятельства, его сестра Чонми заказывала доставку молока, в надежде, что оно поможет брату подрасти. Чондэ, такой некрасивый, что возникали сомнения относительно его кровного родства с сестрой. Чондэ, чьи глаза были маленькие, как дырочки на пуговицах, и нос с плоской переносицей. Чондэ, при этом такой обаятельный, что стоило ему только сморщить этот нос и улыбнуться, как все улыбались в ответ. Чондэ, в день выезда класса на природу танцующий диско на конкурсе талантов. При этом он раздувал щеки как рыба фугу, да так забавно, что даже классный руководитель, известный своей строгостью, не выдержал и громко расхохотался. Чондэ, желающий зарабатывать деньги, а не учиться. Чондэ, из-за сестры вынужденный готовиться к поступлению в старшую гуманитарную школу. Чондэ, тайком от сестры разносящий газеты, чтобы накопить денег. Чондэ, у которого с ранней зимы ярким пламенем горят щеки, а на ладонях появляются противные бородавки. Чондэ, играющий с тобой в бадминтон во дворе и посылающий тебе только смэши, как будто он возомнил себя игроком сборной на большом турнире.

Чондэ, как ни в чем не бывало кладущий в ранец губку, которой стирают со школьной доски.

– Зачем это тебе?

– Отдам сестре.

– А ей-то зачем?

– Да у нее с этой губкой связаны воспоминания.

Прикинь, когда сестра ходила в среднюю школу, ей больше нравилось дежурить в классе, чем учиться. Однажды, это было первого апреля, ученики расписали всю доску всякой фигней. Как раз тогда в школу пришел молодой учитель, вот они и решили оценить его в деле. А он как гаркнет: «Кто дежурный?!», ну, в общем, в тот день как раз дежурила сестра, вот ей и пришлось усердно стирать с доски. Пока в классе все что-то зубрили, она открыла окно в коридоре и палкой выбивала мел вот из этой штуки. Сестра два года ходила в среднюю школу, и за все время не может припомнить другого такого прикольного дня.

Опершись руками о холодный пол, ты поднялся. Шлепая тапочками, пересек узкий двор и встал перед главным крылом дома. Пошарил по дну глиняного чана, такого глубокого, что руки ушли в него по плечи. Из-под молотка и гвоздодера ты достал звякнувшие ключи. Открыв замок, ты снял тапочки и вошел в комнату.

По всему было видно, что за это время сюда никто не приходил. С той самой воскресной ночи, когда ты пытался успокоить готового расплакаться Чондэ, встревоженного отсутствием сестры. На низком столике лежала раскрытая тетрадка, в которой ты написал, куда могла пойти Чонми. Вечерняя школа, завод, церковь, которую она изредка посещала, дом троюродного дяди в районе Ильгоктон. На следующее утро вы с Чондэ обошли все указанные места, но сестры нигде не было.

Ты стоял посреди пустой комнаты и тыльной стороной ладони тер сухие глаза. Тер до тех пор, пока не почувствовал жар под пальцами. Посидел за письменным столом Чондэ, затем улегся на пол, лицом ощущая холод деревянных досок. Кулаком надавил на ноющую грудь, в середину грудной клетки, где ложбинка. Если сейчас вдруг откроются ворота и войдет Чонми, ты бросишься к ней и упадешь на колени. Вы вместе пойдете к зданию Управления провинции и будете искать Чондэ. И после того, что случилось, ты можешь считать себя его другом? Можешь считать себя человеком? Ты будешь до конца терпеть все удары и крики, которые обрушатся на тебя от Чонми. И при этом будешь умолять ее о прощении.

* * *

Двадцатилетняя Чонми тоже маленького роста. Из-за довольно короткого каре сзади ее можно принять за девочку-подростка, только что окончившую начальную школу. А без косметики, даже если посмотреть на нее спереди, она выглядит не старше ученицы старшей школы. И сама зная об этом, Чонми старается немного краситься. На работе она весь день стоит, и ноги, должно быть, отекают. Однако всегда отправляется на фабрику и возвращается назад в туфлях на каблуках. Тихий голос, легкая походка – такая девушка, казалось, не только не может никого ударить, но даже никогда не гневается. Однако Чондэ, цокнув языком, признался тебе:

– Да ты ж ее совсем не знаешь. Я сестру боюсь больше, чем отца.

Прошло почти два года, как Чондэ с сестрой поселились в вашем доме, но тебе ни разу не удалось толком поговорить с Чонми. Ткацкая фабрика, где она работала, не останавливалась даже ночью. Чондэ врал, что задерживается в библиотеке, а сам разносил газеты допоздна. Поэтому в начале зимы в их комнате часто гас огонь в очаге. Изредка бывали вечера, когда Чонми возвращалась домой раньше брата, и тогда она тихонько стучалась к тебе. Ты открывал дверь и видел уставшее лицо и короткие волосы, которые она заправляла за ухо.

– Не мог бы ты дать углей… – она с трудом выдавливала из себя.

И ты каждый раз сломя голову выбегал во двор и мчался к печке, забыв даже накинуть на себя куртку. Выбрав из головешек еще горящие угли, ты собирал их кочергой в совок и отдавал Чонми, а она не знала, как выразить свою благодарность.

Первый раз тебе довелось поговорить с ней по душам как-то вечером в начале прошлой зимы. Чондэ после занятий убежал разносить газеты, бросив портфель у входа, и еще не вернулся. Ты сразу догадался, что это Чонми стучит в дверь. Тихо раздался легкий нерешительный стук кончиками пальцев, словно они были обернуты в несколько слоев холодного нежного шелка. Ты быстро открыл и выскочил из комнаты. Она спросила:

– Ты случайно не выбросил учебники за первый класс средней школы?

– …За первый класс?

Удивленный, ты переспросил, и она смущенно ответила, что с ноября ходит в вечернюю школу.

– На фабрике сказали, что в мире все меняется, и скоро хозяевам нельзя будет заставлять рабочих трудиться сверхурочно, как бы они этого ни хотели. Сказали, и зарплата поднимется. Вот я и решила по такому случаю пойти учиться. Уж очень давно я ходила в школу, поэтому сначала надо повторить все за первый класс… А когда у Чондэ будут каникулы, думаю, удастся пройти учебники за второй класс.

Попросив немного подождать, ты поднялся на чердак. Вернувшись с охапкой пыльных учебников и несколькими пособиями для подготовки к экзаменам, ты увидел округлившиеся глаза Чонми.

– Ничего себе!.. Какой же ты добросовестный мальчик! А наш Чондэ все выбросил.

Принимая книги, она наказала тебе:

– Только не говори ничего Чондэ. Он и без того чувствует себя виноватым, что я из-за него не доучилась. И пока я не сдам общий экзамен за среднюю школу, сделай вид, что ничего не знаешь.

Ты растерянно смотрел на ее лицо, на котором, как цветы в поле, расцветала улыбка.

– Кто знает, может, после того как Чондэ поступит в университет, и мне удастся получить образование? Я буду усердно готовиться.

Ты тогда подумал: «Интересно, как она сможет учиться тайком?». Сможет ли в этой крохотной комнатке заслонить своей маленькой спиной раскрытую книгу? Ведь и Чондэ рано не ложится, допоздна сидит за уроками.

Сначала ты просто ненадолго задумался об этом, но позже все чаще стал вспоминать этот разговор. Нежные руки, листающие твой учебник у изголовья спящего Чондэ. Маленькие губы, через которые вылетают слова, много раз повторяющие: «Ничего себе!.. Какой же ты добросовестный мальчик!..». Приветливые глаза. Усталая улыбка. Стук в дверь, похожий на тихое касание кончиками пальцев, словно они обернуты в несколько слоев холодного нежного шелка. Все это заставляло сердце сжиматься, не давало спать крепким сном. А утром, как только раздавался шорох открываемой двери, а затем слышалось легкое шлепанье босых ног по деревянному настилу, шипение помпы и плеск воды у умывальника, ты закутывался в одеяло, подползал ближе и, еще не успев продрать сонные глаза, ловил каждый звук, исходящий от нее.

* * *

Второй грузовик, кузов которого был полностью заставлен гробами, остановился у здания спортивной школы. Твои глаза, еще больше прищуренные из-за яркого солнца, замечают Чинсу, сидевшего рядом с водителем. Он выпрыгивает из грузовика, быстрыми шагами подходит к тебе и говорит:

– В шесть часов здесь закроют двери. Ты в это время иди домой.

Запинаясь, ты спрашиваешь:

– …А кто будет сторожить тех, кто останется внутри?

– Сегодня ночью в город войдут военные. Всех родственников погибших тоже отправим домой. После шести здесь никого не должно быть.

– Военные придут туда, где нет никого, кроме мертвых?

– Говорят, они считают бунтовщиками даже раненых, лежащих в больницах, и всех собираются убить. Ты думаешь, они будут разбираться, кто здесь труп, а кто присматривает за покойниками? Прикончат и все.

Как будто рассердившись, он твердой походкой проходит мимо тебя и направляется в зал. Должно быть, собирается сказать то же самое родственникам убитых. Как большую ценность, ты прижимаешь к груди учетную книгу в грубом черном переплете и смотришь вслед Чинсу. Смотришь на его мокрые волосы, футболку, джинсы, смотришь на профили членов семей погибших, на то, как они мотают головой или кивают в ответ на его слова.

Раздается высокий дрожащий голос женщины:

– Я и шагу отсюда не сделаю. Здесь и умру вместе со своим сыном!

Вдруг твой взгляд оказывается на лежащих в зале неопознанных людях, укрытых с головой плотной тканью. Не можешь отвести глаз от тела в углу. Когда ты впервые увидел его в коридоре отдела по работе с обращениями граждан, то сразу подумал о Чонми. Тело, уже тогда начавшее разлагаться, трудно было опознать из-за глубокой раны, проходящей через лицо и изувечившей все черты. Но какие-то сходства просматривались. Кажется, ты однажды видел Чонми в такой же плиссированной юбке.

Но разве девушки в таких юбках в горошек встречаются редко? Да и нет никакой уверенности в том, что в воскресенье ты видел Чонми, выходящей из дома именно в этой одежде. Разве волосы у нее настолько короткие? Вообще-то, такую стрижку носят только ученицы средней школы. И зачем бережливой Чонми, экономящей каждую монетку, красить ногти на ногах, когда еще и лето не наступило? Хотя ее босых ног ты толком не видел. Чондэ должен знать, есть ли у сестры над коленкой родимое пятно размером с фасолинку. Только он может подтвердить, что лежащая здесь девушка – не Чонми.

Но чтобы найти Чондэ, как раз сестра и требуется. Она бы наверняка обошла все больницы в центре города и нашла Чондэ, только что пришедшего в сознание после операции, в реабилитационной палате. Как и тогда, в феврале, когда Чондэ напрочь отказался поступать в старшую гуманитарную школу, заявив, что будет учиться в средней, в специальном классе с профессиональным уклоном. Он ушел из дома, и Чонми, сама не веря в успех, за сутки нашла его в читальном зале при магазине комиксов. Схватив Чондэ за ухо, она привела его домой. Посмотрев на Чондэ, поджавшего хвост перед такой маленькой и тихой сестрой, мать и брат долго хохотали. И даже твой спокойный и молчаливый отец притворно покашливал, стараясь сдержать смех. В тот день до самой полуночи в гостевой комнате шел разговор брата и сестры. Когда чей-то тихий голос становился немного громче, интонация другого звучала тихо и ласково, когда один снова повышал тон, другой успокаивал. Ты все это время лежал в своей комнате рядом с кухней и слушал жаркий спор двух близких людей, слова утешения, тихий смех. Когда их голоса постепенно слились в один и нельзя было различить, кто говорит, ты незаметно для себя провалился в сон.

* * *

Сейчас ты сидишь за столом при входе в спортивную школу.

Сидишь на левой стороне стола, раскрыв учетную книгу, и крупным почерком выписываешь на лист А4 имя убитого человека, регистрационный номер, телефон или адрес. Даже если сегодня ночью все ополченцы будут убиты, их родственники обязательно должны узнать об этом. Так сказал Чинсу, поэтому сейчас ты занят этим делом. Придется поторопиться, чтобы за шесть часов выписать все имена, проверить и прикрепить бумагу на каждый гроб.

– Тонхо!

Услышав свое имя, ты поднимаешь голову.

Между грузовиками ты видишь мать, идущую к тебе. В этот раз одна, без брата. Серая блузка и брюки свободного покроя – она всегда их надевает, когда отправляется в свою лавку, как рабочий костюм. От привычной ее внешность отличается только прической: всегда аккуратно причесанные завитые волосы сегодня намокли под дождем и спутались.

Ты невольно встаешь, обрадованный появлением матери, подбегаешь к лестнице, но вдруг останавливаешься. Мать быстрыми шагами поднимается по ступеням, хватает тебя за руки.

– Пойдем домой.

Чтобы освободиться от нее, вцепившейся в твои руки – такая страшная хватка бывает у тонущего, – ты выворачиваешься, освобождая свое запястье. По одному разжимаешь мамины пальцы.

– Говорят, ночью в город войдут военные. Сейчас же пойдем домой.

Наконец тебе удается разжать все ее пальцы. Ты тут же быстро убегаешь в зал. Путь матери, пытавшейся догнать тебя, преграждает процессия людей, решивших забрать гроб с телом родственника домой.

– Мам, сказали, в шесть часов здесь закроют все двери.

Переступая с ноги на ногу и подпрыгивая, она топчется по другую сторону строя идущих людей и пытается встретиться с тобой глазами. Ты кричишь, целясь в ее сморщенный, как у плачущего ребенка, лоб:

– Вот закроют двери, тогда и пойду!

Только после этих слов мамино лицо разглаживается.

– Ты обязательно должен прийти, – говорит она – до того, как сядет солнце! Чтобы всей семьей вместе поужинать.

Прошло меньше часа, как ушла мать, и ты снова поднимаешься, издалека заметив старика в коричневом традиционном халате и черной шляпе европейского покроя. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, как ему жарко в этом одеянии. Совершенно седой, он идет, опираясь на трость и с трудом переставляя дрожащие ноги. Чтобы ветер не разбросал листы бумаги, ты кладешь на них учетную книгу, ручку и спускаешься по лестнице.

– Вы кого-то ищете?

– Сына и внучку, – шамкает старик. У него уже выпали все зубы.

– Вчера приехал из Хвасуна, добрые люди подвезли на культиваторе. Сказали, на нем в город въезжать нельзя, вот я и пошел в обход по горной тропинке, где нет постов военных. Еле-еле дошел.

Старик глубоко вздыхает. На торчащих редких волосинках вокруг губ скопились серые капельки слюны. Ты не можешь понять, как этот дедушка, с трудом шагающий по ровной дороге, смог пройти по горной тропе.

– Наш младший сын, он того, немой… В детстве переболел лихорадкой, с тех пор и не говорит. Позавчера из Кванчжу вернулся один человек, сказал, что в центре города солдаты забили дубинками немого и что случилось это уже несколько дней назад. Вот и я отправился сюда.

Поддерживая старика под руку, ты ведешь его вверх по лестнице.

– Да, а наша внучка, дочка старшего сына, учится в университете Чоннам и снимает комнату неподалеку от него. Так вот, вчера я пошел к ней, а мне говорят – пропала без вести… Уж несколько дней ее никто не видел, ни хозяйка дома, ни соседи.

Вы входите в зал, и ты надеваешь маску. Женщины в траурных одеждах собирают в узлы бутылки с водой, газеты, пакеты со льдом и фотографии покойных. В зале находятся и те, кто спорит с другими родственниками, перевозить гроб домой или оставить здесь.

Старик уже не нуждается в твоей поддержке. Он идет вперед, закрыв нос смятым носовым платком из марли. Рассматривая одно за другим лица покойников, выделяющиеся на фоне белой ткани, он мотает головой. Ритмичный стук его трости об пол приглушает прорезиненное покрытие.

– …А это кто? Почему закрыто его лицо?

Старик указывает на тело, с головой накрытое тканью. Ты стоишь в нерешительности, оттягивая этот момент. Это входит в твои обязанности, но ты всегда действуешь нерешительно. За белой тканью с пятнами засохшей крови и гноя тебя ожидает изуродованное женское тело. Когда ты откинешь покрывало, появится глубоко рассеченное штыком лицо, изрезанное плечо, разлагающийся холмик груди, виднеющийся сквозь рваную блузку. Ночами, когда ты в столовой на подземном этаже засыпаешь на приставленных друг к другу стульях, этот образ врывается в сознание, и глаза распахиваются сами собой. Штык вонзается уже в твое лицо, протыкает его, рвет грудь, и ты весь содрогаешься от этого кошмарного видения. Ты проходишь вперед, делаешь шаг в сторону тела, лежащего в углу. Все твое существо невольно устремляется прочь от него, словно тебя тянет назад какая-то сила, мощная, как огромный магнит. Борясь с этим чувством, ты втягиваешь голову в плечи и двигаешься вперед. Ты наклоняешься, чтобы откинуть покрывало, и тусклая струйка воска, расплавленного синевато-зеленоватым глазком свечи, стекает вниз.

Как долго дух витает рядом со своим телом?

Трепещут ли, как у птички, его крылья? Дрожит ли при этом огонек свечи?

Возникает мысль: «Хорошо бы зрение ухудшилось настолько, чтобы и вблизи видеть только смутные очертания». Но сейчас все видно четко. Прежде чем откинуть белую ткань, ты заставляешь себя держать глаза открытыми. Прикусывая губы с такой силой, что выступает кровь, ты снимаешь покрывало с тела. И даже после того, как ты снова медленно накрываешь его, ты держишь глаза открытыми. «Все равно бы убежал, – думаешь ты, стиснув зубы. – Даже если бы тогда упал не Чондэ, а вот эта девушка, ты бы убежал. Даже если бы упали старшие братья, даже если бы упал отец, даже если бы упала мать, ты все равно бы убежал».

Ты оглядываешься и смотришь прямо на старика, смотришь, как его седые волосы поднимаются дыбом. Терпеливо ждешь, когда он ответит на твой безмолвный вопрос: «Это ваша внучка?». Я не прощу. Ты смотришь прямо в дергающиеся глаза старика. В глаза человека, который увидел самое ужасное, что только можно увидеть на этом свете. Я ничего не прощу. И самого себя не прощу.

Глава 2

Черное дыхание

Наши тела уложены крест-накрест друг на друга.

Поперек моего живота лежит незнакомый мужчина, а поперек его живота – незнакомый молодой человек старше меня. Его волосы касаются моего лица, а мои босые ноги упираются в ямки под его коленями. Я могу видеть все это, потому что парю очень близко от своего тела.

Подошли они. Торопливо. В пестрой военной форме, в касках, на рукавах повязки с красным крестом. Встав друг напротив друга, они стали поднимать нас за руки и за ноги, а затем бросать в армейский грузовик. Действовали механически, словно грузят мешки с зерном. Чтобы не потерять свое тело, я цеплялся то за щеки, то за шею, так и забрался в кузов. К моему удивлению, я оказался там один. То есть я не встретил других духов. Пусть много духов витает где-то здесь поблизости, но я не мог увидеть или почувствовать ни одного. Оказывается, выражение типа «встретимся на том свете» не имеет никакого смысла.

Они молча забросили в грузовик все наши тела. Мое сердце остановилось из-за большой потери крови, но даже после этого она все продолжала течь, и мое лицо стало похожим на лист писчей бумаги, тонкий и прозрачный. Я первый раз посмотрел на свое лицо, закрытые глаза, и все это показалось мне совсем незнакомым.

С каждой минутой приближался вечер. Грузовик выехал за пределы города и помчался по пустынной дороге через охваченную сумраком равнину. Когда он поднялся на невысокий холм, где густо росли дубы, впереди стали видны металлические ворота. Грузовик ненадолго остановился, и двое караульных отдали честь. Долгий и тонкий скрежет металла раздался дважды – первый раз, когда солдаты открывали ворота, и второй раз, когда закрывали их. Грузовик проехал еще немного вверх по холму и остановился на пустыре между одноэтажным бетонным зданием и дубовой рощей.

Они вышли из кабины грузовика. Открыли задвижку в задней части кузова и, снова работая парами, начали переносить наши тела, хватая их за руки и за ноги. Соскальзывая и цепляясь за подбородок и щеки, я следовал за своим телом. Я парил над одноэтажным домом, в котором не светилась ни одна лампочка. Хотелось узнать, что это за здание. Хотелось узнать, куда нас привезли, куда сейчас несут мое тело.

Они вошли в чащу за пустырем, где беспорядочно росли деревья и кусты. По указанию человека, на вид старшего по званию, наши тела снова сложили крест-накрест. Мое тело в этот раз было вторым снизу, поэтому, придавленное другими, оно сплющилось. Но крови, которая могла бы вытечь под такой тяжестью, в нем уже не осталось. Запрокинутая назад голова, закрытые глаза, приоткрытый рот – мое лицо в тени кустарников выглядело еще бледнее, чем раньше. Тело мужчины, уложенное на самом верху, они накрыли соломенным мешком, и теперь башня из мертвых превратилась в труп огромного чудовища с несколькими десятками ног.

* * *

Они ушли, и стало еще темнее. На западе медленно растворились последние краски вечерней зари. Я устроился сверху на башне из тел и наблюдал, как бледный полумесяц пробивается сквозь окутавшее его серое облако… Лунный свет уронил тень на чащу и на лицах мертвецов запечатлел узор, похожий на причудливую татуировку.

Кажется, время близилось к полуночи, когда я почувствовал чье-то очень тихое и нежное прикосновение. Я лишь ждал, что будет дальше, не зная, кому принадлежит эта безмолвная тень без лица и тела. Я хотел вспомнить, как можно разговаривать с духом, но осознал, что никогда не учился этому. Кажется, и этот дух тоже не знал, как завязать разговор. Все наши усилия мы направили на то, чтобы наладить контакт, но единственное, что нам удалось – лишь почувствовать, что мы думаем друг о друге. Наконец, словно потеряв надежду, незнакомый дух отлетел прочь, и я снова остался в одиночестве.

Все глубже становилась ночь, и все чаще стали появляться духи. Если возникало ощущение тихого прикосновения к моей тени, то я не сомневался – это другой дух. У нас не было ни рук, ни ног, ни лица, ни языка, поэтому мы лишь безучастно соприкасались тенями, задумывались, кто бы это мог быть, и разлетались в разные стороны, так и не сумев заговорить. Каждый раз, когда с меня соскальзывала очередная тень, я смотрел в небо. Мне хотелось думать, что полумесяц, подернутый облаком, смотрит прямо на меня, как чей-то зрачок. Однако это был всего-навсего абсолютно пустой серебристый камень, огромная суровая глыба скальной породы, где нет жизни.

Когда эта незнакомая и странная ночь уже заканчивалась и небо, нависшее над нами пятном разлитой черной туши, наконец начало окрашиваться в предрассветный голубовато-зеленый цвет, я вдруг вспомнил тебя. Да, мы были вместе, ты и я. До того, как что-то, похожее на холодный кол, неожиданно врезалось в мой бок. До того, как я обмяк, как тряпичная кукла, и упал лицом вниз. До того, как в суматохе от грохота оружейных залпов, разрывающих перепонки, в неразберихе топота людских ног, от которого, казалось, асфальт вот-вот треснет на мелкие кусочки, я протянул к тебе руку. До того, как я почувствовал, как хлещущая из моего бока теплая кровь течет по моему плечу за шею. До этого момента ты был вместе со мной…

* * *

В траве завозились букашки и жучки, зашуршали, встряхивая свои крылышки. Высокими голосами защебетали невидимые птицы. Пронесся ветер, и на черных деревьях восхитительно затрепетали, зашелестели листья. Я думал, бледное солнце поднимается плавно, неторопливо, однако оно яростно двинулось вперед, к центру небосвода. Под горячими лучами наши тела, сложенные за чащей, начали гнить. На сгустках крови копошился рой навозных и обычных мух. Я парил рядом со своим телом и наблюдал, как они потирают передние лапки, ползают, взлетают и снова садятся. Мне хотелось поискать тебя среди тел, сложенных в башню, хотелось узнать, был ли твой дух среди тех, кто прикасался ко мне прошлой ночью, однако я не смог покинуть очертаний своего тела, словно какие-то силы удерживали меня, точно магнитом. Я не мог оторвать глаз от своего бескровного лица.

Время шло, и когда солнце почти достигло зенита, неожиданно возникла мысль.

Тебя здесь нет.

Мало того, ты еще жив.

Значит, если ты дух, то можешь направить все свои мысленные силы к человеку и узнать, жив он или умер. Однако определить, кто есть кто из окружающих тебя собратьев, у тебя нет возможности. Я подумал, что из десятков тел, гниющих в этой неизвестной чаще, нет ни одного знакомого, и мне стало страшно.

Но дальше мне стало еще страшнее.

Объятый страхом, я думал о своей сестре. Я думал о сестре, глядя на сверкающее солнце, напряженно кренившееся все дальше и дальше к югу. Думал о сестре, глядя на свое лицо, закрытые глаза, и думал, думал только о ней. Я испытал невыносимое страдание. Сестра умерла. Умерла раньше, чем я. Из меня рвались стоны, плач, но разве можно рыдать без языка и голоса? Меня пронзила боль – я почувствовал, как вместо слез из меня сочится кровь и гной. У меня нет глаз, но откуда течет кровь и где возникает боль, заставляющая меня страдать? Я посмотрел на свое синюшное лицо – оно было сухим. Мои грязные руки лежали без движения. По ногтям, ставшим темно-кирпичного цвета от свернувшейся крови, тихо шныряли красные муравьи.

* * *

Я больше не чувствовал себя пятнадцатилетним подростком. И тридцать пять лет, и сорок пять лет тоже ощущались как недостаточно зрелый возраст. Даже если сказать, что мне уже шестьдесят пять, нет, семьдесят пять лет, это не показалось бы странным. Я уже не был тем Чондэ – самым низкорослым среди сверстников в своей школе. Я уже не был тем Пак Чондэ, который больше всех на свете любил свою сестру и больше всех на свете боялся ее. Во мне возникла и задержалась странная и горячая сила. Возникла она не из-за смерти, а лишь из-за непрерывно проносившихся мыслей. Кто меня убил? Кто убил сестру? Почему нас убили? Чем больше я думал, тем сильнее крепла во мне эта незнакомая сила. Она сделала непрерывно льющуюся кровь густой и липкой. Кровь, которая появлялась там, где нет ни глаз, ни щек.

И дух сестры ведь тоже должен где-то витать, но где, в каком месте? Теперь у нас нет тел, и чтобы увидеться, не надо никуда идти. Но как без тела я могу встретиться с сестрой? Как я узнаю сестру, если и у нее нет тела?

Мое тело продолжало гнить. Открытую рану облепили черные насекомые. На веках и губах лениво копошились навозные мухи, потирая свои тонкие лапки. Когда солнце начало заходить за горизонт, посылая оранжевые лучи в промежутки между вершинами дубов, я, измученный мыслями о сестре, начал думать о других. Где сейчас находятся те, кто убили меня и сестру? Пусть они еще не умерли, но должны же и у них быть духи. Значит, если думать и думать, то, может быть, удастся соприкоснуться с ними. Мне захотелось бросить свое тело. Захотелось оторваться от этой силы, оборвать эту нить, выходящую из мертвого туловища, которая не отпускает меня от себя. Оборвать ее, как тонко натянутую паутину. Захотелось полететь туда, где эти люди. Почему ты убил меня? Почему ты убил сестру? Как ты ее убил?

На землю опустились сумерки, и все птицы умолкли. В траве ночные букашки и жучки начали трепетать крылышками. Однако если сравнить эти звуки с теми, которые издавали дневные насекомые, заметишь, что шелестение ночных звучит более тонко. Наступила кромешная тьма, и, как прошлой ночью, чья-то тень приблизилась к моей. Слегка погладив друг друга, мы тут же разошлись. Наверное, пока весь день палили лучи солнца, мы, оцепеневшие, находились здесь, размышляя об одном и том же. И, очевидно, только с наступлением ночи получили от своего тела достаточно энергии, чтобы ненадолго от него оторваться. Пока не явились эти военные, мы касались друг друга, поглаживали, пытались хоть что-то узнать друг о друге, но в результате так ничего и не смогли сделать.

Ночную тишину нарушил скрежет открываемых и закрываемых металлических ворот. Рокот мотора становился все ближе. Лучи света прорезали темноту. Фары движущегося грузовика осветили наши тела. Тени веток и листьев, лежащие черной татуировкой на каждом лице, перемещались вместе с двумя потоками света.

В этот раз их было только двое. Они брали привезенных людей за руки и за ноги и одного за другим быстро относили в нашу сторону. У четырех жертв были проломлены черепа, на одежде темнели пятна крови, а пятый был в больничной пижаме в голубую полоску. Чуть поодаль эти двое составили еще одну башню, намного ниже нашей, также крест-накрест сложив тела. Уложив сверху труп в больничной пижаме, они накрыли его соломенным мешком и поспешили обратно к грузовику. Глядя на их сморщенные переносицы и пустые глаза, я понял. Понял, что за сутки наши тела стали смердеть.

Пока они заводили мотор, я приблизился к вновь прибывшим. Я оказался не один – рядом со мной мелькали тени других духов. С одежды мужчин и женщин с проломленными черепами все еще капала вода, окрашенная кровью. Судя по тому, что их глаза, губы, нос, оказались чистыми, им на головы вылили воду, чтобы смыть кровь с лиц. Самым необычным из этих пятерых был мужчина в больничной пижаме. Он лежал, накрытый соломенным мешком до самой шеи, и выглядел очень чистым и ухоженным. Кто-то омыл его тело. Зашил его раны и смазал целебной мазью. В темноте сверкала белизной тугая повязка на голове. Тело было мертвым, как и все остальные здесь, но оно, сохранившее на себе следы чьих-то рук, ухаживавших за ним, выглядело благородно. Я почувствовал странную грусть и ревность к нему. Мне стало стыдно за свое сплющенное тело, придавленное, как тулово какой-то скотины, в самом низу этой высокой башни из трупов. Я возненавидел его.

Да, с этой минуты собственное тело мне стало ненавистно. Наши туловища, как куски мяса, небрежно сваленные и сложенные в башню… Наши грязные лица, гниющие под лучами солнца и испускающие смрад…

* * *

Если бы я мог закрыть глаза.

Если бы можно было не видеть наши тела, эту большую груду мяса, похожую на труп чудовища со множеством ног. Если бы можно было мгновенно забыться сном. Если бы можно было сейчас кубарем скатиться на самое дно темного сознания.

Если бы я мог спрятаться, укутавшись в сон.

Или хотя бы нырнуть в глубь воспоминаний.

Например, в прошлое лето, когда я слонялся из угла в угол, дожидаясь тебя в коридоре перед кабинетом, где уж очень долго шло вечернее собрание учеников и классного руководителя. В тот момент, когда я быстро нацепил на плечи рюкзак, увидев учителя, покидающего класс. В тот момент, когда я, не обнаружив тебя среди выходящих учеников, вбежал в класс и громко окликнул тебя, губкой стирающего мел с доски.

– Ты чего это?!

– Я дежурный.

– Но ты же дежурил на прошлой неделе.

– Да тут один попросил подежурить за него, сказал, идет на митинг.

– Дурень!

В тот момент, когда мы смотрели друг на друга и беззаботно смеялись. Когда ты собрался было чихнуть от меловой пыли, попавшей в нос. Когда я украдкой сунул в рюкзак губку, с которой ты стряхнул мел. В тот момент, когда я посмотрел на твое смущенное лицо и рассказал историю, что произошла с сестрой, рассказал без хвастовства, без грусти, без стеснения.

Ночью того дня я лежал, обмотав живот легким одеялом, и притворялся, что сплю. Сестра вернулась домой как всегда, после вечерней смены, и я слышал, как она, устроив себе стол на раковине, привычно ест остывший рис, перемешав его с холодной водой. Умывшись и почистив зубы во дворе, она на цыпочках вошла в комнату, а я в темноте приоткрыл глаза и через щелочку подсматривал, как она подходит к окну. Сестра хотела проверить, хорошо ли тлеет окуриватель, отпугивающий комаров, и тут она увидела губку, приставленную к раме, и засмеялась. Сначала один раз тихо, словно выдохнула, а через пару секунд еще раз, громче.

Здесь, в этой темной роще, мне нужны были именно такие воспоминания, за которые я мог ухватиться и не отпускать от себя. Все то, что относится к той ночи, когда у меня еще было тело. Ночной влажный ветер, проникающий через окно, ощущение его легкого прикосновения к босым ногам. Запах лосьона и лечебного пластыря, едва долетающий до меня от спящей сестры. Кузнечики, тихо стрекочущие во дворе. Большие цветки мальвы, без конца тянущиеся вверх прямо у входа в нашу комнату. Очаровательные кусты дикорастущей розы, забравшиеся на забор напротив твоей комнаты. Мое лицо, дважды ощутившее нежное поглаживание сестры. Закрытые глаза на моем лице, которое она так любила.

* * *

Мне нужны были и другие воспоминания, еще больше воспоминаний.

Мне нужно было вспоминать о прошлых событиях еще быстрее, чтобы они текли нескончаемым потоком.

Летний вечер, во дворе дома ты окатываешь меня, раздетого до пояса, водой. Ты обливаешь мою липкую спину холодной, самой чистой на свете, сравнимой разве что с драгоценным камнем, водой, только что поднятой насосом из-под земли. Я воплю от восторга, и ты смеешься, глядя на меня.

Я еду на велосипеде вдоль берега речки. Мчусь, разрезая встречный поток ветра прямо по центру. Моя белая футболка бьется как крылья птицы. Я слышу сзади твой голос, зовущий меня, и изо всех сил давлю на педали. Твой голос постепенно удаляется, а я визжу от восторга, продолжая что есть силы крутить педали и увеличивать расстояние между нами.

День рождения Будды как раз пришелся на воскресенье. Мы с сестрой одним днем отправились в городок Канчжин, чтобы почтить память матери в буддийском храме, где висит табличка с ее именем. За окном междугороднего автобуса виднелись полосы заливных рисовых полей. Сестра, весь мир – это аквариум. На чистой водной глади полей, где вот-вот должны высадить тонкие стебельки риса, отражалось бесконечное пространство неба. Запах цветущей акации проникал через щели в окнах автобуса, и я невольно раздувал ноздри.

Сестра сварила на пару молодую картошку. Я дую на нее и ем, обжигая язык.

Ем расколотый на части арбуз, сладкий, как сахар. Съедаю его вместе с семечками, похожими на черные драгоценные камни, аккуратно раскусывая каждую.

Бегу домой, к ждущей меня сестре, придерживая под свитером, за пазухой с левой стороны, пакет с печеньем в форме цветков хризантемы. Ноги так замерзли, что я не чувствую их, только сердце, кажется, пылает огнем.

Хотел стать выше ростом.

Хотел подтянуться на перекладине без передышки сорок раз.

Хотел когда-нибудь обнять девушку. Хотел прикоснуться к той девушке, чье лицо пока было незнакомо мне, к той девушке, которая впервые позволит мне такую вольность – приложить дрожащую руку к ее сердцу.

* * *

Думаю о своем загнивающем боке.

Думаю о пуле, пробившей его насквозь.

Вонзившись в меня ледяным колом, она,

В одно мгновенье превратила в месиво мое нутро,

Вылетела из другого бока, и я

Думаю о дырочке, заставившей вытечь всю мою теплую кровь.

Думаю о стволе, пославшем эту пулю.

Думаю о холодном спусковом крючке.

Думаю о теплом пальце, нажавшем на крючок.

Думаю о глазах человека, приказавшего стрелять.

Хочу посмотреть им в лицо, хочу витать над ними, спящими, над их закрытыми веками, хочу ворваться в их сон, хочу всю ночь парить над ними, переносясь с одного века на другое. До тех пор, пока в кошмарном сне они не увидят мои глаза, из которых льется кровь. До тех пор, пока они не услышат мой голос, повторяющий одно и то же: «Почему ты убил меня? Почему ты убил меня?».

* * *

Тихо проходили дни и ночи. Проплывали синеватые сумерки перед утренней зарей и после заката солнца. Проносились звуки прибывающего в полночь военного грузовика и острые лучи фар, пронзающие темноту.

Каждый раз, когда они появлялись здесь, становилось больше на одну башню тел, накрытых соломенным мешком. Теперь уже вместо застреленных – тела с продавленными и разбитыми головами, вывихнутыми плечами. Изредка – чистые тела в больничных пижамах, с аккуратно наложенными повязками.

Однажды у десятка мертвых, тех, кого они в очередной раз сложили и уехали, нельзя было обнаружить лиц. Поняв, что головы у них не отрезаны, а просто лица замазаны белой краской, я тут же отпрянул назад. Лица цвета фольги были запрокинуты и направлены куда-то в сторону рощи. Они – без глаз, без носа, без губ – снизу вверх смотрели в пустоту.

* * *

Находились ли все эти тела вместе со мной на той улице?

Находились ли все эти тела среди множества людей, кричавших вместе со мной и певших песни, находились ли они в толпе, радостно встречавшей подъезжающие автобусы с включенными фарами и такси, которые заполоняли улицу, как огромная наплывающая волна. Находились ли эти тела вместе со мной?

А что сделали с телами тех двух мужчин, которых, как говорили, застрелили перед вокзалом, а затем погрузили в тележку, которую везли в первом ряду колонны демонстрантов? Что сделали с двумя парами босых ног, что болтались, свисая с тележки? Увидев мертвых, ты вздрогнул от испуга. Заморгал часто-часто, ресницы трепетали. В тот миг я держал твою руку. Тебя, ошеломленного, опустошенного, бормотавшего «стреляли солдаты нашей армии», я тянул вперед, в самую первую шеренгу демонстрантов. Тебя, все твердившего «солдаты нашей армии стреляли в нас», уже готового разрыдаться, я изо всех сил тащил вперед, а сам пел. Пел вместе со всеми, надрывая горло, пел государственный гимн. Пел до того, как они всадили в мой бок пулю, горячую, как раскаленный штырь. До того, как они белой краской замазали вот эти лица.

* * *

Тела у основания башни разлагались быстрее остальных, на них кишели белые черви. Я смиренно наблюдал, как мое лицо неузнаваемо меняется, как оно чернеет, как сгнивают уши, глаза, рот, нос, как расплываются контуры. Теперь меня уже никто не сможет опознать.

Глубокой ночью к моей тени прислонялись другие, и их постепенно становилось все больше. У нас не было глаз, рук, языка, но мы по-прежнему с почтением относились друг к другу. Мы по-прежнему не знали, кто есть кто, однако смутно могли догадываться, как долго пребываем вместе в этом пространстве. Когда тени тех, с кем я находился здесь с самого начала, и тех, кто недавно к нам присоединился, вместе накладывались на мою тень, я странным образом мог отличить одних от других. Какие-то тени, казалось, долго страдали от неизвестной мне боли. Может, эти духи принадлежали телам, привезенным сюда в мокрых одеждах, с лиловыми ранами под каждым ногтем? Всякий раз, когда их тени касались края моей, мне передавались ощущения невыносимых страданий, и я цепенел от ужаса.

Если бы нам пришлось пробыть здесь еще какое-то время, смогли бы мы неожиданно узнать друг друга? Смогли бы, наконец, найти возможность обмениваться какими-то словами и мыслями?

Однако та самая ночь наступила.

В тот день ливень, начавшийся после полудня, долго не прекращался. Сильные потоки дождя начисто смыли кровь с наших тел, и после этого мы стали разлагаться еще быстрее. Наши лица, сменившие привычный цвет на темно-синий, тускло блестели под светом почти полной луны.

Они явились раньше обычного, еще до полуночи. Почувствовав их приближение, я покинул башню из тел и, как всегда, парил в тени рощи. Все прошлые ночи приезжали одни и те же два солдата, но в этот раз вместе с незнакомыми их оказалось шестеро. Они быстро, за руки и за ноги, притащили новые тела, но почему-то уже не складывали их крест-накрест, выравнивая по четырем углам, а бросали как попало. Наверное, им было тяжело выносить вонь: они отбегали, закрывая носы и рты, и с расстояния оглядывали башни из трупов отсутствующим взглядом.

Один из них направился к грузовику и медленно вернулся назад, держа двумя руками огромную канистру с бензином. Он подошел к нашим телам, шатаясь под тяжестью пластиковой канистры, напрягая спину, плечи и руки.

«Вот и все», – подумал я. Множество теней запорхало вокруг, плавно, осторожно они проникали в мою тень и в тени друг друга. Дрожащие, они тут же разлетались, встретившись в воздухе, снова сталкивались и безмолвно трепетали.

Из группы ожидавших военных отделились двое и приняли канистру. Затем без всяких эмоций они открыли крышку и стали поливать бензином башни из тел. Равномерно, справедливо, все наши тела. Стряхнули даже последнюю каплю, оставшуюся в емкости, и стали поодаль. Подожгли пучок сухой травы и с силой бросили в нас.

* * *

Сначала сгорела пропитанная кровью одежда. Она, прилипшая к телу и гниющая вместе с ним, первая превратилась в пепел. Затем сгорели волосы на голове и весь волосяной покров за ними, следом кожа, мышцы, внутренности. Пламя взметнулось над рощей, словно хотело наброситься на деревья и кусты. Вокруг стало светло, как ясным днем.

Вот тогда-то я и понял, что именно кожа, волосы, мышцы и внутренности держали нас здесь. Какая-то сила, притягивавшая нас к нашим телам, начала быстро слабеть. Наши тени – парившие в зарослях травы, мелькавшие рядом, нежно касавшиеся, льнувшие друг к другу – вместе с черным дымом, что вырывался из наших тел, в одно мгновенье вознеслись в пустоту.

Они по одному направились к грузовику. С места не сдвинулись только два солдата, судя по знакам отличия – ефрейтор и сержант. Очевидно, они получили приказ наблюдать за объектом до конца. Я спустился вниз, подлетел к этим молодым ребятам. Покружил над их плечами, тонкими шеями, заглянул в юные лица. В их черных зрачках, наполненных страхом, увидел наши горящие тела.

Мы продолжали гореть, выбрасывая из себя искры огня. Внутренности закипали и съеживались. Казалось, что черные клубы дыма, которые время от времени взмывали к небу, – это тяжелые вздохи, вырывающиеся из наших разложившихся тел. В тех местах, где это порывистое дыхание замирало, проступали белые кости. Те духи, чьи тела прогорели до костей, в какое-то мгновенье отдалились, и я больше не ощущал мелькания их теней. Из этого следовало, что мы, наконец, стали свободными и теперь можем двигаться куда угодно.

Куда бы мне податься? – спросил я себя.

Пойду-ка я к сестре.

Но где она?

Я хотел успокоиться. Еще должно пройти время, чтобы мое тело, лежавшее на самом дне башни, сгорело полностью.

Пойду-ка я к тем, кто убил меня.

Но где они?

Паря в густой тени рощи, накрывшей влажную песчаную землю, я думал. Как и куда мне следует двигаться? Я не страдал – мое черное разложившееся лицо теперь исчезнет без следа. Я не жалел – мое тело, которого я стыдился, сгорит начисто. Я хотел стать обыкновенным, каким был, когда жил и дышал. Я хотел ничего не бояться.

Полечу к тебе.

После этого все стало ясно.

Можно было не спешить. Если отправиться в путь до восхода солнца, то путь к ярко освещенному центру города наверняка можно будет легко найти по огням. Выбирая улицы, светлеющие на востоке, смогу добраться до дома, где жил ты, где жил я. Не знаю, может быть, к тому времени ты уже найдешь сестру. Возьму да и пойду за тобой, а ты приведешь меня к ней. И тогда – кто знает? – не встречусь ли я с сестрой, парящей рядом с ее телом? Или, может, сестра уже вернулась туда, где мы с ней жили, и ждет меня, паря над оконной рамой или над холодной каменной ступенькой перед входом в нашу комнату.

* * *

Лавируя между танцующих оранжевых языков пламени, я проник внутрь кострища и посмотрел, что там происходит. Мощный огненный столб разрушил башню из тел, и в груде горячих скелетов уже нельзя было определить, кому принадлежат те или иные кости.

Рассвет был тихим.

Огонь почти угас, и роща снова погрузилась в темноту.

Молодые солдаты спали как убитые, сидя с поднятыми коленями на земле, спина к спине.

И тут тишину нарушили эти звуки.

Мощный взрыв, словно разом в воздух взлетело несколько тысяч снарядов. Крики издалека. Стон одновременно оборванных сотен жизней. Вопли испуганных духов, одновременно выскакивающих из своих тел.

В это мгновенье ты умер.

Не зная, где это произошло, я лишь почувствовал, что в это мгновенье ты умер.

Стремясь туда, где нет света, я поднимался все выше и выше. Темнота окутала все вокруг. Во всем городе ни в одной из четырех сторон света, ни в одном районе, ни в одном доме не горел свет. Только вдали выделялось единственное пятно, где сверкали искры. Я увидел яркие вспышки огня, блестящими цепочками вылетающие из оружейных стволов.

Должен ли я был сразу помчаться туда? Смог бы тогда встретиться с тобой, испуганным, только что выскочившим из своего тела? В свете первых лучей восходящего солнца, медленно наплывающего на меня, как огромный айсберг, я застыл, не в силах никуда двинуться, продолжая плакать кровавыми слезами.

Глава 3

Семь пощечин

Она получила семь пощечин. Это случилось в среду, ближе к вечеру, около четырех. В который уже раз били изо всех сил в одно и то же место, от чего сверху на левой скуле лопнул капилляр. Она вышла на улицу, ладонью вытирая текущую кровь. Воздух последних ноябрьских дней был прозрачным и холодным. Надо ли возвращаться в офис? Она недолго постояла у пешеходного перехода. Почувствовала, как быстро опухает щека. В ушах стоял шум. Ударь он еще несколько раз, барабанная перепонка могла бы лопнуть. Проглотив накопившуюся во рту кровь, она решила ехать домой и зашагала к автобусной остановке.

Первая пощечина

С этой минуты она решила забыть все семь пощечин. Она будет забывать по одной каждый день, и за неделю забудет их все. Значит, сегодня день первый.

Открыв ключом дверь, она входит в свою съемную комнату. Разувается, аккуратно ставит рядышком туфли и, даже не расстегнув пуговицы на пальто, опускается на пол и ложится на бок. Чтобы не случился паралич лицевого нерва, она подпирает рукой левую щеку. Правая щека опухает все больше. Глаз над ней уже нормально не открывается. Острая боль, возникшая в верхних коренных зубах, отдает в висках.

Полежав так минут двадцать, она встает. Снимает уличную одежду и вешает на плечики. Оставшись в белом нижнем белье, она сует ноги в тапочки и идет в ванную. Набирает в раковину холодной воды и поливает опухшее лицо. Она с трудом открывает рот и осторожно, словно втирая пасту, чистит зубы. Раздается и тут же обрывается телефонный звонок. Она вытирает мокрые ноги полотенцем, входит в комнату, и телефон звонит снова. Рука тянется к трубке, но вдруг меняет направление и выдергивает шнур из аппарата.

Зачем отвечать?

Молча задав вопрос самой себе, она расстилает постель. Голода не чувствует. Даже если что-то съесть, тут же вырвет. Под ватным одеялом холодно, и она подтягивает ноги к животу, съеживается. Недавний звонок, скорее всего, был из издательства, от главного редактора. Ей бы пришлось отвечать на его вопросы. «Ничего, просто несколько раз ударили. Нет, только по щеке. Смогу выйти на работу. Ничего, в больницу можно не ходить. Только лицо опухло». Поэтому она правильно сделала, что выдернула провод.

От теплой энергии ватного одеяла тело постепенно согревается, и она выпрямляет поясницу, руки и ноги. Снизу бросает взгляд на окно – в шесть часов уже темно. Из-за уличного фонаря одна часть окна выглядит окрашенной в тускло-оранжевый цвет. Благодаря удобной позе и теплу она немного расслабляется, и боль в щеке становится сильнее.

Как мне забыть первую пощечину?

Когда мужчина ударил ее первый раз, она не закричала. Когда он замахнулся второй раз, она даже не попыталась уклониться. Вместо того, чтобы вскочить со стула, спрятаться под стол или броситься к двери, она затаила дыхание и ждала. Ждала, когда мужчина остановится, прекратит бить. Надеялась, что и второй, и третий, и даже четвертый удар станет последним. Когда его ладонь взлетела в пятый раз, подумала: «Нет, не остановится, будет бить дальше». Получив по щеке в шестой раз, она уже ни о чем не думала. И пощечины считать перестала. И только когда мужчина, влепив седьмую, тяжело опустился на складной стул, стоявший напротив стола, она прибавила к цифре пять, на которой остановила счет, еще две единицы и подвела итог. Семь раз.

Внешность мужчины была самой обычной. На плоском лице тонкие губы. Бежевая рубашка с широким воротником, серый костюм, на поясе широких брюк кожаный ремень с блестящей пряжкой. Случайно встретишь такого на улице и примешь за начальника отдела или руководителя какой-нибудь заурядной фирмы. Разжав непримечательные тонкие губы, мужчина сказал:

– Сучка. Что здесь делают с такими мерзавками, как ты, никто не узнает. Поняла, дрянь?

Сделав вид, что не замечает лопнувшего капилляра на правой щеке, она только ошеломленно смотрела ему в лицо.

– Если не хочешь сдохнуть так, что ни одна крыса, ни одна птица не узнают об этом, то слушай меня. Где эта сволочь?

Она встретила переводчика, которого мужчина называл сволочью, полмесяца назад. Это было в кондитерской, что недалеко от реки Чхонгечхон в центре Сеула. В тот день неожиданно похолодало, и она отыскала и надела свитер. Промокнув салфеткой пятно на столе, оставленное чашкой с ячменным чаем, достала стопку листов с отредактированной рукописью. Она положила ее на стол, повернув так, чтобы сидящий напротив переводчик мог читать со своего места.

– Читайте не спеша, господин переводчик.

Она пила остывший чай и ела сладкую булочку соборо, отламывая по кусочку хрустящую корочку, а он в это время внимательно просматривал внесенные изменения, погрузившись в текст почти на целый час. Он уточнил ее мнение по поводу незначительных поправок и дополнений и напоследок предложил вместе сверить оглавление. Она перенесла свой стул, села почти рядом с ним и начала заново просматривать рукопись. Она проверяла оглавление и исправленные абзацы, по одному листу откладывая документ в сторону.

Прежде чем они расстались, она спросила:

– Как вам сообщить о выходе книги?

Он рассмеялся и ответил:

– Я сам найду ее в книжном магазине и прочитаю.

Она достала из сумки конверт и протянула ему.

– Директор велел заранее подготовить и передать вам – это авторский гонорар за первое издание.

Он молча взял конверт и положил во внутренний карман куртки.

– А как нам быть с гонораром за последующие издания?

– Об этом позже. Я вам позвоню.

Его внешность была далека от того образа инакомыслящего, разыскиваемого полицией, который она смутно себе представляла. Его взгляд был таким кротким, что, казалось, он никогда не сможет убить даже червяка. Он не отличался привлекательностью: кожа с желтоватым оттенком, как у человека с нездоровой печенью, толстый подбородок, выступающий живот. Наверное, от того, что он вел жизнь затворника, скрываясь от властей.

– Я чувствую себя виноватым, что в такой холодный день вам пришлось так далеко ехать на встречу со мной.

Смущенная слишком вежливым обращением к себе человека, который был намного старше ее, она лишь молча улыбнулась.

– Вот это, найденное в твоем ящике… Разве эта писанина не его рук дело? И ты мне говоришь, что не знаешь, где эта сволочь?

Избегая взгляда мужчины, резким движением бросившего на стол стопку листов, она смотрела вверх на пыльные трубки лампы дневного света. «Сейчас опять ударит», – подумала она и моргнула. Почему-то в этот миг ей вдруг вспомнился фонтан.

Под веками на секунду закрывшихся глаз возник образ огромного фонтана в Кванчжу. Июньским днем он выпускал тонкие струи воды, сверкающие на солнце. Она, ученица старших классов, восемнадцати лет, едет домой в автобусе и, проезжая мимо фонтана, крепко зажмуривается. Тонкие осколки солнечных лучей, которыми стреляет каждая капля воды, проникают внутрь через нагретые веки и покалывают зрачки. Выйдя на остановке напротив своего дома, она устремляется к телефонной будке. Бросив под ноги портфель и вытерев кулаком текущий со лба пот, она опускает монетку в щель автомата. Нажимает 114 и ждет.

– Пожалуйста, номер отдела по работе с обращениями граждан Управления провинции.

Получив номер, набирает его и снова ждет.

– Я видела, что из фонтана льется вода, и я считаю это недопустимым.

Ее дрожащий голос постепенно становится четким.

– Почему из фонтана уже льется вода? Что за праздник такой, что льется вода? Ведь это было совсем недавно! Как можно было снова запустить фонтан?

Продолжая моргать, она отвечает следователю:

– Зачем ему при первой встрече сообщать работнику издательства свой адрес или телефон, не известный даже его родственникам?.. Я правда не знаю.

Его кулак с треском опустился на стол. Она отпрянула и вжалась в спинку стула. Провела ладонью по скуле, как будто получила еще одну пощечину, и с испугом уставилась на свою руку, испачканную кровью.

Как забыть?

Она думала в темноте.

Как забыть первую пощечину?

Как забыть спокойные глаза мужчины, сначала молча смотревшие на нее как на очередной объект, с которым придется иметь дело.

Как забыть саму себя, сидевшую только с одной мыслью – ударит или нет, – стоило ему только поднять руку.

Как забыть первое потрясение, когда показалось, что из тебя выпал шейный позвонок?

Вторая пощечина

За несколько минут до перерыва на обед в офисе появилась девушка по фамилии Пак, родственница директора типографии, в которой работала Ынсук. Девушка была в темно-синем полупальто, похожем на школьную форму женской гимназии, и кроссовках. Она – непосредственная, не по годам общительная и улыбчивая – была любимицей коллектива.

– Мисс Пак, добрый день!

С лица главного редактора издательства, радостно встретившего девушку, быстро слетела улыбка, когда его глаза наткнулись на глаза Ынсук, сидевшей над рукописью и поднявшей голову при появлении гостьи. Взгляд мисс Пак, полный любопытства, вслед за взглядом директора перенесся на ее лицо и замер.

– Мамочки мои!

Ынсук слегка улыбнулась девушке и спросила:

– Сигнальный экземпляр уже готов?

Не в силах отвести глаз от ее лица, мисс Пак вынула из бумажного пакета книгу.

– Что с вашим лицом?

Не получив ответа, она повернулась к Юну, помощнику редактора по производственным делам, и переспросила:

– Что случилось с лицом Ынсук?

Тот лишь молча помотал головой, и девушка округлившимися глазами посмотрела на главного редактора.

– Да вот я и говорю, чтобы Ынсук шла домой, а она упрямо отказывается.

Главный редактор достал сигарету. Открыв окно за своим креслом, он высунул голову наружу и, втягивая щеки, несколько раз затянулся и выдохнул дым. Этот человек, уже начавший стареть, всегда выглядел уставшим, и что бы он на себя ни надел, все висело на нем мешком. Этот человек всегда обращался официально-вежливым тоном даже к тем, кто годился ему в сыновья. Этот человек являлся как директором, так и главным редактором этого крошечного издательства, но просил называть его именно главным редактором, потому что ему не нравилось слово «директор». Он был одноклассником переводчика, о котором допрашивал ее следователь, желая узнать, где тот скрывается.

Ынсук закончила разговор с мисс Пак, и главный редактор, смяв сигарету в пепельнице, сказал:

– Мисс Ким, не хотите поесть мяса? Я угощаю. В ресторане выше по улице готовят говяжьи ребрышки. И вы, мисс Пак, пообедайте с нами, если не заняты.

Директор был слишком любезен, и у нее возникли непонятные ощущения. Вдруг появились какие-то сомнения, о которых она еще не успела хорошо подумать. Вчера он тоже побывал в полицейском участке возле Западных ворот, но раньше, чем она – еще утром. Как он объяснил им тот факт, что ничего не знает о переводчике?

– Спасибо. Не стоит.

Ее ответ прозвучал немного строго, но при улыбке распухшее лицо начинало болеть, поэтому ей оставалось только быть серьезной.

– Вы же знаете, я не люблю мясо.

– Да, точно, мисс Ким не любит мясо.

Директор снова закивал.

Она не то чтобы не любила мясо, скорее ей было тяжело выносить те мгновения, когда на жаровне начинали румяниться тонкие кусочки. Она отводила глаза, видя, как на мясе проступают кровь и сок.

Когда перед ней жарили целую рыбу с головой, она закрывала глаза. На раскаленной сковороде зрачки замороженной рыбы обволакивала горячая жидкость, из открытого рта выползала белая пена, и в этот миг ей казалось, что мертвая рыба хочет ей что-то сказать. Поэтому она отворачивалась.

– Тогда что? Чего бы вы хотели поесть, мисс Ким?

Тут в разговор вмешалась мисс Пак:

– Если я съем здесь что-то дорогое, мне влетит от нашего директора. Давайте пойдем туда, где мы обедали прошлый раз.

Вчетвером, вместе с помощником Юном, они вышли из офиса, закрыли дверь на ключ и зашагали к месту пересечения трех улиц, где рядом с мясным рестораном находилась дешевая столовая. Хозяйка этого заведения кормила по-домашнему, подавая рис, суп и простые закуски. Сама она также просто ходила летом в шлепанцах, не стесняясь черных гнилых ногтей на больших пальцах, а зимой надевала стеганые традиционные носки и меховые сапожки. Они сели у обогревателя и стали ждать, когда принесут еду.

– Мисс Пак, сколько, вы сказали, вам лет?

Уже раз пять слышавшая этот вопрос от главного редактора девушка кокетливо ответила:

– Восемнадцать.

– Кажется, директор типографии Чон приходится вам дядей?

– Нет, он мой двоюродный дядя. Они с отцом двоюродные братья.

Мило улыбаясь, девушка без всяких стеснений рассказала несколько случаев, когда за внешнее сходство ее принимали за дочь директора, хотя близкими родственниками они не были. Недавно женившийся Юн, у которого жена была на сносях, сдерживал невольный смех и фыркал после каждой фразы.

К концу трапезы главный редактор спросил Ынсук:

– Может, завтра в отдел цензуры схожу я?

Спросил, зная, что она, прямодушная и ответственная, откажется.

– Но этим делом всегда занималась я.

– Да, но я это так, предложил, чувствуя себя виноватым. Ведь вчера вам очень тяжко пришлось.

Она посмотрела на сидящего напротив директора, тщательно взвешивая каждое сказанное им слово. Как ему удалось благополучно выйти оттуда? Просто рассказал все, как было на самом деле? Ответственным редактором является Ким Ынсук. Они с переводчиком встретились в кондитерской у Чхонгечхон и посмотрели последнюю редактуру. Ничего, кроме этого, я не знаю. Только правду и сказал, но покалывает ли тихонько в области сердца, бередит ли его душу то, что называют совестью?

– Нет, этим делом всегда занималась я.

Ынсук повторила свои слова. Она попыталась улыбнуться так же как мисс Пак, но боль не позволила ей этого сделать, и она отвернула голову, чтобы директор не увидел ее опухшую щеку.

Оставшись одна в офисе после ухода всех сотрудников, она обмоталась черным шарфом до самых глаз. Затем еще раз внимательно проверила масляный обогреватель, погасила свет и даже опустила рычажок предохранителя на электрическом щитке. Прежде чем покинуть темный офис, она подошла к стеклянной двери и, словно не решаясь выйти, на несколько секунд закрыла глаза.

Ветер был холодным. Она это ощутила кожей вокруг глаз, оставшейся не прикрытой шарфом. Однако садиться в автобус не хотелось. Она любила это время, когда после длинного рабочего дня, проведенного за столом, можно было неторопливо пройти пешком все пять остановок от офиса до дома. По дороге у нее в голове беспорядочно возникали разные мысли, которые она не отгоняла.

Тот мужчина бил меня левой рукой по правой щеке, потому что левша?

Но рукопись на стол он швырнул правой рукой. И ею же протянул мне ручку для подписи. Или он пускает в ход левую руку, интуитивно связанную с эмоциями, только когда нападает на кого-то?

Она ощутила горечь у основания языка, как будто ее укачало в машине. К горлу подступила тошнота. Это ощущение, ставшее уже привычным, заставило снова вспомнить тебя, Тонхо. Она с трудом проглотила слюну. Но и после этого ей не стало лучше. Тогда она достала из кармана пальто жвачку и начала жевать.

Но ведь его руки были не больше, чем руки обычных мужчин.

Опустив голову, она шла в толпе возвращающихся домой людей. Ее обгоняли женщины в слишком коротких для такой погоды юбках, не прикрывающих голеней, мужчины в полупальто серых тонов, ученицы старших классов с белыми марлевыми повязками на лице.

Такие руки можно увидеть где угодно. Не такими уж большими и толстыми они были.

Она шла, по-прежнему чувствуя под шарфом опухшую щеку. Шла, жуя только левой стороной челюсти жвачку с сильным ароматом цветов акации. Шла, вспоминая себя, как застыла на месте, никуда не убежала, ничего не говорила, как ждала с замиранием сердца, когда его руки взлетят второй раз.

Третья пощечина

Она выходит из автобуса в центре Сеула на остановке перед королевским дворцом Токсугун. Как и вчера, до самых глаз обмотана шарфом. С щеки, скрытой под ним, уже сошла отечность. Теперь там красуется темно-багровый кровоподтек размером с ладонь.

Она подходит к мэрии, и ее останавливает крепко сбитый полицейский в штатском:

– Извините, откройте, пожалуйста, сумку.

Она знает, что в таких ситуациях следует ненадолго оторваться от себя самой. Одна часть сознания отделяется от нее, как ставший ветхим лист бумаги, который легко складывается по старым сгибам. Не стыдясь, она открывает сумку и показывает содержимое: носовой платок, жвачка, пенал для ручек и карандашей, тетрадь, вазелин для смазывания потрескавшихся губ, косметичка, ежедневник и кошелек.

– По какому делу пришли?

– Я работник издательства. Пришла в отдел цензуры.

Она поднимает голову и смотрит полицейскому в штатском прямо в глаза.

По его указанию достает из кошелька регистрационное удостоверение гражданина. Наблюдает, затаив дыхание, как он копается в тряпичной косметичке, где лежат женские прокладки. Так было и два дня назад в комнате следователя в полицейском отделении. Так было и четыре года назад, в апреле, в студенческой столовой столичного университета, в который она поступила со второй попытки.

В тот день падал мокрый снег. Она обедала в столовой позднее обычного. Неожиданно с шумом распахнулись стеклянные двери, и вбежали студенты. За ними с громкими криками неслись агенты службы охраны общественной безопасности в штатском. Она замерла с ложкой в руке, наблюдая, как мужчины, размахивая дубинками, носятся за студентами, разбегающимися по разным углам столовой. Один из стражей порядка выглядел особенно возбужденным. Остановившись перед полноватым студентом, который сидел за столом у колонны и ел карри с рисом, мужчина схватил складной стул и ударил его. С разбитого лба на лицо юноши полилась кровь. Из ее рук выпала ложка. Она машинально нагнулась за ней и вместе с ложкой подняла с пола валявшийся лист бумаги. В глаза бросилась фраза, написанная крупными буквами: «Долой жестокого убийцу Чон Духвана!». В это мгновенье крепкая рука схватила ее за волосы. Вырвав листовку, мужчина выволок ее из-за стола.

Долой жестокого убийцу Чон Духвана!

Размышляя об этой фразе, словно вырезанной на груди горячим лезвием бритвы, она смотрит на фотографию президента, висящую на оштукатуренной стене. Думает, как за лицом скрывается то, что находится внутри человека. Как за ним скрываются бесчувственность, жестокость, убийства. Усевшись на сиденье без спинки под окном, она смотрит на свои руки и отрывает заусеницы у ногтей. В здании тепло, но она не может опустить шарф ниже. Кровоподтек на щеке, похожий на татуировку, начинает гореть от тепла, распространяемого радиатором.

Сотрудник в форме службы охраны общественной безопасности называет ее издательство, и она подходит к окошку. Подавая сигнальный экземпляр, который вчера принесла мисс Пак, она говорит, что хочет забрать книгу, сданную на проверку две недели назад.

– Подождите.

Под фотографией убийцы в рамке находится дверь с полупрозрачным окошком. Она знает, что за этой дверью работают цензоры. Воображение рисует ей людей среднего возраста в военной форме. Их, сидящих за столами, заваленными раскрытыми книгами, она никогда не видела в лицо. Сотрудник привычным движением открывает эту дверь и исчезает за ней. Проходит больше трех минут, и он возвращается на свое место.

– Распишитесь здесь.

Он выдвигает регистрационную книгу и рядом кладет экземпляр, прошедший цензуру. На ее лице появляется растерянность – выданная книга даже на первый взгляд выглядит как-то странно.

– Расписывайтесь.

Она ставит подпись и забирает книгу.

Что касается слов, то они больше не нужны. Они закончили кромсать и вырезать неугодные слова и выражения и выдали ей результат своего труда. Она отходит от окошка, замедляет шаг и, в смятении остановившись между сиденьями, перелистывает страницу за страницей. Она работала с этой книгой целый месяц: напечатала текст на машинке, сверила с оригиналом, три раза правила, корректировала и почти наизусть знала ее содержание. После цензуры оставалось только сдать книгу в типографию.

Первое, что она почувствовала, было ощущение, что страницы сгорели. Они сгорели и превратились в кусок черного угля.

Сдавать сигнальный экземпляр в отдел цензуры и получать его в назначенный день после проверки входило в ее обязанности. Со времен ее прихода в издательство каждый месяц повторялось одно и то же. Обычно абзацев, зачеркнутых черной тушью, находилось три-четыре, самое большее – около дюжины. Просмотрев их, она с угасшим энтузиазмом возвращалась за свой рабочий стол, заново редактировала и опять отправляла книгу в типографию.

Но в этот раз все оказалось по-другому. На десяти страницах предисловия более половины предложений были зачеркнуты. За исключением нескольких предложений, основной текст зачеркнут почти на тридцати следующих страницах. После пятидесятой все страницы замазаны чернилами с помощью ролика, как будто работа по зачеркиванию каждой строчки показалась цензору слишком трудоемкой. Из-за чернил, впитавшихся в листы, книга раздулась так, что по форме стала напоминать треугольную колонну.

Она положила в сумку этот предмет, похожий на черный уголь, готовый вот-вот разломаться. Из-за тяжести кажется, что в сумке не уголь, а железо. Она не помнит, как вышла из этого офиса, как прошла через коридор, как оказалась у главного входа, где на страже стоит полицейский в штатском, как она оказалась на улице.

Эти пьесы уже нельзя издать. С самого начала все усилия были напрасны. Она пытается воссоздать в памяти предложения, сохранившиеся кое-где на первых страницах книги.

Мы потеряли вас, и наше время превратилось в вечер.

Наши дома и улицы превратились в вечер.

В такие вечера, когда и темнота не сгущается,

И свет не возвращается,

Мы едим, ходим, спим.

Она думает о грубо исправленных предложениях, о чернеющих местах, где абзацы полностью зачеркнуты, о словах, случайно складывающихся в образ. Вы. Я. Это. Наверное. Прямо. Наш. Всё. Вы. Почему. Смотрю. Ваши глаза. Вблизи, вдали. Это. Четко. Сейчас. Еще больше. Смутно. Почему вы. Помните? Глубоко вдохнув, она выдыхает между предложениями, превратившимися в уголь, и выжившими островками предложений. Почему из фонтана льется вода? Что за праздник такой, что льется вода?

Оставив за спиной черный памятник полководцу с мечом на поясе, она шагает, не останавливаясь. Шагает, выставив ноющую от боли красную скулу, потому что под шарфом, поднятым до самых глаз, трудно дышать.

Четвертая пощечина

Вслед за третьей пощечиной прилетела четвертая. Она ждала, когда рука мужчины поднимется для замаха. Нет, ждала, когда рука мужчины замрет. Нет, она ничего не ждала. Просто принимала удары. Мужчина бил, она принимала удары. И это она должна забыть. Четвертую пощечину она забудет сегодня.

В туалетной комнате, расположенной в конце коридора офисного здания, она открывает кран и подставляет руку под струю воды. Пригладив мокрой рукой волосы, вьющиеся и без химической завивки, она приводит их в порядок, а затем резинкой туго связывает в пучок.

Она не пользуется косметикой. Губы мажет только вазелином. Осветлять кожу лица с помощью специальных кремов, носить яркую красивую одежду или туфли на высоких каблуках, душиться духами – такими делами она не занимается. Сегодня суббота, когда работа заканчивается в час, но у нее нет молодого человека, с которым она могла бы вместе пообедать. Нет у нее и друзей – за короткий период студенчества она ни с кем не подружилась. Сегодня она, как обычно, тихо вернется в съемную квартирку, зальет холодный рис горячей водой, съест его и ляжет спать. И во сне забудет четвертую пощечину.

Выйдя из туалетной комнаты, она идет в офис по коридору, плохо освещенному даже в полдень. На чей-то голос, радостно окликнувший ее по имени, Ынсук поднимает голову. Она узнает походку театрального режиссера Со, который, оставляя за спиной маленькое окошко, энергично шагает ей навстречу. Он приветствует ее звонким голосом:

– Как поживаете, госпожа Ким Ынсук?

– Здравствуйте.

Она сдержанно кивает, и за очками в роговой оправе удивленно расширяются глаза режиссера.

– О, что с вашим лицом?

– Ударилась.

Она выдавливает полуулыбку.

– Да как же можно было так удариться…

Она не решается говорить об этом, и мистер Со вежливо меняет тему:

– Директор Мун у себя?

– Нет, сегодня он приглашен на церемонию бракосочетания.

– Вот как? Вчера вечером в телефонном разговоре он сказал, что будет на работе.

Она молча открывает дверь в офис.

– Проходите, пожалуйста.

Провожая режиссера к столу для гостей, покрытому кружевной скатертью цвета слоновой кости, она чувствует, как щеку дергает судорога. Она выходит в маленькую хозяйственную комнатку. Прикладывает ладони сначала к ноющей от боли правой щеке, затем – к напряженной левой. Стараясь успокоиться, включает кофейник. Эту книгу в кусок угля превратила не она, но почему ее руки дрожат, словно она попалась на лжи? Почему сейчас нет главного редактора, вернее, директора? Он нарочно не вышел на работу, чтобы избежать неприятного разговора с автором книги?

– Вчера вечером, разговаривая по телефону, директор Мун лишь вздыхал… В общем, я пришел, чтобы самому посмотреть, насколько сократили пьесу.

Она ставит чашку с кофе на стол, и режиссер Со говорит:

– Даже если книгу не напечатают, спектакль мы поставим. Проверять сценарий будут те же самые цензоры, поэтому проблемные эпизоды придется или убрать, или исправить, но процедуру эту в любом случае надо пройти.

Она подходит к своему столу и открывает нижний ящик. Двумя руками берет сигнальный экземпляр и кладет на стол. Глядя прямо на режиссера, у которого не сходит привычная добродушная улыбка с лица, садится рядом. Кажется, он потрясен, но быстро берет себя в руки и начинает листать книгу. Одну за другой переворачивает и те страницы, что полностью замазаны чернилами.

– Извините, господин режиссер.

Она смотрит на его пальцы, перелистывающие последнюю страницу, где указаны данные об авторских правах, и говорит:

– Извините, пожалуйста. Я не знаю, что вам сказать.

– Госпожа Ким Ынсук.

Она поднимает глаза и смотрит на растерянное лицо мистера Со.

– Что с вами?

Вдруг испугавшись, она проводит рукой по краю век. Даже получив семь пощечин, она не обронила ни одной слезинки, но почему сейчас слезы застилают глаза, понять не может.

– Извините, пожалуйста.

Двумя руками она быстро вытирает слезы, льющиеся, как вода из источника.

– Извините, пожалуйста, господин режиссер.

– Разве вы в чем-то виноваты, госпожа Ким Ынсук? Почему вы просите у меня прощения?

Мистер Со кладет книгу на стол. Ее руки тянутся к ней, чтобы прижать к себе, и нечаянно опрокидывают чашку с кофе. Режиссер проворно хватает книгу и поднимает ее. Чтобы не намокла. Как будто под обложкой от уничтоженной пьесы еще что-то осталось.

Пятая пощечина

Было воскресенье, и она намеревалась поспать подольше, но, как обычно, около четырех открыла глаза. Посидела немного в темноте, затем вышла на кухню. Глотнула холодной воды и, поняв, что сон пропал, взялась за стирку. Положила светлые носки, полотенце и белую футболку в маленькую стиральную машинку, а затем запустила ее. Темно-серый свитер и пижаму постирала вручную и развесила на сушилке. Джинсы решила оставить в корзине, чтобы постирать позже, когда накопится цветное белье. Она села на пол, обхватила колени и, слушая монотонное тарахтение стиральной машины, вращающей барабан по заданной программе, вдруг почувствовала, что ее клонит ко сну.

Ну что ж, посплю.

Она входит в комнату, ложится в постель, и, как только смыкает глаза, ее верхняя часть тела застывает и вместе с жестким матрацем, жестким линолеумным полом начинает падать вниз. Она не может ни повернуться, ни застонать. Падение медленно прекращается, но теперь начинает сужаться пространство. Что-то, похожее на огромную бетонную стену, одновременно давит на грудь, лоб, спину и затылок, заставляя ее сжиматься в комочек.

Тяжело вздохнув, она открыла глаза. За стенкой дребезжала стиральная машина, перешедшая в последний режим отжима. Она лежала в темноте, ждала, и скоро, словно задохнувшись, машина остановилась и подала громкий сигнал об окончании работы.

Она все лежала, глядя в темноту. Четвертая пощечина еще не забыта, а сегодня нужно вычеркнуть из памяти пятую. Пятая пощечина, после которой она решила больше не считать удары. Пятая пощечина, после которой ей показалось, что горячая кожа сходит с лица, после которой на скуле выступила кровь.

Развесив белье на веревке, натянутой в ванной, она вернулась в комнату, но до рассвета было еще далеко.

Свернув одеяло, положила его на комод, навела порядок на письменном столе и в ящиках, но до рассвета все еще было далеко. Аккуратно протерла даже стол для торжественных случаев, который использовала как туалетный столик. Перед поставленным на него небольшим зеркалом она дала рукам время отдохнуть. Внутри зеркала, как всегда, застыл безмолвный, холодный мир. Она безучастно смотрела на незнакомое лицо с кровоподтеком на щеке, еще отливающим голубоватым цветом. Существо из того мира не сводило с нее глаз.

Когда-то все говорили ей, что она симпатичная. Глаза немного навыкате, нос крупноват и рот немаленький, но в общем лицо милое. Волосы и вовсе вьются, как у темнокожей танцовщицы – завивку можно не делать. Но ее восемнадцатое лето прошло, и никто уже не говорил таких слов. Сейчас ей двадцать три года, и люди вокруг надеются, что она и дальше будет хорошеть. Надеются увидеть яркий, как яблоко, румянец на щеках, а ниже, в очаровательных ямочках – радость от блестящей жизни. Однако сама она хотела быстрее состариться. Не хотела, чтобы эта проклятая жизнь длилась слишком долго.

Она прошлась мокрой тряпкой по всем углам квартиры. Постирала тряпку, повесила ее сушиться, вернулась в комнату и села за письменный стол, но до рассвета было еще далеко. Решила просто посидеть, даже ничего не читая, и тут почувствовала голод. Насыпала в блюдце зерна риса раннего созревания, присланные мамой, и снова села за стол. Потихоньку пережевывая рисовые крупинки, она думала. Что-то постыдное есть в этом – в том, что человек поедает пищу. Испытывая этот привычный стыд, она думала об умерших людях. Эти люди никогда уже не проголодаются, ведь у них нет жизни. А у нее есть жизнь, и она бывает голодной. Именно это настойчиво мучило ее все пять прошедших лет – то, что она чувствует голод и что при виде еды у нее выделяется слюна.

Зимой того года ей, провалившей вступительные экзамены в университет и не выходившей из дома, мать сказала:

– Ты не могла бы закрыть на все глаза и просто жить? Говорю тебе так, потому что трудно мне. Забудь все, поступи в университет второй раз, как делают все другие, начни зарабатывать себе на жизнь, найди хорошего человека… чтобы облегчить хотя бы часть моей ноши.

Она не хотела быть ничьей ношей, поэтому снова взялась за учебу. Решив уехать как можно дальше от Кванчжу, она подала документы в один из столичных университетов. Конечно, это заведение не было безопасным местом. Полицейские в штатском постоянно находились в кампусе университета, и студентов, которых они арестовывали и доставляли в следственное отделение, насильно забирали в армию и отправляли служить на границу с Северной Кореей. Проводить митинги часто стало очень опасно. Но зато схватка была не на жизнь, а на смерть. Если в центральной библиотеке разбивалось окно изнутри, а на стене появлялась длинная растяжка, то это служило сигналом. «Долой кровавого убийцу Чон Духвана!»

Среди студентов находились такие смельчаки, которые привязывали один конец веревки к опоре на плоской крыше, другим обвязывали себя и прыжками спускались вниз. Полицейские в штатском поднимались на крышу, чтобы стащить веревку, на это уходило время. Пока эти отчаянные ребята, повиснув на веревке, разбрасывали листовки и выкрикивали лозунги, на площади перед библиотекой группа из 30–40 юных студентов и студенток, обхватив друг друга за плечи, пела песни. Их подавляли жестко и быстро, поэтому допеть песню до конца им не удавалось никогда. Ночами тех дней, когда она издалека наблюдала за разгоном протестующих, ей приходилось тяжело. Даже если удавалось ненадолго уснуть, она просыпалась от кошмарных видений.

В июне, когда закончилась первая летняя сессия, у ее отца случился инсульт, и правую часть его тела парализовало. Матери, по знакомству получившей работу ассистента в аптеке, пришлось одной добывать средства к существованию. Ынсук взяла академический отпуск. Днем она ухаживала за отцом, а вечером, когда мать возвращалась с работы, отправлялась в булочную в центре города. До десяти ночи здесь пекли и продавали хлеб, булочки и печенья, а она помогала упаковывать товар и обслуживала покупателей. Урвав пару часов сна, на рассвете она вставала, чтобы для двух младших братьев приготовить еду. Затем она укладывала ее в коробочки, которые они забирали с собой в школу. Сменился год, и, когда отец начал подниматься сам и смог есть без ее помощи, она восстановилась в университете. Однако проучилась только один семестр и снова взяла академический отпуск, чтобы заработать денег на учебу. Вот так, не спеша, с большими перерывами Ынсук окончила второй курс. Тем не менее она решила бросить университет окончательно и по рекомендации профессора поступила на работу в это маленькое издательство.

Из-за этого мать чувствовала себя очень виноватой, но у Ынсук было другое мнение на этот счет. Даже если бы ситуация в семье не оказалась такой тяжелой, она бы не смогла окончить университет. В конце концов, она присоединилась бы к кругу бастующих молодых людей. И держалась бы вместе с ними до самого конца. Больше всего она боялась бы остаться в живых одна.

Не то чтобы она была зациклена на том, чтобы выжить.

В тот день она пришла домой, переоделась в чистое, затем тайком от матери вышла за ворота и вернулась в спортивную школу. Уже смеркалось. Вход в зал оказался закрытым, к тому же, вокруг не было ни души, и она пошла в сторону Управления провинции. Коридор отдела по работе с обращениями граждан тоже оказался пустым, если не считать пару трупов, которых она и Сончжу приводили в порядок. Видно, ополченцы не смогли их увезли, и трупы продолжали гнить здесь, распространяя ужасное зловоние.

Она перешла во флигель главного здания Управления, и там в вестибюле увидела людей. Студентка, старше ее, та, что замещала повара в столовой, произнесла:

– Все женщины собрались на втором этаже.

Когда она вслед за девушкой поднялась на второй этаж и вошла в комнату в конце коридора, там шло горячее обсуждение.

– Я думаю, мы тоже должны получить оружие. Надо бороться вместе, важно, чтобы вооруженных людей стало хоть на одного больше.

– Разве кто-то кого-то принуждает взять оружие? Оружие должен получить тот, кто твердо решил идти до конца.

В конце стола она увидела Сончжу, которая сидела, подпирая щеку рукой. Она села рядом, и Сончжу мельком ей улыбнулась. Она, как всегда, хранила молчание, но в конце обсуждения невозмутимо заявила, что поддерживает тех, кто решил получить оружие.

Было уже около одиннадцати, когда в дверь постучали и вошел Чинсу. Обычно она видела его с рацией, но сейчас он был еще и с оружием на плече, и от этого смотрелся непривычно.

– Прошу остаться только троих. Нам нужны три человека, которые до утра будут ездить по улицам с микрофоном и обращаться к гражданам. Остальные могут расходиться по домам.

После этих слов вперед вышли три девушки, недавно заявившие о желании получить оружие.

– Мы тоже хотим до конца быть вместе с вами, – сказала студентка, которая привела Ынсук с первого этажа, – ведь мы для этого и пришли сюда.

Как Чинсу удалось убедить девушек уйти, она уже точно не могла вспомнить. Наверное, не хотела помнить, потому и забыла. В памяти остались какие-то смутные слова о чести, о том, что по репутации бойцов гражданского ополчения будет нанесен удар, если они оставят женщин в этом здании и им придется умереть вместе с мужчинами. Однако Ынсук сомневалась, что эти аргументы могли убедить ее в правильности такого решения. «Если придется умереть, умру», – думала она, но в то же время умирать ей не хотелось. «Наверное, мои чувства притупились из-за того, что пришлось увидеть так много мертвых тел». От этой мысли ей стало еще страшнее. Открытый рот, на животе дырка от пули, вываливающиеся полупрозрачные кишки – она не хотела умереть так.

Сончжу, одна из трех девушек, решивших остаться, получила карабин для самообороны. Прослушав короткую инструкцию, она неловко повесила оружие на плечо и, не оглянувшись, не попрощавшись, спустилась на первый этаж вслед за двумя студентками. Чинсу сказал этим девушкам:

– Сделайте так, чтобы люди вышли из своих домов. Чтобы сразу с заходом солнца перед Управлением провинции собралась огромная толпа. Нам надо продержаться только до утра, во что бы то ни стало надо продержаться.

Остальные девушки покинули здание около часа ночи. Чинсу вместе с другим студентом проводили их до переулка, где стоит католический собор Намдон. Они остановились у начала переулка, освещенного тусклыми фонарями.

– Здесь вы должны разойтись. Идите в любой дом, вам надо спрятаться.

Если у нее и была душа, то в те минуты она разлетелась на части. Когда Чинсу – в мокрой от пота рубашке, с карабином за плечом – на прощание улыбнулся девушкам. Когда она, как заледенелая, смотрела им вслед, идущим назад по темной улице. Нет, пожалуй, душа ее надломилась раньше, до того, как все девушки покинули здание Управления провинции. Она сломалась, когда Ынсук увидела тебя, Тонхо. В голубом спортивном костюме, поверх которого накинута куртка, какую надевают на занятиях по военному делу. На щуплых, какие и должны быть у ребенка, плечах – оружие. Ты стоял и слушал инструктора, кивая головой. Увидев тебя, она поразилась и вскрикнула:

– Тонхо, почему ты не пошел домой?!

Она протиснулась к молодому инструктору, который объяснял собравшимся, как надо стрелять из оружия.

– Этот мальчик учится в школе среднего уровня. Его надо отправить домой.

На лице инструктора появилось удивление.

– Он сказал, что второклассник старшей школы, и я думал, так оно и есть… Мы только что отправили домой всех учеников до первого класса старшей школы, и он не ушел.

Она понизила голос и возмутилась:

– Это безобразие! Вы только посмотрите на его лицо! Ну какой же он ученик старшей школы?

Фигура Чинсу бесследно исчезла в темноте, и девушки стали расходиться. Студентка, замещавшая повара, спросила ее:

– У тебя есть знакомые в этом районе?

Она помотала головой, и студентка предложила:

– Пойдем со мной в больницу при университете Чоннам, там лежит моя двоюродная сестра.

В вестибюле больницы не светилась ни одна лампочка, вход оказался закрытым. Стучать им пришлось долго, пока, наконец, не появился охранник с фонарем в руке. За ним следом шла и старшая медсестра. Держались они очень напряженно. Наверное, думали, что явились военные. В коридоре и на запасной лестнице также было темно. В сопровождении охранника, освещавшего путь фонариком, они пришли в шестиместную палату, где лежала сестра девушки. За больной, перенесшей операцию, ухаживала ее мать, тетя студентки.

Увидев племянницу, она схватила ее за руку и зашептала:

– Что же это делается, а? Говорят, военные идут в город. И всех раненых, говорят, перестреляют.

Ынсук села под окном, прислонившись к стене. Мужчина, очевидно, родственник больной женщины, лежащей на кровати у окна, сказал:

– Не садитесь здесь, это опасно.

Его лицо скрывала темнота.

– Я слышал, в тот день, когда военные отступали, сюда долетали пули. На одежде, что сушилась у окна, остались пробитые дырки. А стоял бы там человек, что бы с ним сталось?

Она пересела подальше от окна.

В палате лежала больная в тяжелом состоянии, поэтому через каждые двадцать минут появлялась медсестра с фонариком. Когда луч фонарика, как прожектор, прорезал темноту палаты, он выхватывал застывшие от страха лица больных и их опекунов.

– Что же делать? Неужели правду говорят, что военные и в эту больницу нагрянут? Уж если они хотят расстрелять тут всех, то, может, лучше с восходом солнца быстро выписаться? Всего сутки прошли, как твоя сестра пришла в себя после операции, а если швы разойдутся, что будем делать?

Когда мать больной шепотом спрашивала студентку, та еле слышно отвечала:

– И я не знаю, тетушка.

Сколько времени прошло? Услышав издалека тонкий голосок, она повернулась к окну. Женский голос, усиленный микрофоном, постепенно приближался. Это была не Сончжу.

– Дорогие граждане, выходите из домов, собирайтесь у здания Управления провинции. Сейчас правительственные войска входят в центр города.

Ынсук почувствовала, как молчание, похожее на огромный шар, раздувается и заполняет всю палату. Грузовик проезжал по дороге мимо больницы, и голос стал звучать громче и отчетливее.

– Мы будем сражаться до конца. Выходите из домов, давайте бороться вместе!

Прошло не больше десяти минут, как вдалеке стихли призывы к гражданам и тишину разбили громкие шаги военных. Она впервые слышала такие звуки. Стук армейских ботинок нескольких тысяч солдат, идущих в ногу твердым маршем. Тарахтение бронемашины, от которого, казалось, тротуары пойдут трещинами, а стены домов обрушатся. Она уткнулась лицом в колени. С какой-то кровати раздался умоляющий голос девочки:

– Мама, закрой окно.

– Я закрыла.

– Закрой плотнее.

– Говорю же тебе, доченька, я плотно закрыла.

Наконец этот ужасный шум стих, и снова раздались призывы через микрофон. Эти голоса, пробивавшиеся через тишину центра города, через тишину микрорайонов, едва доносились до них: «Граждане, выходите, пожалуйста, выходите сейчас! Правительственные войска входят в центр города!».

Когда со стороны Управления провинции раздались первые выстрелы, она не спала. И уши не затыкала, и не закрывала глаза. И головой не мотала, и даже не застонала. Только тебя вспоминала, Тонхо. Она хотела увести тебя оттуда, но ты проворно сбежал от нее вверх по лестнице. С испуганным лицом, словно только бегство могло спасти тебя. «Подожди, Тонхо! Мы должны уйти вместе сейчас!». Ты стояла на втором этаже, наклонившись, рискованно держась за поручни, и дрожала. Когда ваши глаза встретились в последний раз, твои веки трепетали, потому что ты хотел жить, потому что тебе было страшно.

Шестая пощечина

– Как он думает пройти цензуру? – пробормотал директор издательства, рассматривая пригласительный билет, только что переданный ему девушкой из труппы, возглавляемой главным режиссером Со.

Казалось, он говорит сам с собой, но вопрос был адресован ей.

– Неужели с самого начала перепишет сценарий? До спектакля осталось меньше двух недель… А репетировать когда же?

По плану, утвержденному с режиссером, сборник пьес должен был выйти в свет на этой неделе, а на следующей должна была появиться рецензия на книгу в ежедневных газетах. Такой план позволил бы труппе сделать масштабную рекламу спектаклю. А в дни представлений помощник Юн должен был продавать новую книгу у входа в театр. Однако из-за цензуры планы издательства провалились, что, в свою очередь, должно было привести и к провалу театральной постановки. Однако по каким-то соображениям главного режиссера Со, пригласительные билеты распространили, как и было намечено ранее.

Двери офиса с шумом распахнулись. Вошел Юн, прижимая к себе коробку с книгами. Стекла его очков запотели от теплого воздуха.

– Кто-нибудь, пожалуйста, снимите с меня очки.

Она подбежала и сняла с Юна очки. Тот тяжело вздохнул и опустил книги рядом со столом для гостей. Она разрезала упаковку канцелярским ножом, раскрыла коробку и достала две книги. Одну из них она отнесла директору, а вторую начала листать сама. В этой книге вместо переводчика, объявленного в розыск, автором значился родственник директора издательства, эмигрировавший в Соединенные Штаты. Отдавая книгу на проверку, все в издательстве беспокоились за ее судьбу, однако цензура убрала из нее всего два абзаца, и без каких-либо проблем ее отправили в типографию.

Она постелила на столе газетные листы в два слоя и помогла Юну выложить все экземпляры из коробки. В каждый конверт с логотипом издательства она вложила по книге и пресс-релизу – получилась ровная стопка заказных писем для завтрашней утренней рассылки в офисы средств массовой информации.

– Книгу хорошо сделали, – сказал ей директор, не глядя на нее.

Неловко кашлянув, он повторил уже более официальным тоном:

– Книгу очень хорошо сделали. На сегодня можете закончить свои дела и уйти домой пораньше.

Директор снял свои очки для чтения и поднялся с места. Надевая пальто, он не смог попасть правой рукой в рукав и оказался в затруднительном положении. Артрит его плечевого сустава с наступлением зимы обострился. Она оставила свою работу, подошла к нему и помогла надеть пальто.

– Спасибо, мисс Ким.

Она увидела его добрые глаза, как будто чем-то испуганные, и шею, слишком рано покрывшуюся глубокими морщинами. Вдруг она задумалась о причине, заставляющей этого робкого слабого человека сохранять дружеские чувства к автору, который находился под пристальным вниманием компетентных органов. Что заставляло его упорно издавать книги, которые контролировались этими же органами?

Юн покинул офис вскоре после директора, и она осталась одна.

Желания уйти домой пораньше у нее не было. Она села за стол и положила перед собой только что изданную книгу. Ей захотелось вспомнить лицо переводчика, но почему-то его черты в памяти не сохранились. Она погладила синяк на правой щеке и не почувствовала боли. Надавила на него, и под кончиками пальцев ощутила лишь слабое покалывание, которое вряд ли можно было назвать болью.

Новое издание оказалось переводом публицистического произведения, главной темой которого была психология толпы. Автор, родом из Великобритании, большинство примеров приводил из новейшей истории Европы. Французская революция, Испанская гражданская война, Вторая мировая война. Главу о студенческом движении 1968 года, из-за которой могла возникнуть опасность попасть под контроль цензуры, переводчик заранее исключил из содержания. Обещая в будущем переиздать полный текст, автор написал в предисловии:

До сих пор еще неясно, что является решающим фактором, управляющим нравственностью толпы. Интересно, что уровень нравственности отдельного человека отличается от переживаний морально-этического характера индивидуумов, образующих толпу. Одна толпа не может устоять перед соблазном мародёрства, убийства и насилия, в то время как другая толпа может отличаться высоким уровнем храбрости и альтруизма, которого отдельному индивидууму не достичь. Это не означает, что толпа второго типа состоит из особо благородных индивидуумов – скорее, благородство, заложенное в природе человека, может порождаться общей силой толпы. Аналогичным образом в толпах первого типа низменные наклонности усиливаются не особым варварством отдельных типов, а тем, что варварство, присущее человеку изначально, в толпе проявляется сильнее.

Следующий абзац из-за цензуры полностью не вошел в книгу.

Тогда оставшийся вопрос для нас звучит так: что же такое человек? Что мы должны делать для того, чтобы человек оставался именно человеком, а не кем-то еще?

Она помнила предложения, замазанные черной линией. Помнила мясистый подбородок переводчика, его темно-синюю поношенную куртку, нездоровый цвет лица. Помнила длинные темноватые ногти на руках, часто трогавших стакан с водой. Но вспомнить черты его лица ей так и не удалось. Она закрыла книгу и стала ждать, когда за окном сгустятся сумерки. Она не верила в человека. И не доверяла чувствам, выраженным на чьем-то лице, чужой правде, гладко сплетенному предложению. Знала только, что дальше ей следует жить в постоянных сомнениях, задаваясь холодными вопросами.

В то утро из фонтана не струилась вода. К трупам, сваленным перед оградой здания Управления провинции, вооруженные солдаты волокли за ноги новые тела. Спины и затылки трупов бились о землю и обдирались. Несколько солдат расстелили большой кусок брезента и, взявшись за четыре угла, за один раз приволокли больше дюжины трупов, собранных во внутреннем дворе Управления.

Она шла, издалека косясь на это зрелище, пока подбежавшие к ней трое солдат не навели на ее грудь оружие.

– Откуда идете?

– Навещала больную тетю и сейчас возвращаюсь домой.

Она ответила спокойно, только верхняя губа слегка дрожала.

По их приказу она повернула назад от площади. Когда Ынсук дошла до рынка Тэин, колонна из нескольких огромных бронемашин с грохотом проехала через проспект. «Это они демонстрируют всем, что все кончилось, – внезапно подумала она. – что они поубивали всех неугодных».

Район, где она жила, находился рядом с университетским городком. Сейчас здесь было пустынно, словно всех выкосила эпидемия. Она подошла к своему дому, нажала на кнопку звонка. Тут же выскочил отец, словно ждавший за воротами, быстро впустил ее и запер дверь. Спрятав дочь на чердаке, он передвинул платяной шкаф и закрыл им дверь, чтобы никто не заметил входа в укрытие.

После полудня раздались шаги военных. Было слышно, как открылись раздвижные двери и кого-то выволокли, что-то сломалось, кто-то умолял:

– Нет, нет, наш сын не ходил на демонстрации, а к оружию вообще никогда даже не прикасался!

Они позвонили и к ним. Отец ответил так громко, что, казалось, во дворе все задребезжало:

– Дочь в нашей семье – ученица старшей школы, сыновья еще в средней школе учатся, кто из них может ходить на демонстрации?

Вечером следующего дня она спустилась с чердака. Мать сказала, что уборочные машины Управления провинции отвезли трупы на общественное кладбище. Туда свезли не только трупы, брошенные у фонтана, но и все гробы и неопознанные тела из спортивной школы.

Открылись государственные учреждения, школы. Снова начали работать магазины, все эти дни стоявшие с опущенными металлическими жалюзи. Продолжал действовать комендантский час, и после семи вечера передвижение по городу было запрещено. Но и до установленного ограничения времени военные могли остановить кого угодно и проверить документы. Тех, кто вышел из дома без удостоверения личности, арестовывали и забирали в отделение полиции.

Занятия в школах продлились до первой декады августа, чтобы ученики наверстали пропущенные уроки. До самого начала каникул она каждый день звонила из телефонной будки рядом с остановкой в Управление провинции, в отдел по работе с обращениями граждан.

– Я считаю недопустимым, что из фонтана льется вода. Пожалуйста, перекройте воду.

Трубка становилась липкой от пота, выступающего на ладони.

– Да-да, мы посоветуемся.

Сотрудницы отдела терпеливо обслуживали обратившуюся к ним гражданку. Единственный раз ей ответил зрелый женский голос:

– Перестаньте звонить, пожалуйста. Ведь вы школьница, судя по голосу? Что мы можем сделать с фонтаном, из которого льется вода? Забудьте об этом и лучше думайте об учебе.

В темноте, сгущавшейся за окном, вдруг замелькали белые проблески.

Надо было вставать, но она все сидела без движения. Снег, похожий на рис, только что истолченный в муку, казался легким и пушистым. «Но он не может быть прекрасным», – подумала она. Сегодня тот день, когда она должна забыть шестую пощечину, однако щека уже зажила, и боли почти нет. Поэтому завтра уже не придется думать о седьмой пощечине. День, когда седьмая пощечина будет забыта, не наступит.

Снежные хлопья

Картина на сцене меняется, и после затемнения постепенно становится светло. Посреди сцены стоит очень худая высокая женщина за тридцать. На ней белая юбка из грубой ткани. Она молча поворачивает голову и смотрит на левый край сцены – там появляется стройный мужчина в черном, несущий на согнутой спине скелет. Медленно, словно паря над сценой, он переставляет босые ноги в направлении к центру.

Женщина снова молча поворачивает голову, теперь уже в правую сторону. Оттуда другой мужчина начинает свой путь к центру сцены. Он плотный, маленького роста, на нем черное одеяние. Так же как и первый мужчина, на согнутой спине он несет скелет. Медленно, плавно, как в замедленной съемке, два человека движутся навстречу. В центре, не столкнувшись, они расходятся каждый в свою сторону, словно не заметив друг друга.

В зрительном зале нет свободных мест. То ли потому, что сегодня первый день представления, то ли по другой причине. По виду людей, сидящих в первых рядах, можно сказать, что большинство из них принадлежит артистической или журналистской среде.

Вместе с директором издательства они нашли свои места, но, прежде чем сесть, Ынсук оглянулась. Она заметила четырех мужчин, по ее предположению – сыщиков в штатском, сидящих поодаль друг от друга. «Что собирается показать в своем спектакле главный режиссер Со? Поднимутся ли со своих мест вот эти мужчины, если из уст главных героев вырвутся фразы, уничтоженные цензурой? Заберутся ли они на сцену, набросятся ли на артистов?», – подумала она. Как набросились тогда, в студенческой столовой. Как заехали стулом по голове молодому человеку, мирно доедающему рис с карри. Как семь раз подряд били ее по щеке, да так, что шея выворачивалась назад. А что будет с постановщиками спектакля, внимательно наблюдающими за действием из осветительной комнатки? Арестуют ли режиссера Со или он будет объявлен в розыск? Тогда снова увидеть его будет сложно».

Двигаясь медленно, как во сне, мужчины исчезают, а женщина начинает говорить. Нет, это только кажется, что она говорит. Она лишь беззвучно шевелит губами. То, что произносится беззвучно, Ынсук может легко прочитать по губам. Потому что текст, написанный рукой режиссера Со, она сама перепечатывала, редактировала и корректировала.

После твоей смерти не провели похоронного обряда,

Моя жизнь стала похоронным обрядом.

Женщина на сцене поворачивается спиной к зрителям. В этот момент на длинный проход в центре зрительного зала падает луч света. В конце прохода стоит крепкий мужчина. На нем рваная, вся в заплатах, траурная одежда из конопляной ткани. Тяжело дыша, он идет к сцене. В отличие от отрешенных лиц мужчин, только что безучастно прошедших через сцену, его лицо искажено страданием. Его руки с силой устремляются вверх. Его губы открываются и закрываются, как у рыбы, выброшенной на берег. В той части, где голос должен был звучать громче, раздается стон. Ынсук читает и его движения губ.

Ох, возвращайся.

О-ох, я зову тебя по имени, возвращайся сейчас же.

Позже уже нельзя. Возвращайся сейчас.

В начале действия над рядами кресел пронеслось растерянное шушуканье, но теперь сосредоточенные зрители в тревожной тишине пристально следят за губами актеров. Луч света, освещавший проход, гаснет. Женщина на сцене поворачивается лицом к зрителям. По-прежнему молча она спокойно следит за мужчиной, который идет к сцене и взывает к духу умершего. Ее губы начинают шевелиться.

После твоей смерти не провели похоронного обряда,

Мои глаза, видевшие тебя, стали вместилищем святого.

Мои уши, слышавшие твой голос, стали вместилищем святого.

Мои легкие, вдыхавшие твое дыхание, стали вместилищем святого.

Женщина нечеловечески кричит в пустоту, словно скрипят качели. Она точно видит страшный сон, но глаза ее остаются открыты. В это время мужчина в конопляной одежде поднимается на сцену. Опуская поднятые руки, он проходит рядом с женщиной, едва не касаясь ее плеча.

Весенние цветы, ивы, капли дождя и хлопья снега стали вместилищем святого.

Утро каждого дня, вечер каждого дня стали вместилищем святого.

Слепящий свет прожектора снова высвечивает проход между рядами. Не успевает она отвести глаза от передних рядов, как вдруг в проходе оказывается мальчик лет десяти-одиннадцати. В белом спортивном костюме с короткими рукавами, в серых кроссовках, он стоит и ежится от холода, прижимая к груди маленький череп. Мальчик начинает движение к сцене, и тут из темноты в конце прохода вереницей появляются артисты с согнутыми на девяносто градусов спинами. Они следуют за ним, как стадо четвероногих животных. Около дюжины мужчин и женщин шествуют, причудливо распустив черные волосы. Они без устали открывают и закрывают рты, растягивают и сжимают губы, стонут и встряхивают головой. При каждом усилении стона мальчик оглядывается и резко останавливается. Так процессия обгоняет его и первой добирается до лестницы на сцену.

Губы Ынсук, которая наблюдает за этим действом, повернув голову назад, невольно начинают шевелиться. Словно подражая артистам, она беззвучно зовет:

– Тонхо!

Молодой человек, замыкающий вереницу, поворачивает свое согнутое тело и отнимает череп у мальчика. Переходя из одних вытянутых рук в другие, череп, наконец, оказывается во главе шеренги в руках старухи с согнутой буквой ㄱ, «киёк», спиной. Старуха – с длинными, наполовину седыми распущенными волосами – прижимает череп с груди и поднимается на сцену. Стоящие посреди сцены женщина в белом и мужчина в траурной одежде по очереди уступают ей дорогу.

Теперь единственной движущейся фигурой оказывается старуха. Ее шаги настолько медленны и тихи, что кашель одного из зрителей врывается в тишину как шум из далекого внешнего мира. И в этот миг мальчик приходит в движение. За считаные секунды он вбегает на сцену и прижимается к согнутой спине старухи. Как младенец, привязанный к спине матери, как дух.

– …Тонхо.

Ынсук прикусывает нижнюю губу. Смотрит на одновременно спускающиеся с потолка разноцветные траурные полотнища со словами скорби и благодарности, которые традиционно пишутся в память об умерших. Актеры, стоявшие вереницей, как стадо, разом выпрямляются. Старуха останавливается. Прилипший к ее спине мальчик поворачивается лицом к зрительному залу. Чтобы не видеть его лица, Ынсук закрывает глаза.

После твоей смерти не провели похоронного обряда,

И моя жизнь стала похоронным обрядом.

После того, как тебя завернули в кусок брезента

И увезли на мусороуборочной машине.

После этого из фонтана бьют непростительные струи сверкающей воды,

Где-то горит огонь вместилища святого.

Среди весенних цветов, среди снежинок.

Среди вечеров, приходящих каждый день.

Пламя свечи, что ты воткнул в пустую бутылку.

Не вытирая слезы, похожие на горячий гной, Ынсук шире раскрывает глаза. И смотрит в лицо мальчика, чьи губы беззвучно шевелятся.

Глава 4

Железо и кровь

Это была обычная шариковая ручка, черная ручка компании Monami. Они вставляли ее между указательным и безымянным пальцами, чтобы получалась «плетенка», и затем скручивали их.

Конечно, на левой руке. Поскольку правой мы должны были писать отчет о своих злодеяниях.

Да, вот так и скручивали, надавливая. И в эту сторону тоже, вот так.

Сначала можно было терпеть. Но это происходило каждый день, и ручку втыкали в одно и то же место, поэтому рана становилась глубже. Кровь и сукровица текли, смешавшись в одну струйку. Скоро на этом месте проступила белая кость, поэтому к ране приложили ватку, смоченную в спирте.

В нашей камере сидели около девяноста мужчин, и больше половины прижимали ватку к тому же месту, что и я. Разговаривать нам запрещалось. Заметив ватку, вставленную между пальцев товарища по несчастью, мы пару секунд обменивались взглядами и тут же отводили глаза.

Если уже обнажилась кость, то это место больше трогать не будут, – думал я. Но ошибался. Зная, как сделать еще больнее, они убрали ватку, еще глубже воткнули ручку в рану и стали давить на нее.

* * *

Пять камер в форме раскрытого веера, огражденные железными решетками. В центре – вооруженные охранники, надзиравшие за нами. Когда нас впервые затолкали в камеру, никто не раскрыл и рта. Даже ученики старшей школы не спрашивали, куда мы попали. Друг другу в лицо не смотрели, все молчали. Требовалось время, чтобы осмыслить пережитое на рассвете. Это отчаянное молчание, длившееся около часа, было последним проявлением чувства собственного достоинства, которое человек мог сохранить в этом месте.

* * *

Черные ручки Monami, неизменно лежавшие наготове в комнате для допросов, куда приводили меня, были первым этапом в череде пыток. Казалось, они с самого начала четко давали понять, что твое тело тебе не принадлежит. Что теперь в этой жизни тебе запрещено делать хоть что-то по собственной воле, а разрешена только боль, сводящая с ума, такая ужасная боль, что ты не в состоянии удержать в себе испражнения.

Первый этап заканчивался, и они спокойно переходили к вопросам. Какой бы ответ ни прозвучал, в лицо летел приклад ружья. Инстинктивно прикрывая голову руками, я пятился к стене. Если я падал, они топтали мою спину и поясницу. Когда казалось, дыхание сейчас оборвется и я переворачивался, их ноги в армейских ботинках ломали кости голени.

* * *

Возвращение из комнаты допросов в камеру не означало, что ты можешь отдохнуть. Все должны сидеть по-турецки, держать прямо спину и смотреть только вперед на прутья решетки. Один младший сержант сказал, что сигаретой выжжет глаз тому, кто поведет хотя бы зрачком, и в назидание другим на самом деле потушил сигарету о глаз мужчины средних лет. Ученика старшей школы, без всякого умысла поднявшего руку и потрогавшего свое лицо, они избивали и топтали до тех пор, пока несчастный не потерял сознание и не обмяк.

Почти сотня человек сидела вплотную друг к другу в тесном пространстве, и со всех тел ручьями струился пот. Что там на шее – стекает ли пот, ползет ли насекомое – нельзя было отличить, нельзя было проверить. От такой потери влаги горло раздирала жажда, но пить можно было только три раза в день, во время еды. Помню такую нестерпимую жажду, что возникало животное желание пить собственную мочу из ладони. Помню страх от того, что вдруг можешь провалиться в сон, страх от того, что они в любой момент могут подойти и потушить горящую сигарету о твое веко.

А еще помню голод. Голод, на белесых присосках прочно прилепившийся к впавшим глазницам, лбу, макушке, затылку. Помню, когда в бреду мне казалось, что этот голод-присоска высосал всю душу и, раздуваясь как шар с белой пеной, вот-вот лопнет внутри меня.

* * *

Еда, которую нам подавали на подносе с ячейками, всегда была одинаковой: горсть вареного риса, половина миски супа, немного кимчхи. Эту порцию мы делили на двоих. Когда в паре со мной оказался Ким Чинсу, я, находившийся в состоянии бездушного скота, почувствовал облегчение. Потому что напарник вряд ли мог съесть много. Потому что его лицо было очень бледным, а вокруг глаз – темные круги, как у больного человека. Потому что в лихорадочном блеске его безжизненных глаз уже не было никаких желаний.

Месяц назад я услышал сообщение о смерти Ким Чинсу, и первое, что возникло в памяти, были его глаза. Он вылавливал в жидком супе ростки сои, как вдруг неожиданно посмотрел на мое лицо. И эти спокойные глаза уперлись в меня, напряженного от страха, что он съест все ростки, уперлись прямо в мои глаза, которые с ненавистью следили за его шевелящимися губами. Это были холодные и отрешенные глаза существа, превратившегося в такого же зверя, что и я.

* * *

Я не знаю.

Не знаю, почему Ким Чинсу умер, а я, напарник, деливший с ним еду, до сих пор живу.

Может, Ким Чинсу страдал больше, чем я?

Нет, и я достаточно страдал.

Может, Ким Чинсу не мог уснуть, спал меньше, чем я?

Нет, и я не могу спать. Ни одну ночь не спал глубоким сном. Пока дышу, наверное, так и будет продолжаться. После нашего первого разговора, профессор, когда вы позвонили и спросили о Ким Чинсу, я много думал. И после вашего второго звонка, когда мы договорились встретиться здесь, я тоже думал. Я думал каждый божий день, без исключения, все думал и думал: почему он умер, а я все живу?

* * *

Профессор, вы же сказали по телефону, что случай Ким Чинсу не единственный. Сказали также, что среди нас к самоубийству было склонно много людей.

В таком случае, выходит, что вы хотите мне помочь? Однако разве научная работа, которую вы собираетесь писать, задумана не ради вас самого?

Мне не понятны слова о том, что вы психологически анатомируете смерть Ким Чинсу. Вы можете восстановить весь процесс его ухода с помощью записи моих слов на диктофон? Возможно, в том, что пережил он и что пережил я, есть много общего, но этот опыт никоим образом нельзя назвать одинаковым. Как можно анатомировать его смерть, если вы не слышали от него самого все, что он испытал в одиночку?

* * *

Я знаю, что даже среди нас Ким Чинсу подвергали особенно изощренным пыткам. Наверное, потому что в его внешности было что-то женственное.

Нет, в то время не говорили. Я об этом услышал лет десять спустя.

Они заставили его выложить член на стол и угрожали хлестать по нему деревянной линейкой. Рассказывали, что они оголили нижнюю часть его тела, связали сзади руки и бросили на газон рядом с тюрьмой, лицом вниз. Рассказывали, три часа, пока он лежал там, крупные муравьи кусали то, что между ног. Я слышал, после освобождения ему почти каждую ночь снились ужасы, связанные с насекомыми.

* * *

Раньше мы не были знакомы. Так, встречались мимоходом, виделись только в коридорах здания Управления провинции. Ким Чинсу в том, 1980-м году, поступил на первый курс университета, на щеках у него еще рос пушок. Его необыкновенно густые ресницы контрастировали с белокожим лицом. При каждом взгляде на него появлялось ощущение, что он очень быстро ходит. Возможно, так казалось из-за его длинных рук и ног, тонкой талии. Он помогал раненым, организовал учет тел погибших, добывал гробы, государственные флаги для проведения похорон… В общем, насколько я знаю, он занимался такими делами.

По правде, мне и в голову не могло прийти, что этот товарищ останется с нами в последнюю ночь. Я считал его одним из тех студентов, которые предлагают собрать оружие и до прихода правительственных войск покинуть Управление провинции. Одним из тех, кто говорит, что жертвы не нужны, что ни один человек не должен погибнуть. Даже увидев его вечером в Управлении, все еще сомневался. Думал, он ускользнет до полуночи.

Наша команда из двенадцати человек, включая Ким Чинсу и меня, собралась на втором этаже в малом зале для заседаний. Решив, что собрались первый и последний раз, мы представились друг другу. Каждый коротко написал завещание, указал имя, адрес и, чтобы его можно было легко найти, положил в нагрудный карман рубашки. Правда, тогда мы не осознавали, что совсем скоро нас застанут врасплох. И только когда по рации стали поступать сообщения, что правительственные войска занимают центр города, мы напряглись, занервничали.

Было около полуночи, когда Ким Чинсу вызвали в коридор. Громкий голос командира гражданского ополчения, приказывающего вывести женщин из здания и проводить их до жилых кварталов, доносился и до нас. По моему предположению, наш командир выбрал именно Ким Чинсу и поручил ему это дело в надежде, что слабый и хрупкий на вид юноша не вернется назад. Помню, я подумал тогда, глядя на Ким Чинсу, с напряженным лицом выходящего из комнаты с оружием на плече: «Да, иди и не возвращайся».

Однако, вопреки моему ожиданию, не прошло и получаса, как он вернулся. Но теперь его лицо было другим, абсолютно расслабленным. Должно быть, уже не в силах справляться с навалившейся дремотой, он с почти закрытыми глазами приставил ружье к стене, подошел окну, где стоял диван из искусственной кожи, лег на бок и уснул. Я потряс его, пытаясь разбудить, но в ответ раздались слова, похожие на стон:

– Извините, я только немного посплю.

И вот что странно: глядя на него, и другие, словно вдруг из них вышла вся энергия, тоже прислонились к стене. Сначала один, затем второй начали клевать носами. И я, почувствовав себя одиноким, сел у дивана, где лежал Ким Чинсу, и сжался в комок. Как это можно объяснить? В это время, когда нельзя было не то что дремать, – когда у нас все нервы должны были быть напряжены до предела, когда требовалось собраться, призвав всю силу воли, – в это самое время мы впали в дурманящий сон, забыв обо всем на свете.

Я проснулся, услышав, как осторожно открылась, а затем тихо закрылась дверь. Мальчик маленького роста – не старше ученика средней школы, с ясным лицом и коротким ежиком волос, похожим на очищенный каштан, – в какой-то момент оказался рядом, сел и прислонился к дивану.

– Ты кто? – спросил я глухим голосом – Ты кто? Откуда пришел?

Плотно смыкая веки, мальчик ответил:

– Очень хочется спать. Я только немножко посплю здесь, вместе с вами.

Услышав этот голос, Ким Чинсу, спавший, казалось, мертвым сном, вздрогнул и открыл глаза.

– Почему ты здесь? – спросил он взволнованно, схватив мальчика за руку. – Я же велел тебе идти домой! Ты же ответил, что уйдешь! Почему не ушел?

Голос Ким Чинсу становился все громче.

– Вообще, что ты собираешься здесь делать?

– Я умею стрелять, – сказал мальчик, запинаясь, – …не сердитесь на меня, пожалуйста.

От этой словесной перепалки вокруг раздались шорохи, люди проснулись. Не отпуская руку мальчика, Ким Чинсу сказал:

– В подходящий момент ты должен сдаться. Понял? Повторяю: ты должен сдаться. Подними руки и выходи. Они не должны убить ребенка, выходящего с поднятыми руками.

* * *

В том году мне исполнилось двадцать два года, я отслужил в армии и восстановился в университете. Мне, студенту, который поставил себе цель в жизни – после получения диплома учить детей в начальной школе, на собрании в малом зале заседаний поручили руководить группой вооруженных людей. Это говорит о том, что оставшиеся в Управлении провинции в ту ночь представляли собой просто толпу необразованных молодых людей.

Большинство в нашей группе составляли несовершеннолетние. Среди них оказался даже один ученик вечерней школы, который не мог поверить, что если зарядить оружие и нажать на спусковой крючок, то пуля и правда вылетит, поэтому он вышел во внутренний двор, выстрелил в небо и вернулся назад. Именно эти подростки нарушили приказ руководства об отправке домой всех, кто младше девятнадцати лет. Их стремление бороться было очень упорным, поэтому на то, чтобы убедить этих семнадцатилетних уйти домой, требовалось много времени и усилий.

План действий, полученный мной от командира гражданского ополчения, нельзя было даже назвать реальной тактикой. Предположительное время подхода правительственных войск к Управлению было два часа ночи, и с часу тридцати мы находились в коридоре. Каждый взрослый занял позицию – окно. Несовершеннолетним велели лежать между окнами наготове, и, если в человека рядом попадет пуля, он должен был его заменить. Какие приказы получили другие группы, насколько те планы были реалистичными, я не знаю. С самого начала командир сказал, что наша цель – выстоять. Только до того часа, как рассветет. Только до того, как тысячи граждан соберутся на площади перед фонтаном.

Наверное, сейчас это звучит глупо, но тогда половина из нас поверила ему. Мы думали: «Конечно, мы можем умереть, но ведь можем и выжить. Наверное, мы проиграем, но ведь можем и выстоять, кто знает?». Не только я, но и большинство из группы, особенно те, кто был моложе, надеялись на лучший исход. Мы не знали о том, что накануне состоялась встреча иностранных журналистов с представителем главы штаба гражданского ополчения. Оказывается, он сказал, что мы, несомненно, потерпим поражение. Что, несомненно, умрем и что не боимся смерти. Если честно, у меня таких беспристрастных убеждений не было.

О том, что думал об этом Ким Чинсу, я не мог знать. Уйдя с женщинами из здания, он все равно вернулся назад, даже предполагая, что может быть убит. Почему он вернулся? Думал ли он как я, что может умереть, но может и выжить? Или какой-то оптимизм оставался в нем и он надеялся, что удастся продержаться до утра, и тогда всю жизнь можно будет без стыда смотреть людям в глаза?

* * *

Я не мог не знать, что у военных было подавляющее преимущество. Только вот что интересно: и на меня давило нечто мощное, сопоставимое с их силой.

Совесть.

Да, совесть.

Это самое страшное, что есть на свете.

В тот день, когда я вместе с сотнями тысяч демонстрантов стоял перед дулами оружий, когда в первом ряду колонны катили тележку с телами убитых юношей, я удивился, неожиданно обнаружив внутри себя нечто чистое. Я помню эти ощущения: ощущение, что во мне нет больше страха, ощущение, что я готов умереть прямо сейчас, сию минуту, яркое ощущение, что кровь сотен тысяч людей сливается в огромный кровеносный сосуд. Я чувствовал пульс наполненного высоким смыслом самого огромного и грандиозного на свете сердца, которое билось, питаемое этим кровеносным сосудом. Я отчаянно ощущал, что стал частичкой этого сердца.

Было около часа пополудни, когда военные открыли огонь в такт государственному гимну, который раздавался из громкоговорителя, установленного перед Управлением провинции. Я находился в средних рядах демонстрантов и, когда услышал выстрелы, тут же бросился бежать. Самое огромное и грандиозное на свете сердце раскололось на мелкие кусочки, и эти кусочки рассыпались во все стороны. Выстрелы раздавались не только на площади. На каждом высотном здании были распределены снайперы. Я все бежал, а вокруг то слева, то справа, то спереди на землю бессильно валились люди. Остановился я только тогда, когда понял, что площадь осталась далеко позади. Казалось, легкие разорвутся от бешеного дыхания. Все лицо было мокрое от пота и слез. Я уселся на ступеньке перед входом в магазин, жалюзи которого были опущены.

Посреди улицы собрались несколько мужчин, более крепких, чем я, и было слышно, как кто-то предлагает пойти в Центр подготовки резервных войск и захватить оружие. «Если ничего не делать, мы все умрем. Они всех нас перебьют. В нашем районе десантники даже к кому-то в дома вломились. Я от страха спал с кухонным ножом под подушкой. Это же смешно, у них же ружья. Они средь бела дня вот так запросто несколько сотен людей уложили наповал!»

Я сидел на этой ступеньке и размышлял до тех пор, пока на грузовике не подъехал один из этих мужчин. В голове крутились вопросы: смогу ли я взять в руки оружие? Смогу ли нажать на спусковой крючок и выстрелить в живого человека? Возникали и другие мысли, например, о том, что военные, имеющие несколько тысяч оружий, могут убить несколько сот тысяч людей, или о том, как люди падают, когда пуля пробивает их тело, а затем эти теплые тела становятся холодными.

Когда грузовик, на который я взобрался вместе с другими людьми, вернулся в центр города, уже наступила глубокая ночь. Мы дважды поворачивали не в ту сторону, и, когда, наконец, прибыли в Центр подготовки резервных войск, выяснилось, что все до единой винтовки уже разобрали до нас. Я не знаю, сколько людей отдали свои жизни, пока велись уличные перестрелки. Все, что помню, – это утро следующего дня, бесконечные очереди желающих сдать кровь при входе в больницу; врачи и медсестры в испачканных кровью белых халатах, быстро идущие с носилками по улице, похожей на развалины; женщины, протягивающие нам, сидящим в грузовике, воду, клубнику и «кулачки» – рис, завернутый в сушеные листы морской капусты. Помню государственный гимн и песню «Ариран», что мы вместе пели, надрывая горло. Между этими мгновениями, когда казалось, что все люди чудесным образом вылезли из собственной скорлупы и касаются друг друга нежной кожей, я ощутил, что самое огромное и грандиозное на свете сердце, которое раскололось и кровоточило, это сердце снова стало целым и начало пульсировать. Именно такое чувство полностью захватило меня. Знаете ли вы, профессор, насколько сильным бывает ощущение, что ты стал абсолютно чистым, добрым, праведным существом? Знаете, как великолепно это мгновение, когда чувствуешь, как в твоем лбу сияет ослепительной чистоты драгоценный камень, называемый совестью?

Наверное, и подростки, оставшиеся в Управлении, испытывали такие же чувства. Наверное, они даже были готовы обменять драгоценность своей совести на смерть. Однако сейчас сложно об этом судить. Что могли эти дети знать о смерти, чтобы сделать такой выбор? Они сидели, скорчившись, с оружием под окном и говорили, что проголодались, спрашивали, можно ли быстро сбегать в малый зал заседаний, взять там бисквитное печенье и сладкую газировку «Фанту».

Когда сообщили, что в течение десяти минут правительственные войска подойдут к зданию Управления провинции, Ким Чинсу приставил свое оружие к стене, встал и сказал:

– Мы будем держаться до конца и умрем, но нельзя допустить, чтобы погибли дети, находящиеся с нами.

Он говорил не как вчерашний школьник, а как зрелый мужчина 30–40 лет.

– Вам надо сдаться. Если вам кажется, что мы все умрем, бросайте оружие и немедленно сдавайтесь. Ищите любой способ выжить.

* * *

О том, что было дальше, я не хочу говорить. Сейчас никто уже не может заставить меня вспоминать это, и у вас такого права тоже нет.

Нет, никто из нас не стрелял.

Никто никого не убил.

Даже видя, как из темноты по лестнице поднимаются солдаты, как они подходят к нам, никто из нашего отряда не нажал на спусковой крючок. Никто не смог выпустить пулю, зная, что она убьет человека. Мы были детьми, получившими оружие, но не умевшими стрелять.

* * *

Спустя время мы узнали, что в тот день военным раздали патронов на восемьсот тысяч выстрелов. Тогда население города составляло четыреста тысяч человек. Раздали столько патронов, что ими можно было убить всех горожан, всадив в тело каждого по две пули. Я верю, что существовал приказ так и поступать в случае возникновения каких-то неожиданностей. Как сказал представитель студентов, если бы мы сложили наши ружья в холле здания и все отошли, они, возможно, направили бы свои стволы на безоружных людей. Каждый раз, вспоминая, как в ту ночь, в темноте, по лестнице буквально потоком лилась кровь, я думаю о том, что это была не только их собственная смерть, а смерть вместо кого-то еще. Они взяли на себя смерти многих тысяч людей, кровь многих тысяч человек.

Глядя лишь краем глаза на истекающих кровью людей, с которыми только что разговаривал, смотрел им в глаза, не в состоянии разобрать, кто уже умер, а кто остался жив, я лег в коридоре и уткнулся лицом в пол. Почувствовал, как они что-то пишут маркером на моей спине. «Вооруженный экстремист». Что именно они написали, я узнал от товарищей в тюремной камере Военной академии, куда свезли всех арестованных.

* * *

Людей, во время ареста оказавшихся без оружия, причислили к простым сообщникам и по очереди выпустили до начала июня, а в тюрьме остались только так называемые «вооруженные экстремисты». Именно тогда начались различного вида пытки. Выбирались такие изощренные способы, чтобы жертва страдала сильнее, чем при обычном избиении, но при этом чтобы сами палачи физически не напрягались. Кроме известных пыток водой и электричеством, существовали особые, такие как «воткнуть заколку для волос» – когда руки связывают за спиной и между запястьями и поясницей вставляют деревянный штырь, или «зажарить курицу целиком» – когда жертву подвешивают к потолку и избивают.

Тогда в их планы не входило выяснение реальной картины произошедших событий. В подготовленном ими сценарии нам заранее была назначена определенная роль, и все, что от нас требовалось – давать ложное признание в своих действиях, и тогда наши имена оказывались в списке врагов.

Я по-прежнему делил поднос с горсткой еды с Ким Чинсу. Мы сосредоточенно работали ложкой молча, оставив позади все, что пришлось испытать несколько часов назад в комнате для допросов, сдерживаясь, чтобы, как звери, не наброситься друг на друга из-за одной рисинки или кусочка кимчхи. И вдруг кто-то не выдержал, отодвинул поднос и заорал:

– Я терпел сколько мог! Если ты все сожрешь, что мне-то делать, а?

Между двух людей, смотрящих друг на друга волками, протиснулся человек и, заикаясь, сказал:

– Не-не надо так.

Я удивился, потому что эти слова произнес всегда молчаливый, тихий, подавленный юноша.

– М-мы, ведь мы… были го-готовы у-умереть.

В этот миг я встретился с опустошенными глазами Ким Чинсу. И понял. Понял, чего они добивались. Понял, что именно они хотели сказать, моря нас голодом и подвергая пыткам. Мы объясним, насколько наивными вы были, когда размахивали национальным флагом, когда пели государственный гимн. Мы докажем, что теперь вы – похожие на диких зверей грязные вонючие тела, гниющие от ран, что вы просто куски мяса.

* * *

Этого юношу звали Ёнчжэ. С того дня Ким Чинсу иногда разговаривал с ним. После еды, когда стража утрачивала бдительность минут на десять, он украдкой шептал ему: Ёнчжэ, ты не голоден? Ким Ёнчжэ, где родина твоего первого предка? И я тоже из рода Кимхэ. Какая ветвь рода? Не говори со мной на «Вы», ведь ты сказал, тебе пятнадцать? Я всего на четыре года старше тебя. Тебе кажется, что я намного старше? Ну ладно, тогда обращайся вежливо. А лучше зови меня дядей. В любом случае, по родственным связям ты мне доводишься племянником.

Сидя рядом и слушая разговор этих людей, я узнал, что Ёнчжэ окончил только начальную школу и уже третий год обучался мастерству работы по дереву в столярной мастерской дяди по материнской линии. Вслед за сыном дяди, двоюродным братом, старше Ёнчжэ на два года, он вступил в гражданское ополчение. Однако в последнюю ночь брат погиб в Христианской ассоциации молодых людей, а его самого арестовали. Бо-больше всего хо-хочу по-поесть би-бисквита, со-со сладкой га-газировкой. Он не плакал, даже когда рассказывал, как погиб двоюродный брат, но, отвечая на вопрос, чего бы он хотел поесть, стал тереть глаза кулаком. Я молча смотрел на его левую руку, которой он не трогал глаза, на крепко сжатые пальцы, на ватку, вставленную между ними.

* * *

Я думал и снова думал.

Потому что хотел понять.

Как бы то ни было, я должен был осознать все, что пережил.

Водянистая сукровица и липкий гной, вонючая слюна, кровь, слезы и сопли, следы мочи и кала на нижнем белье. Все это без исключения у меня было. Нет, именно это все как раз и было мной. Я был куском мяса, гниющим во всем этом.

Я и сейчас с трудом выношу лето. Когда капля за каплей пот стекает по груди и спине, словно по тебе ползет гусеница, я чувствую, как воспоминания о тех мгновениях, когда я был лишь куском мяса, всплывают в памяти в нетронутом временем виде. Я глубоко вздыхаю. Стискиваю зубы и вздыхаю еще глубже.

* * *

Когда четырехугольный деревянный брусок вставляется между плечевым суставом и поясницей, а твое тело скручивают, тогда – «ради всего святого, хватит, я был неправ», ты задыхаешься, стон, вдох, крик, выдох, крик; когда в ногти на руках и ногах втыкается шило, тогда – вдох, крик, выдох, крик, стон, «ради всего святого, хватит, я был неправ», снова крик, «ради всего святого, о, небо, прямо сейчас, дай исчезнуть моему телу, прямо сейчас сотри мое тело с лица земли»…

* * *

Пока с лета до осени мы писали отчеты о содеянном, на территории Военной академии построили маленькое одноэтажное блочное здание, в котором разместился военный суд. Построили его для того, чтобы никуда нас не перевозить и судить на месте. Открылся этот суд через десять дней после сдачи нами последнего отчета, в третью неделю октября, когда неожиданно резко похолодало. Эти десять дней впервые за время нашего заточения прошли без пыток. Раны по всему телу понемногу стали заживать, покрылись корочкой.

Помню, что суд рассматривал дела пять дней, заседая дважды в сутки. За один раз в здание конвоировали около тридцати человек, и всем им оглашали приговор. Подсудимых было слишком много, поэтому в зале мы располагались на местах, предназначенных для посетителей, занимая скамьи до самого последнего ряда. И в каждом ряду между нами сидели несколько десятков вооруженных охранников.

– Всем склонить головы!

По команде младшего сержанта я опустил голову.

– Опустить еще ниже! Сейчас прибудет господин судья. Если только пикните, тут же будете застрелены на месте, понятно? Вы должны закрыть рот и сидеть с низко опущенной головой. Говорить в свою защиту не более одной минуты, понятно?

Они ходили между скамьями, держа наготове заряженные ружья, и били прикладом по голове того, чья поза казалась им неподобающей. За стенами суда в траве трещали кузнечики. В то утро я впервые надел выданную мне чистую тюремную робу голубого цвета, пахнущую стиральным порошком, и глубоко задумался о таком выражении, как «мгновенная смерть от пули». Я затаил дыхание, словно на самом деле жду скорой смерти. Тогда я подумал, что смерть – кто знает? – может быть такой же свежей, как и новая тюремная роба. Если можно назвать жизнью прошедшее лето, если можно назвать жизнью тело, покрытое кровью, гноем и потом, если можно назвать жизнью секунды, которые, как бы ты ни стонал, застыли на месте, если можно назвать жизнью те мгновения, когда ты, голодный, жевал прокисшие ростки сои, выловленные из жидкого супа, если это все-таки можно назвать жизнью, то смерть похожа на взмах чистой кисти, за один раз стирающей все эти унижения. Вот о чем я подумал.

– Суд идет!

Вслед за словами секретаря впереди открылась дверь, и в зал по очереди вошли три военных служителя закона. В этот момент я, сидевший с низко опущенной головой, вдруг услышал какой-то странный звук. Он раздавался откуда-то из первых рядов. Приподняв немного голову, я стал осторожно присматриваться. Кто-то приглушенно, словно рыдая, пел государственный гимн. Когда я понял, что это был маленький Ёнчжэ, хор уже подхватил песню и было неважно, кто вступил раньше, кто позже. Словно ведомый внутренней силой, и я запел вслед за товарищами. Пока мы, сидевшие с опущенными головами, бывшие кровью, потом и гноем, тихо пели гимн, они почему-то не останавливали нас. Не кричали, не били по головам прикладами, не ставили нас к стене и не стреляли, как угрожали. После самого последнего слова гимна в холодном помещении, где проходило упрощенное заседание суда, над каждым рядом и между ними повисла опасная тишина, прерываемая лишь стрекотанием кузнечиков в траве.

* * *

Меня приговорили к девяти, Ким Чинсу – к семи годам лишения свободы. Однако эти сроки оказались бессмысленными, потому что до Рождества следующего года военное руководство по специальной амнистии выпустило из тюрем всех нас, даже приговоренных к смертной казни и к пожизненному заключению. Это само по себе означало, что все обвинения признаны абсурдными.

Я снова встретил Ким Чинсу спустя два года после выхода из тюрьмы, и было это в конце декабря. Я возвращался домой на рассвете после ночной пьянки, устроенной по случаю встречи со школьным товарищем, и, проходя мимо какой-то дешевой столовой у дороги, где продают суп от похмелья, увидел в окне одиноко сидящего молодого человека. Я остановился, потому что его поза и серьезный вид – как у ученика за домашним заданием – была мне знакома. Только вместо учебника он уставился в тарелку и крепко сжимал в руке ложку. Взгляд опустошенных глаз в обрамлении длинных густых ресниц был устремлен в тарелку с супом из кровяной колбасы, словно на дне находился ключ к разгадке ребуса, который, как ни старайся, нельзя разгадать.

Я вошел в столовую, уселся перед Ким Чинсу, и он безразлично и холодно взглянул на меня через стол. Еще не совсем протрезвевший, я молча улыбнулся. И с великодушием, которое ненадолго позволило мне опьянение, ждал. Ждал, пока на его лице не появилась смутная и недоверчивая улыбка, как у только что проснувшегося человека. Пока мы расспрашивали, кто как поживает, перескакивая с одной темы на другую, наши взгляды, как прозрачные щупальца, потихоньку потянулись друг к другу, нашарили на лице товарища тень, в которой были спрятаны истинные чувства и следы страданий. Их не скрыть ни беседой, ни напускным смехом. Мы оба не смогли вернуться в университет и, отдавая долг семье, зарабатывали на жизнь как могли. Ким Чинсу помогал мужу старшей сестры продавать электротовары в небольшом магазине, а я работал в ресторане корейской кухни, который держала семья дяди, старшего брата моего отца, но недавно ушел оттуда. Я сказал, что собираюсь отдохнуть до конца года, а с января думаю податься в таксомоторную компанию. Сказал, что хочу накопить денег и когда-нибудь начать зарабатывать частным извозом, и Ким Чинсу равнодушно ответил:

– И мне муж сестры посоветовал получить лицензию на вождение большегрузных машин. Все равно в обычную фирму не возьмут. А как вы получили водительские права? Я в последние дни изучаю вопросы к экзаменам, но только голова болит. По правде, из-за сильной боли не запоминаю правила. Иногда даже рассчитать покупателей в магазине бывает трудно. Когда складываешь или вычитаешь большие цифры, болит голова.

Я сказал, что из-за головной боли тоже часто пью обезболивающие таблетки, и он все так же равнодушно спросил:

– А спите вы хорошо? Я не могу уснуть, поэтому сегодня один выпил две бутылки сочжу и сейчас пытаюсь избавиться от похмелья. Сестре не нравится, когда я пью дома, поэтому я здесь. А сестра… Она не сердится на меня. Только все плачет. А я не хочу смотреть на ее слезы, поэтому еще сильнее тянет выпить. Может, махнем еще по одной?

Он безучастно посмотрел на меня.

– Давай.

Мы пили вместе до тех пор, пока за окном не появились люди в меховых пальто с поднятыми воротниками, быстрым шагом идущие на работу. Мы снова и снова разливали в стеклянные стаканчики эту прозрачную и горькую жидкость, которая не помогала забыться. Время от времени память отключалась, а затем вырубилась окончательно. Я не могу вспомнить, как мы с ним расстались, как мне удалось добраться до дома. Помню только ощущение от моих промокших модных брюк, на которые пролилась холодная водка из опрокинутой по вине Ким Чинсу бутылки, помню его вид, когда он как попало вытирал их рукавом свитера, и, наконец, помню лишь короткие секунды, когда я, уже не в силах держать голову, уронил лоб на стол.

* * *

После этого мы изредка встречались и пили водку. Мы оба провалили экзамен на получение лицензии, побывали в автомобильной аварии, набрали долгов, получили раны или заработали болезни. Каждый встретил по милой добросердечной женщине и какое-то время верил, что все страдания закончились, но своими же руками мы сами все разрушили. Словно глядя в зеркало на свое искривленное лицо, мы десять лет наблюдали друг за другом, смотрели, как оба идем одинаковыми путями, как снова остаемся в одиночестве. Каждый день бессонница и кошмарные сны, каждый день обезболивающие таблетки и снотворные – мы больше уже не были молодыми. Больше никто уже не беспокоился за нас, никто не плакал из-за нас. Даже мы сами себя презирали. В наших телах была комната допросов. Была шариковая ручка Monami черного цвета. Была обнажившаяся белая кость на пальце. Были знакомые звуки рыданий, настоятельных просьб и мольбы о пощаде. Как-то раз Ким Чинсу сказал мне:

– Были люди, которых я хотел убить во что бы то ни стало.

Его черные и глубокие глаза, еще не опьяневшие до конца, пристально смотрели на меня.

– У меня были мысли когда-нибудь, когда я буду умирать, обязательно забрать с собой этих людей.

Я молча налил водки в его стаканчик.

– Но сейчас у меня нет даже таких мыслей. Я устал.

Он снова обратился ко мне, назвав старшим братом. Глядя в стаканчик с прозрачной жидкостью, не поднимая головы, словно разговаривает со мной, сидящим на дне этого стаканчика, он сказал:

– Ведь мы взялись за оружие, так?

Я не кивнул, не ответил ему.

– Думали, оружие защитит нас.

Он едва улыбнулся стаканчику, словно уже привык задавать вопросы и сам на них отвечать.

– Однако мы не смогли даже выстрелить.

* * *

Одним сентябрьским вечером прошлого года я возвращался домой из таксомоторного парка после ночной смены. И неожиданно увидел его. Весь тот день моросил осенний дождь, и я шел под зонтом. Повернув за угол в темный переулок, я увидел поджидавшего меня Ким Чинсу в черной непромокаемой куртке, с капюшоном на голове. Помню, я так испугался и такая странная злость напала на меня, что захотелось размахнуться и ударить его по бледному, как у привидения, лицу. Или, скорее, хотелось прямо руками стереть это выражение с его лица.

Нет, в этом выражении не было враждебности.

Конечно, он выглядел измученным, но в этом не было ничего особенного. Все последние десять лет он почти всегда выглядел измученным. Изменилось выражение его лица, оно было не таким, как раньше. Что-то необъяснимо холодное, но не потерянность, не грусть и не досада, а что-то другое с трепетом сквозило под его длинными ресницами. Первым делом я привел его, не проронившего по дороге ни слова, в свою комнату.

– Что случилось? – спросил я, переодеваясь.

Он снял и бросил к своим ногам куртку и, оказавшись в тонкой футболке с короткими рукавами, сел на пол, скрестив ноги, и выпрямил спину. В этой позе десять лет назад нас заставляли сидеть в тюремной камере Военной академии, поэтому я снова почувствовал странную злость. Он смотрел на меня, сидя в той же позе, какую десять лет назад я видел перед собой каждый день. Те же самые изогнутые линии его тела, и тот же запах пота, и мрачное лицо, на котором смешались смирение, готовность повиноваться и опустошенность, все вместе вызывающие отвращение.

– Сегодня от тебя не пахнет водкой. И сколько тебе пришлось ждать? Под дождем.

– Вчера был суд.

Наконец Ким Чинсу заговорил, и я переспросил, не сразу поняв, о чем речь:

– Суд?

– Помнишь Ким Ёнчжэ? С кем мы были вместе в одной камере.

Я опустился на пол, глядя прямо на Чинсу. Словно подражая ему, некоторое время сидел, выпрямившись, но затем расслабился и прислонился к холодной стене.

– Я о мальчике, который оказался моим племянником по первому предку нашего рода.

– Да, помню.

Почему-то не хотелось дальше слушать о нем.

– В этот раз его отправили в психиатрическую больницу. Наверное, оттуда он уже никогда не выйдет.

Я встал и направился к холодильнику. Вынул бутылки сочжу, поставил на поднос, достал два стаканчика. Взялся за горлышко бутылки, чтобы открыть крышку, и почувствовал на ладони холодную влагу, собравшуюся на стеклянной поверхности.

– Сказали, он чуть не убил человека.

Разложил по тарелочкам жареные анчоусы и сою. Вдруг появилась мысль заморозить сочжу. Интересно, с каким настроением можно будет разгрызать кубики алкогольного льда?

– Из закусок ничего другого нет.

Не обращая внимания на меня, поставившего поднос у его ног, он стал говорить быстрее.

– Адвокат, назначенный ему государством, сказал, что Ёнчжэ за десять прошедших лет шесть раз резал себе вены на руках. Каждую ночь засыпал, выпив снотворное, разведенное в водке.

Я налил сочжу Ким Чинсу. Я думал выпить с ним по одному стаканчику, расстелить постель, лечь и попытаться уснуть. Я собирался сказать Ким Чинсу, чтобы он пил один, сколько сможет, а когда дождь прекратится, пусть отправляется домой. Меня не интересовало, как часто он встречался с Ёнчжэ, как тот жил все это время. Даже если он будет говорить, я не хотел ничего слышать.

Близилось время рассвета, но дождь все продолжал идти, за окном было темно, как вечером. В конце концов, я расстелил постель, лег и, не выказывая какого-либо недовольства, сказал:

– Ты тоже поспал бы немного. Кажется, совсем не смыкал глаз.

Он наполнил свой стаканчик и залпом выпил. Посмотрел, как я накрылся одеялом и повернулся к нему спиной. Он принялся медленно говорить что-то бессвязное в мою сторону, и рядом с моим ухом еще долго раздавалось его бормотание.

* * *

Выходит, мой дорогой старший брат, то, что называют душой, ничего из себя не представляет?

Или, может, это что-то наподобие стекла?

Стекло прозрачное и легко бьется. Такова его природа. Поэтому со стеклянным предметом нужно обращаться бережно. Ведь если на нем появится трещина или он разобьется, то все, пользоваться им нельзя, надо выбросить.

Раньше у нас было что-то хрупкое, как стекло, но оно не разбивалось. Мы верили, что оно прочное и прозрачное, поэтому даже не проверяли – стекло это или нет. И вот мы разбились, и тем самым показали, что у нас была душа. Доказали, что у нас есть душа, которая бьется, как стекло.

* * *

Это была последняя встреча с живым Ким Чинсу.

Сообщение о его смерти я услышал зимой того года. Я не знаю, как он жил эти три месяца. Однажды он позвонил мне в контору, но я не смог ответить, был занят, а когда освободился и перезвонил, он не взял трубку.

В ту осень необычно часто шли дожди, и стоило им прекратиться, всегда резко падала температура. Когда на рассвете, закончив работу, я возвращался домой и поворачивал за угол в переулок, шаги замедлялись сами по себе. И сейчас, когда его уже нет на этом свете, происходит то же самое. Поворачивая за угол того дома, особенно в дождь, я вспоминаю Ким Чинсу в черной куртке с капюшоном, стоящего в темноте, как привидение.

Его похороны прошли скромно. У его близких родственников были такие же, как у него, большие глаза и длинные ресницы. В них мелькал тот же блеск, что и в его опустошенных глазах, не позволяющий узнать, что скрывается внутри. Его старшая сестра, судя по ее лицу – очень красивая в молодости, без всякого выражения взяла мою руку и отпустила. Мне сказали, что не хватает людей, готовых нести гроб, поэтому я вызвался помочь, дошел вместе со всеми до крематория, посмотрел, как гроб входит в печь, а затем сразу ушел. Помню, что до центра не было никакого транспорта, поэтому мне пришлось около получаса идти пешком до перекрестка, где ходили автобусы.

* * *

Что касается предсмертной записки, то я ее не видел. Вместе с ней действительно находилась эта фотография?

О ней он ни разу не заговаривал со мной.

Даже если сказать, что мы были близки, то неизвестно, насколько близки. Мы поддерживали друг друга, но в то же время нам всегда хотелось размахнуться и ударить другого по лицу. Хотелось стереть из памяти. Хотелось навсегда избавиться.

Я должен объяснить, что это за фотография?

С чего начать, как я должен объяснить?

На ней запечатлены мертвые люди, их расстреляли, пол весь в крови. Наверное, это снял кто-то из иностранных журналистов, сумевших проникнуть во двор здания Управления провинции. Корейских репортеров туда бы не пустили.

Да, очевидно, что Ким Чинсу вырезал снимок из фотоальбома. Ведь тогда распространяли много разного рода фотоальбомов, вы должны помнить.

Вы считаете, я сейчас должен найти причину, заставившую его хранить эту фотографию до самого конца, и ответить, почему она находилась рядом с предсмертной запиской?

Я должен рассказать вам, профессор, об этих убитых детях, что лежат, как будто перед смертью их выстроили в ряд?

По какому праву вы требуете это от меня?

* * *

На востоке уже поднялось солнце, когда по приказу военных нас, лежавших лицом вниз в коридоре второго этажа, вывели во двор Управления провинции. Когда к нам подошел офицер, мы, выстроившись в шеренгу, стояли на коленях со связанными за спиной руками. Он был в возбужденном состоянии. Ногой в армейском ботинке он давил на спину каждого из нас так, чтобы мы утыкались головой в землю, и сыпал бранными словами.

– Твою мать! Да я побывал на Вьетнамской войне, чтоб вы знали, сучье отродье! Этих вьетконговцев, что я прикончил собственными руками, наберется больше тридцати штук, чтоб вы знали, грязные красноперые щенки!

Ким Чинсу находился рядом со мной. Когда нога офицера уперлась ему в спину, он лбом наткнулся на острый гравий, потекла струйка крови.

И в этот момент пятеро мальчиков с поднятыми руками стали спускаться со второго этажа. Это были четыре старшеклассника и тот мальчик из средней школы, споривший у дивана с Ким Чинсу. Я приказал им спрятаться в шкафах в малом зале заседаний, когда солдаты правительственных войск начали беспорядочно стрелять из пулеметов и разрывы снарядов ярко, как днем, освещали все вокруг. Выстрелы прекратились, и эти мальчишки, бросив оружие, пошли вниз сдаваться, как велели старшие товарищи.

– Ты только посмотри на них, на это сучье отродье! – громко воскликнул все еще возбужденный офицер, топча спину Ким Чинсу. – Твою мать, красноперые сволочи! Надумали сдаться! Не хотите подыхать?

По-прежнему держа ногу на спине Ким Чинсу, он направил свою автоматическую винтовку на детей и, ни секунды не колеблясь, открыл огонь. Я невольно поднял голову и посмотрел на его лицо.

– Твою мать! Ну прям как в кино! – сказал он, повернувшись к своим подчиненным, демонстрируя ровный ряд зубов.

Теперь вам понятно, профессор? Понятно, почему на фотографии эти дети лежат ровно в ряд? Это не потому, что их так положили. Они шли так. Шли, подняв руки, соблюдая строй, как мы велели.

* * *

Какие-то воспоминания остаются в памяти незаживающей раной. Время проходит, но эти воспоминания не тускнеют, а наоборот – только они и остаются, а все остальные постепенно стираются. Мир тускнеет, как сгорают один за другим цветные электрические лампочки. Я знаю, что я не безопасный для общества человек.

А теперь я хочу спросить вас, профессор.

Скажите, является ли человек по сути своей жестоким существом? Это правда, что мы опираемся на общий опыт человечества, который весь пронизан жестокостью? Если жить в заблуждении, думая, что тебя считают достойным человеком, можем ли мы когда-нибудь превратиться в ничего не значащее существо, в червяка, в животное, в кусок гнилого мяса? Потерять жизнь, подвергаться оскорблениям, испытывать унижения – разве в этом заключено главное предназначение человека, доказанное ходом истории?

Однажды мне довелось случайно встретиться с военным, который служил в десантных войсках и был направлен в Пусан, когда там случилось восстание. Услышав историю моей жизни, он откровенно поведал мне свою. Так вот, от него я узнал, что в то время был приказ свыше как можно более жестко подавлять протестные выступления граждан. Тем солдатам, кто действовал особенно жестоко, командование выплатило несколько сотен тысяч вон в качестве премии. Об этом ему рассказал один из сослуживцев. «В чем проблема? Дают деньги и велят бить, так почему не бить?»

Слышал я и об одном корейском взводе, направленном на войну во Вьетнам. Они загнали в сельский клуб женщин, детей, стариков и всех сожгли заживо. После таких действий на войне кто-то из них получил награды, а кто-то, помня о своих «подвигах», пришел убивать нас. Словно в их генах запечатлелся один и тот же код, они с одинаковой жестокостью орудовали на острове Чечжудо, в Квандоне, в Нанджине, в Боснии, во всем Новом Свете.

Я не забыл, что все люди, с кем я встречаюсь каждый день – человеческие существа. И вы, профессор, слушающий меня сейчас, тоже человек. И я тоже человек.

Каждый день я внимательно смотрю на шрамы на своей руке. Присматриваюсь к тому месту, где когда-то проглядывала кость, где рана каждый день выделяла липкий гной, становилась глубже и продолжала гнить. Каждый раз, случайно наткнувшись взглядом на обычную черную ручку Monami, я жду, затаив дыхание. Жду, когда время смоет меня, как грязь. Жду, когда память о грязной смерти, давящая на меня и днем и ночью, полностью отпустит меня, встретившего настоящую смерть.

Я сейчас борюсь. Каждый день борюсь с самим собой. Борюсь со своим стыдом; он еще сохранился, он до сих пор еще существует. Борюсь с данностью, что я человек. Борюсь с мыслью о том, что только смерть является единственным способом, отрывающим тебя от этой данности и дающим тебе свободу. Профессор, и какой же ответ вы можете мне дать, если вы такое же человеческое существо, что и я?

Глава 5

Зрачок ночи

Она сказала, что луна – это зрачок ночи.

Ты услышала об этом в шестнадцать лет. Весенним воскресным вечером. Сонхи, собравшая девушек в своей комнатке-пристройке на плоской крыше дома, закрыла собрание ячейки Союза рабочих, и они все вышли на воздух. Девушки постелили газеты и, усевшись кружком, стали есть персики, срезая с них шершавую кожуру. Девятнадцатилетняя Сонхи, организатор группы, любила читать стихи. Посмотрев на луну, она сказала: «И в самом деле похоже, да? Поэт написал, что луна – это зрачок ночи». Ты была младшей в группе, и почему-то слова поэта испугали тебя. Этот холодный и белый, как кусок льда, зрачок висел посреди темного неба и молча взирал на вас свысока. «Как-то страшно мне стало от такой луны, онни», – призналась ты Сонхи, которую называла «онни» как старшую сестру. Все дружно рассмеялись. «Надо же! Впервые вижу такую трусиху, как ты! – сказал кто-то и вложил тебе в рот кусок персика – Ну как можно бояться луны?»

19:00

Ты достаешь сигареты, закуриваешь, после первой затяжки медленно поворачиваешь затвердевшую шею и расслабляешься.

Здесь, на втором этаже, в офисе площадью более шестидесяти метров, ты сейчас одна. Окна все закрыты. Ты сидишь перед компьютером, терпя жару и влажную духоту августовского вечера. Только что уничтожив два письма-спама, ты не торопишься открывать папку с новыми письмами.

Твои волосы коротко острижены. На тебе джинсы и синие кроссовки, а рукава рубашки длинны настолько, что позволяют закрыть локти. Сверху на спине, где рубашка промокла от пота, светло-серая ткань кажется чернильного цвета. В общем, фигура у тебя субтильная, ключицы худые, шея тонкая, и, несмотря на универсальную одежду, ты производишь впечатление хрупкой женщины.

Капля пота, увлажнившая волосы за ухом, скатывается по худому подбородку и падает на воротник рубашки. Пальцами, сжатыми в кулак, ты вытираешь пот, выступивший в ложбинке над верхней губой, и открываешь письмо. Ты дважды медленно перечитываешь его содержание. Двигая мышкой, закрываешь окно интернета и выключаешь компьютер. До тех пор, пока голубой монитор не становится темным, ты снова и снова вдыхаешь и выдыхаешь сигаретный дым.

Положив выкуренную наполовину сигарету в пепельницу, ты встаешь. Просовываешь в карман джинсов липкий от пота кулак. Вдыхая горячий воздух, направляешься к плотно закрытым окнам. Замедляешь шаги, идешь все медленнее, расстояние до окон как будто увеличивается. Ты сделала лишь несколько движений, но все тело становится мокрым. Капельки пота блестят и на голове, между короткими волосами.

Ты останавливаешься перед окном. Прислоняешься лбом к стеклу, в глубине которого смутно отражается только твое лицо. Ощущение прохлады и влажности. Под окном темный безлюдный переулок, молочно-белые фонари. Ты отрываешь лоб от стекла. Бросаешь взгляд на часы, висящие на противоположной стене, и, словно сомневаясь в их точности, смотришь на свое запястье.

19:30

Я лежала и слушала эти звуки.

Я проснулась из-за них, но открыть глаза не хватило смелости, поэтому с закрытыми глазами прислушивалась к тому, что происходит в темноте.

Звук шагов раздается тихо, еще тише.

Легкое звучание пары ног, повторяющих одно и то же движение, словно ребенок разучивает шаг медленного танца.

Почувствовала боль, как будто кто-то давит на солнечное сплетение.

Я не могла знать, то ли от ужаса, то ли от радости возникла эта боль.

Наконец я поднялась с постели.

И пошла туда, где раздавалось это звучание, и остановилась перед дверью.

В темноте на дверном кольце белело мокрое полотенце, оставленное мной для увлажнения воздуха в комнате.

Звучание раздавалось оттуда.

Капли воды, одна за другой падая на линолеум, образовали лужу.

19:40

На твоем столе лежит портативный диктофон и три маленькие пустые аудиокассеты с белыми бирками на каждой. Не отрывая от них глаз, ты сидишь с мокрым от пота лицом и дышишь глубоко, ровно, словно пытаешься заснуть с открытыми глазами.

Первый раз Юн позвонил тебе десять лет назад, весной, когда ты только начала работать в новой для тебя организации, которая занималась правами рабочих. Найдя тебя по корпоративному телефону, он сказал, что получил твой номер от Сонхи. Ты слушала, как он объясняет причину своего звонка, называет тему своей научной работы, упоминает выражение «гражданское ополчение», взятое им в качестве основного объекта исследования в так называемой «психологической анатомии». Ты слушала и молчала.

– Я подумаю и позвоню вам.

Спустя час ты позвонила ему и отказалась от интервью, на что Юн ответил, что понимает тебя.

Диссертацию, полученную от него ровно через год, ты не стала читать.

Спустя десять лет Юн позвонил снова и сказал, что очень хочет встретиться с тобой, и на твое предложение просто поговорить по телефону, осторожно спросил:

– Вы прочитали диссертацию, которую я отправил вам?

– Нет, – спокойно ответила ты.

Немного обескураженный, он, тем не менее, сумел сохранить ровную интонацию и продолжил разговор. Говорил он о том, что проследил за жизнью тех десяти участников гражданского ополчения, у которых он брал интервью, когда работал над диссертацией, и узнал, что двое из них покончили жизнь самоубийством, и сейчас их осталось восемь. Из них семь человек согласились дать интервью второй раз, и он собирается переиздать свою диссертацию десятилетней давности, дополнив заключительную часть новой главой с записями этих бесед.

– Вы слушаете меня? – спросил он, закончив говорить.

– Да, слушаю.

Как всегда, разговаривая по телефону, ты по привычке держала перед собой блокнот, и сейчас выводила на листе знаки, похожие на цифры 10, 2, 8, 7, прозвучавшие в беседе.

– В тот период в заключении побывало несколько женщин, но найти очевидцев трудно. Есть свидетельства, но очень краткие. Все показания, связанные со страданиями, вырезаны… Я вас очень прошу. Пожалуйста, согласитесь стать восьмым свидетелем в этой книге.

В этот раз ты не сказала, что тебе нужно подумать.

– Извините. Я не могу дать вам интервью, – ответила ты без всяких эмоций.

Но через несколько дней в офис пришла посылка от Юна с портативным диктофоном и кассетами. Ты до конца прочитала вложенное письмо, написанное небрежным, далеким от правил каллиграфии почерком. «Если вам неудобно встретиться со мной, не могли бы вы записать свои свидетельские показания на кассету и отправить мне?» Внизу к письму была прикреплена скрепкой визитная карточка.

Ты запечатала конверт, как будто не читала письма, и положила в свой шкаф. Затем достала оттуда диссертацию Юна, очень давно лежащую на одном месте, и до обеденного перерыва внимательно читала. Перечитала два раза записи интервью, помещенные в приложении. Офис, который оставили все коллеги, ушедшие обедать, наполнился тишиной. Словно желая от самой себя скрыть тот факт, что диссертация прочитана, ты до возвращения сотрудников положила ее на прежнее место и закрыла шкаф на ключ.

20:00

Странно, да?

Это были всего лишь звуки капающей воды, а тебе они запомнились как звуки шагов человека, на самом деле пришедшего к тебе.

Эти шаги, о которых в ту зимнюю ночь ты думала с болью в солнечном сплетении, звучали наяву, а лужа на полу под мокрым полотенцем, кажется, приснилась тебе.

20:10

Ты вставляешь кассету в диктофон. «Ваше имя останется анонимным. Имена людей или названия мест, которые могут навести на мысль о ком-то или о чем-то, тоже будут обозначены инициалами. Удобство записи на диктофон не только в том, что можно не видеть лица собеседника, но и в том, что в любое время можно стереть уже сказанное, если оно не понравилось, и наговорить заново». Так Юн написал в письме.

Но ты не нажимаешь на кнопку «Запись». Ты осторожно проводишь пальцами по гладким пластмассовым углам диктофона, как будто хочешь проверить, нет ли на них царапин.

20:30

По иронии судьбы твоя основная работа в этом офисе тоже связана с записью.

Ты расшифровываешь записи неформальных заседаний и форумов, отбираешь фотографии с этих мероприятий, классифицируешь и складываешь их в специальную комнату для хранения. Если мероприятие важное, то после записи на видеокамеру, ты создаешь три-четыре варианта фильма – количество зависит от того, насколько информация может быть полезна для будущих проектов. Эта работа кропотливая, но она не столь заметна, чтобы все могли оценить твой труд.

Кроме того, ты должна сама составлять план мероприятий и много времени тратить на его осуществление. Конечно, по сравнению с коллегами ты загружена сверх нормы, но для тебя, привыкшей к работе допоздна и по выходным, это не является большой проблемой. Вместо ежемесячного заработка ты получаешь деньги за сделанную работу, и прожить на эту сумму иногда бывает трудно, но на прежнем месте условия были намного хуже.

Десять лет ты работала в системе, имевшей дело с опасными материалами, медленно убивающими человека. Радиоактивные элементы с длинным периодом полураспада. Пищевые добавки – уже запрещенные, но еще применяющиеся, или те, что в будущем должны быть запрещены. Вызывающие рак и лейкемию токсичные вещества в промышленности, пестициды и химические удобрения в сельском хозяйстве. Проекты гражданского строительства, разрушающие экосистему.

Очевидно, мир, представленный в аудиокассетах Юна, совсем другой.

Твое воображение рисует лицо Юна, которого ты никогда не видела. А вот его офис, широкий стол, на нем кассеты, сложенные в ряд. На бирке каждой из них небрежным почерком написаны дата и имя. Ты представляешь узкую блестящую коричневую ленту, по всей длине которой запечатлены человеческие голоса, повествующие о быстрой смерти: мире оружий, штыков и дубинок, пота, крови и мяса, мокрых полотенец, шил и железных труб.

Ты кладешь диктофон на стол. Наклоняешься, чтобы открыть дверцу шкафа. Достаешь диссертацию Юна и находишь страницу, с которой начинаются признания свидетелей.

Они приказали нам опустить головы, поэтому никто не мог знать, куда нас везут.

Перед каким-то зданием на тихом холме нас стащили с грузовика. Стали бить, как в армии, когда бывает, старшие избивают младших, издеваясь над ними. Они пинали нас, крыли матом, приклады их карабинов летали по нашим головам и телам. Один полный мужчина лет пятидесяти, в белой рубашке и широких костюмных брюках, не выдержав побоев, закричал:

– Лучше убейте!

Они тут же окружили его. И принялись молотить дубинками, как будто на самом деле собрались убить. Оцепенев, мы смотрели на этого мужчину, смотрели, как он в один момент свалился без сил и перестал шевелиться. Они набрали в ведро воды, вылили на окровавленное лицо и сфотографировали. Глаза мужчины были наполовину открыты. С чистого подбородка и щек стекала вода розового цвета.

Вот так они расправлялись с нами все три дня, что держали нас в этом здании, похожем на обычный актовый зал. Днем они подавляли протесты на улицах, а вечером приходили к нам, всегда пьяные, и тем, кто попадался им на глаза во время избиений, было несдобровать. Когда жертва от ударов теряла сознание, они пинками отбрасывали ее в угол, как мяч, хватали за волосы и разбивали затылок об стену. Когда человек испускал дух, они выливали воду на лицо, фотографировали и уносили куда-то на носилках.

Я молился каждый день. Никогда не ходивший ни в буддийский храм, ни в христианскую церковь, я молился, умолял всевышние силы только об одном: вызволить меня из этого ада. К великому удивлению, моя молитва была услышана. Неожиданно из двухсот с лишним заточенных там людей около половины, включая меня, оказались на свободе. Спустя время я узнал, что с образованием гражданского ополчения военные, применив тактику отступления, решили избавиться от большого количества людей, мешающих передвигаться, отобрали наугад часть из них и отпустили.

Нас снова посадили в грузовик, и, пока мы спускались с холма, никто не мог поднять голову. То ли тогда я был еще молодым, не знаю, но мне очень хотелось узнать, просто безумно хотелось узнать, где мы находимся, и я незаметно приподнял голову. Мы ехали, стоя на коленях, мое место было как раз последним в ряду, что и позволило краем глаза видеть то, что проносилось мимо.

О, мне и во сне не могло бы присниться, что это место – университет.

На холме за стадионом, куда мы с друзьями по выходным ходили играть в футбол, не так давно построили здание с лекционный залом, и именно там я томился три дня. На оккупированной военными территории университета не было видно ни души. Грузовик мчался по широкой и тихой, как кладбище, дороге, как вдруг в поле моего зрения попали две студентки. Они лежали на газоне и как будто спали. Девушки были в джинсах, а на груди виднелся желтый плакат, словно наброшенный на них. «Долой военное положение!» – было крупно выведено на нем ярким маркером.

Я не знаю, почему лица этих девушек, промелькнувших за несколько секунд, так четко запечатлелись в моей памяти.

Эти лица видятся мне каждый раз в те мгновенья, когда я засыпаю и когда только просыпаюсь. Они отчетливо возникают перед глазами, словно я вижу их прямо сейчас: девушки ровно лежат на газоне, бледная кожа, сжатые губы, плакат на груди. Они возникают вместе с лицом мужчины, у которого наполовину открыты глаза, а с подбородка и щек стекает вода розового цвета… Вырезать эти картины уже невозможно, они навсегда запечатлелись под моими веками.

21:00

Сцены, которые видишь во сне ты, отличаются от тех, что видит этот свидетель.

Если говорить о трупах, наводящих ужас, то в свое время ты сталкивалась с ними намного чаще, чем кто-либо другой, однако сны, от которых стынет кровь, за прошлые десять с лишним лет ты видела всего раза три-четыре. Но зато эти ужасные видения очень холодные или очень тихие. Без следа высыхает кровь, кости превращаются в прах, а затем возникает какое-то незнакомое место. Это пространство на удивление похоже на картину, которую ты увидела совсем недавно, когда прислонилась лбом к оконному стеклу.

За пределами колпака уличного фонаря кромешная тьма, а под ним струится свет, мягкий и белый, как ртуть. Под этим фонарем ты стоишь одна. Ты чувствуешь себя в безопасности только в кругу света. Сделай хоть шаг в сторону, и кто знает, что там поджидает тебя в темноте. Но тебе все равно, ведь ты застыла на месте. Ведь ты не покинешь это освещенное место. Ты ждешь в холодном напряжении. Ждешь, когда взойдет солнце и за пределами светлого круга растворится темнота. Нельзя даже нечаянно покачнуться. Нельзя ни переступить с ноги на ногу, ни шагнуть назад.

После этого сна ты открываешь глаза, еще пребывая в напряжении, а за окном темно. Ты поднимаешься с кровати и включаешь ночник у изголовья. В этом году тебе исполнилось сорок два, но за всю взрослую жизнь у тебя был только один короткий период, продлившийся менее года, когда ты жила с мужчиной. Ты ни с кем не можешь жить, ты всегда одна, поэтому решительно, не боясь никого разбудить, идешь в сторону двери и включаешь флуоресцентную лампу. И в туалете, и на кухне, и даже в прихожей – везде зажигаешь свет, а затем дрожащей рукой набираешь в стеклянный стакан холодную воду и пьешь.

21:20

Ты встаешь со стула, услышав, что кто-то проворачивает ручку входной двери. Наклоняешься, кладешь диссертацию в шкаф и громко спрашиваешь:

– Кто там?

Ты заперла дверь.

– Это Пак Ёнхо.

Ты идешь к прихожей. Дверь открывается, и вы оба дружно, как в хоре, восклицаете:

– Что за работа в такое время?

И вместе смеетесь.

Со смехом, еще не погасшим на губах, и в то же время с подозрительным огоньком в глазах руководитель группы Пак оглядывает офис. Толстенький мужчина маленького роста, озабоченный густотой своих волос и маскирующий наметившуюся лысину длинной прядью.

– А все из-за того, что в понедельник мы едем на атомную станцию. Не хватает кое-чего из документов, вот и явился за ними.

Пак идет к своему столу, кладет сумку и включает компьютер. Он продолжает оправдываться, как будто нежданно ввалился в чужой дом:

– Завтра мне по личным делам надо быть в провинции. Однако сдается мне, что придется заранее подготовить документы и заехать на станцию еще до понедельника.

Его голос становится слишком жизнерадостным.

– Но я так удивился… Думал, здесь точно никого не будет, и вдруг вижу – свет в окнах.

Неожиданно Пак замолкает.

– Однако почему в офисе так жарко?

Широкими шагами он идет к окнам и распахивает их настежь. Включает и два вентилятора, висящих на стенах. В окна врывается горячий воздух, а он идет назад, мотая головой.

– Что это? Ну просто сауна какая-то.

21:50

В этой организации из ответственных работников ты самая старшая. Большинству из подчиненных трудно общаться с тобой, всегда делающей свою работу молча. К ним, называющим тебя «сонсэнним» и учтиво сохраняющим дистанцию, ты тоже обращаешься, используя вежливую форму. Когда кому-то нужны документы или материалы, они задают безличный вопрос:

– Я ищу материалы такой-то конференции такого-то года. Я посмотрела в комнате, где хранятся все записи, и нашла только проспект мероприятия. Нет ли сборника, где напечатаны тексты докладов?

Ты напрягаешь память и отвечаешь:

– Эта конференция готовилась в спешке, поэтому прошла без публикации сборника докладов. Доклады записывались во время выступлений и затем были расшифрованы, но поскольку дальше нигде не использовались, сохранились только в файле.

Однажды руководитель группы в шутку сказал тебе:

– Лим сонсэнним, вы у нас ходячая машина для поиска.

Сейчас Пак стоит в центре офиса у принтера и ждет, когда выйдут все отпечатанные листы. Быстрым взглядом он оглядывает твой стол. Пепельница с мокрой салфеткой на дне, несколько окурков, полная кружка кофе. Портативный диктофон и кассеты.

Его ищущие глазки встречаются с твоими, и он тут же, словно вежливо оправдываясь, говорит:

– Видно, вам на самом деле очень нравится эта работа. Я вот что хочу сказать…

Пак вдруг выражает свою мысль по-другому:

– Если я проработаю здесь до седых волос, то, наверное, буду выглядеть так, как вы сейчас… Вдруг вот так подумалось.

Ты понимаешь, что он говорит о маленьком заработке, чрезмерной и неправомерной работе за несопоставимо маленькое вознаграждение, о заметно выступающих венах на твоих худых руках. Пока лазерный принтер, тихо урча, быстро выплевывает напечатанный материал, он ненадолго замолкает.

– Все бы хотели хоть что-то узнать о вас, Лим сонсэнним, – продолжает он с веселой ноткой в голосе, – но никто не решается заговорить с вами… В совместных ужинах вы не участвуете, с самого начала никого к себе не подпускаете.

Скрепив листы степлером, Пак идет к своему столу. Стоя двигает мышкой, отправляет в печать следующий материал и возвращается к принтеру.

– Я слышал, что вы близки с госпожой Ким Сонхи, активной участницей рабочего движения. Слышал, что до прихода в наш офис вы занимались делами, связанными с кризисом в промышленности.

Ты отвечаешь осторожно:

– Не то чтобы близки… Она долгое время мне помогала.

– Что касается меня, то я другого поколения, поэтому о госпоже Ким Сонхи довелось слышать только истории, похожие на легенды. Например, как в конце семидесятых годов, когда президент Пак Чонхи принимал неотложные меры для удержания своей власти, на острове Ёидо, где в день Пасхи в церкви собралось несколько сот тысяч верующих, Ким Сонхи пробралась на подиум прямо во время прямой радиотрансляции богослужения CBS. С помощью нескольких молодых работниц она отобрала микрофон у ведущего и несколько раз прокричала в эфир «Мы – люди, защитим права рабочих!», после чего ее стащили с подиума.

Он серьезно спрашивает:

– Вы ведь тоже были причастны к этому делу?

Ты мотаешь головой:

– Тогда меня не было в Сеуле.

– А, люди говорили, вы и в тюрьме побывали… Я думал, из-за этого дела вас и посадили. Все коллеги тоже так считают.

Через темные окна просачивается влажный ветер. Тебе вдруг кажется, что это чей-то протяжный выдох. Ночь, словно огромное живое существо, открывает рот и исторгает из себя влажные пары. И всасывает в темные легкие горячий воздух, скопившийся в плотно закупоренном офисе.

Внезапно почувствовав усталость, ты опускаешь голову. Заглядываешь в кружку, несколько секунд изучаешь темно-коричневую гущу на дне. Как всегда, когда нет подходящих слов для ответа, ты поднимаешь голову и улыбаешься. Вокруг твоих губ появляется тончайшая сетка, сплетенная из морщинок.

22:30

Сонхи не такая, как я.

Она верит и в Бога, и в человека.

Она так и не смогла убедить меня принять эту веру.

Я не могла поверить в существо, которое якобы хранит нас исключительно своей любовью.

Даже «Отче наш» вслух не могла прочитать до конца.

«Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Как же так?

Я ничего не прощаю и никакого прощения не жду.

22:40

Ты стоишь на едва освещенной остановке перед стендом со схемами маршрутов автобусов.

За спиной тяжелый рюкзак, в нем блокнот, книга, ручка и карандаш, туалетные принадлежности, бутылочка с водой объемом двести пятьдесят миллилитров, портативный диктофон и аудиокассеты.

Через эту остановку проходят всего три маршрута. Один за другим подъехали автобусы, остановились, забрали пассажиров и уехали, и ты осталась одна. Ты пристально рассматриваешь темную тротуарную плитку, до которой не доходит свет уличного фонаря.

Ты отворачиваешься от схем маршрутов автобусов и делаешь шаг вперед. Продеваешь руки под лямки рюкзака, давящего на плечи. Ты двигаешься медленно, ощущая дуновение ветра теплой летней ночи. Шагаешь справа налево, затем слева направо. Доходишь до границы между тротуаром и проезжей частью и поворачиваешь назад.

Когда Пак подготовил документы и собрался покидать офис, ты закинула на плечи рюкзак и вышла вместе с ним. Ведя пустой разговор, вы дошли до остановки, и ты смотрела, как Пак заходит в автобус. В салоне он неловко попрощался с тобой глазами, и ты ответила ему тем же, опустив на мгновенье веки.

Ты думаешь.

Смогла бы я сделать это, если бы Пак не появился в офисе?

Смогла бы набраться храбрости и нажать на кнопку диктофона?

Каким бы мог получиться рассказ, если в сплетение непринужденных выражений и сухих фраз были бы вставлены бессловесные нити, узелки напряженного покашливания и замешательства?

Ты надеялась сделать это и поэтому сегодня, в один из праздничных дней Освобождения от японского правления, выпавший на выходной, пошла в офис. Даже взяла с собой умывальные принадлежности на тот случай, если время затянется и придется не спать всю ночь.

Но смогла бы ты на самом деле это записать?

Если ты сейчас войдешь в тесную душную квартирку, сможешь ли положить диктофон и кассеты на стол и начать рассказывать все с самого начала?

22:50

В прошлый понедельник, как только до тебя дошла запоздалая новость о болезни Сонхи, ты позвонила ей. Ты набирала ее номер каждый час, и только на четвертый раз она взяла трубку. Разговор после десяти лет молчания был коротким и без лишних эмоций. Ты внимательно прислушивалась к ее голосу, ставшему до неузнаваемости другим после лучевой терапии.

– Сколько лет, сколько зим, – ответила Сонхи низким хриплым голосом.

– Я хотела узнать, как у тебя дела.

Ты не предложила навестить ее, и она тоже не сказала, что приходить в больницу не обязательно. То, что на следующий день в офис принесли посылку от Юна, было случайным совпадением, но сейчас ты думаешь о причине, прочным узлом связавшей два разных дела, которые требовали большого душевного напряжения.

Записать на диктофон показания свидетеля и встретиться с Сонхи.

Запишу все до встречи с Сонхи.

23:00

Терпеть – это то, что ты умеешь делать лучше всего.

За полгода до окончания средней школы ты пошла работать. Если не считать времени, проведенного в тюрьме, а это более года, ты работала всегда. И всегда была искренней и сдержанной. Работа гарантирует тебе одиночество. Пока ты можешь как-то жить, крутясь в одном ритме с колесом рутины – работа, короткий отдых, сон, – тебе не нужно бояться того, что находится за пределами круга света.

Однако до девятнадцати лет твоя жизнь была другой. Ты работала по пятнадцать часов в сутки и отдыхала два дня в месяц. И за это тебе выдавали половину от той суммы, что получал рабочий завода. За сверхурочные ничего не платили. Два раза в день ты пила стимулирующие таблетки, но сон все равно валил с ног. Если ты засыпала стоя, то начальник или ругал, или давал пощечину. Тяжелые ноги, сильно опухающие ко второй половине дня. Охранники, обыскивающие работниц под предлогом, что те могут вынести продукцию с фабрики. Их руки, замедляющиеся при ощупывании бюстгальтера. Стыд. Кашель. Частое кровотечение из носа. Головная боль. Сгустки с темными прожилками, выходящие с мокротами.

«Мы достойные».

Так часто повторяла Сонхи.

Каждый выходной посещая лекции, которые проводились в офисе Национального объединения по вопросам труда и социального обеспечения, Сонхи аккуратно записывала услышанное о трудовых законах в тетрадь, а затем объясняла это молодым работницам на собрании ячейки. Ты без всякого страха вошла в этот кружок, поверив словам Сонхи, что вы будете изучать китайские иероглифы. И в самом деле, собравшись, девушки первым делом занимались иероглифами. «Мы должны уметь читать газеты, поэтому тысячу восемьсот знаков надо знать». Написав в тетради по тридцать иероглифов, они заучивали их наизусть, и на этом заканчивалась иероглифика и начиналась странная лекция Сонхи о трудовых законах. «То есть… Мы достойные». Когда не хватало слов, чтобы выразить свою мысль или когда подводила память, Сонхи вставляла это выражение, как во время выступлений исполнители традиционной музыки пхансори вставляют своеобразные восклицания для поднятия настроения. «Если следовать Конституции, мы такие же достойные, как и все другие люди. А если следовать трудовым законам, то у нас есть права, справедливые для всех». Так ласково и звонко звучит голос учительницы начальной школы. «Один человек даже отдал свою жизнь ради этого закона».

В тот день, когда полицейские и штрейкбрехеры схватили лидеров рабочего движения, несколько сот работниц, вышедших из общежития, чтобы отправиться на работу во вторую смену, выстроились в живую стену. Самым старшим из них было не больше двадцати одного года, но большинство составляли девушки до девятнадцати лет. У них не было ни соответствующих лозунгов, ни песен. Они лишь кричали: «Не забирайте нас! Нельзя нас забирать!», когда с деревянным бруском в руках на них набросился один из штрейкбрехеров. Ты видела более сотни вооруженных полицейских в шлемах и со щитами, машины спецназа с металлическими решетками на окнах. Неожиданно ты подумала: «Зачем они так вооружились? Ведь мы и драться не умеем, и оружия у нас нет».

И тут раздался громкий крик Сонхи:

– Раздевайтесь! Снимем всю одежду!

Девушки, все как одна, стали раздеваться. Выкрикивая «Не забирайте нас!», они размахивали снятыми блузками и юбками. Они верили, что мужчины не посмеют прикоснуться к открытым девичьим телам, верили словам о ценности каждого человека, верили, что их защитит чистота – самое сокровенное, что есть у них. Но полицейские хватали девушек, оставшихся в нижнем белье, и волокли по земле. Их голые спины до крови царапались об мелкие камешки, волосы лохматились, белье рвалось. «Нельзя, нас нельзя забирать!» Под рыдания девушек, звучавшие так пронзительно, что чуть не лопались барабанные перепонки, рабочих-активистов – нескольких десятков мужчин – избивали дубинками и деревянными брусками, а затем затаскивали в автобусы с решетками на окнах, прозванные в народе «курятниками».

Тебя, семнадцатилетнюю девчонку, схватили последней, но ты поскользнулась на песке и упала. Полицейский в гражданском спешил, поэтому не стал долго возиться с тобой, со злостью наступил тебе на живот, пнул в бок и ушел. Ты лежала ничком на земле, и твое сознание то уплывало, как в тумане, то возвращалось. Громкие крики девушек то отдалялись, то приближались.

Кто-то на своей спине отнес тебя в отделение скорой помощи, где поставили диагноз «разрыв кишечника», и пока ты лежала в больнице, пришло сообщение о твоем увольнении. После выписки, вместо того чтобы со старшими подругами бороться за восстановление на работе, ты уехала домой в провинцию. Поправившись, ты вернулась в Инчхон и устроилась на другую ткацкую фабрику, но не прошло и недели, как тебя уволили. Твое имя значилось в черном списке. В конце концов, ты махнула рукой на опыт, полученный на ткацкой фабрике за два с лишним года работы, и при содействии родственника устроилась швеей в пошивочную при магазине европейской одежды в Кванчжу. Зарплата была мизерной, меньше, чем на фабрике, но каждый раз, когда появлялась мысль оставить эту работу, смутно раздавался голос Сонхи: «…То есть, мы достойные». В такие минуты ты писала ей письма.

У меня все нормально. Хотя вряд ли мне будет легко стать хорошей швеей. Проблема не в том, что сложно овладеть этим мастерством, а в том, что не обучают как следует. И все же надо набраться терпения и учиться.

Такие слова, как «мастерство» и «терпение», ты писала иероглифами, аккуратно соблюдая порядок черт. Ты писала на адрес Городского промышленного миссионерского общества, куда часто ходила Сонхи. Она отвечала очень редко и кратко.

Да, так и надо действовать. Что бы ты ни делала, где бы ни находилась, у тебя все должно получиться хорошо.

Время шло, прошел год, за ним второй, и постепенно вы перестали писать друг другу. На третий год ты стала мастером, с трудом освоив тонкости работы на швейной машинке, и тебе исполнилось двадцать лет. Той же осенью во время забастовки, организованной оппозиционной партией, погибла работница младше тебя. Ты не поверила официальному сообщению правительства, что девушка порезала себе вены осколком бутылки из-под газированной воды и с третьего этажа бросилась вниз. На фотографии в газете, на пробелы в местах вымаранных цензурой строк, на завуалированный смысл очень возбужденной передовой статьи нужно было смотреть так, словно составляешь пазлы, читая между строк.

Ты не забыла лица полицейского в штатском, наступившего тебе на живот и пнувшего в бок. Не забыла, что Комитет национальной безопасности при правительстве непосредственно обучает и материально поддерживает штрейкбрехеров, не забыла, что президент Пак Чонхи, сидящий на самом верху этого жестокого режима, сам является военным. Ты поняла смысл «Приказа о чрезвычайном положении № 9», по которому президент, внеся поправки в Конституцию страны, получил абсолютную власть и мог ограничивать права и свободы граждан, поняла лозунги, которые скандировали студенты, стоявшие в главных воротах университета, взяв друг друга за плечи. Далее, чтобы понять, что на самом деле произошло в Пусане и Масане, ты собрала пазлы из статей, размещенных в газетах, и картина прояснилась. Разбитые телефонные будки и горящие полицейские участки, разгневанная толпа, швыряющая камни в стражей порядка. Предложения, скрывающиеся за пустыми строками, о смысле которых приходилось только догадываться…

В октябре, когда внезапно убили президента Пак Чонхи, ты спросила саму себя: «Теперь, когда исчез тот, кто был наверху жестокого режима, они уже не смогут волочь по земле рыдающих полураздетых работниц фабрики? Не смогут больше наступать на живот упавшей девушки и пинать ее в бок? По газетным статьям ты следила за молодым генерал-майором Чон Духваном, якобы получившим доверие президента Пака, следила, как он на бронемашине въезжает в Сеул, как затем вступает в должность главы Центрального комитета национальной безопасности. Ты почувствовала, как по телу тихо пробежали мурашки. Кажется, грядут страшные дни.

– Мисс Лим, вам так нравится читать газеты? – с удивлением спросил портной средних лет. – Хорошо вам, молодой, вы без очков различаете такие мелкие буквы.

А потом ты увидела этот автобус.

Это было ясным весенним днем, когда хозяева магазина европейской одежды, где ты работала, уехали вместе с сыном-студентом к родственникам в Ёнам. Неожиданно днем не оказалось работы, и когда ты неторопливо прогуливалась по улице, на глаза попался этот автобус. Под его окнами висел длинный белый плакат с яркой синей надписью «Долой военное положение!» и «Гарантия прав рабочих!». В переполненном автобусе находилось несколько десятков девушек в спецодежде ткацкой фабрики Чоннам. Молодые работницы пели песню, высунув руки из окон и отбивая ритм деревянными палочками о корпус автобуса. Их лица были такими бледными, какими бывают шампиньоны, что растут, не видя солнечного света. А ясные голоса – ты помнишь их – звучали так, словно одновременно чирикали лесные птички или пищали маленькие зверьки.

Мы борцы за справедливость. Как хорошо!

Будем вместе жить, вместе и умрем. Как хорошо!

Лучше стоя умереть, чем на коленях жить!

Мы борцы за справедливость.

Ты пошла следом за этой песней, оставшейся навсегда в памяти, пошла, как завороженная, туда, куда свернул автобус. Толпа в сотни тысяч человек, заполонившая собой все улицы, двигалась в сторону центральной площади с фонтаном. Студентов, с ранней весны ходивших по городу тесной толпой, видно не было. Шли старики, ученики начальной школы, мужчины и женщины в рабочих спецовках, молодые люди в костюмах и галстуках, молодые женщины в офисной одежде, в туфлях на каблуках, дядюшки почтенного возраста, облаченные в куртки с эмблемой «За новую деревню»[3], держащие в руках зонтики с длинными ручками – хоть какое-то подобие оружия. В первой шеренге этой огромной колонны, двигавшейся в сторону площади, в тележке везли трупы двух молодых людей, застреленных на новом вокзале.

23:50

Ты поднимаешься по высокой лестнице и выходишь из метро. Твоя кожа, успевшая высохнуть от кондиционера в вагоне, опять покрывается влагой. Удивительная тропическая ночь. Время уже близится к полуночи, а ветер никак не остывает.

Бросив взгляд на доску объявлений перед въездом на территорию больницы, ты останавливаешься. Несколько минут рассматриваешь расписание автобуса, курсирующего отсюда до больницы в дневное время, затем просовываешь руки под лямки рюкзака. Вдыхая теплый воздух, поднимаешься по склону холма. Время от времени вынимаешь руку и вытираешь липкий пот на шее.

Ты проходишь мимо опущенных жалюзи на двери магазина, на которых кто-то оставил небрежный рисунок граффити. Проходишь мимо мужчин, сидящих под большим зонтом перед круглосуточным магазином и попивающих пиво из баночек. Поднимаешь голову и смотришь на здание университетской больницы, виднеющееся на самой вершине холма. Ты слышишь звонкие голоса девушек, поющих песню, которая с той ночи раздается из далекого автобуса, утратившего свои четкие очертания. Лучше стоя умереть, чем на коленях жить! Давайте все вместе помолимся за наших любимых, ушедших раньше нас! Вслед за ушедшими нашими любимыми встанем на путь борьбы и будем сражаться до конца, потому что… потому что мы достойные.

0:10

Ты проходишь через главные ворота больницы и видишь освещенную с двух сторон темную извилистую дорогу. Образуя гибкие изогнутые линии, она ведет к зданию ритуальных услуг, главному и отдельным корпусам. Ты идешь мимо установленных в ряд венков перед входом в траурный зал. Смотришь на курящих, стоящих друг напротив друга юношей в белых рубашках, с желтыми повязками на рукавах.

Ночь становится глубже, а сна нет ни в одном глазу. Тяжелый рюкзак давит на плечи, вся спина взмокла от пота, но тебе все равно. Ты продолжаешь свой путь, думая не о сегодняшнем дне, а о снах, четко запечатлевшихся в памяти.

Ты падаешь с крыши высотного дома, а на тебе кольчуга, на вид сплетенная из нескольких сот металлических чешуек. Ты ударяешься головой об землю, но не умираешь, а снова идешь вверх по запасной лестнице. Без всяких колебаний снова бросаешься вниз. И в этот раз ты не умираешь, а поднимаешься по ступеням на крышу, чтобы упасть с нее еще раз. Какой толк от кольчуги, если падаешь с такой высоты? – спрашиваешь ты себя, выходя из пелены одного сна. Поэтому вместо того, чтобы проснуться, ты проваливаешься в другой сон. Сверху на тебя давит огромный ледник. И твое твердое тело разламывается. У тебя появляется желание проникнуть под ледник. Ты должна превратиться во что-нибудь жидкое, текучее, будь то морская вода, нефть или магма, и избавиться от этой тяжести. Другого пути нет. Ты выходишь из этого сна, и, наконец, тебя поджидает последнее видение. Ты стоишь под ярким белым светом фонаря, стоишь прямо, вглядываясь в темноту.

Чем ближе ко времени пробуждения, тем менее жестоким становится сон. Ты спишь более чутко. Связь со сном все тоньше, тоньше, и, наконец, ты просыпаешься. В изголовье тебя тихо поджидает память, и она доводит до сознания, что все эти ночные кошмары ничего из себя не представляют.

0:20

«В чем проблема?» – однажды спросила ты себя. Ведь все же прошло. Разве ты сама окончательно не избавилась от людей, которые могут причинить тебе боль хотя бы с вероятностью один из ста, один из тысячи?

Ты помнишь, как спокойно звучал голос Сонхи, когда она произнесла:

– Неужели это так тяжело?

Это произошло тогда, когда ты, сцепив зубы, спросила ее:

– По какому праву ты рассказываешь людям обо мне?

За десять прошедших лет ты не простила Сонхи ее невозмутимого лица, с каким она ответила тебе вопросом на вопрос, а затем добавила четким голосом:

– Я бы на твоем месте не стала ничего скрывать. Я бы не стала тратить оставшуюся жизнь на то, чтобы ограждать себя от прошлого.

Ты помнишь сговорчивый голос мужчины, восемь месяцев бывшего твоим мужем.

– Вы хорошенькая, несмотря на маленькие глаза. Если соберусь написать ваше лицо, достаточно будет нескольких простых линий. На белой бумаге длинные глаза, нос и рот. Выйдет чисто и аккуратно.

Ты помнишь его влажные и большие, как у теленка, глаза. Помнишь те мгновения, когда они наливались кровью и он, кривя лицо, безучастно смотрел прямо на тебя. Случалось, он говорил:

– Не надо так смотреть. Не смотри на меня такими страшными глазами.

Ты вспоминаешь длинное, запутанное и настойчивое письмо Юна, недавно прочитанное в офисе. Оно начиналось так: «Я не собираюсь настойчиво требовать признания от вас. Я думаю, что опыт этого насилия нельзя ограничить только рамками короткого десятидневного периода. Это похоже на радиоактивное излучение после взрыва на Чернобыльской атомной станции: даже спустя десятилетия оно не закончилось, и дальше этот процесс будет продолжаться. Если мне позволят, я собираюсь и через десять лет заниматься своим исследованием. Убедительно прошу вас помочь мне. Попытайтесь вспомнить те события и дополните показания, пожалуйста».

0:30

Фойе главного корпуса больницы, в котором находятся разные отделения, полностью погружено в темноту. Ярко освещен только вход в отдел неотложной помощи со стороны отдельных корпусов. Рядом стоит машина скорой помощи с включенным проблесковым маячком и раскрытыми задними дверцами, очевидно, только что доставившая больного в критическом состоянии.

Пройдя через раскрытые настежь двери, ты оказываешься в коридоре отделения реанимации. Ты слышишь стоны и торопливые голоса, механическое хлюпанье медицинского аппарата, с силой что-то высасывающего, тревожный скрип колес каталок, перевозящих больных. Перед регистратурой установлены несколько рядов табуреток, и ты тяжело опускаешься на одну из них. За стойкой – женщина средних лет, она обращается к тебе:

– Вы по какому делу пришли?

– …Я пришла кое с кем встретиться.

Это неправда. Ты ни с кем не договаривалась о встрече здесь. Даже если в это утро можно будет навестить больную Сонхи, ты не знаешь, захочет ли она повидаться с тобой.

В отделение входят двое мужчин средних лет в костюмах для хождения по горам, один из них опирается на коллегу. Судя по деревянной шине, неумело наложенной на руку, он поранился ночью на горной тропе.

– Все нормально, мы пришли, – утешил пострадавшего товарищ, несший на своих плечах два рюкзака.

Ты смотришь на этих людей, с одинаковым выражением на перекошенных лицах и, приглядевшись, замечаешь, что они действительно похожи. Должно быть, они братья, не коллеги.

– Потерпи немного. Сейчас подойдет врач.

Сейчас подойдет врач.

Мужчина повторяет эти слова, как заклинание, а ты замираешь на краешке стула. Тебе вспомнилась девушка, которая когда-то очень давно призналась тебе, что хочет стать врачом.

Она работала на вашей фабрике, звали ее Чонми, и ты по предложению Сонхи, решившей привлечь новых членов в кружок, попробовала заговорить с ней о рабочем движении. Она отказалась, эта улыбчивая девчушка маленького роста, поступившая на фабрику, как и ты, еще до окончания средней школы, скрыв свой настоящий возраст.

– Я не могу активно участвовать в этом движении. Видите ли, мне ни в коем случае нельзя быть уволенной. Потому что я должна посылать деньги на учебу младшего брата, да и сама когда-нибудь собираюсь учиться. Я хочу стать врачом.

Когда ты из-за разрыва кишечника лежала в больнице, тебя навестила приятельница, пришедшая после участия в демонстрации, проходившей в центре города.

– …Оказывается, Чонми собрала все наши туфли, что были разбросаны вокруг, и отнесла в офис Союза рабочих. Рассказывали, что она, маленькая, очень горько плакала.

Девушки не желали ареста, сопротивлялись, вырывались из рук полицейских, и слетевшие с ног туфли так и остались валяться на месте задержания.

Эта молоденькая девушка, даже не зная, что именно заставляет ее плакать, поднялась на второй этаж офиса, прижимая к груди мешок с собранными туфлями подруг, и, наверное, обнаружила там пустую комнату. Полицейские увезли всех активистов.

В тот день после полудня ты внимательно смотрела на чистое, с тонкими чертами лицо врача, обходящего больных, на лица ординатора и интернов, сопровождавших его. Тогда ты подумала, что Чонми не сможет стать врачом, не сможет стать похожей на этих людей. Когда ее младший брат окончит университет, ей будет лет двадцать пять, и даже если она сразу начнет готовиться к квалификационному экзамену средней школы… Нет, до этого времени эта девушка не сможет продержаться на фабрике. У нее часто носом шла кровь, и она сильно кашляла. Ее ноги с худыми икрами, похожими на недозревшую молодую редьку, были такими слабыми, что, набегавшись между ткацкими станками, она, бывало, прислонялась к колонне и, словно потеряв сознание, проваливалась в короткий сон. «Почему так шумно? Ничего не слышно!» Так она прокричала в первый день работы, оказавшись в цехе. Испугавшись грохота и непрерывного движения машин, она смотрела на тебя испуганными, широко раскрытыми глазами.

2:00

Перед зеркалом в туалете, где очень сильно пахнет хлоркой, ты достаешь бутылку с водой и жадно пьешь большими глотками. Открываешь кран над раковиной, умываешься, долго чистишь зубы. Как и десять лет назад, когда вы вместе с Сонхи участвовали в длительной забастовке на фабрике, ты моешь голову мылом, имеющимся в туалете, а затем большим носовым платком стряхиваешь воду с волос. Из матерчатой косметички достаешь маленький пробный флакончик лосьона и наносишь его на бледное лицо.

Голос Сонхи, услышанный по телефону в прошлый понедельник, изменился, поэтому ты не смогла сразу вспомнить ее лицо. Только после окончания разговора в памяти возникли умные глаза, розовые десны, обнажающиеся при улыбке. За десять лет и лицо ее должно измениться. Должно состариться. Должно похудеть. Сейчас, наверное, она спит. И, наверное, храпит, прерывисто дыша, как больной зверь.

В свои двадцать-тридцать Сонхи несколько лет принимала помощь от христианского пастора, который совершал богослужения для рабочих в мансарде двухэтажного дома. Туда полицейские не смели бесцеремонно заявляться, и ты запомнила одну ночь в конце зимы, когда Сонхи без всякого стыда осталась ночевать в этой комнате, да еще вместе с тобой, и храпела всю ночь, что совсем не вязалось с ее обликом, напоминающим скромную учительницу начальных классов. Ты отворачивалась к стене, с головой накрывалась ватным одеялом, пахнущим нафталином, но храп все равно достигал твоих ушей.

2:50

Там, где бетонная стена встречается с рядом стульев, поставленных перед стойкой регистратуры, ты садишься на угловой стул, обнимаешь рюкзак, сжимаешься в комок и тут же засыпаешь. Каждый раз, когда сон неожиданно становится очень чутким и, как курсор на мониторе, реагирует на любое движение, повторяющиеся слова из письма Юна начинают ярко мигать. Свидетельство. Смысл. Память. Ради будущего.

Ты открываешь глаза вслед за пробуждением нервов, обостренных, как нить накала в электрической лампочке. Подняв лицо, с которого еще не сошла дремота, оглядываешь тусклый коридор, стеклянные двери реанимационного отделения. В этот миг ты убеждаешься: все, что тебе пришлось пережить – это не сон.

Юн попросил вспомнить. Рассказать обо всем, с чем ты столкнулась тогда, в мае 1980 года, и дать свидетельские показания. Но как это можно сделать?

Можно ли засвидетельствовать тот факт, что деревянная линейка длиною в тридцать сантиметров вонзалась в тебя до самой матки несколько десятков раз? Что прикладом винтовки тебе разорвали вход в матку и раздробили ее? Что тебя, впавшую в состояние шока от потери крови, они отвезли в больницу и сделали переливание крови? Можно ли засвидетельствовать тот факт, что кровотечение продолжалось два года и сгустки крови закупорили маточные трубы, навсегда лишив тебя возможности родить ребенка? Что после этих мучений ты не могла выносить никаких прикосновений незнакомых людей, особенно мужчин? Можно ли засвидетельствовать тот факт, что тебе причиняли страдание и короткий поцелуй, и руки, поглаживающие твою щеку, и даже чей-то взгляд, брошенный летом на твои открытые руки или ноги? Можно ли засвидетельствовать тот факт, что тебе стало ненавистно собственное тело, и ты сама уничтожила все теплые чувства, безграничную любовь и убежала. Убежала туда, где холоднее, где безопаснее. И только ради того, чтобы выжить.

3:00

Внутри реанимационного отделения – с твоего места видна только его часть – по-прежнему светло, как ясным днем. Слышен чей-то стон, не разобрать, то ли ребенка, то ли молодой женщины. Голоса мужчины и женщины средних лет, очевидно, родственников больной, становятся громче. Промелькнул профиль медсестры, бегущей, стуча каблуками.

Ты закидываешь на плечо рюкзак, встаешь и направляешься к выходу. Две машины скорой помощи, стоящие с выключенным мотором, как будто съежились, принимая на себя холодный свет. Ветер уже прохладный. Жара, наконец, спала.

Прошагав немного по пустынной асфальтовой дороге, ведущей вниз, ты сворачиваешь на газон, где ходить запрещено. Пройдя его по диагонали, идешь в сторону главного здания больницы. В очень густой влажной траве промокли лодыжки, не прикрытые короткими носками. Ты вдыхаешь запах земли, усилившийся перед дождем. Вот-вот с неба упадут первые капли. Вдруг в воображении возникают лица двух девушек, лежащих рядом посреди газона, накрытые плакатом. Вот они поднимают головы со взлохмаченными волосами, откидывают плакат, медленно встают и, легко ступая по траве, уходят. Горло пересохло. Час назад почистила зубы, но во рту ощущается горечь. Ты идешь, шаг за шагом, и тебе кажется, что твои ноги наступают не на землю, поросшую темной густой травой, а на мелкие осколки стекла.

3:20

После той ночи я уже не вешаю на дверную ручку мокрое полотенце.

Однако до самых последних дней зимы и после прихода весны, когда не нужно увлажнять воздух, возле двери раздавался этот звук.

И до сих пор бывает, что в тот миг, когда ты собираешься выйти из сна – как это ни удивительно – спокойного, без кошмаров, в тот самый миг раздается этот звук.

В такие мгновения я поднимаю дрожащие веки, направленные в темноту.

Кто это?

Кто это идет?

Кто идет сюда такими легкими шагами?

3:30

На всех домах были опущены жалюзи.

Все окна были закрыты и завешаны шторами.

Сверху на эту темную улицу, на маленький грузовик, в котором ехала ты, смотрела луна, похожая на заледеневший зрачок.

Призывали людей выйти на площадь в основном женщины. Когда они совершенно выбились из сил и признались, что охрипли и больше не могут говорить, ты около сорока минут не выпускала из рук микрофон. «Люди, зажгите свет!», – говорила ты, обращаясь к темным окнам, к переулкам, где не было видно даже тени человека. «Ради всего святого, люди, зажгите свет, хотя бы зажгите свет!»

Военные позволили грузовику разъезжать по городу всю ночь, потому что не хотели раскрывать маршруты передвижения своих войск. Об этом ты узнала позже. Перед самым рассветом всех арестовали, после чего девушек увели в камеры полицейского отделения Квансана, а юношу, сидевшего за рулем, – в Военную академию. При тебе было оружие, поэтому тебя отделили от студенток, передали в специальный отряд охраны общественной безопасности.

Там тебя не называли по имени, там ты была «красноперой». Ведь ты в прошлом работала на фабрике и участвовала в рабочем движении. Чтобы завершить сценарий, по которому ты получила шпионское задание и три года скрывалась в провинциальном городе, работая швеей в мастерской при магазине европейской одежды, они каждый день укладывали тебя на стол в комнате для допросов. «Грязная красноперая сука! Как бы ты ни орала, сюда никто не прибежит». Комната освещалась мелко дрожащей флуоресцентной лампой. Под этой обычной яркой лампой они не прекращали свои пытки до тех пор, пока ты не теряла сознание от потери крови.

С Сонхи ты встретилась через год после выхода из тюрьмы. Обратившись в Промышленную миссионерскую организацию и Христианскую академию, ты узнала, где она живет, и вы встретились в районе Куро в ресторане, где подают лапшу. Услышав все, что с тобой произошло, она, удивленная, помотала головой.

– Я даже во сне не могла бы представить тебя в тюрьме. Думала, ты где-то живешь тихо и спокойно.

Сонхи, несколько лет то скрывавшуюся от полиции, то периодически сидевшую в тюрьме, трудно было узнать: она похудела так, что впали щеки. Ей исполнилось двадцать шесть лет, но выглядела она старше лет на десять. Некоторое время вы молча сидели, глядя на белый пар, поднимающийся над мисками с остывающей лапшой.

– Чонми той весной пропала без вести. Ты знала об этом?

Теперь уже ты помотала головой.

– Я слышала, она некоторое время помогала Союзу рабочих. А когда увидела, каково приходится тем, кто попал в черный список, должно быть, забеспокоилась, потому что не стала ждать увольнения и ушла сама. После этого о ней ничего не было слышно… О том, что Чонми пропала, я сама недавно узнала от женщины, которая вместе с ней работала на текстильной фабрике в Кванчжу и ходила в вечернюю школу.

Словно разучившись понимать родной язык, ты молча наблюдала за движением губ Сонхи.

– Ты говорила, четыре года жила в Кванчжу. Город-то небольшой, и неужели вы ни разу случайно не встретились?

Ты не могла ответить сразу. Даже не могла как следует вспомнить лицо Чонми. С большим трудом удалось что-то откопать в памяти. Какие-то фрагменты, связанные с ней, то появлялись, то исчезали. Белая кожа. Частые мелкие передние зубы. «Я хочу стать врачом». Твои туфли, полученные в больнице от подруги по цеху, чье имя сейчас даже не вспомнить, и ее рассказ о том, как Чонми собрала всю обувь арестованных девушек и отнесла в офис Союза рабочих. Это все, что вспомнилось.

4:00

Я снова поехала в тот город, чтобы умереть.

После освобождения из тюрьмы какое-то время я жила у старшего брата, но не смогла вынести проверок полицейских, два раза в неделю приходивших в дом.

Это было в начале февраля, ночью. Я надела самую чистую одежду, что имелась у меня, сложила вещи в сумку и села в междугородний автобус.

На первый взгляд город выглядел как прежде. Однако я почувствовала, что все изменилось. На фасаде главного административного здания Управления провинции остались следы от пуль. Лица прохожих, одетых во все темное, были перекошены, как будто на них отпечатался четкий шрам. Я шла, касаясь их плечом. Голода не чувствовала. Горло не пересохло, ноги не замерзли. Мне казалось, я смогу ходить по улицам, пока не закончится день, пока первые лучи солнца не известят о начале следующего дня.

Но на улице Кымнам я увидела тебя, Тонхо.

Это было в ту минуту, когда я рассматривала фотографии, которые только что развесили студенты на внешней стене Католического центра.

В любой момент могли появиться полицейские. Возможно, именно тогда кто-то следил за мной. Я быстро сорвала эту фотографию. Скрутила в трубочку, зажала в руке и зашагала дальше. Пересекла главную дорогу, свернула в переулок и долго шла по нему. Показалась вывеска музыкального кафе, которого раньше здесь не было. Тяжело дыша, поднялась по лестнице на пятый этаж, выбрала место в углу дальней комнаты, похожей на пещеру, заказала кофе. Ждала, боясь шелохнуться, когда официантка принесет кофе. Определенно, в этом заведении громко играла музыка, но я ничего не слышала, словно меня опустили на дно глубокого моря. Наконец, оставшись совсем одна, я развернула фотографию.

Ты лежал во внутреннем дворе Управления провинции. От выстрела ты упал, раскинув руки и ноги в разные стороны. Лицо и грудь были направлены в небо, а колени упирались в землю. Эта изогнутая поза говорила о том, какую боль ты испытал в последние мгновения своей жизни.

Не было сил вздохнуть.

Не было сил что-то сказать.

Значит, тем летом ты был мертв. Когда мое тело бесконечно кровоточило, твое тело беспощадно гнило в земле.

В этот миг ты спас меня. За секунды заставил мою кровь закипеть, заставил жить. Силой боли, разрывающей сердце, силой гнева.

4:20

Рядом с главным корпусом больницы перед въездом на автомобильную стоянку находится пост охраны. Ты смотришь на лицо старого охранника, спящего с открытым ртом, упершись затылком в спинку вращающегося стула. Под стрехой будки висит тусклая лампа. На цементном полу, отражающем свет, валяются дохлые мухи. Скоро рассветет. Постепенно небо просветлеет, и жаркие лучи августовского солнца начнут палить с высоты. Все, что имело жизнь и потеряло ее, быстро сгниет. На каждой улице будет разноситься вонь от вынесенного из квартир мусора.

Ты вспоминаешь давний тихий разговор между Тонхо и Ынсук. Тонхо спросил, почему трупы накрывают национальным флагом, почему поют государственный гимн. Что ответила Ынсук, ты не помнишь.

А что бы ты ответила ему сейчас? Тела пришлось обернуть флагом, чтобы хоть как-то показать, что они не куски пушечного мяса. Поэтому люди и молились отчаянно, и пели гимн страны.

С того лета прошло уже больше двадцати лет. «Красные суки, вас всех надо вырубить под корень». Оставив позади то время, когда вместе с грязным матом на твое тело выливали воду, ты дожила до сегодняшнего дня. Пути назад, в ту жизнь до того лета, уже нет. Способа вернуться в прежний мир без жестоких убийств, без пыток, нет.

4:30

Не знаю, чьи шаги раздаются у двери.

Не знаю и того, шаги ли это всегда одного и того же человека или каждый раз другого.

Не знаю, может, они приходят не по одному. Может, приходит сразу много людей, тех, что рассеялись тусклыми лучами, проникли друг в друга и стали одним воздушно-легким телом?

4:40

Только вот какие мысли приходят к тебе время от времени.

Когда средь бела дня, в очень тихое воскресенье ты смотришь на залитое солнцем окно, а память вдруг рисует смутный профиль Тонхо, не его ли дух приходит к тебе в виде проблеска, мелькнувшего перед глазами? Когда на рассвете ты просыпаешься с мокрыми щеками после сна, которого не можешь вспомнить, и неожиданно четче становятся очертания лица Тонхо, не его ли дух витает рядом? Если существует пространство, где обитают духи, то какое оно – совсем темное или сумрачное? Собрались ли там духи Тонхо, Чинсу, духи лежавших в зале спортивной школы людей, которых ты своими руками приводила в порядок, или они разлетелись, каждый в свою обитель?

Ты знаешь, что человек сам по себе не может стать ни смелым, ни сильным.

Ты всегда из всех зол выбирала меньшее. Когда полицейский наступил тебе на низ живота, ты решила оставить Союз рабочих. После выхода из тюрьмы ты некоторое время участвовала в рабочем движении вместе с Сонхи, но, в отличие от нее, брала на себя ответственность только за дела, не связанные с риском. Несмотря на возражение Сонхи, ты выбрала организацию другого типа и, зная, что этим нанесла Сонхи глубокую рану, не искала с ней встреч. В конце концов ты решила, что в понедельник утром зайдешь на почту и отправишь назад Юну портативный диктофон и чистые кассеты, лежащие сейчас в рюкзаке, оттягивающем твои плечи.

Однако вместе с тем ты знаешь: если снова наступит время, похожее на весну того года, ты наверняка сделаешь тот же самый выбор. Как в начальной школе на соревнованиях по выбиванию мячом противника, когда ты ловко уклонялась от ударов и в результате, оставшись одна, должна была ловить мяч, летящий прямо в тебя. Как в тот час, когда ты, захваченная звонкой песней девушек, разносившейся из автобуса по всей улице, пошла следом на площадь – туда, где стояли вооруженные солдаты. Как в ту последнюю ночь, когда ты молча подняла руку, показывая, что готова стоять до конца. «Нельзя позволить себе стать жертвой. Нельзя допустить, чтобы тебя называли жертвой», – говорила Сонхи. Это было ночью на крыше, когда проснувшаяся луна молча взирала с высоты на собравшихся в кружок молоденьких девушек. А кто из них положил тебе в рот кусочек персика? Этого ты уже не можешь вспомнить.

4:50

Не знаю, что я хочу сказать тебе при встрече, онни.

Могу ли я встретиться с тобой, не причинив тебе боли напоминанием о том времени, когда я отвернулась от тебя и, словно залив свое сердце цементом, собиралась разом скрутить, засунуть куда-то и закупорить все то сложное, горячее, истрепавшееся – все то, что было связано с тобой?

Но даже если мне удастся не сделать тебе больно, онни, что я могу тебе сказать?

Ты идешь дальше, оставив позади больничное отделение. Пересекаешь по центру газон, в ожидании рассвета начинающий потихоньку светлеть. Поворачиваешь руки назад к тяжелому, как будто набитому железом, рюкзаку, и подпираешь его, приподнимая. Словно несешь ребенка на спине. Словно успокаиваешь его, подкладывая руки под детское одеяльце.

На мне лежит ответственность, не так ли?

Плотно сжав губы, ты обращаешься к синеватой темноте, волнами накатывающей на тебя.

Если бы я велела тебе идти домой, если бы после того, как мы вместе съели роллы, я встала и строго сказала бы тебе идти домой, ты бы не остался там. Не так ли?

Поэтому ты приходишь ко мне?

Чтобы спросить, почему я до сих пор живу.

Ты идешь, устремив вперед глаза, а в них заметны красные прожилки, словно кто-то чем-то острым одну за другой провел алые линии. Ты идешь быстрыми шагами в сторону освещенного реанимационного отделения.

5:00

Онни,

Когда я увижу тебя, то скажу тебе только одно. Если ты позволишь мне.

Если только позволишь мне.

Одновременно гаснут фонари, освещавшие дорогу между зданием ритуальных услуг, реанимационным отделением, корпусами отделений и главным входом на территорию больницы. Ты идешь с поднятой головой по белой прямой линии, проведенной посередине дороги. Холодные капли дождя падают тебе на макушку, на асфальт, куда ступают твои ноги в кроссовках, и растекаются.

Не умирай.

Только не умирай.

Глава 6

Туда, где цвели цветы

Я пошла следом за этим мальчуганом.

Шагал он быстро, а я старая, и где уж мне было угнаться за ним, таким шустрым. Хоть бы голову повернул немного в сторону, я б профиль его увидела, так нет, он не смотрел по сторонам, смотрел только вперед.

Где сейчас найдешь ученика средней школы, чтоб так коротко стриг волосы? Я знаю, как выглядит твоя круглая голова, это точно был ты. Школьная форма, что досталась тебе от второго старшего брата, долго была великовата и оказалась впору, только когда ты перешел в третий класс. Утром ты с портфелем в руках уходил через ворота, а я смотрела тебе вслед и любовалась: до чего же аккуратно, чистенько ты был одет. Но этот мальчуган оставил где-то портфель и шел себе налегке. Белая рубашка с короткими рукавами, из них торчат худенькие ручки. Это был ты, без всяких сомнений. Узкие плечи, длинноватая талия, а походка – шея вперед наклонена, ну прям как у лося. Говорю же, это был ты.

Может, ты пришел, чтоб мать увидела тебя хотя бы мельком, а я, старая, взяла и упустила тебя. Целый час бродила по рынку, между рядами, прилавками, но так и не нашла тебя. Колени разболелись, голова закружилась, и где стояла, там и села. Но как подумала, что на беду меня такую увидят соседи, так поднялась, цепляясь за землю, хоть голова еще кругом кружилась. Когда шла за тобой до самого рынка, и не думала, что так далеко будет, а как двинулась обратно, в горле все пересохло. Из дома-то я вышла без единой монетки в кармане, вот и хотела зайти в какой-нибудь магазинчик и попросить стакан холодной воды. Но страшно стало, вдруг примут за нищенку, обругают, вот и поковыляла дальше, держась за стену, если она попадалась на пути. А мимо строительной площадки, где пыль стояла столбом, пробралась, кашляя и плотно закрыв рот. Когда шла за тобой, почему-то не заметила, что рядом кипит такая шумная стройка. Не знала, что так безжалостно разбивают, разламывают старую дорогу.

* * *

Прошлым летом из-за сильных дождей дорога перед нашим домом вся пришла в негодность, на каждом шагу рытвины. В них то и дело застревали ноги ребятишек, что бегают по улице, а если колесо коляски попадало в какую щель, так и не вытащить, а в коляске ребенок, очень опасно. Наконец, из города прибыли люди и положили новый асфальт. В начале сентября стоят жаркие дни, вот уж они намучались. В тележку набирали кипящий асфальт, высыпали и трамбовали, чтобы ровненько лег.

В тот вечер, когда уехали работяги, я вышла посмотреть на новую дорогу. Там веревки развесили, чтоб не ходили по мокрому асфальту, так я потихоньку прошлась по краешку. Снизу поднималось тепло. Оно дошло до щиколоток, голеней, постоянно ноющих колен, и так оно, это тепло, хорошо прогревало, аж до самых костей. На следующее утро убрали веревки, видимо, просох асфальт, ну я осторожно и прошагала по серединке. Оказалось, там еще теплее, чем на краешке дороги. Поэтому и в обед, и под вечер, и на следующее утро я там прохаживалась. Приехавший из Сеула твой старший брат удивился и спросил:

– Мама, зачем вы ходите по горячему асфальту, когда жарко даже просто сидеть в доме?

– Видишь ли, сынок, телу моему холодно, вот и хожу. Знал бы ты, как там тепло. Мышцам и костям моим тепло.

– Мама, в последнее время вы немного странно себя ведете.

Твой старший брат покачал головой. Вот уж несколько лет, как он при удобном случае предлагает вместе жить.

– Что-то изменилось в вас, мама.

Ровно три дня держался горячий воздух над асфальтом и, наконец, остыл. Вроде и не такое уж досадное дело, но только напала на меня грусть. Вот и сегодня, после обеда, встала на дорогу и ждала, долго ждала. Пусть она остыла, но, может, осталось внутри нее еще хоть чуточку тепла. И потом, вот так постоишь, и, может, ты пройдешь мимо, как в прошлый раз.

Вот только не знаю, почему в тот день я ни разу не окликнула тебя по имени. Не знаю, почему шла за тобой молча, словно губы мои слиплись, шла и только дышала тяжело. В следующий раз, когда я позову тебя, ты сразу обернись. Можешь ничего не говорить, только просто обернись.

* * *

Нет.

Я знаю, этого не может быть.

Не может быть, что я своими руками закопала тебя. Что с тебя сняли голубые спортивные брюки и куртку и одели в белую рубашку и черные брюки. Что тебе аккуратно повязали кожаный ремень, одели на твои ноги серые носки. Что тебя положили в гроб из фанеры, погрузили в уборочную машину, и я села на переднее сиденье, чтобы охранять тебя. Что я не знала, куда мы едем, и лишь смотрела, не спуская глаз, назад, где ехал ты.

Помню, как на светлом песчаном холме несколько сот людей в черных одеждах шли за теми, кто нес гробы, и были они похожи на муравьев, ползущих друг за другом со своей ношей. Словно в тумане помню и твоих старших братьев, плачущих с плотно сжатыми губами. Твой отец, когда еще был жив, рассказывал, что я не плакала, как все, а только срывала траву, что росла у края газона, и глотала ее. Проглотив, присаживалась на корточки, чтобы стошнило, затем снова срывала пучок травы, жевала и глотала, чтобы снова стошнило. Но я ничего не помню. Хорошо помню лишь то, что происходило до прихода на могилу. Перед тем, как закрыли крышку гроба, я в последний раз смотрела на твое лицо, и было оно таким худым, таким бледным. Тогда я впервые заметила, что твоя кожа такая белая.

Потом твой второй брат сказал, что лицо так побелело, потому что после того, как в тебя попала пуля, из тебя вытекло слишком много крови. Потому и гроб оказался легким. И каким бы маленьким ты ни был, гроб не мог быть таким легким. И говоря это, сверкнул глазами, налитыми кровью.

– Я отомщу за убитого брата!

Как же я испугалась! И так ему ответила:

– Что ты такое говоришь, сынок? Как ты собираешься отомстить за брата, когда убило его государство? Если и с тобой что случится, тогда и я следом помру.

После этого прошло тридцать лет, и когда в день поминовения тебя и твоего отца я смотрю, как он тихо стоит, сжав губы, как-то неспокойно на душе делается. Ты погиб не по его вине, но почему он поседел раньше всех своих друзей, почему так рано согнулись его плечи? Как подумаю, что он до сих пор кому-то хочет отомстить, так душа опускается.

* * *

А вот твой первый старший брат, тот в Сеуле живет среди образованных людей, и все хорошо у него. Навещает меня вместе с женой два раза в месяц, иногда и один без ее ведома приезжает на денек, и в ресторане покормит, и денег на карманные расходы оставит. Такой уж он внимательный, да и сердечнее, чем твой второй брат, живущий недалеко от меня.

И твой отец, и первый брат, да и ты – все вы получили по наследству длинную талию и немного покатые плечи. У тебя точно такие же, как у первого брата, продолговатые глаза, и передние зубы у вас одинаково выступают.

И даже сейчас, когда он смешно обнажает широкие, как у зайца, два передних зуба, то выглядит как молодой парень, пусть вокруг глаз и морщины глубоко прорезались.

Ты родился, когда самому старшему было десять лет. Мальчуган уже тогда вел себя как девчонка, и так ему нравилось с тобой нянчиться, что как только уроки заканчивались, тут же мчался домой. Говорил, что ты, малыш, смеешься красиво, и осторожно, поддерживая за шею, брал тебя на руки и покачивал, пока ты не рассмеешься. А когда тебе исполнился годик, бывало, посажу тебя ему на спину, обвяжу одеяльцем, и он ходит по двору, поет тебе песенки, да совсем не в такт своим шагам. Кто же мог знать, что такой ласковый сынок, похожий на девчонку, поссорится со своим братом? Что вот уж двадцать с лишним лет они как чужие и поговорить друг с другом толком не могут, только бросят пару слов – и конец разговору.

Это случилось, когда мы вернулись с кладбища, похоронив твоего отца, и я собиралась готовиться к третьим поминкам, которые по традиции проводят на второй день после похорон. Ты, наверное, не знаешь, но эти поминки проводят у могилы, чтобы умиротворить дух усопшего после погребения. Так вот, я была на кухне, как вдруг из комнаты раздался звон, будто разбилось что, я и побежала посмотреть, что за шум, а там мои мальчики, мои уже большие мальчики – одному двадцать восемь, другому тридцать один – стоят, схватив друг друга за грудки, и пыхтят.

– Надо было взять Тонхо за руку и привести домой! Почему ты позволил ему находиться там несколько дней? Чем ты занимался все это время? Почему в последний день за ним пошла мама, одна?

– Да говорили мы ему, но разве он слушался? Он знал, что его могут убить, если останется, он все знал. И что я мог сделать?!

И твой второй брат завопил, и не поймешь, что говорит, голос как нечеловеческий был, и бросился на брата, и оба упали на пол. Что-то кричали, ну прям как звери ревели, а чего кричали, толком и не разобрала. Только и слышала:

– А что ты мог знать… сидя там, в Сеуле… Что ты вообще знаешь… Как ты можешь знать, что тут творилось тогда?

И вот так они катались по полу, кричали, а мне и в голову не пришло, что надо их успокоить, я просто взяла да вернулась на кухню. Ни о чем не хотела думать, и, как будто ничего не слыша, приготовила рыбу в кляре, нанизала на палочки мясо и овощи и пожарила на огне, суп сварила.

А сейчас я ничего не знаю.

Не скажи ты мне так убедительно тогда, в последний день, когда я пошла за тобой, что вечером придешь домой, может, и по-другому бы все сложилось. Я успокоилась, вернулась домой и говорю твоему отцу:

– Тонхо сказал, что в шесть часов закроет двери школы и придет домой. Он обещал, что мы вместе поужинаем.

Но когда ты и в семь часов не появился, мы вдвоем с твоим братом вышли из дома. Тогда действовало военное положение, в семь начинался комендантский час, и в тот день все знали, что вечером в город войдут военные, поэтому на улицах мы ни одной души не встретили. Ровно сорок минут шли пешком, а в школе темно и никого нет. Подошли к Администрации, а там люди из гражданского ополчения с ружьями стоят. Я им объясняю, что надо младшего сына увидеть, прошу помочь, а они молоденькие такие, эти ополченцы, покраснели, сделали суровые лица и говорят, что нельзя никого пускать и все тут. Говорят, сейчас правительственные войска на танках войдут, опасно, поэтому надо быстро идти домой. Я уж стала умолять их:

– Пропустите, ради всего святого, или хотя бы позовите нашего младшенького. Попросите его хоть на минутку выйти к матери.

Твой брат не выдержал, сказал, что сам пойдет в здание и найдет тебя, так один из ополченцев говорит:

– Если сейчас войдете, то назад уже не вернетесь. Там внутри остались только те, кто твердо решил умереть.

Тогда твой брат ответил, что понял, и уже повысил голос, требуя, чтоб его все равно пропустили, но я его прервала.

– У Тонхо будет шанс выйти оттуда живым… Он твердо обещал мне вернуться домой.

Я так сказала, потому что вокруг уже было очень темно. Я так сказала, потому что казалось, что в любой момент из этой темноты могут появиться военные. Я так сказала, потому что казалось: появись они, и второго сына мне тоже не видать.

Вот так я навсегда потеряла тебя, Тонхо.

Своими руками я взяла твоего брата за локоть, потянула за собой, своими ногами повернулась и пошла домой. Мы шли с ним вдвоем сорок минут по темным вымершим улицам и плакали.

Теперь уж я ничего не понимаю. Эти молоденькие мальчики из гражданского ополчения, что стояли с красными лицами, застывшими от страха… Наверное, их тоже убили. До конца упорствовали, не пускали меня, а сами взяли да погибли.

* * *

Как уйдут твои братья, побыв немного со мной, моя душа становится совсем пустой, и я весь день провожу на террасе, греюсь на солнышке. Раньше за оградой дома с южной стороны близко пролегал карьер, и, конечно, шум стоял весь день, но зато ничто не заслоняло солнце, а как построили здание в три этажа, солнышко только часов в одиннадцать появляется.

До того, как купить этот дом, мы долго жили в переулке за этим карьером. Тот домик был под шиферной крышей, маленький, прям с ладошку, и проветривался плохо, поэтому твои братья любили воскресенье, когда в карьере никто не работал. Они там и между большими камнями бегали, и в прятки играли, и с завязанными глазами друга друга ловили. И песни распевали. Запоют громко на одном конце карьера «Цветы гибискуса распустились», а я во дворе все слышу. Даже не верится, что такими шумными были мальчуганы: как повзрослели, стали тихими.

Когда твой первый брат уехал в Сеул, жизнь у нас немного наладилась, вот мы и переехали в этот дом. Раньше дворик у нас был такой крохотный, что кушетку выставишь, так и не пройти было, а тут нам достался дом, где во дворе на клумбе кустятся розы. Вот уж радость была для меня! Твоему второму брату и тебе отдельно выделили по комнате, чтоб спокойно занимались учебой, а в пристройку у ворот пустили людей, чтоб каждый месяц хоть немного денег получать за аренду. Кто же знал, какие дела всех нас ожидают впереди? Стали там жить брат и сестра, ростом маленькие такие, как горошинки, и мне пришлось по душе, что ты, родившийся намного позже своих братьев, обзавелся другом-сверстником. Приятно было посмотреть на вас двоих в школьной форме, идущих рядышком. И по выходным, когда вы играли в бадминтон во дворе и воланчик улетал за ограду, я с интересом слушала, как вы громко смеялись, выкрикивая «камень, ножницы, бумага!», и кому-то приходилось бежать в карьер.

Куда же подевались брат и сестра?

Приехал их отец и ходил, искал своих детей, как выживший из ума, а я сама тогда была в таком состоянии, что даже утешить его как следует не могла. Он бросил свою работу и, целый год живя в той комнатке у ворот, то и дело ходил по всяким администрациям, как сумасшедший. Если появлялось сообщение, что где-то обнаружили тайное захоронение или где-то в водоеме всплыли трупы, он тут же мчался туда, в любое время, и на рассвете, и среди ночи.

– Они живы, они где-то живы, я точно знаю, они должны быть где-то вместе, вдвоем.

Помню хорошо, как он придет на кухню пьяный, уже в полном изнеможении, и бормочет эти слова, как сумасшедший. Маленькое такое лицо, плоский нос. До всех этих несчастий, наверное, в его глазах, как и в глазах сына, мелькал озорной огонек.

Кажется, он прожил недолго. Когда вновь найденные останки погибших перезахоранивали, для пропавших без вести установили пустые гробницы, и твой второй брат специально ходил и искал имена детей этого человека, но не нашел. Будь он жив, неужели не пришел бы написать имена своих детей?

Бывает, иногда я думаю… зачем сдала комнату этим людям? Сколько там этих денег-то хотела выручить… Если бы Чондэ не стал жить в нашем доме, ты бы так не старался найти его… Вот так подумаю, подумаю, а потом вспомню, как вы вдвоем смеялись, играя в бадминтон, и мысли о грехе приходят… Грех это. И мотаю головой. Конечно, большой грех это – хоть в чем-то обвинять этих несчастных детей.

Несколько дней назад, на закате солнца, вдруг передо мной, как помутнение какое, возникло лицо той девочки, Чонми. Такая красавица была… «Красивый человек исчез», – подумала я, оглядывая темный двор. Эта милая девушка пришла в наш дом и ходила здесь, по этому двору, то держа корзину с выстиранным бельем, то мокрые кроссовки, с которых капала вода, то зубную щетку. Теперь все это кажется сном из прошлой жизни.

* * *

Жизнь – что жилы у вола, просто не оборвешь, и, даже потеряв тебя, надо было как-то жить. Когда и отец Чондэ уехал к себе, я заперла эту глухую комнату на большой замок, а затем заставила себя каждый день ходить на рынок и открывать свой магазин.

Однажды позвонила мне женщина, мать погибшего ребенка, назвалась заместителем председателя Общества семей погибших и пригласила на собрание. Я когда-то записалась, но ни разу не показывалась там, а тут первый раз пошла. И как было не пойти, если сказали, что этот военный президент приезжает сюда, этот убийца приезжает… Когда твоя кровь еще не высохла.

Я и так не могла спать глубоким сном, все ворочалась с боку на бок, а с того дня и вовсе сон пропал. Твой отец тоже плохо спал, и вообще, он всю жизнь только и делал, что лечился от болезни, этот мягкий, добрый человек. Я его с трудом уговорила остаться дома, и пошла на собрание одна. Познакомилась с другими мамами, которых видела впервые, и потом в доме председателя общества, где он занимается торговлей риса, мы до поздней ночи писали плакаты и готовили лозунги, а то, что не успели, решили доделать каждый у себя дома. Когда прощались, пожимали друг другу руки, а руки эти такие холодные… Пожали руки, висящие кулями как у огородных пугал, у которых пусто внутри, погладили спины, такие же, как у огородных пугал, посмотрели друг другу в лицо. И на лицах ничего не было, и в глазах ничего не было. Договорились встретиться завтра и разошлись.

О страхе я и не думала.

Откуда взяться страху, если смерть была нипочем? Мы все оделись в белые траурные одежды и стали ждать, когда появится автомобиль, в котором сидит этот убийца. И в самом деле, рано утром появился кортеж с этой нелюдью. По плану мы должны были дружно проскандировать подготовленные лозунги, но ничего не получилось. Все начали громко рыдать, причитать, схватившись за головы, раздирая на себе одежду, кто-то упал в обморок. Плакаты все же развернули, но их тут же отняли, а нас отвели в полицейское отделение. Сидим мы там, упавшие духом, и тут привели молодых ребят из Общества пострадавших от насилия, тех, которые собирались устроить демонстрацию в другом месте. Они входили молча, выстроившись в ряд, и вдруг, встретившись с нами глазами, один из них заплакал и закричал:

– Матери, почему вас сюда привели? Какое преступление вы совершили?

В этот миг в моей голове что-то произошло. Все стало видеться в белом свете, весь мир стал белым. Подобрав край своей разорванной юбки, я забралась на стол. И заговорила, запинаясь, негромко:

– Верно, какое я совершила преступление?

Полицейские бросились ко мне, будто крылья себе приделали, и быстро стащили со стола. Тогда я схватила висевший на стене портрет убийцы в рамке, швырнула на пол и стала топтать. И тут в ногу вонзилось стекло. Я не замечала, что слезы текут, что кровь брызжет во все стороны.

Увидев кровь, полицейские повезли меня в больницу. Сообщили об этом твоему отцу, и он пришел в отделение скорой помощи. Врач и медсестра разрезали мою ступню, вытащили кусок стекла и начали бинтовать, а я в это время шепчу твоему отцу:

– Сходи-ка домой. Принеси тот плакат, что я сделала вчера ночью и не взяла с собой, он в шкафчике лежит.

В тот день, когда солнце собралось уже закатиться, я поднялась на плоскую крышу больницы, держась за плечо твоего отца. Уперлась в перила, развернула плакат вниз во всю длину и заорала:

– Верни мне моего сына, палач! Жестокого убийцу Чон Духвана – разорвать на кусочки!

Орала так, что кровь в жилах стала горячей с ног до самой макушки. Орала до тех пор, пока не прибежали полицейские. Они схватили меня, закинули на плечи, донесли до палаты и бросили на кровать. И все это время я не переставала выкрикивать лозунги против убийцы, кричала изо всех сил.

И потом, и еще потом мы, матери, собирались и боролись как могли. Каждый раз, расходясь по домам, мы пожимали руки и поглаживали друг друга по плечу и, заглядывая в глаза, обещали встретиться снова. И даже в Сеул на митинг ездили; заказывали автобус, скидывались для тех, у кого не было денег, и отправлялись в путь. Однажды эти жестокие твари бросили в наш автобус слезоточивую бомбу размером с яблоко, и одна мать задохнулась. Другой раз, после ареста, эти нелюди посадили всех в машину спецназа, выехали на государственную трассу и стали сбрасывать нас по одной на тихую обочину. Проедут немного – сбросят, потом еще проедут – снова сбросят… Вот так нас всех раскидали. Я шла по обочине, не зная, куда ведет дорога. Шла до тех пор, пока мы снова не встретились и не погладили друг друга по плечу. Пока не увидела посиневшие от холода губы других матерей.

Мы обещали до конца держаться вместе, но в следующем году твой отец заболел и слег, и я не смогла сдержать слово. Зимой, перед самой его смертью, я с горечью упрекнула его. За то, что он уходит, оставляя меня одну в этом аду.

Но я не знаю, что это за мир, куда человек уходит после своей смерти. Не знаю, есть ли там встречи и расставания, есть ли там лица и голоса, есть ли там радостные и печальные души. Как я могла знать, жалеть твоего отца, потерявшего жизнь, или завидовать ему?

Вот так прошла зима, наступила весна. Когда приходит весна, я снова схожу с ума, как всегда. Летом же мучаюсь от жары и долго болею, и только осенью, наконец, могу дышать. А потом зима, и тело начинает мерзнуть, и суставы мерзнут. И какое бы душное и жаркое лето снова не приходило, мне все холодно, да так, что даже пот не выступает, а холод пробирает до костей, до самого сердца.

* * *

Вот такие дела… Я тебя, младшенького, родила в тридцать лет. А у меня, сколько себя помню, сосок на левой груди был немного странный, и твои братья сосали только правую грудь, из нее молоко лилось хорошо. Молоко не уходило из левой груди, и она, в отличие от мягкой правой, была набухшей, твердой. Пока кормила малышей, несколько лет так и жила с разными грудями. Но ты был другой. Как возьмешь левый сосок, странный на вид, так и сосешь до конца, нежно так, причмокивая, и скоро мои груди стали одинаково мягкими.

Вот такие дела… Когда ты был еще грудничком, то часто смеялся, открыв свой беззубый ротик. Какал желтыми какашками в конопляные подгузники. Ползал на четвереньках, как зверек, засовывал в рот все, что попадало под руки. Как-то раз у тебя начался жар, лицо посинело, как при эпилепсии, и тебя вырвало скисшим молоком. Вот такие дела… А когда отняла тебя от груди, ты начал сосать свой большой палец, и так долго сосал, что ноготь стал тоненьким, как листик бумаги. «Иди к маме, иди ко мне!» – захлопала я однажды в ладоши, и ты оторвал ножки от пола, один шаг, второй. С улыбкой на губах сделал семь шажков и бросился в мои объятья.

Тебе исполнилось семь лет, и вот что ты сказал:

– Я не люблю лето, но летние вечера люблю.

Мне так приятно было услышать эти слова, что я про себя подумала: «Может, ты у меня поэтом станешь?». Летними вечерами во дворе собирались ты, отец и братья, и все вместе ели арбуз. И ты, мой мальчик, высунув язык, облизывал стекавший с губ липкий сладкий сок.

* * *

Из твоего ученического билета я вырезала фотографию и положила в кошелек. В доме и так пусто и днем и ночью, но на рассвете, когда точно прийти некому, я смотрю на твое лицо, разглаживая белые складки несколько раз сложенной фотографии. Никто не может подслушать, но я зову тихонечко… Тонхо, сынок.

А ясным днем после осеннего дождя, когда небо сияет чистотой, я кладу в куртку кошелек и потихоньку к речке спускаюсь, опираясь на свои колени. Иду по дорожке, где цветет космея разных цветов, где мухи копошатся на дохлых дождевых червях, что скрутились колечком.

Когда тебе было пять-шесть лет, ты даже часик не мог спокойно усидеть на месте, и пока твои братья учились в школе, изнывал от скуки, не зная, чем заняться. Мы с тобой вдвоем каждый день ходили в магазин, где работал твой отец, и шли к нему по этой тропинке вдоль речки. Тебе очень не нравилось, что тень от деревьев закрывает солнце. Хоть маленький, но упрямый был – откуда только силы брались, не знаю, однако крепко хватал меня за руку и тянул в светлое место. Твои реденькие тонкие волосы покрывались потом от самых корней и блестели на солнце. И дышал ты тяжело, как бывало при болезни, но все равно продолжал свое:

– Мама, пойдем туда, ведь на солнце всяко лучше.

Я притворялась, что не могу справиться с тобой, и позволяла тебе тащить меня за собой к свету.

– Мама-а-а, там светло и много цветов. Почему ты идешь туда, где темно-о, пойдем туда, где цветут цветы.

Эпилог

Мне было девять лет, когда я услышала о народном восстании в Кванчжу.

Но случилось это не так, что меня кто-то позвал, усадил рядом и рассказал все от начала до конца. В том году мы переехали из Кванчжу на окраину Сеула, в район Суюри. Когда я, забившись в какой-нибудь угол, читала без разбору все книги, что попадались под руку, или по вечерам играла с братьями в омок – игру, похожую на шашки, или выполняла нелюбимую, но входившую в мои девичьи обязанности, работу по кухне, – чистила чеснок или обезглавливала мелких сушеных анчоусов – все это время я, навострив уши, слушала разговоры взрослых.

Однажды в начале осени, в один из воскресных дней, когда мы все собрались за столом, моя младшая тетя спросила у отца:

– Это тот мальчик, которого вы учили?

– Я не был у него классным руководителем, но сочинения, что я задавал на дом, этот ученик писал хорошо, потому и запомнил его. Когда мы продавали дом в районе Чунхындон и в агентстве недвижимости подписывали договор о купле-продаже, я представился новому хозяину дома учителем Т школы, и он, очень обрадовавшись, сказал, что их младший сын учится в этой школе. Я спросил его имя и номер класса. На перекличке оказалось, что знаю этого ученика.

О чем еще тетя спрашивала отца, я точно не помню. Помню только выражение на их лицах, с каким трудом они подыскивали слова, чтобы передать самые ужасные подробности, и неловкое молчание, нависавшее над столом. Слушая этот разговор, который затрагивал и другие темы, но все равно в какой-то момент снова возвращался к первоначальной истории, касающейся того мальчика, я находилась в каком-то странном напряжении и сидела, ловя каждое слово. Я и раньше знала, что мальчик, которого учил отец, жил в нашем бывшем доме в районе Чунхындон. Но почему голоса взрослых становятся все тише и тише? Почему они приходят в какое-то странное замешательство перед тем, как произнести имя этого мальчика?

* * *

Во дворе нашего дома, построенного в традиционном стиле, росла невысокая камелия. С наступлением жарких дней разрастались розы, и темно-красные бутоны, отливающие почти черным блеском, тянулись вверх за ограду. Ко времени увядания роз огромные белые цветы уже покрывали кусты мальвы, вымахавшие в человеческий рост вдоль наружной стены домика у ворот. Если пройти через металлические ворота, окрашенные в светло-зеленый цвет, то можно было увидеть длинное ограждение вокруг завода по производству электрических батареек под названием «Изменение к лучшему». Помню, как двигались руки отца и его младшего брата в день переезда из этого дома на окраину города, когда они умело обматывали покрывалом углы деревянного шкафа из павлонии, а затем обвязали его веревкой.

Самгактон, куда мы переехали, оказался довольно глухим районом. Прожив там около двух лет в доме, позади которого росло высокое абрикосовое дерево, наша семья перебралась в Сеул. После ранней смерти дедушки отец как старший сын стал главой семьи, и на зарплату учителя средней школы вырастил и дал возможность окончить университет оставшимся на его попечении двум младшим братьям и сестре, однако все эти годы он не расставался с мыслью заняться литературным трудом.

В январе 1980 года в Сеуле стояла невероятно холодная погода. Прежде чем поселиться в районе Суюри, мы три месяца снимали жилье в многоквартирном доме, где стены, кажется, были сделаны из фанеры, поэтому температура в комнатах почти не отличалась от температуры на улице. Даже белый пар шел изо рта. Я ложилась спать в пальто, заворачивалась в ватное одеяло, но зубы все равно стучали от холода.

В ту зиму я каждый день вспоминала наш прежний дом в районе Чунхындон. Неплохо мне было и в том доме, где росло абрикосовое дерево, – потрясешь его у основания, и сверху падают желтые абрикосы, как мячики для пинг-понга – но большой привязанности к нему я не испытывала; наверное, потому что мы прожили там недолго. В том старом доме в Чунхындон, построенном дедушкой для единственной дочери, моей мамы, я прожила со дня рождения до восьми лет… Маленькая комнатка, мимо которой надо пройти, если направляешься от крытой террасы к кухне. Летом на полу этой комнатки я делала уроки, лежа на животе. А зимними вечерами чуть-чуть приоткрывала решетчатую дверь и смотрела во двор, вобравший в себя солнечные лучи, и неизвестно почему казавшийся очень чистым.

* * *

Они пришли в наш дом в Суюри в начале лета на рассвете. Между тремя и четырьмя часами. Мама разбудила меня:

– Вставай. Я включаю свет.

Не успела я проснуться, как зажглась флуоресцентная лампа. Потирая глаза, я поднялась. В комнате находились двое крепких мужчин. Мне, испуганной, сидящей в ночной рубашке, мама объяснила:

– Эти дяди пришли из агентства недвижимости. Чтобы посмотреть дом.

Сон начисто пропал. Я бросилась к маме и наблюдала, как мужчины открывают платяной шкаф, как проверяют, что находится под столом, как один из них поднимается на чердак, держа ручной фонарь. Интересно, почему эти дяди из агентства недвижимости пришли посреди темной ночи и зачем они поднимаются на чердак? Побыв там совсем недолго, мужчина спустился и сказал:

– Пройдите сюда, пожалуйста.

Он повел маму на кухню, и я последовала за ней.

– А вы побудьте здесь, – на напряженном лице мамы двигались только губы.

Я оглянулась и увидела старшего и младшего братьев, вышедших в нижнем белье из комнаты и стоящих с растерянным видом. Из большой комнаты раздавались громкие голоса отца и какого-то мужчины. Из кухни через кружевную занавеску, служившую дверью, слышался голос мамы, но так тихо, что нельзя было разобрать ни слова.

* * *

В том году на осенний праздник благодарения чхусок в нашем доме, как обычно, собрались родственники, но взрослые разговаривали между собой до странности тихими голосами, как будто это дети надзирают за ними, а не наоборот. Говорили они украдкой, осторожно, чтобы мы и наши младшие двоюродные братья и сестры не могли услышать.

Отец и его младший брат, работавший в то время на оборонном предприятии, о чем-то допоздна шептались в большой комнате.

– Они нагрянули на рассвете. Сначала я подумал, что грабители. Ворвались, одновременно взломав двери со стороны террасы и прихожей. Очевидно, были уверены, что застанут у меня Сона. Накануне вечером я с ним встречался. Он попросил сходить в издательство и забрать аванс в четыреста тысяч вон за свое собрание сочинений, и мы встретились на улице Мёндон, где я и передал ему деньги… Они допрашивали отдельно меня и жену. Потом предложили пойти с ними, но, если пойти с ними – это застенки на горе Намсан. Ну я и соврал, что с прошлого года не поддерживаю с ним отношений.

– Будьте осторожны, дорогой брат, ваш телефон может прослушиваться. В последнее время из вашей трубки раздаются помехи, как будто дует ветер; это значит, у вас установили прослушку. Мой друг Ёнчжун сейчас скрывается от них. Знаете же, что в позапрошлом году его забрали люди из службы охраны общественной безопасности и выдрали ногти со всех десяти пальцев на руках. Если его сейчас схватят, вряд ли выживет.

А на кухне мои тети и мама готовили еду и делились своими новостями, осторожно, словно сплетничая.

– Говорят, они ножом разрезали грудь.

– О, небо!..

– Я слышала, что они из живота вытащили младенца.

– О, небо! Что творится на белом свете!

– Новые хозяева дома, где вы жили, сдали комнату у ворот, и туда вселился мальчик, ровесник хозяйского сына. Оба и погибли… Только из средней школы Т убили троих учеников, а двое пропали без вести…

– О, небо!.. – то и дело тонким голоском восклицала мама, как будто тяжело вздыхала, затем опустила голову и замолчала. Через какое-то время она тихо заговорила:

– Я о том человеке, кто в позапрошлом году сватался к нашей Хиён. Помните, он работал учителем математики в К средней школе? Человек он хороший, но так получилось, что не вошел в нашу семью. Так вот, с его женой, бывшей уже на сносях, случилось несчастье, когда она ждала мужа перед домом.

– О, небо! – не уставала повторять и приехавшая из Тэчжона жена второго дяди. Моргая большими, как у вола, глазами, она ждала продолжения рассказа. Когда мама замолчала, не в силах закончить рассказ, тетя из Кванчжу пришла ей на помощь:

– И я эту историю слышала. Так это был тот человек? Его жену застрелили, и она была уже мертвой, а ребеночек в животе оставался жив еще несколько минут…

«Если бы моя тетя Хиён вышла бы замуж за этого учителя математики…» В этот миг в моем еще не оформившемся детском воображении возникла двадцатипятилетняя тетя Хиён. Она стоит у ворот и двумя руками поддерживает свой круглый живот. Пуля попадает прямо в ее белый лоб. В животе моей тети, которая любила петь песни певицы Ян Хиын, в ее животе барахтается младенец с открытыми глазами и раскрывает рот, как рыба.

* * *

Эту книгу, где были собраны фотографии, отец принес домой два года спустя, летом.

Он сказал, что поехал в Кванчжу на чьи-то похороны и купил ее на вокзале. Как раз в тот день к нам ненадолго приехала тетя Хиён, к счастью, живая, и даже еще не вышедшая замуж, вопреки фантазиям моего детского воображения. Взрослые посмотрели этот альбом, и комната наполнилась тяжелым молчанием. Чтобы дети не могли увидеть фотографии, отец засунул альбом подальше в книжный шкаф, стоящий в большой комнате, и даже повернул корешком к стенке.

Я тайком достала эту книгу и пролистала, и случилось это вечером, когда взрослые, как всегда, собрались на кухне и смотрели по телевизору девятичасовые новости. Помню тот миг, когда перевернула последнюю страницу и увидела фотографию обезображенной девушки, чье лицо сверху вниз было изрезано штыком. Что-то нежное, мягкое, какая-то часть моей души, о существовании которой я не знала, бесшумно разбилось внутри меня.

* * *

Пол в зале спортивной школы был разобран.

Я встала на черный островок земли, на то место, откуда выдрали доски. Оглядела зал, в четыре стены которого были вставлены огромные окна. На стене прямо напротив меня все еще висел государственный флаг.

И флуоресцентные лампы не успели снять с потолка. Наступая на едва промерзшую землю, я направилась к правой стене. «Во время занятий снимайте, пожалуйста, обувь» – прочитала фразу, напечатанную курсивом на листе бумаги А4, покрытую тонкой пленкой. Повернувшись в сторону прихожей, увидела лестницу, ведущую на второй этаж. Поднялась по заброшенной пыльной лестнице, по которой давно никто не ходил. Села на скамью для зрителей, с которой открывался вид всего зала. Выдохнула, и в воздухе развеялся пар. Холод от бетонной скамьи через джинсы устремился вверх. Трупы, обернутые белой тканью, гробы, накрытые государственными флагами, женщины, рыдающие или остолбеневшие, дети на темно-красной земле – все эти видения поднимаются вверх, мелькают и исчезают.

Я подумала, что слишком поздно взялась за это дело.

Надо было приехать раньше, когда здесь еще не вскрыли полы. Надо было приехать раньше, когда здание Управления провинции еще не окружили забором и не приступили к ремонту. Надо было приехать раньше, когда еще не искоренили большое количество гинкго, свидетелей тех событий, когда еще не высохла софора японская – дерево, которому исполнилось сто пятьдесят лет.

Но я приехала сейчас. И ничего уже не исправить.

Застегиваю до конца молнию на куртке и собираюсь пробыть здесь до заката солнца. До тех пор, пока четко не увижу лицо того мальчика. До тех пор, пока не услышу его голос. До тех пор, пока не покажется его фигура, идущая по невидимому полу.

* * *

Два дня назад я приехала в Кванчжу и распаковала чемодан в квартире моего младшего брата. Договорившись поужинать вместе после его работы, я до наступления темноты поехала в Чунхындон к нашему старому дому. Отсюда я уехала девочкой, поэтому не знала города. Сначала я подъехала на такси к X начальной школе, где проучилась три года. От главных ворот школы прошла по пешеходному переходу и повернула налево, как подсказывала память. На том месте, где должен был стоять магазин канцелярских товаров, все еще стоял тот самый магазин. После него надо было немного пройти вперед, а затем повернуть направо. Доверившись своей интуиции, на перепутье выбрала вторую дорогу. Бесконечно длинной ограды завода, производящего батарейки, уже не было. Исчезли и дома в традиционном стиле, раньше видневшиеся один за другим, если смотреть прямо на ограду. В моей памяти на том углу, где эта дорога встречалась с шоссе, находился карьер шириною в дом со двором. Дом, приютившийся между этим карьером и заводской оградой, и был нашим прежним домом. Вряд ли до сих пор в центре города могли сохраниться пустой участок земли или карьер, поэтому мне предстояло найти второй дом с конца.

Дорога провела меня мимо одноэтажной постройки, невысокого многоквартирного дома, частной музыкальной школы, мастерской по изготовлению печатей и штампов и, наконец, закончилась. На месте карьера стояло тоскливого вида трехэтажное здание из бетона. Наш дом снесли, на его месте находился магазин, построенный из составленных вместе контейнеров. В нем продавали посуду и оборудование для ремонта ванной комнаты – раковины, смесители, унитазы.

А что ты ожидала увидеть? Я долго топталась перед этим очень ярко освещенным магазином, словно ждала кого-то, с кем договорилась о встрече на этом месте.

* * *

На следующий день, то есть вчера, я с утра занялась делами. Побывала в исследовательском центре «18 мая» при университете Чоннам и в культурном фонде с тем же названием. Главный вход в здание, где с семидесятых годов находился отдел Центрального разведывательного управления, и где в подразделении 505, отвечавшем за охрану общественной безопасности, пытали людей, был закрыт. Попасть туда не удалось.

После обеда я поехала в Т среднюю школу. Мальчик не окончил ее, поэтому в выпускном альбоме его фотографии не могло быть. Благодаря давнему другу отца, учителю искусств, ушедшему на пенсию, мне удалось посмотреть журналы регистрации анкетных данных и успеваемости учеников. В одном из них я впервые увидела его фотографию. Было что-то кроткое и доброе в его глазах в форме полумесяца. В линиях подбородка и щек еще просматривалась детская мягкость. Лицо его выглядело настолько обычным, что легко можно было бы спутать с каким-то другим мальчиком, и, казалось, стоит отвести глаза от фотографии, его черты тут же забудутся.

Выйдя из учительской, я направилась к выходу через стадион, как вдруг начался снегопад. А когда я дошла до ворот, с неба уже падали огромные хлопья. Стряхнув снежинки с ресниц, я поймала такси. Попросила отвезти в университет Чоннам. Мне показалось, в выставочном зале на первом этаже исследовательского центра «18 мая» я уже видела похожее лицо.

В этом зале было установлено несколько маленьких плазменных панелей, на каждой из которых повторялся один и тот же видеоролик. Я не знала точно, что именно должна просмотреть, поэтому пришлось начать с самого начала. Мальчик, похожий на моего ученика, появился в той части видео, где демонстранты везут в тележке тела молодых людей, обнаруженных убитыми на новом вокзале. Этот мальчик, стоящий на довольно большом расстоянии, кажется, плакал и испуганно смотрел на убитых в тележке. Несмотря на то, что давно наступила весна, он стоял, крепко скрестив руки на груди и засунув ладони в подмышки, словно ему холодно. Эта сцена пронеслась быстро, поэтому я ждала, когда видео с того места промотается назад и начнется повторный показ. Я посмотрела второй раз, третий, четвертый. У этого мальчика тоже было очень простое, ничем не примечательное лицо, и, казалось, его можно спутать с любым другим мальчиком. Я не могла быть уверена полностью, что это именно он. Наверное, в те годы все дети его возраста стриглись коротко, носили школьную форму и выглядели похожими друг на друга. Эти простодушные глаза. Длинная шея, худые щеки, какие бывают в тот период, когда мальчики растут.

* * *

Прежде всего, мне следовало придерживаться главного принципа – прочитать все добытые документы и материалы. Я читала их с начала ноября, и при этом не читала ничего другого, не сочинила ни одной строчки, по возможности ни с кем не встречалась. Так прошло два месяца, и в конце января я почувствовала, что читать больше не могу.

А все из-за снов.

В первом я убегаю от группы военных. Сердце готово выпрыгнуть из груди, и я замедляю свой бег. Один из солдат толкает меня в спину, и я падаю. В тот миг, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, он всаживает штык в мою грудь, точно в центр солнечного сплетения.

Это было в два часа ночи. Внезапно проснувшись, я спустила ноги с кровати и ощупала место в центре груди. Минут пять я не могла спокойно дышать. Мелкой дрожью трясся подбородок. Я не знала, что плачу, но, когда провела рукой по лицу, ладони оказались мокрыми.

Спустя несколько дней приснился второй сон. Кто-то приходит ко мне и сообщает, что несколько десятков людей, арестованных 18 мая 1980 года, уже тридцать три года томятся в тайных подвалах тюрьмы. Мне говорят по секрету, что завтра в три часа дня состоится суд, и всем этим заключенным вынесут обвинительный приговор. Во сне все происходит в восемь часов вечера. До трех часов следующего дня остается ровно девятнадцать часов. Как можно предотвратить это беззаконие? Сообщивший эти сведения человек куда-то исчезает, а я стою посреди дороги, сжимая в руке мобильный телефон, и не знаю, что делать. Куда звонить, кому сообщить? Кто, узнав об этом, сможет помешать суду? Почему мне? Почему эти новости сообщили мне, не имеющей никакого влияния? Надо быстрее поймать такси. Но куда ехать? Куда ехать и что делать?.. В горле все пересохло.

В этот миг я открыла глаза. Это был сон. Разжимая пальцы, плотно сжатые в кулак, я повторяла в темноте: «Это был сон. Это был сон».

* * *

Кто-то подарил мне маленький радиоприемник. Сказал, что у него есть функция перевода времени назад и достаточно просто установить на цифровом табло год, месяц и день. Приняв подарок, я установила дату – 1980.05.18. Если писать о событиях этого дня, нужно побывать в том времени. Ведь это самый лучший способ. Однако в следующий миг я переношусь в самый центр Сеула, на площадь у ворот Кванхвамун, главных ворот королевского дворца. Я стою одна, вокруг ни одной живой души. Все правильно, ведь я установила только время. Здесь Сеул, не Кванчжу. Если май, то должна быть весна, но на улице холодно и пустынно, как в ноябрьский день. И страшная тишина.

* * *

В один из таких дней я впервые за долгое время вышла из дома, чтобы побывать на свадебной церемонии. Как и в недавнем сне, в тот январский день 2013 года улицы Сеула предстали предо мной безлюдными и холодными. В доме бракосочетания висели роскошные люстры. Люди выглядели красивыми, спокойными и чужими. Я с трудом воспринимала сегодняшнюю безмятежность. Ведь погибло так много людей! Один из бывших сокурсников, пишущий критические статьи, улыбкой выразив недовольство, спросил меня, почему я не послала ему новый сборник рассказов. Я не могла поверить, что можно думать о таком незначительном деле. Ведь погибло так много людей! Церемония закончилась, и я, не сумев толком объяснить причину своего отказа людям, приглашающим на обед, покинула то место.

* * *

День такой ясный, что, кажется, вчерашний снегопад я видела во сне. Через окна зала спортивной школы льется послеполуденный поток косых солнечных лучей.

Холод от скамьи заставляет меня подняться. Спускаюсь по лестнице со второго этажа, открываю дверь и выхожу из зала. Смотрю на угол белой стены, который виднеется сквозь высокое ограждение, закрывающее обзор. Я жду. Никто не должен прийти сюда, но я жду. Никто не знает, что я здесь стою, но я жду.

Вспоминается моя девятнадцатая зима, когда я впервые одна поехала на кладбище в район Манвольдон. Я ходила среди могильных холмов и искала его могилу. До этого я еще не знала его фамилии. Из подслушанных разговоров взрослых помнила только его имя. Оно было похоже на имя моего младшего дяди, поэтому запомнилось быстро. Пятнадцатилетний Тонхо.

Помню, что поздно вышла из кладбища и, упустив последний автобус, возвращающийся в центр города, пошла, подгоняемая ветром, по дороге, которая с каждой минутой становилась все темнее. Пройдя довольно большое расстояние, вдруг обнаружила, что все это время держала правую руку на левой груди. Как будто откололся край моего сердца. Как будто только так я смогу спокойно донести людям что-то, находящееся внутри меня.

* * *

Среди военных были такие, кто отличался особой жестокостью.

Когда я начала изучать материалы, самым сложным для понимания оказались убийства, совершенные много раз, причем, бесцельно, просто, чтобы уничтожить человека. Насилие, которому солдаты подвергали людей средь бела дня без чувства вины, без колебания. Командиры воинских частей, которые поощряли жестокость, приказывали никого не щадить. Говорят, когда в 1979 году в Пусане и Масане были подавлены протестные выступления граждан, Чха Чжичхоль, глава службы безопасности Пак Чонхи, сказал своему президенту:

– В Камбодже убили больше двух миллионов. У нас нет причин не сделать то же самое.

Как раз в мае 1980 года в Кванчжу усилились протесты, и правительственные войска из огнеметов расстреливали на улицах безоружных людей. Военное руководство снабдило солдат свинцовыми пулями, запрещенными международным правом из соображений гуманности. Получивший особые полномочия Чон Духван, которого за это вполне можно было бы назвать приемным сыном Пак Чонхи, рассматривал план применения боевого самолета и обстрела города с воздуха в том почти невероятном случае, если войска не захватят здание Управления провинции. Я видела информацию о посещении Кванчжу Чон Духваном незадолго до расстрела демонстрантов двадцать первого мая, когда он прилетел на военном вертолете и топтал землю этого города. Невозмутимое лицо молодого генерала. Широко шагая, он отходит от вертолета и крепко пожимает руки встречающим его офицерам.

* * *

Я прочитала интервью человека, выжившего после пыток, и в нем есть такие слова: «Этот опыт напоминает радиоактивное излучение». Радиоактивные вещества, впитавшиеся в кости и плоть человека, несколько десятков лет не выводятся из тела и видоизменяют его хромосомы. Клетки превращаются в раковые опухоли, угрожающие жизни. Даже если облученный человек умирает, даже если его тело сожгут, и останутся только кости, радиоактивное вещество не исчезает.

Помню январь 2009 года, когда в районе Ёнсан сгорела смотровая площадка. В результате этого происшествия погибли один полицейский и пять граждан, которые потеряли свое жилье и протестовали против экономической политики правительства. Глядя на это зрелище, я неожиданно для самой себя пробормотала: «Ведь это же Кванчжу…»

Вот и получается, что Кванчжу стало нарицательным именем для таких понятий, как «быть изолированным», «быть попираемым власть имущими», «подвергнуться оскорблениям», «быть непозволительно униженным». Облучение радиоактивными веществами еще не закончилось. Город Кванчжу бесконечное множество раз перерождался и снова погибал. Загнивал, взрывался и, поднявшись, весь окровавленный, строился заново.

* * *

А еще есть лицо той девушки. Лицо девушки, которую в одиннадцать лет я увидела на последней странице альбома фотографий. То, что было разрезано штыком наискосок от щеки до шеи, и она умирала с одним открытым глазом.

Когда в зале ожидания на автобусном терминале, перед железнодорожным вокзалом лежали устрашающие трупы; когда военные хватали просто идущих по дороге горожан, избивали их, кололи штыками, раздевали до нижнего белья, бросали в грузовик и увозили в неизвестном направлении; когда они ходили по домам и, найдя молодых людей, забирали с собой; когда были оцеплены дороги вокруг города и отключена телефонная связь; когда в толпу безоружных протестующих летели пули и снаряды; когда меньше чем за двадцать минут около ста трупов были брошены в грузовики; когда стремительно, как огонь, разнесся слух о том, что перебьют все население города; когда обычные мужчины, на тренировочной базе резервных войск захватив винтовки старого образца, организовали посты по три-четыре и пять-шесть человек и стали охранять начальные школы, мосты над речками и ручьями; когда вместо чиновников, улизнувших, как вода во время отлива, граждане начали самостоятельно управлять провинцией из административного здания, в это время я жила в Сеуле в районе Суюри и на автобусе ездила в школу. Вернувшись домой после занятий, я поднимала вечернюю газету Т, опущенную в почтовую щель на воротах, шла по узкому длинному двору и читала заголовки статей. «Ситуация в Кванчжу в отсутствие правительства, день пятый». На фотографии темные здания. Грузовик, полностью загруженный мужчинами с белыми повязками на лбу. Атмосфера в семье стала тревожной и скорбной. «Нет связи, и сегодня не дозвониться». Мама настойчиво набирала номер телефона родительского дома, который находился на той же улице, что и рынок Тэин.

Как не произошло никаких неприятностей с тетей Хиён, так и у меня все шло нормально. Никто из наших близких родственников не пострадал, никого не убили, никого не забрали в полицию. Однако осенью того года мои мысли все время возвращались к дому в Кванчжу. Может, в той комнате, где я делала уроки, лежа на полу и ощущая животом прохладу, сейчас живет тот мальчик? Но как оказалось, он не дожил до этого жаркого и душного лета, пережитого мной.

* * *

Я прохожу по подземному переходу перед административным зданием Управления провинции, где идет ремонт, иду по шумной, освещенной неоновыми вывесками вечерней улице, где звучит музыка, раздаются громкие голоса. Подхожу к хаквон, частным курсам, на которых будущих выпускников готовят к вступительным экзаменам в университеты. На первом этаже висит доска объявлений. Перед ней разложены яркие рекламные проспекты этого заведения, расписание занятий, информация о популярных лекциях и семинарах. Первый раз я побывала здесь неделю назад. Вчера старший брат Тонхо сказал по телефону:

– Я не могу уделить вам больше тридцати минут. Приходите ко мне в аудиторию в пять тридцать. Поймите меня. Некоторые ученики быстро ужинают и возвращаются назад раньше времени, и в этом случае нам вряд ли удастся поговорить даже полчаса.

Прослонявшись некоторое время рядом с участком, где раньше стоял наш дом, я вошла в магазин сантехники. Хозяйка за пятьдесят в сиреневом стеганом джемпере сложила газету и подняла голову.

– Чего изволите, дорогая?

Я уехала из этого города девочкой, и на местном диалекте говорили только родственники, поэтому, приехав сюда, я сразу почувствовала какое-то странное неудобство и грусть, когда незнакомые люди обращались ко мне как близкие.

– Здесь раньше находился ханок… Когда построили это здание?

Насколько я чувствовала неудобство и грусть, настолько и женщина, кажется, ощутила дистанцию между своим диалектом и моим сеульским произношением. Чисто по столичному она ответила:

– Вы ищете кого-то, кто жил здесь раньше?

Не зная, что сказать, я ответила утвердительно.

– Тот дом опустел в позапрошлом году. Там жила только одна бабушка, и она умерла. Дом был очень старый, такое жилье никому не сдать, поэтому сын снес его и построил вот эти временные помещения. Мы сняли их под магазин, но место совсем не проходное. Через два года срок договора закончится, и мы уйдем отсюда.

Я спросила, встречалась ли она с сыном умершей бабушки, и женщина ответила:

– Да, я видела его, когда заключали договор. Говорят, он преподает на известных платных курсах. Но, должно быть, зарабатывает совсем немного, если сдает в аренду временную торговую площадь.

Выйдя из магазина, я долго шла по главной дороге и затем поймала такси. Приехала на курсы, о которых сказала женщина, и в рекламном проспекте среди фотографий нашла брата Тонхо. Это было несложно. С фамилией Кан значились только два преподавателя, и один из них выглядел моложе тридцати. С фотографии на меня смотрел человек средних лет в очках с толстыми стеклами, с проседью в волосах, в белой рубашке и темно-синем галстуке.

* * *

Извините, пожалуйста. Я думал пораньше закончить урок, но вышло наоборот. Садитесь, пожалуйста. Могу я предложить вам прохладительный напиток?

Я знал, что в нашем доме раньше жил учитель Тонхо.

Я даже не догадывался, что вы знаете о нашей семье.

Если честно, то я сильно переживал. Рассказывать мне особо нечего, вот сначала и решил, что нам незачем встречаться. Но потом подумал о матери, о том, как бы она повела себя, будь еще жива. Конечно, она бы встретилась с вами, не сомневаясь ни секунды. И без конца рассказывала бы о Тонхо, ничего не упуская. Тридцать лет она жила, думая только о нем. Однако я так не могу.

Разрешение? Да, конечно, разрешаю. Но взамен вы должны хорошо написать. Как следует. Напишите так, чтобы больше никто не мог оскорбить моего брата.

* * *

Всю ночь ворочаюсь в маленькой комнатке рядом с прихожей, лежа в постели, приготовленной младшим братом. Когда ненадолго засыпаю, возвращаюсь на ночную улицу перед теми частными курсами. Мимо меня пробегают уверенные в себе старшеклассники в том возрасте, которого пятнадцатилетний Тонхо не смог достичь. Вы должны написать так, чтобы больше никто не мог оскорбить моего брата. Я шагаю, положив правую руку на левую грудь, словно давлю на сердце. Посреди темной улицы смутно высвечиваются лица. Лица убитых людей. Лицо убийцы с пустыми глазами, вонзившего в мою грудь штык.

* * *

Когда мы играючи мерились силой пальцев ног, я всегда выигрывал.

Он с трудом выносил щекотку.

Стоило только коснуться его пальцев большим пальцем, как он начинал корчиться.

То ли ему было больно, когда я цеплял его пальцы своими, то ли щекотно, не знаю, но он хохотал, гримасничая и скаля зубы, а его уши и лоб становились красными.

* * *

Среди военных встречались как особо жестокие, так и совсем тихие нерешительные люди. Один из солдат, служивший в десантных войсках, на своей спине донес до больницы истекающего кровью человека, оставил его перед входом и тут же убежал. Некоторые солдаты при общей команде стрелять целились выше головы жертвы, чтобы не убить. В ряду солдат, которых выстроили и приказали хором петь военную песню перед трупами, лежащими у здания Управления провинции, нашлись смельчаки, до конца простоявшие молча. Камеры иностранных журналистов запечатлели этих солдат с плотно сжатыми губами.

Что-то похожее было и в поведении людей из гражданского ополчения, решивших в последнюю ночь остаться в административном здании. Большинство из них только получили оружие, но стрелять не смогли. Оставшиеся в живых свидетели на вопрос, почему они не ушли, хотя знали, что потерпят поражение, все отвечали одинаково. Не знаю. Просто мне казалось, что так надо.

Я была не права, когда думала, что эти люди – жертвы. Они остались там, потому что не хотели стать жертвами. Если вспомнить об этих десяти днях в Кванчжу, то в памяти возникают мгновения, когда люди, столкнувшиеся с жестоким насилием, близким к смерти, изо всех сил открывали глаза. Мгновения, когда они, выплевывая наполнившую рот кровь и осколки выбитых зубов, с трудом вскидывали тяжелые веки и смотрели прямо на своих палачей. Мгновения, когда они вспоминали о собственном лице, голосе и достоинстве, которое, казалось, было в прошлой жизни. Эти мгновения уничтожат, и придут беспощадные убийства, придут пытки, придут репрессии. Они свалят всех в одну кучу, раздавят, сметут с лица земли. Однако сейчас, если жить с открытыми глазами, если смотреть внимательно, то, в конце концов, мы…

* * *

Теперь я хочу, чтобы ты повел меня за собой. Хочу, чтобы ты повел меня туда, где светло, где светит солнце, где цветут цветы.

Мальчик с длинной шеей в летней одежде идет по заснеженной тропинке между могилами. Я следую за ним. В отличие от центра города, здесь снег еще не растаял. Края школьных брюк мальчика цвета неба касаются замерзших сугробиков снега, становятся мокрыми и увлажняют лодыжки. Мальчику становится холодно, и вдруг он оглядывается. Он смотрит на меня и улыбается глазами.

* * *

Нет, я никого не встретила у могилы. Просто на рассвете я вышла из квартиры, оставив на столе записку спящему брату. Просто села в автобус с рюкзаком, потяжелевшим от документов, собранных в этом городе, и приехала сюда, на кладбище. Цветов не смогла купить. Не смогла приготовить ни водки, ни фруктов, чтобы помянуть его. Я просто взяла с собой лишь подставку для подогрева заварочного чайника с маленькой свечкой посередине, найденную в ящике на кухне, и зажигалку.

Брат Тонхо сказал при встрече, что после переноса могил со старого кладбища в районе Манвольдон на государственное кладбище мать стала вести себя странно.

– Узнав день для перезахоронения, мы вместе с другими семьями приняли участие в этом процессе. Открыли гробы, а внутри – ужасающий вид. Скелеты, завернутые в полиэтиленовую пленку, а сверху – государственные флаги, испачканные кровью… Останки Тонхо, однако, выглядели более прилично, потому что до похорон мы смогли привести его в порядок, переодеть. Мы не хотели, чтобы его касались чужие руки, поэтому купили хлопчатобумажную ткань и сами протерли каждую его косточку, одну за другой. Боясь, что для матери держать в руках череп сына будет слишком большим испытанием, я быстро взял его и тщательно протер каждый зуб. И все-таки матушке такая нагрузка оказалась не по силам, не смогла выдержать. Тогда я должен был настоять на том, чтобы она осталась дома.

Среди могил, укрытых снегом, я, наконец, нашла и его последнее пристанище. На старом кладбище в районе Манвольдон, куда я ездила несколько лет назад, на его надгробном камне значились только имя и даты рождения и смерти. Сейчас на новой могильной плите была прикреплена увеличенная черно-белая фотография, взятая из его личного дела школьника. Рядом справа и слева находились могилы учеников старшей школы. Я рассматривала юные лица, запечатленные, судя по черной зимней форме[4], для альбома по случаю окончания средней школы.

Вчера брат Тонхо сказал:

– Братишке повезло, он умер сразу, как получил пулю, и это большая удача. Вы так не думаете?

Со странным блеском в глазах он все хотел, чтобы я согласилась с ним. И рассказал об одном ученике старшей школы, расстрелянном вместе с Тонхо и похороненном рядом с ним, который погиб не сразу, и его, очевидно, добили контрольным выстрелом. Во время перезахоронения посреди его лба обнаружили дырку, а задней части черепа не оказалось.

Седой от горя отец этого юноши молча рыдал, зажав рот рукой.

Я открыла рюкзак, достала свечи и одну за другой положила перед могилами мальчиков. Присела, опустившись на одно колено, и зажгла их. Я не читала молитв, не молилась, закрыв глаза. Медленно горели свечи. Оранжевый язычок пламени, беззвучно колыхаясь, лениво прокрадывался в самый центр свечи. Вдруг одной ногой почувствовав холод, я осознала, что все еще упираюсь коленом в сугроб, наметенный перед могилами. Снег впитался в носки и незаметно охладил кожу. Я спокойно смотрела на светящуюся кайму вокруг фитиля, на этот трепет полупрозрачных крыльев.

Примечания

1

В обязательную систему корейского образования входят начальная и средняя школы. Чинсу имеет в виду первоклассника средней школы. Всего в ней 3 класса. Большинству учеников первого класса средней школы 12 лет, последнего – 15.

2

Лечебная процедура «прижигание», состоящая в том, что подожженный комочек высушенной полыни прикладывают к телу так, чтобы жар распространился по телу.

3

Движение за новую деревню, начавшееся в 1971 году, контролировалось государством и было направлено на улучшение положения в деревне. В начале 1980 г. движение начало постепенно сворачиваться.

4

В Республике Корея учебный год заканчивается в декабре и начинается 1 марта.

Content

Хан Ган
Человеческие поступки

Глава 1 Маленький птенец

Глава 2 Черное дыхание

Глава 3 Семь пощечин

Глава 4 Железо и кровь

Глава 5 Зрачок ночи

Глава 6 Туда, где цвели цветы

Эпилог

Примечания