Рубен Валерьевич Маркарьян

Ключевая фраза

© Маркарьян Р.В., 2020

© ООО «Яуза-Каталог», 2020

Глава 1

– Мы решили использовать азотную кислоту. Он должен был ее выпить!

Валерий Игнатьев, восемнадцатилетний студент исторического факультета МГУ, заключенный под стражу, сидел напротив адвоката в комнате для допросов московского следственного изолятора и мучился, в который раз описывая произошедшее. Модный синий спортивный костюм выглядел бы на вихрастом парне гармонично, если бы не источал плотный запах табачного дыма с примесями чеснока и несправедливости – непременными ароматами СИЗО. Неспортивный характер одежды и обстановки подчеркивали носки цвета серых стен, перекрещенные ремнями домашних тапок.

– Азотная кислота – не рюмка водки, – проговорил адвокат, ослабляя узел галстука и морщась от надоевшего за годы практики смрада неволи. – Вряд ли ее можно выпить, не поняв, что это. Вы рассчитывали, что он…

– …Алкаш? – не дал закончить вопрос адвокату Игнатьев. – Я должен был его напоить сначала, а потом дать отраву. Он же пьет до беспамятства… Скот… И ведь выжил же!!! Живучий…

Игнатьев сжал кулаки, видно было, что он не особо раскаивается в содеянном. Адвокат, посмотрев на побелевшие кисти рук подзащитного, вздохнул.

– Он же не человек – животное! – продолжил обвиняемый. – Ведь она сколько натерпелась из-за него. Он ведь только пил! Лежал на диване и пил. А она, моя Лиза…

Глаза его заблестели, в их уголках приготовились к побегу слезы.

– Лиза, она же… еще с детства, мать у нее алкашня, отец был военный-подводник, ушел, Лиза еще маленькая была. Мать совсем спилась тогда. Лиза рассказывала, как она обноски донашивала, как вставала сама в школу утром, когда мать после вчерашнего валялась с очередным хахалем в своей комнате, а вместо завтрака на столе приклеена на холодильнике записка: «Не лезь, сука, в холодильник, урою!» В Москву сбежала, как только семнадцать стукнуло…

Игнатьев быстро поднес руку к лицу и поймал первую стартовавшую слезу на лету. Вытер пальцы о штаны спортивного костюма, оставив дополнение к уже сформировавшемуся за месяцы заключения пятну, и продолжил:

– За этого замуж вышла, так та же история – она на работе по 12 часов, на дому еще шьет, а этот урод все пропивает. Вот почему ей такое дерьмо досталось?

– Может, любила она его, такого, раз уж не разводилась? Законная жена в течение пяти лет… опять же, венчались они, это ж не просто так? – спросил адвокат.

Игнатьев вскочил с привинченного к полу стула и зашагал по комнате, разрезая телом пыльные солнечные лучи из окна. Пройдя несколько шагов из угла в угол, он остановился и, не глядя на адвоката, уверенно сказал:

– Нет! Не могла она его любить! Она любила меня! И с кислотой этой не моя идея была, я бы его проще кончил…

Глава 2

Адвокат Артем Каховский, закончив опрос своего подзащитного студента, расписался в требовании, вызвал конвойного, вдавив красный прыщ кнопки на стене, и стал ждать. Игнатьев стоял у окна, разглядывая улицу. Прозрачное стекло пропускало солнечный свет, разбавленный стальной решеткой, но не воздух свободы. В СИЗО даже этот общедоступный товар всегда по норме – окно наглухо закрыто, дышать свежим воздухом разрешается только во время прогулок во внутреннем дворике. Внутренний же двор в «Матроске» обустроен на крыше одного из зданий, укрыт металлическим навесом от дождя и посторонних глаз; во время прогулки музыка играет, чтобы заключенные не переговаривались. Все продумано. В России неволю можно как товар продавать. Хорошего качества, с историческими традициями, а если рекламу дать за рубежом, то со всего мира зэков на отсидку пришлют за валюту, бюджет не хуже чем от нефтедолларов пополнится.

– У нас не видно улицы из камеры, – с грустью сказал Валерий. – Хорошо, когда нам для встреч достается эта сторона. Можно на волю посмотреть. Люди ходят, трамваи ездят… Жизнь…

Игнатьев вздохнул.

Адвокат встал, подошел к двери, открыл ее и выглянул в коридор. В этой недавно выкрашенной в светлые тона кишке по стенкам зияли коричневые язвы дверей «допросных», из которых торчали полипы голов ожидающих конвойного адвокатов.

«Время к обеду, народ потянется на выход. Придется опять ждать», – с грустью подумал Каховский, представлявший из себя в эту минуту такой же полип.

– Почему «Матросская тишина»? – спросил вдруг Игнатьев. – В смысле, очевидно, СИЗО называется так, потому что улица Матросская тишина. А почему улицу так странно назвали?

Адвокат улыбнулся.

– Студенту исторического факультета стало любопытно? Петр Первый на берегу Яузы построил парусную фабрику и разместил при ней матросскую слободу. Потом фабрику перевели в Новгород, а в ее зданиях была устроена Екатерининская богадельня для матросов-ветеранов. Поселив на этой улице флотских инвалидов, Пётр издал указ, запрещающий проезд по улице карет и повозок, чтоб не грохотали. Так и появилось название улицы: Матросская тишина.

– Да? Интересно… Я на исторический пошел как раз потому, что вот интересно такие вещи узнавать… Вот думаю как-то, отчего немцев мы зовем немцами? Ведь страна у них Дойчланд, сами они не немцы, а дойче, а раньше их германцами называли. Откуда немцы-то?

Студент вопросительно посмотрел на адвоката, как бы спрашивая: интересно узнать? Каховский знал ответ, но сделал вид, что заинтересован. Он привык поддерживать своих клиентов в условиях СИЗО, для них любое отвлечение от унылых однообразных будней тюрьмы было как дополнительный глоток свежего дозированного воздуха.

Игнатьев продолжил:

– На самом деле слово «дойче» – это с древнегерманского «народ». А вот «немцы» – от нашего «немой», то есть говорящий на непонятном языке. Немцами у нас еще со времен новгородских летописей называли не только германцев, но и англичан, голландцев и прочих шведов…

Он опять помрачнел. Видно было, как быстро Игнатьев завершил мысленный круг воспоминаний: от свободы, университета, сокурсников, шумных студенческих вечеринок до сегодняшней серости будней нахождения под стражей, в камере с темными личностями, с которыми так пока и не получалось наладить отношения. Глаза Валерия опять наполнились слезами, но в этот раз он не сдержался и заплакал, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло.

Артем молчал. Он знал, что мужчине, даже такому юному, нужно говорить слова утешения после того, как он сам сделает попытку справиться с рыданиями. Мужчина делает это инстинктивно, сглатывая слюну или начиная кашлять. Мужчины не говорят сквозь плач, как женщины, и не выплакивают всех слез, прежде чем успокоиться. Мужчинам не нравится дрожащий собственный голос, они не могут позволить себе быть слабыми, а дрожь в голосе – основной признак слабости. Поэтому чаще всего мужчина молчит, чтобы справиться с волнением, страхом и безысходностью.

Следственный изолятор – то место, где волнение, страх и безысходность обрушиваются на неопытного человека всей своей подавляющей мощью, стремясь раздавить волю, сломать, уничтожить личность. Ученые-психологи придумали для описания состояния человека, впервые попавшего в СИЗО (да и вообще в абсолютно новую обстановку), странное словосочетание – «культурный шок». Шок от смены культур, в которых привык находиться.

Из культурного шока человек выходит с новой личностью – сломавшейся, опустившейся, безвольной, отдающей себя на волю победителя – любого более сильного существа из системы: сокамерника или следователя, либо личностью с новой кожей, огрубевшей, эластичной, способной выдержать удар. Человек привыкает ко всему, так говорят. Конечно, это выражение тоже относительное: человек не может привыкнуть к пыткам, голоду или постоянным издевательствам, воздействующим на психику, ломающим ее безвозвратно, то есть превращающим человека в животное с инстинктами. Но московское СИЗО ХХI века при всех его недостатках – это не лагерь смерти, тут все-таки работает закон и не все так плохо, как это иногда изображают пишущие на тюремные темы журналисты или сами обитатели тюрем.

Артем в силу своей профессии и стажа работы был знаком с нюансами изменений, происходящих в личности арестованного и пребывающего под стражей человека. Он даже делал кое-какие пометки для себя, чтобы в будущем, где-нибудь ближе к пенсии, поделиться своими знаниями с потомками, выпустив какую-нибудь книгу вроде учебного пособия. Он уже встречал подобные произведения своих коллег, особенно имевших опыт отсидки в СИЗО, а то и в колонии, ставших адвокатами именно в силу того, что они оказались в этой системе и вышли из нее переродившимися. Тем не менее ему казалось, что все эти выпускаемые брошюрки с названиями «Если вас арестовали» или «Как выжить в тюрьме?» не до конца психологически обоснованы. Люди, писавшие эти произведения, либо писать не умели, либо писали, стараясь ответить на вопрос, что делать и как делать. Артем же задумывался над вопросом, как извлечь из этого пользу. Он полагал, что если жесткие условия какой-нибудь частной британской school или элитного военного российского вуза впоследствии вспоминаются их выпускниками словами благодарности за «школу жизни», то почему школу СИЗО не использовать сразу для лучшего усвоения материала, понимая, что пребывание здесь вечным не будет? Артем пытался своим подзащитным, находящимся в СИЗО, внушить мысль, что это все приключение, которое с ними происходит и от которого имеет смысл сразу начать получать доход, если уж не удовольствие, а не терпеть и ждать, пока это не кончится. Опять же, Артем понимал, что эти психологические приемы помощи рождению новой сильной личности применимы только к мужчинам, а к женщинам – только в порядке исключения. Женщина просто хочет домой. Ей не нужно становиться сильной личностью, ибо женщина не для того создана природой.

– Слушай, Валерий! – обратился адвокат к Игнатьеву, видя, что тот, наконец, успокаивается. – Вот ты крепкий парень, чуток всплакнул, это нормально, но ты не бьешься в истерике, не орешь лозунги через решетку, не вскрываешь себе вены…

Застывший было и внимательно начавший слушать адвоката Игнатьев вздрогнул при слове «вены».

– Да-да, представь себе, есть некоторые, которые кончают жизнь самоубийством, – продолжил адвокат. – Точнее, делают вид… В знак протеста против системы. Глотают ложки, гвозди, вон в музее Бутырской тюрьмы есть целый стенд с предметами, вынутыми из желудков заключенных. Один уникум проглотил целый комплект домино. Сколько там их, штук сорок?

Валерий задумался, разговор его явно заинтересовал.

– Зачем глотать доминошки, в знак протеста? – спросил он.

– Нет, доминошки не протест. Доминошки – это скорее способ попасть на больничку, отдохнуть от камеры. Ну, пока их вытащат, пока то-сё… А в знак протеста или вены вскрывают, или голодают.

– Мы как-то устроили трехдневную голодовку на курсе, в знак протеста! – с гордостью заявил Игнатьев. – Там препод у нас… ну, в общем, он такой был… Хотя я точно не помню, с чего все началось. Короче, мы так решили ему насолить…

– Трехдневная голодовка? – усмехнулся Каховский. – Забавно. Это как самосожжение одного пальца. Вышел на площадь, надел резиновую перчатку, облил один палец бензином и поджег. Потом задул. Самосожжение!!! Нет уж! Голодовка не может быть трехдневной или десятидневной. Это пост какой-то получается, диета, разгрузочные дни, но только не протест! Протест – это когда человек знает, что иначе чем угрозой смерти, собственной смерти, ему не добиться правды, ЕГО правды. И он готов умереть за эту правду. Иначе нет смысла. Но я не об этом хотел сказать. Я хотел сказать, что ты, находясь в этих условиях, должен попытаться извлечь максимум для себя полезного, чтобы, выйдя отсюда, стать великим человеком!

– Великим человеком? – начал улыбаться Игнатьев. – СИЗО как раз кузница великих людей. Ага… Тут рождаются великие люди, где же им еще рождаться?

– Зря ерничаешь! – спокойно глядя в голубые глаза студента, сказал адвокат. – Вот, например, какое литературное произведение Нобелевским комитетом признано самым выдающимся произведением в истории человечества, знаешь?

Студент задумался.

– «Ромео и Джульетта»? – спросил он неуверенно.

– Первая попытка – аут! Вторая! – начал игру Артем.

– В смысле, вы хотите сказать, что автор этого произведения – бывший зек? – догадался Игнатьев.

– Мало того, писал он его, сидя в тюрьме! – подсказал адвокат.

– Неужели?.. Нет… не может быть… А может, О’Генри? Я слышал, он писал свои книги в тюрьме…

– Верно, писал. Хорошие вещи, кстати, передавал в печать через надзирателя, поэтому и писал под псевдонимом, но не он. Кстати, видишь, ты сам привел пример, как человек с пользой провел время в тюрьме. Разве стал бы он великим О’Генри, если бы не присел? А самый великий литератор, по мнению Нобелевского комитета, – Сервантес. За «Дон Кихота». Был он сборщиком податей типа нашего налогового инспектора в свое время, да проворовался. Вот во время второй ходки и написал. Талант, а реализовать его времени на свободе не было. Понимаешь?

– Ну, я писать-то не умею, – нахмурился Игнатьев.

– Я и не предлагаю писать. Куда тебе в восемнадцать-то лет уметь? – Каховский пожал плечами. – Слушай, вот какая история: есть у меня один приятель, живет за границей в Бельгии. Пишет всякую ерунду, как принято, – в блоге, в соцсетях. Пишет неплохо, пару раз пробовал публиковаться, но за статьи и книги платят гроши. Хорошие деньги платят за сценарии к фильмам и сериалам. Индустрия кино сейчас развита ого-го! Снять могут все что угодно – техника, сам понимаешь! А вот с хорошими сценариями проблема. В Америке за хорошими сценариями очередь, с руками отрывают. Так вот, мой приятель решил научиться писать сценарии. Надо сказать, это особая технология, это не роман и не повесть, это литературный пазл, мозаика. Поэтому существуют платные курсы сценаристов, куда он и направился. Подружился он со своим преподом, тот ему и жалуется (они одного возраста были, под полтинник): вот, мол, беда с этими желающими стать великими сценаристами для оскароносных фильмов. У меня, говорит, группа – двадцать человек. Половина писать умеет, это выпускники литературных школ и прочих учебных заведений, но у них нет жизненного опыта, им писать не о чем. Другая половина – люди с богатым жизненным опытом, но они писать не умеют. Один человек в группе и писать умеет, и опыт жизненный у него имеется. Он – водолаз! Но он не хочет писать о подводных приключениях, он хочет писать про любовь!!!

Игнатьев улыбнулся.

– Ага… Прикольно. А в любви он никакой?

– Ну, вероятно, да, – согласился Артем. – Так вот, я о чем хочу сказать. Для тебя это бесценный жизненный опыт. Будешь ты писать об этом или нет, в любом случае он пригодится. Даже общение с темными личностями в твоей камере – это опыт. Как говорится, тюрьма – плохое место, но хуже тюрьмы только ее обитатели.

Так что тебе повезло в какой-то степени, сразу поймешь, какие люди плохие, а какие не очень. Взять хотя бы твоего препода, против которого вы себя голодом морили.

– А вот тут же у нас есть спецблок, там всякие сидят, политические… – понизив голос и озираясь по сторонам, сказал Игнатьев. – Вот там, наверное, даже интересно сидеть.

– Это да! – подтвердил адвокат. – Ну, вряд ли там все, как ты изволил выразиться, политические… Скорее, по заказным делам кто-то сел, заказывают же людей состоявшихся, которые мешают кому-то, в том числе, конечно, и на политической арене. Захочет кто-то стать, например, главой города, а у местных полицейских есть свой кандидат. Вот тебе и политическое дело, хотя сажают в основном стандартно, за мошенничество или еще какое интеллигентное преступление…

– А расскажите про таких! Ну, у вас же не только убийцы, как я… – Игнатьев сконфузился от своих слов. – Ну, обвиняемые по 105-й…

В этот момент вошел, наконец, конвойный.

– Вы все? Закончили? – обращаясь к адвокату, но ощупывая взглядом арестанта на предмет запрещенных изменений в его облике, спросил сотрудник охраны.

– Да, пожалуйста, – адвокат протянул подписанное требование.

Конвойный взглянул мельком и кивнул головой.

– Я скоро приду, – сказал Артем. – Держись тут, не раскисай.

Игнатьев вдруг воскликнул:

– Артем Валерьевич, вы же к Лизе пойдете, вы передайте ей…

– Все, достаточно, поговорите в следующий раз. Допрос окончен! – строго сказал представитель власти.

– Не волнуйся! Я все тебе потом расскажу! – сказал адвокат и вышел.

Глава 3

К выходу из СИЗО ползла пестрая гусеница людей в четыре лестничных пролета длиной. Юристы из разных лагерей – адвокаты и следователи – стояли, послушно держась правой стороны: кто разговаривая друг с другом, кто просто молча разглядывая проходящих по лестнице сотрудников в камуфлированной серой форме. Следователям в СИЗО традиционно отдавали предпочтение, они имели право проходить в тюрьму с мобильными телефонами. Поэтому как раз эту категорию посетителей можно было отличить по наличию смартфонов в руках, игрой с которыми они коротали время ожидания. Гусеница-очередь на выход из «Матросской тишины» перед обедом занимает почти всю лестницу. Ее сестра-близнец скучает снаружи, чтобы попасть внутрь. Эти ползучие недонасекомые рождаются из-за особенностей пропускного режима: проходить можно только по три человека. Причем эти три человека могут быть только из одной части очереди: либо из выходящих, либо из входящих. Тройка с улицы попадает сначала в «предбанник», за ними закрывается внешняя дверь. Потом гремит своей тяжестью внутренняя. Электрозамок, пытливые глаза сотрудника, дежурные вопросы о запрещенных предметах, карточка в обмен на мобильник, решетка, снова электрозамок, шуршание металлодетектора по телу, опять электрозамок, еще одна дверь с глазком отворяется, и вот она наконец – лестница. В открывшийся проем быстро проникает уставшее трио желающих выйти. Простая человеческая радость – оказаться в голове гусеницы-очереди, чтоб стальные челюсти двери отсекли ее, выплевывая очередную порцию посетителей на свободу.

Как-то случился побег заключенного из СИЗО – арестант поменялся с адвокатом местами. Защитник пришел на беседу с подзащитным, переодел его в комнате для допросов в свой костюм, и тот спокойно вышел через несколько постов охраны.

Каховский стоял в очереди на выход и лениво шевелил мыслями, отвечая на вопрос, неизменно возникавший именно в этот момент: как арестант мог совершить побег, если пришлось стоять в такой же очереди? Следующий вопрос был об адвокате, который подменил арестанта: как он включал дурака после такого фокуса? Хотя, скорее всего, не был он никаким адвокатом, пришел некто с поддельным документом и потом только рот раскрывал, мол, знать ничего не знаю, мне сказали: это программа «Розыгрыш», дали пять тыщ рублей за участие.

Наконец Артем получил у дежурного свое оружие – телефон – и включил его, не дожидаясь выхода на улицу. Как понятно, за время вынужденного простоя на экране скучилось приличное количество непринятых звонков, СМС-сообщений и прочей информации, без которой в последнее время Каховский не мог обходиться.

Вообще, общение с миром через карманный офис превратилось для него в какую-то маниакальную страсть. Конечно, Артем оправдывал вечное созерцание светящегося экрана своей занятостью и масштабностью задач, которые он вынужден решать в интересах своих клиентов, да и всего человечества (чего уж тут мелочиться), но на самом деле он понимал, что это уже наверняка зависимость. Листание ленты соцсетей, дискуссия с каким-нибудь «троллем», беспредметное умничанье в чужих хрониках – все это не было связано с работой, а больше было похоже на курение: достал пачку, вынул сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся. Но Артем не курил, потому и подменял тактильные ощущения одной вредной привычки ощущениями другой. Он мало говорил по телефону, и не потому, что излучение мобильников влияло на мозг, как волны микроволновой печи на разогреваемую курицу, а потому что просто не любил именно такой способ коммуникации. Артему нравилось одновременное общение с разными людьми, в то время как телефонный разговор мог быть посвящен лишь одной персоне. Артема раздражали люди, даже довольно близкие, для которых нужно было обязательно «слышать голос» и говорить.

«Неужели нельзя написать: “Встречаемся в 4. Ваниль, Ок?” – злился Артем. – Почему надо обязательно отвлечься, взять телефон, набрать номер, приложить к уху, дождаться ответа, поздороваться, спросить “Как дела?” Зачем засорять эфир звуками типа “Ну что, встречаемся сегодня, как договаривались вчера? Где? В «Ванили»? Ну ладно, давай в «Ванили». Давай в 4. Ок! Если что, я наберу, мало ли, вдруг припозднюсь. И ты набери, если что, мало ли… Пока”? Вот зачем тратить столько времени на пустой разговор, когда 4 слова в СМС, написанные за 4 секунды, вполне могут его заменить?»

Вот и в этот раз, плюхнувшись на заднее сиденье своего авто, он письменно ответил на важные сообщения по работе и автоматически открыл «Фейсбук». Увидел в ленте новостей заголовок «Мантра или молитва, что круче?», заинтересовался, поскреб пальцами по экрану, увеличивая текст. Тот сопровождался фотографией буддийского монаха и православного священника, под снимком расположился целый патронташ комментариев, в которых виртуальные друзья упражнялись в эпистолярном жанре, делясь своими знаниями в области религии, колдовства, употребления ругательств и просто ссылками на какие-то внешние источники информации.

Артем бегло просмотрел комментарии; его внимание привлек один – на редкость большой:

«Мантра и молитва – это одно и то же. Важно, кто применяет и где. Это ведь орудие осуществления психического акта, а не набор звуков. Поэтому важно, от кого ты получил этот заряд, умеешь ли его сохранить и можешь ли ты быть источником его передачи. Равно как с книгой, абсолютный балбес может прочесть труд профессора и не сделает никаких открытий, профессор может прочесть труд балбеса и вряд ли станет академиком, но если профессор силой своего слова внушит его значение балбесу, то балбес может переродиться. Как и профессор, слушая балбеса, сможет понять ту мысль, которую тот хочет донести до него, хотя балбес даже слов подобрать не умеет».

«Еще один любитель поболтать и послушать? – подумал Артем. – Хотя… он отчасти прав, устное восприятие гораздо сильнее письменного. Толпа не сходила с ума от прочтения статей Гитлера, власть над ней имела его речь».

Артем, неплохо знавший военную историю XX века, помнил, что присутствующие во время выступлений лидера нацистов иностранцы, даже прекрасно знавшие немецкий, не проникались тем чувством, которое превращало обычных немецких бюргеров в фанатов. Гитлер умел говорить так, что целая нация сошла с ума за считаные месяцы. Конечно, он говорил то, что они хотели услышать, но таких говорунов в то время хватало. «Волшебная сила слова… – мысленно растягивая слова, подумал Артем. – Слово… Слово – набор звуков, маленькая мантра, как ни крути… Одно слово может сказать многое, в зависимости от интонации…»

Артем улыбнулся и, обращаясь к своему водителю, серьезному тяжеловесу, выполнявшему одновременно функции телохранителя и свободных ушей, спросил:

– Жень, ты смотрел фильм «Красный монарх»?

Евгений нахмурил на шефа лоб через зеркало заднего вида в недоумении или силясь припомнить.

– Ну, помнишь, в 90-е на видео ходил такой фильм? – попытался разгладить Артем наморщенный лоб Жени. – Там американцы высмеивали Сталина и Мао Цзедуна во время их вымышленной встречи. Мао на любой вопрос отвечал одним и тем же словом «цяо», а его переводчик переводил на русский длинные предложения, в зависимости от протяжности звука – «ця-я-я-я-о-о-о-о» «Товарищ Мао сказал: “Когда Солнце и Луна встречаются на небосводе…”, да так долго переводил, что Сталин начинал зевать.

Морщины в зеркале стали глубже.

– Ай, ладно, не важно, – Артем глянул в боковое окно и задумался. – In principio erat Verbum et Verbum eratapud Deum et Deus erat Verbum, – вспомнил Каховский. – В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Первая строка Евангелия от Иоанна… Если разобраться, то… Как там в Гражданском кодексе сказано? «При толковании договора суд принимает во внимание буквально значение содержащихся в нем слов и выражений». Буквально… Итак, если буквально принять во внимание значение первой строки Евангелия, то что выходит? «В начале было Слово». В начале… Видимо, в самом начале, когда еще ничего не было? То есть ни света, ни тьмы, ни еще чего.

Он вдруг вспомнил, как в юности спорил с одним отъявленным атеистом по поводу правдивости священных книг. Атеист говорил, что книги эти написаны были во времена, когда народ был темен, и служили лишь для того, чтобы подчинять себе людей. Артем тогда не возражал особо, соглашаясь, но все-таки один козырный аргумент у него был.

Он говорил с победным тоном:

– И все-таки, если хоть одно слово правды о сотворении мира есть в Библии или Евангелии, то однозначно это слово было сказано ближе к самому моменту сотворения мира, чем в то время, в котором мы сейчас произносим слова, а значит, то слово вернее нашего.

Артем нажал на кнопку открытия интернет-браузера на своем смартфоне и быстро нашел текст Евангелия от Иоанна.

«3 Все сущее Бог создал Словом, и без Него, и вне Его, ничто из сущего не существует».

Адвокат продолжил размышления:

«Что такое слово, говоря современным языком… Единица языка. То есть первичная информация. Информация… Значит, «в начале всего» была информация, некий байт информации, который и был тем, что создало все! Нолик… Или единичка… Двоичный код, которым пишется любая компьютерная программа. Любое, самое детально прорисованное существо в компьютерной игре о цивилизации – это набор единичек и ноликов. И облака, и небо, и горы – все это – нолик, нолик, единичка, нолик… Информация. Я – программист, например. Я пишу программы, компьютерные игры. Нолики и единички, из них получаются компьютерные люди. Я знаю, что они, эти люди – набор ноликов и единичек «по моему образу и подобию». Но они этого не знают. Они знают, что их кто-то создал – я могу им подсказать, что это был я «по своему образу и подобию», они могут верить в это или нет, но все равно в начале их жизни был не я, а нолик-нолик-единичка-нолик, то есть Слово.

– И Слово было у меня, и я был Словом! – с довольным выражением лица вслух произнес адвокат.

Машина подъехала к офису и остановилась.

Глава 4

– Слово, слово, слово… – повторял Каховский, поднимаясь по лестнице особняка в центре Москвы, где на втором этаже находился его офис. После посещения изолятора с его специфическим духом ноздри приятно щекотали ароматы пролетавших мимо женских духов, державших невидимыми нитями своих хозяек, и терпкий запах кофе, рвущийся на свободу из-за каждой двери.

Рыженькая бойкая секретарша, по должности помощник адвоката, Валя, увидев шефа, улыбнулась и сказала:

– А вас ожидают в переговорной. Здравствуйте, Артем Валерьевич.

– Кто? – спросил Каховский, пытаясь вспомнить, кому он назначил встречу в это время.

– Виктор Михайлович, профессор ваш. Полчаса ждет уже, – отрапортовала Валя.

– Спасибо, Тина, – улыбнулся Артем, учитывая, что Вале нравится, когда ее называют Тина.

Несмотря на то что все в офисе коллегии адвокатов знали об этой симпатии Валентины ко второй части ее имени, все-таки настойчиво звали ее Валя. Никто не делал этого со зла, просто почему-то так было принято в коллективе. Возможно, потому, что сам Артем Валерьевич, когда сердился на Тину за какой-нибудь промах на работе, называл ее Валя, причем делал это с акцентом именно на имя, вставляя его как можно чаще в свои воспитательные инвективы:

– Ты, Валя, просто невнимательна, понимаешь? Не в том смысле, что невнимательна вообще, Валя… А в том, что в данном конкретном случае ты проявила особую невнимательность, то есть отсутствие внимания к важной детали, а нам, Валя, адвокатам, платят за внимательное отношение к деталям. А раз ты, Валя, помощник адвоката, ибо именно так называется твоя должность, а не секретарша какая-нибудь, то внимание к деталям – это твоя прямая обязанность, понимаешь, Валя?

Каховский говорил это с каким-то спокойствием, вроде как нехотя, отчего Тина очень страдала из-за угрызений совести и иногда удалялась после таких высказываний в ее, Валин, адрес, всплакнуть на офисную кухню.

Сегодня она была Тиной, о приходе профессора В. М. Красевича забыла не она, а адвокат, поэтому Тина с особым удовольствием протянула:

– Виктор Михайлович выпил уже чаю, дважды. Может, вам тоже чай? Или кофе?

– Давай чай. Зеленый. И пригласи ко мне в кабинет профессора, не хочу я в переговорной.

Каховский любил свой кабинет, он крайне редко проводил встречи в переговорной комнате, разве что когда народу было много или документы требовали разложения на огромном столе. Тем более общаться со своим бывшим университетским преподавателем и научным руководителем при подготовке диссертации, он считал, в комнате для переговоров было бы не по-семейному.

Виктор Михайлович был заслуженным деятелем науки, известным ученым-криминологом с мировым (насколько можно было считать российскую юридическую науку частью мировой) именем. Он вошел в кабинет своего ученика, дребезжа чашкой недопитого чая о блюдце, неся их из переговорной, несмотря на настойчивые просьбы Тины сделать это за него.

– Здравствуйте, Артем Валерьевич, – профессор пожал Каховскому руку, ставя чайный прибор на приставной столик у рабочего стола адвоката. Из правой руки профессора произрастал подержанный традиционный преподавательский портфель, который он перед рукопожатием определил себе под ноги.

– Рад вас видеть, Виктор Михайлович, – приветствовал Каховский своего учителя. – Я, наверное, забыл, извините, не записал в своем ежедневнике время нашей встречи, еду себе такой, весь в мыслях из СИЗО, да и не помню, что вы меня тут ждете. А Валя…

Адвокат взглянул на стоящую в дверях помощницу-секретаря.

– Валя забыла мне прислать СМС или позвонить, чтобы сообщить, что вы ждете.

Бывшая минуту назад Тиной, Валя надула губы и вышла в сторону кухни поплакать над завариванием чая.

– Ну, не ругайте Рыжика, Артем Валерьевич, это я ее заговорил. Она меня развлекала, а я умничал. Люблю я это занятие, знаете ли…

Профессор снял очки, достал из оттянутого бокового кармана пиджака платок и долго протирал стекла, периодически всматриваясь в их чистоту, как в прицел снайперской виновки, сощурив один глаз.

– Тем более что мы не договаривались с вами. Я просто был рядом, читал лекцию для студентов тут в одном вузе, халтурка, знаете ли… Правда, сейчас уж и не знаю, халтурка или пахота. Раньше придешь к ним, бывало, лекцию читать с какой-нибудь темой отвлеченного названия, анекдотик расскажешь, случай какой из практики, ну так, отдохнешь душой. Им-то до лампочки эти лекции, они ж внепрограммные… Так, приманка для студентов, мол, светило ученое к вам, вуз-то коммерческий… А сегодня прихожу, мне говорят, лекция в большом зале. Я и напрягся… Думаю, чего там в большом зале делать с этой группой. Обычно там человек двадцать, ну от силы тридцать… Захожу… батюшки! Там человек двести, и на видео снимают две камеры по углам. Анекдотами не отделался, в общем, – закончил рассказ Красевич, водрузив очки на положенное им на носу место.

– То есть вы пришли просто чаю с печеньем выпить и с Рыжиком поболтать, – засмеялся Каховский.

– Точно так-с, – прибавив колоритное «с», улыбнулся в ответ профессор.

– Ну, раз уж пришли, может, поделитесь со мной своими мыслями вот на какую тему, – Каховский пересказал свои недавние умозаключения по поводу силы слова, мантры и происхождения человечества.

– Я что думаю, – продолжил Артем, – ведь если основа всего – Слово, следовательно, среди обилия слов должно быть ключевое слово? Ну, как бы ввод всего потока информации? Ну, как программист, написав эти нолики и единички, он же нажимает на кнопку… Или даже нет, скорее, компьютерные герои в игре, они ведь ничего делать не будут, пока не будет произнесено ключевое слово или подан знак, чтобы программа начала включать уровень развития игры. Ходишь, допустим, по лабиринту, на кирпичики жмешь, как в игре-бродилке. Найдешь нужный, выйдешь. Или вот фильм был американский… как он… С Джадом Лоу. «Экзистенция»! Там был момент, когда Джад попал в компьютерную реальность, разговаривал с героями игры, и один из них завис, не реагировал на фразы, потому что Лоу, точнее его герой, никак не мог понять, что говорить. А когда понял, его собеседник все равно продолжал тупить. Оказывается, надо было обратиться к нему по имени, чтоб он понял, что обращаются именно к нему.

– Так… Интересно, конечно, но я-то чем могу быть вам полезен! Я не философ и не теолог, у меня другая сфера: криминология, уголовный процесс, – профессор с недоумением глядел на ученика.

– Тут вот какая штука, Виктор Михайлович, – Каховский пытался подобрать слова для описания пока еще не окрепшей мысли. – Вы не сторонник суда присяжных, насколько я помню.

– Это верно, – с какой-то особой гордостью прозвучал ответ Красевича.

– Да. Я помню… Но я вот, знаете ли, считаю суд присяжных спасательным кругом для нашей судебной системы.

Профессор кивнул головой в знак уважения к противоположному мнению и слегка пожал плечами. Каховский понял: пока придется поговорить о том, о чем уже спорили с профессором не раз. Тем не менее он был рад такой возможности, так как мысль еще не окрепла и адвокат надеялся в процессе дискуссии ее сформулировать яснее.

– Да, я против суда присяжных, – делая глоток остывающего чая, произнес Красевич, делая длинное ударение на звук [o] в слове «про-о-о-о-тив». – И вы прекрасно знаете почему! Просто вы, Артем, – адвокат, и вам проще с судом присяжных. Простых людей легче запутать!

– Но в суде две стороны, Виктор Михайлович! Там же и прокурор есть! Получается, ему тоже легче запутать простых людей? – парировал адвокат.

– Да, прокуроры… Ну, вы же знаете… Немного среди них великих ораторов, – поежился Красевич. Он не любил обсуждения прокурорских качеств, поэтому спор о суде присяжных начал именно с этого невыгодного для себя аргумента, чтобы побыстрее о нем забыть.

– И кто мешает прокурору из ненужного аксессуара превратиться в искусного оратора? – насмешливо спросил Каховский. – Извините, Виктор Михайлович, я помню, вы работали в прокуратуре, к вам это не относится.

– Ах, бросьте, коллега, в мои времена обвинители были ого-го!!! А до меня – вообще монстры! Анатолий Кони, например. Но дело не в таланте, просто прокурор приводит факты. Он не имеет права путать присяжных.

– Так и адвокат же не анекдоты рассказывает, – возбужденно заметил Артем. – И я, и обвинение – мы все излагаем факты! И мы же даем им оценку. Просто с оценкой фактов и выводами мы, адвокаты, справляемся лучше!

– Присяжные настроены против обвинения изначально. Природа человека такова, – профессор поднял указательный палец вверх. – Во всяком случае нашего человека. Всепрощение! Христианские ценности!

– Смотря по какому делу! Но все равно, что такое присяжные? Это ведь общественная совесть. Не мнение, а именно совесть. Ведь так, кажется?

– Непрофессиональная и легко принимающая все на веру! – начал закипать Красевич. – Профессиональный судья – тоже выразитель общественной совести, он же не с Марса прилетел?! Он тут живет, в обществе!

– Правильно! Только он выразитель общественно-профессиональной совести. У него уголовных дел – каждый год по телеге. Он разбирается лучше в «юризмах», он видел, уж перевидел всякого, решал судьбу человека неоднократно, он спокоен, как хирург, режущий аппендицит в сотый раз. А присяжный… Для него это по-другому. Это не он режет аппендицит, а ему делают операцию, причем на сердце! Он ведь пропускает все – факты, их оценку, эмоции – через свою душу, свою совесть, а не сквозь свой профессиональный опыт и холодный юридический ум. Это его могут зарезать на операционном столе, если скальпель соскользнет…

– Красиво я вас говорить научил, это радует, очень образно говорите, – улыбнулся профессор. – Только лично я не доверил бы свою судьбу присяжным, если что… Да и вы, наверное, тоже.

– Я бы доверил… – после короткой паузы сказал Артем. – Не стоит считать простых людей неспособными разобраться в деле. Им доверено выбирать президента страны, депутатов. Как говорят: «Выбери свое будущее!» И если будущее целой страны можно доверить каждому, то уж одно-то маленькое будущее одного человека страна может доверить двенадцати гражданам?!

– Лозунг! Вы и перед присяжными лозунгами сыплете и штампами? – засмеялся Красевич.

– Ну, иногда да… Штамп ведь – это что? Победившая метафора! А метафора – это очень полезный речевой прием, присяжные любят красивые метафоры, даже если они им знакомы. Кстати, вот я о чем как раз спросить хотел. Про Слово… Все никак не мог сформулировать…

– Нет, извините… – перебил Красевич адвоката. – Все-таки ответьте мне еще на один вопрос. Неужели вы думаете, что присяжные могут вынести справедливый вердикт, если они испытывают симпатию к преступнику? Ну ведь очевидно, что личность преступника, его внешность, поведение окажут влияние на психику присяжных и, как следствие, – на их решение. Вот Робин Гуда бы оправдали присяжные… Или ладно, – заметив усмешку собеседника, профессор решил привести другой пример. – Возьмем Россию-матушку. Сонька Золотая Ручка! Ну разве не вызывала она симпатию?

– Которая из них? – спросил адвокат. – Их вроде было несколько, это, так сказать, собирательный образ.

– Я про ту, которую считаю первой и уникальнейшей. Вот послушайте историю. В мае 1883 года молодая очаровательная светская дама пришла в дом известного одесского психиатра. Врач был популярен в городе и имел немалые доходы. У него был собственный двухэтажный особняк, в котором велся прием, и там же располагались клиника и усмирительные комнаты. Встретившись с психиатром, молодая особа поведала ему о постигшем их семью горе. Дело в том, что ее муж, который, по ее словам, всю жизнь занимался торговлей каменным углем, с недавних пор возомнил себя ювелиром и стал постоянно требовать ото всех, с кем он встречался, деньги за якобы проданные какие-то драгоценности.

Психиатр заявил, что случай тяжелый, но небезнадежный, и попросил привести мужа к себе на прием, оценив свою работу в 300 рублей. Дама в ответ разрыдалась и, рассыпаясь в благодарностях, ответила, что сумма не имеет для нее решительно никакого значения, лишь бы супруг поправился, поскольку она его горячо любит. Более того, она тут же достала 500 рублей, но поставила условие, что ее муж во время лечения ни в чем не будет испытывать недостатка, а еще лучше, если на период лечения он будет находиться в клинике психиатра, потому что ей тяжело ежедневно наблюдать за его страданиями. Психиатр по достоинству оценил заботу любящей жены и обещал сделать все от него зависящее.

В тот же день, спустя полчаса, та же молодая дама появилась в магазине ювелира Карла фон Меля, что находился на углу Ланжероновской и Ришельевской улиц. Вела она себя раскованно и непринужденно, перемежая правильную русскую речь французскими и немецкими фразеологическими оборотами. Карл фон Мель решил лично обслужить понравившуюся ему клиентку.

Принимая знаки внимания как должное, светская особа небрежно заметила, что ее муж получил в наследство пять тысяч десятин земли и она по его совету решила превратить часть свалившихся на них невесть откуда денег в драгоценности. При этом она сослалась на неких господ, которые с самой лучшей стороны отрекомендовали ей именно магазин Карла фон Меля. Богатая клиентка долго выбирала себе драгоценности, хозяин был рядом с ней и предлагал самое лучшее и самое дорогое. Он был рад дорогой, в прямом и переносном смысле, гостье и надеялся заполучить ее в постоянные клиентки. В конце концов выбор был сделан к обоюдному согласию сторон.

Неожиданно потенциальная покупательница заявила, что забыла деньги дома. Она попросила ювелира послать кого-нибудь из приказчиков с драгоценностями к ней домой и тут же предложила самому Карлу фон Мелю проехать вместе с ней на ее личном экипаже и отобедать у них дома вместе с ее мужем. Ювелир без колебаний согласился, и они отправились домой, но не к вымышленному мужу, а к психиатру. В руках у ювелира была шкатулка с выбранными милой клиенткой драгоценностями. Общая сумма покупки составила 30 тысяч рублей. По тем временам сумма огромная.

Чтобы это было понятно, средняя заработная плата рабочего того времени составляла 1 рубль 20 копеек в день или примерно 30 рублей в месяц. Много это или мало? Килограмм белого хлеба стоил 12 копеек, килограмм картофеля – 2 копейки, литр молока – 8 копеек и т. д. Да что там, дешевые квартиры стоили от 3 до 4 рублей в месяц. Так что сами понимаете, что такое три десятка тыщ!

Так вот, молодая дама, оставив ювелира в гостевой под предлогом, что ей необходимо предупредить мужа о неожиданном госте и показать ему великолепные драгоценности, первая прошла к доктору и еще раз напомнила ему о симптомах болезни мужа и о своем решительном намерении не скупиться на средства для его лечения, после чего удалилась в противоположную специальную комнату для лиц, дожидавшихся окончания приема у психиатра. Это делалось для того, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств не встречаться с пациентами доктора.

Затем был приглашен ювелир. Надо сказать, что в то время чаще всего врач вел прием в обычном костюме, а не в белом медицинском халате. Поэтому ювелир ничего не мог заподозрить.

Разговор между двумя мужчинами состоялся примерно следующего содержания.

– Вам понравились бриллианты? – спросил ювелир.

– Да, – ответил доктор и в свою очередь задал неожиданный вопрос: – А у вас голова не болит?

– Нет, – удивился ювелир.

– Скажите, – продолжил доктор, – вы ведь продаете уголь?

– Какой уголь? – начал раздражаться ювелир. – Я продаю драгоценности.

– Хорошо-хорошо. Вы не против, если мы сделаем вам ванну, а после покормим вас и поговорим с вами?

– Какую ванну? Я приехал, чтобы получить деньги за бриллианты.

– Хорошо-хорошо. Мне кажется, вас обременяют некоторые расстройства.

– Вы что, считаете меня сумасшедшим?! – окончательно вышел из себя ювелир.

– Разумеется, нет.

Спор закончился тем, что ювелир стал ругаться, смутно догадываясь, что его самым наглым образом обманули, но еще не понимая, как именно, начал прыгать по комнате, стараясь схватить психиатра за волосы. Доктор вызвал двух дюжих санитаров, они связали ювелира и отправили в холодный душ.

Разумеется, через некоторое время странное недоразумение благополучно разрешилось, однако ни у кого из участников особой радости это не вызвало.

Дело в том, что к тому времени ложная супруга и несостоявшаяся постоянная клиентка дорогого ювелирного магазина давно уже покинула дом психиатра и уехала вместе с драгоценностями, которые она, как говорилось выше, предварительно забрала у ювелира для того, чтобы, по ее словам, похвастаться перед мужем, роль которого, сам того не зная, блестяще сыграл известный психиатр.

Вот как раз этой очаровательной посетительницей психиатра и несостоявшейся клиенткой ювелира и была знаменитая аферистка и мошенница конца XIX века Софья Блювштейн, более известная как Сонька Золотая Ручка.

Несмотря на отсутствие на тот период времени радиовещания и тем более телевизионных программ, светская публика отчаянно веселилась, читая газетные публикации в рубрике «Криминальная хроника» о похождениях Золотой Ручки, насмехаясь над простаками, которых удалось обмануть воровке. Как вы думаете, такой изобретательной особой ведь нельзя не восхищаться простому человеку, а если она еще и красива, ну, или, как сейчас бы сказали о Соньке, – сексуальна, то оправдательный приговор присяжных ей был бы гарантирован, даже если бы она убила кого-нибудь…

– Насчет убийства я с вами не соглашусь, Виктор Михайлович… Одурачивать богатых старичков – это одно, а пробитые головы или обожженные глотки – это другое. Присяжным такое не нравится.

– Обожженные глотки? Это вы о чем, коллега? – заинтересованно спросил Красевич.

Глава 5

– «Руководствуясь мотивом личной неприязни к своему супругу, гражданину Вульфу Федору Ивановичу, обвиняемая Вульф Елизавета Петровна вступила в преступный сговор со своим сожителем, Игнатьевым Валерием Павловичем, распределив роли в планируемом преступлении следующим образом: Игнатьев В. П. должен был выступить непосредственным исполнителем преступления, а Вульф Е. П. – заказчиком и пособником. Реализуя преступный умысел на убийство, действуя по заранее согласованному плану, следуя своей роли в планируемом преступлении, Вульф Е. П. приискала в не установленное следствием время в не установленном следствием месте отравляющее вещество – азотную кислоту в объеме, достаточном для причинения смерти…»

– А почему именно азотную кислоту? – прервал Красевич адвоката, читавшего вслух обвинительное заключение. – Это ж вещество относится к третьему классу опасности. Хотя бы серную тогда уж. Та покрепче-то будет… Второй класс…

Каховский остановился и отодвинул в сторону планшетный компьютер, с экрана которого читал сухие строки обвинения.

– Вы думаете, это важно? – задумчиво спросил он. – Азотная кислота входит в состав «царской водки», а та растворяет все. Ну, или почти все.

– Ну, в составе – да. Но смешанная со слюной, при ее обилии, слюны в смысле, азотная кислота может и не быть столь опасной. Ведь, как я понял, Игнатьев дал выпить кислоту этому несчастному рогоносцу?

– Скорее, влил в рот, когда тот уже изрядно набрался, – пояснил адвокат. – Они сидели в ресторане, Игнатьев подливал, Вульф пил и на-кидался быстро, много-то алкашу не надо, тем более на старые дрожжи… Вывел Игнатьев его на улицу вроде как освежиться и до дома довести, свернули в парк, там ничего не соображавшему Вульфу он предложил еще выпить, только вместо бутылки подсунул склянку с кислотой и помог в рот опрокинуть. Тот хлебнул прилично… Но только ожог получил, жив-здоров… Говорят, даже со спиртным завязал после того случая. Так что, может, даже на пользу…

– Ну вот! – забарабанил пальцами по столу профессор. – Может, она его лечила таким нетрадиционным способом! Зашивают же ампулы алкашам в задницы, кодирование вредоносное применяют. А тут вот так-с, радикально-с…

Красевич рассмеялся своей шутке и, вероятно, удачным интонациям конца ХIХ века в современной речи.

– Это я вам подсказочку-с к вашему выступлению перед присяжными… Вы ведь, дорогой коллега, к присяжным готовитесь? Будете взывать к общественной совести? Ну, вот вам и идейка. Вы с вашим красноречием и образностью мышления сможете убедить коллегию, что ваша клиентка мужа спасти хотела от алкоголизма, так что ей и ее другу никак не место в колонии, им Нобелевскую премию в области медицины выписать нужно…

Красевич засмеялся еще громче. Адвокат улыбнулся в ответ:

– Премию вряд ли. Но за идею спасибо. Я подумаю, как ее применить. Что-то в этом есть. Но я вот что хотел спросить… В смысле поразмышлять…

Профессор взглянул на часы. Это не осталось незамеченным, и Каховский поспешил все-таки озвучить свою мысль, пока Красевич не сбежал на очередную лекцию.

– Виктор Михайлович, вы просто подумайте на досуге, как время будет, над этим. Это так… Тоже идейка, только не из области юриспруденции. Что если… Что если существует ключевое слово в каждой речи или ключевая фраза, которую, если сказать, то будешь услышанным, даже если несешь полную чушь? А если нет – то, как бы ты ни был красноречив, какие бы аргументы ни приводил, тебя не услышат и не поймут. Как молитва или мантра. Один скажет вроде те же самые слова – и ничего, а другой скажет – и люди исцеляются?

Профессор взглянул на ученика с любопытством. В возрасте чуть после пятидесяти лет, достигнув вершины карьеры ученого в области юриспруденции, Красевич увлекся немецкой философией и стал пописывать статьи, развивая и критикуя учение Иммануила Канта. Как любой творческий человек в этом, еще юном для ученого, возрасте, Красевич двинулся в сторону получения еще одной ученой степени и звания, теперь уже в области философии. Кант вообще считается для философов неким утешением, так как самые значимые свои труды он опубликовал после 57, поэтому Красевич к этому возрасту тоже собирался вывести законы и формулы, которыми человеческое общество будет руководствоваться еще долгие века.

– Это вы на учение Канта намекаете? – хитро прищурясь, спросил он.

– Ну а разве не он автор аргумента о том, что «утверждения нами принимаются из-за логической неизбежности, а потому, что они служат необходимыми предпосылками к разумному рассуждению»? – процитировал Каховский Канта, понимая, что Красевич после этих слов может опоздать на лекцию.

– Так! – удовлетворенно произнес профессор. – А конкретнее?

– Конкретнее? Извольте! – проговорил Каховский. – Я ни в коем случае не хочу вас сейчас задерживать, тема-то очень масштабная. Просто кто как не вы сможет мне помочь? Я что хочу сказать? Моя мысль о ключевой фразе может в большей степени показаться относящейся к сфере мистики или даже колдовства, но, мне кажется, здесь работает какой-то общий закон. Как в молитве, мантре или колдовском заговоре. Или как у Канта…

Адвокат чуть было не сказал «у вашего Канта», но вовремя осекся.

– То есть его ключевая мысль в чем? – он продолжал. – Человек должен поступать не так, как гласит писаный закон, это само собой, а так, будто его поступки – это всеобщий закон и есть. Только так и не иначе! Если все будут поступать так, то все будут счастливы и сольются с природой.

– Но этого нельзя допустить, пока все преступники не отбудут наказание до конца, – подхватил профессор любимую тему. – Если цель права и наказания в том, чтобы добиться порядка и тем максимизировать благополучие в обществе, а с обществом предстоит покончить, то наказание не служит никакой цели!

– Виктор Михайлович! – замахал Каховский руками. – Вы правы, и в вас сейчас говорит криминолог и философ. Но я не об этом.

Красевич насупился, как будто обидевшись, что его так бесцеремонно перебили.

– Я о том, – продолжал адвокат, – что раз существуют всеобщие законы для любого действия, или во всяком случае мы должны действовать так, как будто существует этот всеобщий закон, значит, если взять более узко, я могу и должен говорить присяжным только то, что предписано этим всеобщим законом. Или, точнее, не забыть сказать именно это, иначе они не услышат. Они же – общественная совесть, как я уже выразился, а значит…

– Вам надо поработать над понятийным аппаратом, – настала очередь Красевича перебить Каховского. – И над вашей мыслью еще придется потрудиться. Не совсем понимаю. Вы хотите найти какую-то формулу, чтобы, выступая перед присяжными, обязательно добавить ингредиент, который превратит вашу речь из потока слов и аргументов в решение присяжных в вашу пользу? – спросил профессор.

– Ну, почти. Скажем, ключевую фразу, которая откроет дверь в их сознание, точнее ту часть сознания, которая отвечает за отдел общественной совести. Чтоб уж наверняка… – адвокат задумался на секунду. – Ведь я вот вам говорил, что наша личность, да и вообще все вокруг – это «нолик-нолик-единичка-нолик»? Знаете, что такое ключевая фраза в современном информационном пространстве? В сфере компьютеров, с которыми вы на «Вы»?

Профессор пожал плечами.

– Ключевая фраза – от английского keywords, это слово или словосочетание в тексте веб-страницы, которое используется поисковой машиной при формировании списка выдачи, – поделился Каховский знаниями из области, где он был на уровень выше собеседника. – Зачастую люди путают это определение с термином «поисковый запрос», но у этих двух понятий существует значительное различие. Поисковый запрос – это одно или несколько слов, которые пользователи вводят в строку поиска, а ключевая фраза представляет собой слово или словосочетание, под которое оптимизируется конкретная веб-страница. Поэтому при оптимизации ключевые фразы стараются подбирать таким образом, чтобы они соответствовали поисковым запросам пользователей.

– Вы не очень обидитесь, если я скажу, что почти ничего не понял? – усмехнулось светило юридической мысли.

– Для чего нужны ключевые фразы? – будто не расслышав, продолжал адвокат. – Ключевые фразы используются поисковыми системами для того, чтобы найти и выделить из большого многообразия материалов на различных сайтах наиболее подходящие пользователю статьи или описания, то есть информацию, максимально соответствующую его запросу.

– Я только не пойму, вы – поисковая машина? Или вы пользователь? Или вы создатель страницы? Я запутался, – профессор искренне не понимал.

– Да, вы правы. Надо поработать над мыслью. И над понятийным аппаратом, – адвокат встал почти одновременно с профессором. – Но суть вы уловили. Неважно, кто я – пользователь или создатель страницы. Я хочу иметь универсальный ключ в речи перед присяжными, чтобы открыть их сознание. Я думаю, он должен существовать. Просто надо его найти.

– Я обещаю поразмышлять над этим, – пообещал Красевич, прощаясь. – Может, и есть ключ. «Еще 282 ведра – и ключик в кармане!» – процитировал профессор старый детский фильм про Буратино.

Глава 6

Сотрудник Росгидромета с лицом маньяка и клоунским галстуком-бабочкой сообщил из телевизора, что «ветер пустыни добрался до Москвы впервые за всю историю наблюдений».

Артем, вполуха общаясь с телеведущим под фон включенного телевизора, пытался упаковывать потные мысли в буквы ходатайства на экране монитора рабочего компьютера.

Мысли касались не Елизаветы Вульф-Мышкиной, а другого дела, которое адвокат вел параллельно. Артем взялся за него пару месяцев назад после звонка своего старого клиента, с которым успел подружиться.

– Привет, Артем, это Евгений! – так началась эта странная история. – Слушай, у меня есть один друг, зовут Рафаэль.

– Ого… Рафаэль! Итальянец? – спросил Артем, понимая, что, скорее всего, Рафаэль – татарин, как и многие знакомые Евгения, самого родом из Казани.

– Нет! – хихикнул Евгений. – Не тот, что станцы рисовал в Ватикане, точно… Короче, старик, ему помощь нужна, судят его по поводу одного колбасного завода… Ну он типа завод купил, точно не знаю, денег туда вкачал, а потом появились бывшие хозяева и требуют свою долю обратно. По беспределу, в общем, через «уголок». Ну, он тебе сам расскажет подробнее. Поезжай к нему, я тебе сейчас адрес продиктую… Или пошлю эсэмэской лучше.

– Женя, минуточку, – начал было Артем.

– Брат, я знаю, что ты не ездишь к клиентам сам, за редким исключением, – перебил Евгений. – Это как раз исключение. Он под домашним арестом, так что сам к нему приезжай, ты ж адвокат, тебе можно.

К вечеру Артем уже был в квартире Рафаэля, расположенной в здании, по виду будто принадлежащем Священному синоду. Низкие потолки, крутые лестницы, столовая-трапезная с витражами в окнах, сквозь которые квартиру благословляли золоченые кресты и купола православного храма, – все говорило о том, что Рафаэль – батюшка, случайно попавший под домашний арест. Артем начал уж было думать, что с национальностью нового клиента ошибся, но, когда увидел плотного молодого человека, явно восточного происхождения, в модном костюме, понял, что Рафаэль просто верующий благодетель. То есть человек, добившийся многого в бизнесе, искренне верующий во Всевышнего, помогающий многим религиям в восстановлении храмов, но сам не видевший Бога, а потому сомневающийся в Его присутствии.

Рафаэль с ходу, без всякого вступления рассказал суть своей проблемы. Было видно, что Рафаэль – человек конкретный, волевой и высокоинтеллектуальный. Матерные выражения, коими изобиловала речь Рафаэля, употреблялись им к месту и, к удивлению Артема, не портили, а даже украшали «великий и могучий». Когда люди позволяют себе обсценную лексику, это режет слух. Особенно, если крепкие выражения используются просто для заполнения паузы или для связи слов в предложении. Здесь же казалось, что если бы Рафаэль не употребил конкретное слово в конкретном месте, то потерялся бы весь смысл им сказанного.

В общем, в некотором роде это был все-таки Рафаэль-художник, только художник слова. Кратко его словесное произведение, исполненное перед адвокатом, повествовало о том, что он купил у неких «братьев-акробатов» 50 % акций колбасного завода, вложил в производство свои и заемные деньги, работал день и ночь, «как папа Карло», построил новые здания, уговорил немцев на новое оборудование, и вот, как только надо было выпустить первую подмосковно-баварскую сосиску, «братья-акробаты» возвратились с требованием вернуть им их акции. Рафаэль их послал подальше, «а они не поняли и пошли к ментам».

– Я проспал момент, когда уже поздно было с ментами решать, теперь вот все по закону приходится. В суде, – Рафаэль грустно хмыкнул при словах «по закону» и «в суде».

Как и следовало ожидать от деятельной натуры, Рафаэль фактически сам себя защищал, давая указания нанятым адвокатам и платя им серьезные деньги, которые они с удовольствием осваивали, только воплощая рафаэлевы мысли.

Артему пришлось полчаса убеждать нового клиента, что к адвокату обращаются не для того, чтобы говорить ему, как и что делать, а наоборот – слушать и выполнять. То ли речь адвоката, изобилующая чудесами русской словесности не меньше рафаэлевой, повлияла, то ли необычно жаркий май, но Рафаэль обещал слушаться и не заниматься больше самолечением.

Через неделю состоялось первое судебное заседание с участием Артема. «Братья-акробаты», признанные потерпевшими, оказались не братьями, а отцом и сыном. На первом судебном заседании с участием нового рафаэлевского адвоката они сидели нога на ногу и отпускали едкие замечания. Но после нескольких дней судебного процесса, ярко раскрашенного прогрессирующей амнезией свидетелей, ранее изобличавших преступное поведение Рафаэля, потерпевшие вдруг стали осознавать, что колбасу спорного завода замаячил шанс покупать все-таки в магазине, а не пробовать в собственном коптильном цеху. В появлении такой перспективы они (и небезосновательно) обвиняли нового адвоката.

Артем вымучил наконец очередную серию вопросов к свидетелям, вызванным в суд на утро, распечатал получившийся текст, сложил портфель и направился к выходу. В приемной его окликнула Тина:

– Артем Валерич, не забудьте, что заседание завтра в новом здании Троицкого суда, адрес я Жене сказала. И еще, звонил какой-то Николай, сказал, что у него есть для вас информация по делу Вульф. Очень важная. Просил встретиться, только на нейтральной территории. Оставил телефон, я вам скинула в Ватсап.

– Спасибо, Тина, – бросил Артем на ходу. – Сегодня я с ним вряд ли встречусь.

* * *

Следующим утром по дороге в новый подмосковный храм правосудия Артем из любопытства дозвонился Николаю, но, как ни старался, по телефону так и не выяснил, что ему тот хотел рассказать такого уж важного по делу Лизы. Договорились созвониться еще. Николай был настолько таинственен, что предложил только центр и только людное место, где много разных заведений общепита, конкретное из которых Николай обещал обозначить эсэмэской непосредственно перед встречей.

Разговор с Николаем Артем прервал, подъехав к новому зданию Троицкого городского суда и обнаружив его непохожим на традиционное типовое здание, какие в последние годы наштамповали для этих заведений. Троицкий суд удивлял каменной известняковой кладкой у основания и башенками со шпилями по углам, этакая пародия на Диснейленд с его замком спящей красавицы. Проходя через рамку, Артем поинтересовался у неспящей красавицы-пристава, старательно изучавшей содержимое адвокатского портфеля:

– Какое-то веселое здание у вас, не похоже на суд.

– Раньше был ресторан. Конфисковали у коммерсанта. Проворовался жулик, – не поднимая глаз на адвоката, сухо ответила девушка в черной униформе.

Артем, идя по широким судебным коридорам, бывшим обеденным залам, отобранным у какого-то бизнесмена именем Российской Федерации, живо представлял себе ранее расставленные здесь столы с закусками, сочные пахучие хинкали, хватаемые за соски жирными пальцами гостей, чтобы впиться в них губами, высасывая наваристый бульон внутренностей; слышал звон бокалов «за здравие» и хруст разбитой «на счастье» посуды под ногами, пьяные крики «горько!» и шансон в исполнении дешевых музыкантов с талантливым прошлым – все это сегодня было заменено холодной кафельной плиткой, металлическими скамьями перед залами судебных заседаний, бумажными списками рассматриваемых дел на дверях с краткой информацией о сломанных судьбах в виде номеров уголовных дел. Все это торжество правосудия было приправлено сдавленным шепотом ожидающих вызова людей и ароматом свежей хлорки из раскрытой двери уборной.

Продравшись сквозь турбулентность от столкновения атмосферных фронтов ресторанных призраков и реальной действительности, Артем вошел, наконец, в зал суда, где его уже ожидал Рафаэль со своей симпатичной помощницей-юристом и адвокатом Коленькой. Коленька был оставлен Рафаэлем из предыдущей команды адвокатов, так как он был толковый парень, быстро фиксировал на бумаге мысли подзащитного, правда, абсолютно не умел выступать в суде: заикался и никогда не отвечал на вопросы с ходу. Так как Рафаэль не был под стражей, а находился под домашним арестом, он много диктовал, и за ним приходилось обильно записывать, чем Коленька и занимался.

В этот день в тесный зал судебного заседания набилось много народу. Видимо, под эти залы были выделены подсобные помещения бывшего ресторана, ибо вся красота увеселительного заведения так и осталась в больших холлах, а ныне судебных коридорах, где кучковались стайки адвокатов и просто тяжущихся, удивляясь пространству. Из-за экономии средств перепланировку здания делать не стали, просто выделив для судейских кабинетов и залов заседаний подсобные и складские помещения. Судья, сорокапятилетняя дама с острым взглядом, восседавшая на месте председателя, казалось, была высечена из холодного мрамора. При взгляде на нее становилось прохладно, что в душном зале суда было не лишним. Секретарь суда, девушка с явными признаками беременности под блузкой, а оттого с взглядом, устремленным в бесконечность, добросовестно вела протокол на компьютере, несмотря на жару, вслушиваясь в удивительные для нее словосочетания: «уставный капитал», «голосующие акции», «кворум на собрании», «плавающий залог»…

Сегодня от противной Каховскому стороны был вызван свидетель – некий Аристарх Кристобальевич Гурский. Вышедший на трибунку невысокого роста человек произвел на адвоката странное неприятное впечатление. Артем видел его раньше. Точно, видел. Вот здесь же, в суде. Эти пронзительные и в то же время рыбьи глаза. Несовместимая шутка природы – пустая пронзительность – смотрела на адвоката из зала суда в предыдущих заседаниях. Артему тогда подумалось, что это просто внимательный зритель, из тех граждан, что просто ходят в суды ради развлечения, посидеть и послушать, вроде как на реалити-шоу. Сейчас этот рыбочеловечек держал в одной руке блестящий чемоданчик размером с книгу, другая рука была занята тростью с тяжелым набалдашником из светлого камня. Свидетель, хоть и вышел давать показания суду, смотрел только на адвоката, немного раскачивая свою трость-палочку из стороны в сторону.

Вдруг Артему стало невыносимо душно. На лбу выступила испарина, от затылка до пяток побежали мурашки. Так раньше случалось только пару раз, когда Артем в армейской юности бежал марш-бросок в противогазе, и уже в зрелом возрасте, когда переусердствовал в игре в теннис на солнцепеке.

«Перерыв, что ли, попросить», – подумал адвокат, но, взглянув на холодную статую судьи, постеснялся.

– Этот мужик – колдун! – раздался в ухо шепот Рафаэля. – Говорят, он своей палочкой на людей порчу наводит. Они мне еще год назад им грозились. Только мне до лампочки…

Каховский взглянул на Аристарха Гурского и снова почувствовал приступ удушья. Колдун по-прежнему неотрывно смотрел на адвоката.

Рыбьи глаза. Глаза рыбки-убийцы, той, что водится в Амазонке. Как сквозь туман слышал адвокат вопросы судьи к свидетелю: «Ваши фамилия, имя, место работы… Пожалуйста, прокурор, допрашивайте своего свидетеля…»

Артему стало страшно. Состояние, похожее на предобморочное, духота, колдун…

«Колдун… Не надо на него смотреть… – Артем уткнулся в свои записи, стараясь не смотреть на свидетеля. – Не смотреть… Сейчас он уйдет… Даже вопросов не буду ему задавать… Толку от него…»

Вдруг Артем, совершенно неожиданно для себя самого, наклонясь почти под стол, осенил себя крестным знамением. Подобное Каховский делал не так часто, разве что в церкви, а просто так на людях такое действие он совершал только при взлете самолета, будучи пассажиром.

Перекрестившись, Артем, к своему удивлению, почувствовал явное облегчение. И где-то глубоко внутри зашевелился кто-то очень злой. Злость, колючими лапками цепляясь за ребра, начала подниматься на поверхность и, подступив к горлу, заставила адвоката поднять голову и взглянуть в глаза колдуну. Тот продолжал смотреть на Артема из-под очков в пластиковой оправе, но взгляд этот уже не внушал никакого страха.

«Как пиранья в аквариуме, – зло подумал Артем. – Палочка волшебная, да? Трах-тибидох и крибле-крабле?»

Адвокат Каховский расправил плечи, повращал головой, разминаясь, как боксер перед боем.

– Уважаемый, вы к суду обращайтесь, а не ко мне! – сурово произнес он, окончательно выйдя из оцепенения.

– Да, свидетель, обращайтесь к суду! – не менее сурово повторила судья.

Колдун повернулся к судебной трибуне, и Артем увидел, как сидевшая по левую руку судьи и стойко державшаяся секретарь вдруг моргнула и уронила голову на грудь. На судью взгляд колдуна не произвел никакого впечатления.

«Старая школа», – позавидовал Артем.

Колдун снова повернулся к адвокату. Но Артем уже ничего не чувствовал, кроме злости и какой-то странной победной радости.

– К суду обращайтесь! – в один голос почти крикнули свидетелю адвокат Каховский и мраморная Фемида.

– И не поворачивайтесь больше, – добавил адвокат. – И от трибунки не отходите! – со смехом бросил он, глядя, как колдун делает робкую попытку шагнуть куда-то в сторону. Тот находился в явном замешательстве.

– Вы кем были в рассматриваемый период времени, свидетель? – спросил адвокат.

– В какой период? – не понял Гурский.

– В тот, о котором идет речь в суде. С 2009 по 2012 год, – уточнил адвокат.

Колдун открыл свой блестящий чемоданчик. С места адвоката было видно, что внутри полно всяких чудных вещиц – крестиков, амулетиков, каких-то четок, шнурков и веревочек, булавок и книжек. Свидетель извлек из чемоданчика альбом (такой, как для коллекций марок) и начал листать.

Страницы альбома были из красной бархатной бумаги, на которую были наклеены визитные карточки.

– Так, посмотрим… В 2009 году я был заместителем председателя правления банка «Свитас» и еще президентом Ассоциации исследователей паранормальных явлений… И еще вот генеральным директором фирмы «Таро», – начал перечислять колдун, освежая память взглядом на визитки.

Визитные карточки исполняли под пальцами свидетеля радужный танец детского калейдоскопа, когда разноцветные стеклышки смешиваются в фантастические картинки, увеличенные окуляром: белые с золотом, синие, зеленые, черные с люрексом и какие-то даже неприлично блестящие…

– Ваша честь, у защиты ходатайство приобщить этот альбом с визитками к материалам дела! – обратился Артем к судье.

Та напряглась, пытаясь понять, зачем адвокат заявляет такое странное ходатайство и спросила:

– Ну и зачем нам это нужно, господин адвокат?

– У нас несколько томов дела, ваша честь, все сплошь черно-белые ксерокопии документов, а тут такая красивая аппликация! – озорно щурясь, сказал Артем. – Это очень бы украсило дело!

Колдун, чуть нагнувшись, выпустил свою палочку из рук, прислонив ее к трибунке.

Судья никак не отреагировала на такое идиотское ходатайство адвоката, но дело было сделано – она, наконец, поняла, что свидетель этот ничего нового для установления истины не расскажет.

Понимая, что адвокат не успокоится и продолжит издеваться над процессом, судья спросила:

– Свидетель, вы можете что-то сказать суду по делу? Вы встречались с подсудимым в период с 2009 по 2012 год? Вы работали вместе? Что вы знаете про историю с собранием акционеров колбасного завода? – начала судья допрос с пристрастием.

– Я знаю, что он жулик. Он в 2008 году меня обманул, вот… – Гурский начал копаться в своем чемоданчике.

– Суд не интересует, что он делал в 2008 году. По 2009 году вы что-нибудь можете сказать? – продолжала судья.

– Он и в 2009 году был жулик, он еще с 2008 года жулик, он вот меня тогда… Да где ж это? – продолжал перебирать амулетики и блокнотики свидетель.

– Так, у суда больше нет вопросов, как и у прокурора, – сказала судья, мельком взглянув на государственного обвинителя, даму в синем мундире советника юстиции.

– У адвоката тоже нет!!! – утвердительно произнесла она за Каховского, бросив свирепый взгляд в его сторону.

– Нет-нет! До свидания, уважаемый! – язвительно сказал Артем. – Еще заходите!

Придя домой после процесса, Артем залез в ванну, что делал крайне редко, предпочитая контрастный душ. Смыв с себя дневной пот и усталость, он набрал номер телефона своего двоюродного дяди. Дядя Вова, как называл его Артем, был полковник медицинской службы, работал в военном госпитале и занимался экстрасенсорикой. И даже, говорят, чинил ауры нашим космонавтам. Дядя Вова раньше трудился над каким-то секретным проектом для армии, пытаясь научиться делать живую и мертвую воду, и даже как-то снялся в документальном фильме о свойствах воды. В немалой степени идея Артема о ключевой фразе была навеяна рассказами дяди Вовы о кластерах воды, в которые выстраиваются молекулы H_2O, становясь носителями разной информации.

Услышав бодрый голос дяди Вовы, Артем буквально выплеснул на него рассказ о сегодняшнем судебном казусе.

– Я тебе говорил – тебе надо заняться экстрасенсорикой, у тебя есть дар, – сказал дядя Вова. – Вот ты почувствовал воздействие. Он пытался влезть в твою программу. Если бы ты не почувствовал ничего, может, уже сейчас бы вообще конец тебе наступил. Они даже перепрограммировать могут человека. Ты очень правильно сделал, что перекрестился…

– Вот что крест животворящий делает! – попытался сострить Артем.

– Ну да… Но не в этом дело. Крест перекрывает канал биоэнергии. Любой крест, неважно, православный он или там еще какой. Твой колдун, понятно, что не колдун никакой, это биоэнергетик. Ты перекрыл крестом канал воздействия на себя. И почувствовал себя лучше. А потом сам стал давить на него. Тут твой колдун палочку-то и отложил…

– А палочка что, волшебная? – продолжал улыбаться в трубку Артем.

– Палочка не волшебная, – серьезно ответил дядя Вова. – Палочка – всего лишь антенна. Как в радиоприемнике-передатчике. Когда он передавал свое воздействие на тебя, шла передача биоэнергии, а антенна усиливала сигнал. Когда ты стал, хотя неосознанно, воздействовать на него, она работала на прием, усиливая твое воздействие. Вот он и свернул антенну от греха подальше. Вдруг ты тоже кое-что умеешь…

– Вот же, – сказал Артем, – может, правда, пойти учиться на мага-волшебника?

– Иди, иди, – наконец повеселел дядя Вова. – Только для начала сходи в церковь, закажи «за здравие» и свечку поставь. А потом найди время ко мне заехать, проверим тебя. Мало ли, может, он успел тебе в ауру нагадить…

– Обещаю, – сказал Артем. – Завтра обязательно.

Глава 7

– Почему азотная кислота? – спросил Каховский сидящую напротив него Елизавету Вульф.

Обвиняемая в столь жестоком убийстве, хоть и не состоявшемся, меньше всего была похожа на человека, способного задумать и тем более реализовать зловещий план расправы над человеком, с которым ее связывал не просто штамп в паспорте. Этот человек, когда она осталась один на один с большим городом, не прося ничего взамен, предоставил ей заботу, которой она была лишена в детстве. А в детстве… Как пишется в книгах, Лиза не знала ни отца, ни матери. Точнее сказать, лучше бы не знала, ибо вроде вполне нормальный папа-офицер не оставил в ее жизни никакого следа, кроме самого факта ее рождения, ну а мать, как уже было сказано, – это та самая особа, которая клеила на холодильник записки с угрозами. Вырвавшись из ада своего детства, Лиза оказалась на воле с навыками швеи и поломойки. Большой город навалился на нее всей своей притягательно-отталкивающей мощью, которую только может позволить такой мегаполис, как Москва. Выйдя из вагона поезда, довезшего ее в столицу, Лизавета чувствовала себя, как, должно быть, чувствует себя впервые выведенная погулять на улицу без поводка маленькая собачонка. Миллионы незнакомых запахов, отовсюду раздающиеся пугающие звуки, гигантские существа, перемещающиеся вокруг крохотного животного, заставляют замереть на месте без всякой надежды остаться не раздавленным всем этим. Она удачно в первый же день приезда временно устроилась портнихой в ателье, где ей вместо оплаты работы разрешили спать в подсобном помещении на цокольном этаже без окон и постельного белья. И как такая вот карманная собачка, поднятая на руки хозяйкой и посаженная в теплую дамскую сумку, так должна была почувствовать себя Елизавета Мышкина (такая фамилия значилась у нее в паспорте), когда на нее обратил внимание столичный житель – Федор Вульф. Ничем не примечательный студент, проживавший отдельно от родителей-москвичей в небольшой квартире в престижном районе Кунцево, с первого взгляда увлекся Лизой. Она была, как говорится, в его вкусе, если можно говорить о сформировавшемся вкусе у рядового юноши, ничем не выделявшегося на фоне сверстников и оттого не имевшего успеха у девушек. Длинноногие сокурсницы с модным макияжем встречались с симпатичными парнями на дорогих машинах, так что Федор со своим проездным на метро и невзрачной внешностью мог привлечь разве что квартирой. Но на квартире верхом нельзя было лихо подкатить к зданию университета, а в ночном клубе не принимали вместо денег рассказ о наличии недвижимости в кунцевской хрущевке. Федор довольствовался тем, что в его жизни был опыт близкого общения с одной представительницей противоположного пола: это было еще в 11 классе, когда он год практически жил со своей одноклассницей, родители которой были вечно заняты разъездами по миру. Вероятно, это общение и сформировало его вкус – даже не к женщинам, а к ситуации, с ними связанной. Общение с дамами представлялось ему вполне комфортным времяпрепровождением. Всегда готовая прийти ему на помощь мама, занимавшаяся домашним хозяйством и готовящая вкусную и разнообразную еду, приучила его к регулярному и правильному питанию, не говоря уже о привычке спать на чистом белье и выбирать из шкафа свежую рубашку на каждый день. Его пассия, не обладая длинными ногами, тем не менее была очень мила, опрятна и всегда хорошо пахла, а у нее дома был образцовый порядок, наводимый приходящей уборщицей, и заполненный ею же холодильник с продуктами, приобретаемыми на родительские деньги. В общем, Федор жил вполне комфортно, ему не нужно было завоевывать принцесс, тем более капризных, которые не могли ему дать ничего, кроме проблем с их покорением и требованием заботы о них.

К моменту встречи с Лизой Вульф уже расстался со своей школьной любовью, которую родители отправили учиться за границу, и какое-то время жил с родителями, ни с кем не встречаясь, пока после поступления в университет не переехал в квартиру умершей бабушки.

Федору захотелось самостоятельной жизни, да и мамина забота не могла заменить женскую ласку, к которой он успел привыкнуть как к составной части своего распорядка дня. Мама продолжала его кормить, правда, к ней он не так часто ездил из-за учебы, поэтому в его привычном жизненном укладе чувствовался некий изъян.

Вульф повстречал Мышкину, когда сдавал в ателье напротив своего подъезда порванные джинсы. Круглое лицо девушки-портнихи с темными бусинками глаз, коротко стриженными волосами и ямочками на пухлых щеках сразу покорили его, и Федор, не особо колеблясь, предложил Лизе поход в кино на вечерний сеанс. Ну а дальше все было как-то совсем естественно, ему нужно было заполнить образовавшуюся брешь в состоянии привычного комфорта, а ей очень хотелось в хозяйскую сумку, как тому тойтерьеру, стоящему на дрожащих лапах на холодном вокзальном асфальте. Он ничего не просил и даже не намекал на близость в первую совместную ночь, просто сказав:

– Если хочешь, можешь жить у меня.

Эта фраза прозвучала для Елизаветы в тот момент ее жизни, в ту минуту, когда она без семьи, без надзора и совета, застыла на мгновение перед целою сетью разных дорог. Куда ей было идти? Что выбрать? Если бы ей в ту минуту кто-то взялся предсказывать судьбу, то, конечно, всего менее ей был бы предсказан законный брак.

Она не имела повода дорожить своей девственностью. У нее не было родителей, которых бы могла огорчить ее неосторожность. Если бы она была воплощенной похотью, как следовало ожидать, глядя на ее мать, она бы попала в разряд салонных женщин Тверской улицы – если бы повезло; или, если бы не повезло, то спальных районов Марьино или Южное Бутово. Ресторан, сауна, кафе, чужая постель, отдых в Турции, синяки под глазами, больница… Она не пошла на Тверскую. Если бы у нее была развита практическая жилка, она бы поняла, что нужно навести чистоту и продать себя задорого какому-нибудь «папику», зачать ребенка и в случае расставания обеспечить себе «алиментарное будущее». Она и так не планировала поступить. Она много читала. С детства. Запоем. И, видимо, впитав из книг главное, она инстинктивно искала то, чего у нее не было, – семью.

Поэтому она пошла с каким-то наивным доверием на ночь к первому попавшемуся студенту, который просто участливо сказал ей: если хочешь, можешь жить у меня.

Кто бы сказал тогда, что с этой первой ночи она останется верной этому первому встречному почти пять лет, и чем это закончится?

– Почему азотная кислота? – повторил вопрос адвокат, выждав двухминутную безответную паузу после первого вопроса.

Елизавета молчала.

– Ну, хорошо, – Артем огляделся по сторонам. Допросная комната женского СИЗО номер 6 была гораздо мрачнее подобного помещения «Матросской тишины». От серых стен веяло не просто холодом, а безнадежностью полярной зимы в разгар лета; зарешеченные окна не просто сдерживали свет свободы, а держали его на привязи, не давая даже осветить пыль, растворенную в тюремном воздухе. Да и сам воздух имел не специфический чесночно-табачный запах мужского изолятора, а зловоние провинциального абортария.

– У нас вчера священник был, – не отвечая на вопрос своего защитника, тихо произнесла Лиза. – Прямо в камеру приходил. Праздник же православный, он окроплял нас святой водой. А в камере при построении мы в один ряд не помещаемся, да и свободного места, чтобы укрыться от святой воды, – нет.

– Вы хотели спрятаться от святой воды? – с недоумением спросил Артем, вспомнив, что Вульф считалась верующей и даже венчалась в церкви со своим супругом, в покушении на убийство которого ее теперь обвиняли.

– Нет, не я. Девочка одна у нас. Сокамерница. Настя. Она политическая. Что-то там сделала против власти. Или собиралась сделать. А… Нет, не совсем против власти, а против церкви. Церковь строили вроде в чистом поле. Там коттеджный поселок рядом закончили и решили церковь недалеко. А она там на лошадях по этому полю с детства каталась. Лошадь у нее, вроде даже своя. В деревне жила, в старой, что недалеко. А тут… Сначала богатый поселок, потом церковь. Ручей перегородили, дорогу, точнее тропу, перекрыли. Она и организовала протестные акации.

– Акции, – поправил адвокат.

– Да, конечно, – Елизавета улыбнулась. – Это она так говорит. Мол, устроила им протестные акации взамен вырубленных… Акации там, говорит, вырубили. Она строительные леса на колокольне будущего храма и подожгла в знак протеста. И вот ее святой водой окропить пришли. Точнее, всех нас. Мне-то в радость, а вот ей даже спрятаться негде, кричать начала, будто ее не водой, а кислотой облили.

Вульф содрогнулась. Видно было, что случайно вырвавшиеся слова о кислоте больно обожгли ее, будто капли едкого вещества попали на кожу.

– Отправление религиозных обрядов не должно нарушать прав представителей иной веры, так в правилах внутреннего распорядка написано. Настя ваша может жалобу подать, – сообщил адвокат, в большей степени чтобы не дать своей подзащитной замкнуться и молчать.

– Подала, наверное. Она боевая. Кричала: у нас, мол, светское государство! Не хочу, чтоб меня насильно к вашему Богу приобщали. Мне что, в туалете прятаться от вашей святой воды?.. Чудная… В туалете прятаться от святой воды… Можно подумать, параша ее чувства защитит от оскорбления добром… Да и как добром оскорбить можно?

– Лиза, я пытаюсь с вами поговорить о деле, – адвокат серьезно посмотрел в ее темно-карие глаза. – Мы должны сосредоточиться, если не хотите провести остаток жизни в клетке.

– На чем сосредоточиться? – отводя глаза, произнесла заключенная. – Я все рассказала. Я спланировала его убийство. Я – как они там написали? – «приискала орудие преступления – азотную кислоту…» Дурацкое слово – «приискала». Будто ходила, искала, искала… Звучит как-то не по-русски…

– Особый язык уголовного судопроизводства, Лиза. Согласен, слово дурацкое. Но все-таки, Лиза, вы что хотите, просто выйти к присяжным и сказать им – посадите меня, я приискала азотную кислоту, чтобы убить мужа? Вас посадят лет на пятнадцать…

– А если мы с вами, Артем Валерьевич, будем сосредоточиваться, меня посадят на четырнадцать? – невесело усмехнувшись, взглянула Лиза на своего защитника. – Мне девчонки в камере сказали, что…

– Лиза, нас с вами не должно волновать то, что сказали вам девчонки в камере, – прервал ее адвокат. – У них свои проблемы, у нас свои. Пусть они решают свои проблемы. Вопрос вот в чем: мы можем признать вину и просить рассмотреть дело в особом порядке. Получите лет восемь. Вы молодая, выйдете на свободу лет через шесть. Вам и тридцати не будет. Но, во-первых, нельзя быть уверенным в таком раскладе на сто процентов. Во-вторых, вы же сами сказали – вы не желали ему смерти. Так?

– Не желала. Или желала… Какая разница? Я приискала кислоту. А Валерий ее влил в рот Федору. Если бы я могла сказать, что это сделала я, сказала бы. Но его сняла камера видеонаблюдения и кто-то опознал, и что я могу еще сказать? Да, он влил кислоту, а приискала я…

– Лиза, перестаньте повторять это слово «приискала», раз уж сами поняли, что оно дурацкое, – несколько раздраженно заметил Каховский. – Дело в том, что ваш муж Федор жив, а значит, вопрос может ставиться не о покушении на убийство. Ваш супруг отказался давать показания против вас, а значит, у обвинения нет показаний потерпевшего, и некому обжаловать приговор, если он будет в вашу пользу… Кроме обвинителя, конечно, то есть прокурора. То есть, если вы не желали ему смерти и он на этом не настаивает, можно говорить об иной направленности умысла, не на убийство, а на причинение телесных повреждений, например, ведь кислоту можно использовать по-разному. Не вы же сказали Игнатьеву, что ее обязательно надо влить в рот? Елизавета молчала. Видно было, что она, с одной стороны, чувствует себя виновной в происшедшем и готова понести за это наказание, каким бы суровым оно ни было. С другой стороны, это была молодая девушка, которой природные инстинкты подсказывали бороться за жизнь и свободу. Она, сколько себя помнила, боролась за жизнь: когда жила в маленьком захолустном городке в одной квартире с пьющей матерью, вечно грозящейся ее убить; когда училась в средней школе, где большинство детей были такими же подростками из неблагополучных семей, рано впитавшими в себя практически все негативные черты своих родителей; когда приехала в большой город и осталась один на один без денег и перспектив против многомиллионного улья совершенно чужих ей существ, занятых только собой и своими проблемами. Конечно, Лизе хотелось жить, и перспектива будущего в колонии для убийц ставила крест на ее надеждах, благодаря которым она, собственно, и выживала последние десять лет. Живя с матерью и соседями-алкашами, общаясь с несовершеннолетними и даже вполне зрелыми преступниками, пребывая в одиночестве без друзей и родных, она все-таки надеялась, что завтра все может измениться. Она грезила, что завтра утром она проснется – а все совсем по-другому. Нет грязного, липкого пола кухни, засыпанного окурками после материнской вечерней посиделки, нет опухших лиц соседей, нет усмехающихся лиц одноклассников, нет разбитых тапочек-мокасин, в которых ей приходилось ходить даже зимой по снегу. Все это могло измениться сразу, в один миг, только Лиза не знала как. Но точно знала, что могло измениться. Как в книгах, что она прочла. Но если получить срок в виде даже минимальных восьми лет, ничего завтра измениться уже не может. Лиза не боялась потерять свободу на эти восемь лет. Она не могла смириться с потерей надежды, что завтра все может измениться.

– Я не говорила ему, Федору… Я не просила влить в рот. Я… Я не могу объяснить. Он… Федор… как он? – она встрепенулась. – Вы же были у него? Как он?

– Насколько может быть нормально в условиях тюрьмы – нормально. Держится. Говорит, что вас любит и готов взять все на себя. В том числе и ваше любимое «приискала». Точнее, приискал. Он готов сказать, что это он нашел кислоту, все организовал и сам все выполнил. Ему мешают только ваши показания – вы во всем признаётесь. Если вы поменяете их, то тогда…

– Я ничего не поменяю, – твердо сказала Вульф.

Глава 8

После встречи со своим защитником Лиза вернулась в камеру, пройдя, как водится, ряд унизительных процедур обыска, и легла на койку. Ее соседки были в это время на прогулке, так что у девушки был почти час, чтобы просто побыть в одиночестве. Она лежала лицом вниз, уткнувшись в подушку, пахнущую сыростью и дешевым стиральным порошком, и вспоминала свою жизнь до того, как она попала в эти стены. Она старательно вычистила из памяти то, что с ней происходило в детские и девичьи годы в захолустном городке, ее новая жизнь началась как раз с момента приезда в Москву. Точнее, знакомство с доселе не известной ей жизнью началось еще в электричке, когда она разговорилась с сидящими рядом пассажирами: симпатичной женщиной лет пятидесяти, явно ехавшей с дачи домой в столицу, и полным мужчиной под пятьдесят, по виду тоже дачником, который с момента посадки на одной из станций бесцеремонно пялился на Мышкину, особое внимание уделяя ее коленкам, торчащим из-под видавшего виды неопределенного цвета пальто.

– В Москву, значит, едете? – обращаясь к пожилой дачнице, спросил мужчина, понимая, что завязать разговор с молодой соседкой напротив будет не совсем красиво.

– Еду, точнее, возвращаюсь, – охотно откликнулась дама. – С дачи еду. Вы, я смотрю, тоже?

Дама кивнула головой, указывая на гибрид туристского рюкзака с армейским вещмешком у ног мужчины.

– Да, вот недельку побыл, да что-то соскучился по столице. Деревня-то – оно хорошо, воздух, рыбалка и все такое, но скучаю, знаете ли, по театрам, по выставкам, привык. Опять же, увлекаюсь большим теннисом, играю, даже в соревнованиях участвую… По ветеранам, конечно, но почти всегда в призах.

Мужчина явно хотел произвести впечатление на Лизу, все чаще переводя взгляд со своей собеседницы на ее молодую соседку.

– Сто лет не была в театре, в последний раз с моим покойным мужем, – дама с недовольством покосилась на Мышкину, тут же мило улыбнувшись дачнику-театралу. – Сейчас с этой дачей приходится возиться, дом большой, участок, а мужских рук-то не хватает. То одно надо, то другое…

Мужчина посмотрел на собеседницу, перевел взгляд на Лизу, потом снова взглянул на пожилую вдову. Казалось, он размышлял. Вдруг он медленно поднялся со своего места и сказал:

– Я на секунду отлучусь? Вы не приглядите?

– Конечно, конечно, – с готовностью откликнулась дама, прикоснувшись к рюкзаку соседа, как бы показывая, что тот будет под ее охраной.

Когда мужчина вышел в тамбур вагона, вдова вперлась взглядом в Лизавету, будто предлагала ей пересесть на другое место. Лиза было подумала как раз так и сделать, но сосед очень быстро вернулся, плюхнулся на свое место и, обращаясь к уже обеим женщинам, сказал:

– Когда я был в Америке лет десять назад в командировке, я обратил внимание, что люди там при первом же разговоре знакомятся. То есть первое, что они делают, – это представляются, а уже потом начинают разговор. Так и говорят: Ай эм Пол! То есть меня зовут Павел! А вас?

Он обратился к вдове. Лизе показалось, что из тамбура за Павлом увязался запах спиртного, а глаза мужчины явно повеселели.

– Я Маргарита, – откликнулась на предложение познакомиться женщина. – Хау а ю? Так, кажется, говорят при знакомстве?

– А вы, юная леди? – Павел, наконец, смог обратиться к Мышкиной. – Вас как зовут и откуда путь держите?

– Я Лиза, – Мышкина опустила глаза. – В Москву еду.

– Там у вас родственники или возлюбленный? – с надеждой на отрицательный ответ спросил Павел.

– Нет у меня никого, – ответила Лиза. – Просто подруги говорили, в Москве проблем нет ни с работой, ни с жильем. Не то что у нас в городе…

Маргарита с укором посмотрела на Мышкину и с язвой в голосе сказала:

– Вот так девчонки молодые и попадают в беду. Едут, сами не зная куда, доверчивые и бестолковые. Думают, их принцы прямо на вокзале московском встречают. А потом смотришь криминальную хронику по телеку: опять полиция накрыла очередной притон, и сидят они такие, лица ладошками закрывают от телекамеры.

– А я вот, знаете, Маргарита, не считаю таких девушек падшими, как их обычно пытаются выставить, – с самодовольной улыбкой произнес Павел, откидываясь на спинку сиденья.

Он оценивающе посмотрел на коленки Лизы и продолжил: – Вот женщины, они ведь с детства, еще со сказок детских о чем мечтают? О принцах. Желательно на белом коне. Разве это плохо? Нормальное человеческое желание для женщины – получить в мужья принца, чтобы он смог обеспечить своих будущих детей. То есть ее детей. Это природа! Ничего тут не поделаешь, это нормально. Поэтому когда кто-то из моих друзей говорит или даже ноет, что, мол, женщинам в мужчинах нужна не душа, а кошелек, я обычно отвечаю: а что, они должны святым духом детей кормить? Бог сказал женщине, или Природа, если хотите: ваша задача родить детей и сохранить их, чтобы дождаться внуков. Шансов выжить у детей принца больше, чем у отпрысков простолюдина, хотя бы с голоду не умрут.

– А как же любовь? – удивилась Маргарита столь развязному тону мужчины, который буквально пять минут назад, до своего выхода в тамбур, казался ей достойным и скромным. – Женщина хочет любить! Для нее главное – любовь, чувство! Когда женщина любит, ей все равно, принц перед ней или крестьянин.

– Ерунда! – воскликнул Павел. – Пардон, мадам! – добавил он, заметив, как Маргарита вспыхнула от негодования. – В смысле не согласен я с вами по поводу любви. Что такое любовь? Химия! Чистой воды гормоны. Согласен, что они выделяются при виде сильного мужчины, этакого молодого самца, от которого можно произвести потомство. Это нисколько не противоречит моей теории, ибо, если подумаете, кого выберет юная девушка, если ей представится возможность выбирать между двумя самцами – бедным пастухом и богатым принцем? Я вас уверяю, она выберет принца на белом коне! Просто раньше, когда писались сказки, принцев было мало, королей еще меньше, а крестьян-пастухов много. Выбор был невелик. Да и потом, пожилой мужчина буквально сто лет назад был не настолько уж самцом, и женщины не могли это не чувствовать. Вот и выбирали кого помоложе да поближе, лишь бы размножиться. Раньше молодые и сильные мужчины составляли серьезную конкуренцию людям, так сказать, зрелого возраста. А сейчас…

Павел сластолюбиво посмотрел на Мышкину и ее коленки.

– Сейчас мы, зрелые мужчины, занимающиеся иногда спортом, ведущие правильный образ жизни, да и что греха таить, употребляющие средства современной медицины для укрепления своего либидо, гораздо выгоднее молодых и бедных пастухов с широкими плечами. Времена изменились, принцы в сияющих доспехах и на белых конях трансформировались в респектабельных мужчин в дорогих костюмах на черных мерседесах.

– У вас есть мерседес? – насмешливо произнесла Маргарита, разглядывая недорогую одежду пассажира подмосковной электрички.

– Ну… у меня вполне престижная иномарка, скажем так, – ничуть не смутившись, сказал Павел. – А на электричке я езжу, так как ненавижу пробки. Так удобнее. Так вот, вы говорите: любовь! Уверяю вас, если бедный студент пригласит нашу очаровательную Лизоньку в какой-нибудь «Макдональдс», она, конечно же, согласится, но только в том случае, если не будет альтернативных предложений поехать куда-нибудь в место поприличнее. Мужчина при деньгах может сделать время, проведенное с ним, гораздо ярче и насыщеннее, разве нет?

– Вы в женщинах проституток только видите, – уже откровенно возмущенно произнесла Маргарита. – Вам кажется, что нам нужны ваши деньги?

– Да не деньги, Марго, – было явно заметно, что принесенный из тамбура запах спиртного серьезно повлиял на мысли и речь Павла. – Не деньги, а эмоции! Что плохого в том, что мужчина за деньги покупает для женщины положительные эмоции? И что плохого, что он покупает их и для себя? Вот вы говорите – проституция. Вы считаете это явление омерзительным, а поведение проституток аморальным? А я вот, представьте, нет! Знаете почему? В толковом словаре Ожегова, помнится, есть определение: «Проституция – продажа женщиной своего тела с целью добыть средства к существованию, а также с целью личного обогащения». Из этого следует, что определяющим признаком проституции является получение вознаграждения за секс. Но если коснуться немного истории вопроса, то мы увидим, что на заре цивилизации проституция была легальным ремеслом, за что полагалось вознаграждение. В индуистских храмах работали уважаемые в народе жрицы любви – танцовщицы, которые отдавались жрецам и паломникам. Говоря современным языком, такая услуга увеличивала кассовые сборы храма и способствовала приобщению к религии.

Маргарита и Лиза поморщились.

– При этом речь шла не об удовлетворении страсти, а об обучении божественному искусству любви, – продолжил лекцию Павел. – Подобная практика существовала и в Древнем Вавилоне. А в Помпеях? Вы были в Помпеях, что у подножия Везувия? Помните древний город, засыпанный пеплом? Там сохранились в мостовых камни в виде пенисов, которые указывали дорогу к тогдашнему борделю, и раз в неделю патриции ходили по этим указателям к жрицам любви. Никому от этого плохо не было, а жены, наоборот, радовались: муж-то не на сторону идет, не из семьи, а на время развеяться. А в семью неминуемо вернется под утро.

– Почему же проституцию стали преследовать, раз так все были рады и счастливы? – язвительно спросила Маргарита.

– Ну… некоторые историки этого вопроса (представьте, есть и такие) говорят о заслуге христианства в борьбе против проституции. Действительно, средневековое христианство морально ее осуждало. Но откровенная борьба с проституцией началась в Западной Европе только в XVI веке в связи с эпидемией сифилиса. Таким образом, проституция – это исторически не моральная, а медико-гигиеническая проблема! Ну, так сейчас это не проблема! Есть средства защиты, есть диагностика, средства гигиены в каждом доме. И что, получается, какая-нибудь пьянчужка с Курского вокзала переспит с мужчиной «по любви», чтобы просто выпить с ним стакан портвейна и съесть полпачки пельменей, заразит его болячкой – так она не проститутка, и мы ее не осуждаем, потому что она деньги за секс не взяла? А честная и чистая девушка, чистая в смысле гигиены, а честная в смысле, что просто взамен ласки попросит не пельмени, а денежный эквивалент, – она аморальная особа и мы ее осуждаем?

Павел помолчал секунду, переводя взгляд с одной собеседницы на другую, как бы ожидая их реакции. Не дождавшись, он заговорил вновь:

– Кстати, в России проституция не является уголовным преступлением, если вы не знаете. Ответственность за нее предусмотрена в Кодексе об административных правонарушениях. Проституток могут оштрафовать на 1,5–2 тысячи рублей за занятие проституцией. Знаете, в чем смех? В том, что такая же санкция предусмотрена за осуществление предпринимательской деятельности без государственной регистрации или лицензии.

– Вы, значит, считаете, что проституцию стоит разрешить? Об этом часто говорят, – Маргарита смотрела на него с укором.

Лиза молчала, с интересом слушая откровения первого встретившегося ей москвича.

– Конечно! – Павел облизнул губы. – Нет, я вовсе не хочу, чтобы нашим депутатам пришлось голосовать за закон с идиотским названием «О проституции в Российской Федерации». Просто надо убрать административные наказания за вполне нормальную жизненную ситуацию. Лицензии выдавать. При этом выдачу лицензий осуществлять как на индивидуальное занятие проституцией, так и на содержание заведений-борделей, которых и так полно под видом саун, массажных салонов и т. п. Обязательные условия выдачи лицензии – регулярный медосмотр, обязательство использования средств защиты, обязательное соблюдение санитарных норм, с возможностью проверки Роспотребнадзором, и лишение лицензии, если что не так. Кстати, при всей неприглядности этой идеи она статистически оправдана: проституция в некоторых случаях способствует уменьшению числа сексуальных преступлений. Например, после легализации проституции в Дании число зарегистрированных изнасилований значительно снизилось, тогда как в Австралии, после того как проституция там была законодательно запрещена, количество изнасилований выросло втрое!

– А вы сами пользуетесь услугами проституток? Фу… какая мерзость!!! – брезгливо поморщилась Маргарита. – Это пошло, гадко, противно… Грязно… Вы даете деньги не для того, чтобы кто-то обучил вас высокому искусству любви, и не жертвуете храму, вы просто удовлетворяете свою похоть. А прелюбодеяние является одним из смертных грехов! Ваши рассуждения о невинности явления проституции не более чем попытка прикрыть собственное падение, свою низость. Может быть, проститутки и достойны того, чтобы не быть осуждаемы обществом. Но вы-то?

– Ого! – не ожидая такого напора со стороны Маргариты, воскликнул Павел. – Да вы прям как Спаситель, читаете лекцию евреям!

– В Новом Завете, – обращаясь уже к Лизе, сказал он, явно наслаждаясь собственной эрудицией, – в Евангелии от Иоанна, главу и стих не помню, приведены слова, которые Иисус сказал книжникам и фарисеям, когда последние, искушая его, привели к нему женщину, уличенную в прелюбодеянии, и потребовали ее наказания. Для такого рода преступлений в древней Иудее, знаете ли, существовала казнь – избиение камнями. На это Иисус ответил: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». И никто не смог сделать это. Маргарита хочет сказать, что Иисус пристыдил мужчин, ибо это они грешны в большей степени, а не женщины! Но ведь я и не спорю! Я лишь хочу сказать, что раз блудница смогла стать святой, соответственно, нет смысла карать проституток за их занятие, раз каждая из них потенциально святая!

При этих словах Павел как-то особенно посмотрел на Лизу, отчего ей вдруг захотелось встать и уйти, настолько этот высокомерный взгляд был ей противен. В то же время она не чувствовала от этого человека никакой опасности, он просто болтал языком, весело для себя убивая время дороги. Лиза решила просто промолчать и послушать, что в ответ Павлу скажет Маргарита. Та не заставила себя долго ждать, съязвив:

– Вы говорите о Марии Магдалине? Она не потенциальная святая, а женщина, из блудницы превратившаяся в святую, так как осознала низость своего поведения. Вы, как те мужчины с камнями, вряд ли что-то поняли. Но они-то – в силу своей темноты дремучей, куда им понять, что вопрос в раскаянии, в перерождении, а вы, хоть и современный вроде человек, просто подстроили библейскую историю под свое миропонимание – мол, раз Иисус сказал: грешница не греховнее некоторых, то, следовательно, проституция – вполне себе достойное занятие.

Павел будто ждал этого аргумента со стороны своей оппонентки.

– А знаете, милые дамы, что я вам расскажу? – с налетом таинственности сказал он. – Мария Магдалина не была никакой блудницей. Все это выдумки! В смысле она была женщиной своего времени и даже далеко не проституткой! Да-да-да! Вы удивитесь, но это так. Я вам сейчас все расскажу. Мария Магдалина, точнее, ее почитание появилось из-за того, что оно просто было нужно. Ну, представьте, женщинам кому подражать было тогда? Сериалов нет, телевизор еще не изобрели. Мужчины могли брать пример из Библии, ее Нового Завета, с кого угодно, от самого Иисуса до любого из двенадцати апостолов (Иуду не считаем, хотя он вполне себе для многих пример, и я таких знаю, хе-хе). Понтий Пилат само собой… А из женских персоналий кто там есть? Мать Иисуса, Дева Мария – Богородица! И что? Кто осмелится брать пример с Божьей Матери? Шутите? Она ведь одна такая! Кстати, никто так и не знает, почему Мария Магдалина вдруг стала блудницей. Вот вы, дорогая Марго, сказали – она блудница. А я этого не говорил. Ведь в Новом Завете о Марии Магдалине нет ничего компрометирующего! Кто первым придумал, что блудницу звали Мария Магдалина? Мел Гибсон, что ли, в своем кино? Да и оригиналы книг Нового Завета к нам не попали, просто эти книги кто-то вечно переписывает. Вот и про грешницу кто-то взял и добавил, а ведь неизвестно, была ли эта история вообще. Ну, допустим, была. Но культ кающейся грешницы возник, как я и сказал, позже, когда нужен был пример для женщин! Сами посмотрите вокруг! Кого вокруг вас вы видите чаще? Потенциальных Матерей Божьих или блудниц? Вот, в том-то и дело! Блудниц больше, как больше винных магазинов, чем книжных! Вот и придумали авторы, переписавшие Евангелие: грешница Магдалина начинает новую жизнь. Женщина-распутница показывает путь ко спасению! Вот вам и надежда, то есть пример для миллионов женщин. Просто Магдалина стала примером, необходимым обычным прихожанкам церкви, она была такой же, как большинство из них.

Павел победоносно посмотрел на своих попутчиц, внимающих его словам без признаков желания вступить в спор. Он полез во внутренний карман пальто, достал фляжку с приваренной на фасадной части армейской кокардой, отвинтил пробку и отхлебнул пахучего коньяка. Запах, принесенный Павлом из тамбура, и аромат от глотка из фляжки по всем признакам совпадали. Медленно завинчивая пробку, Павел продолжил:

– И, кстати, настоящая Магдалина, о которой в Новом Завете все-таки упоминается, бедной проституткой совсем не была. Как-то мы привыкли думать, что Древняя Иудея – это общество священников-книжников, пастухов, каменщиков, плотников да парней, ловящих рыбу. Как и в любом обществе, там было расслоение. Были, конечно, пастухи, но были и чиновники. А была и совсем элита. Книжки читали, языки изучали, в театры ходили. Древние театры. Так вот почему Марию назвали Магдалина? Она была Мария из Мегдаля, деревня такая рядом с элитной Тивериадой, как вроде Жуковка рядом с Барвихой. В Тивериаде жила римская и еврейская элита, да и сейчас там курорт в Израиле, я там был, кстати, как-то проездом. М-да… Так вот, у Марии Магдалины, судя по Новому Завету, были родственники, Лазарь и Марфа, то есть не сиротка она была точно, а еще у нее вроде как вилла оказалась в этом Мегдале. Так что наша блудница была скорее… светской львицей. Хотя… Какая разница? Вот кто не слышал о Пэрис Хилтон?

Грешница? Однозначно! Падшая? Сто процентов! Развратная? Каких свет не видел! Но – богатая! Такой нельзя подражать! Даже если раскается! Вот и придумали несчастную блудницу…

– Мой дедушка говорил, что если бы не Мария Магдалина, у нас не было бы крашеных яиц на Пасху, – вдруг подала голос Мышкина. – А почему, я не помню. Маленькая была, может, он и объяснял, но я не помню. Он умер давно…

Павел удивленно посмотрел на Лизу, как бы раздумывая, что ей ответить. Он несколько раз открывал было рот, но никак не мог издать чего-то членораздельного. Маргарита тоже смотрела на Мышкину, но теперь скорее с любопытством, без раздражения.

– Мадемуазель! – Павел собрался, наконец, с духом. – Эту историю я вам с удовольствием расскажу. Не сейчас. Сейчас, как я понимаю, мы приехали.

Павел кивнул головой в окно и обвел выразительным взглядом пассажиров вагона, начавших собираться. Он полез в карман пальто снова, достал оттуда фляжку, но открывать ее не стал, а начал шарить рукой в кармане в поисках чего-то. Через пару секунд Павел извлек из-под пальто смятую и потертую визитную карточку и протянул ее Лизе.

– Вы, если захотите, позвоните мне. Я вам про яйца расскажу, – Павел противно улыбнулся. – Могу помочь, если вдруг надо будет, с обустройством в Москве. Ну, вы понимаете…

Он подмигнул. Маргарита, увидев это, укоризненно фыркнула.

Поезд плавно подкатывал к вокзалу.

Мышкина в толпе пассажиров, набившихся в тамбуре в ожидании прибытия, через их разномастные головы в который раз читала на грязном стекле дверей «Не прислоняться». Через минуту буквы с шипением исчезнут и она шагнет на перрон, полная надежд на абсолютно новую жизнь. Вот уже слышен скрежет тормозов…

Это был звук открывающейся двери ее камеры. С прогулки вернулись заключенные соседки.

Глава 9

На следующий день адвокат Каховский снова пришел к Вульф для разговора. Комнату для допросов предоставили на редкость быстро, но пустую, дающую возможность Артему за полтора часа ожидания пересчитать все паутины по углам со скрюченными жертвами-мухами и измерить периметр этой «переговорной» разной амплитудой шагов.

Наконец, Лизу привели. Толстая конвоирша, или, правильнее сказать, конвойная, вручила заключенную, облаченную в традиционный спортивный костюм, адвокату и, зыркнув глазами, рявкнула:

– Ничего не передавать арестованной. Ничего не принимать от нее. Если что-то хотите, чтоб она написала, пусть пишет и передает через начальство СИЗО.

Сотрудница ФСИН еще раз строго взглянула на адвоката, внимавшего ее словам с чуть заметной улыбкой и в такт казенным фразам покачивавшего головой.

– И это… Не вздумайте!!! – Она сделала красноречивый жест руками, сомкнув в кольцо два пальца левой руки и прихлопнув эту конструкцию несколько раз ладонью правой. Завершив пантомиму, она погрозила пальцем адвокату, его подзащитной и вышла.

– Это она знаете о чем? – спросила Лиза несколько растерянно. Она не хотела, чтобы адвокат первым задал этот вопрос, полагая, что он может и не знать, о нарушении каких правил внутреннего распорядка его предупредили только что.

– Знаю! – совершенно серьезно ответил Каховский. – Слава Богу, давно работаю. Это она про библейские заповеди беспокоится. Во всяком случае про одну – не прелюбодействуй.

– Не понимаю, как это люди могут? Здесь? В допросной… – опустив глаза, тихо произнесла Лиза. – Мне девчонки-соседки по камере говорили: главное, чтоб мужик хороший попался, успел все. Шутят так… Они ж это не ради удовольствия, а для того, чтоб забеременеть. Беременным другой режим, да и срок меньше…

– Угу, а то и отсрочка исполнения приговора, – сообщил адвокат. – Я слышал, раньше оперативные сотрудники, что промышляли тут или в колониях, иногда такие вещи исполняли. Для дела. Нужно ему, например, женщину расколоть, чтоб подельников своих сдала. А та ни в какую. Вот и заключали сделку. Он ей – возможность зачать, она ему – сведения. Про СПИД тогда было неизвестно, генетическую экспертизу на отцовство еще не придумали. Да и мало бы кто отважился подавать в суд на опера – устанавливать отцовство. Получалось вроде прелюбодеяние, а вроде и борьба с преступностью и заодно помощь ближнему. Не говоря уже о вкладе в нормализацию демографической ситуации в стране. Извините, увлекся…

Каховский заметил, что Лиза не в восторге от его шутливого тона. Он открыл принесенную с собой папку со скоросшивателем, вынул из прозрачных файлов несколько скрипучих листов бумаги и украсил ими видавший виды стол. Достав из внутреннего кармана пиджака ручку, адвокат поднес перо к бумаге. В правом верхнем углу листа написал слова «Допрос Вульф». Поставил дату. Рядом с датой написал: «Адвокатское досье, данные заметки составляют адвокатскую тайну». Нарисовал два смайлика и что-то похожее на фаллос сверху.

Лиза молча наблюдала. Видя ее неприкрытое удивление, Каховский пояснил:

– Это тогда точно моя, а не ваша записка. На выходе могут изъять и пытаться прочесть. Я еще не то нарисую. Пусть думают, что это такой гусь лапчатый.

Девушка выдавила из себя подобие улыбки, просто уронив уголки губ.

– Лиза, – серьезно продолжил адвокат. – Мы же решили идти к присяжным. Значит, нам нужно работать. Вы будете помогать?

– Ну, мы же решили… – Лиза посмотрела адвокату прямо в глаза. – Вы, наверное, хотите знать все до последней детали. Я вам все расскажу. Насчет передачи кислоты Валере, знаете…

– Лиза, давайте не с кислоты начнем. Давайте с ваших отношений с мужем. Присяжные – это не следователь и не прокурор. Это люди, которые в большей степени предпочитают найти ответ на вопрос «Почему это произошло?», нежели чем «Каковы детали того, что произошло?». Улавливаете разницу? Для них мотив важнее, чем все доказательства, вместе взятые. Они не должны видеть в вас механическое существо, покусившееся на святое – человеческую жизнь, им нужно знать вас от и до, чтобы понять – вы вообще можете быть виновны, или это ошибка какая-то, стечение обстоятельств? Поэтому расскажите мне о вашей жизни с Федором, вы ведь прожили пять лет. Учтите, прокурор будет выставлять вас похотливым чудовищем, и то, что обычно может разжалобить присяжных, а именно ваше тяжелое детство, пьяница-мать, о которой я знаю уже, – все это будет преподнесено так, что у присяжных должна возникнуть только одна мысль – иначе она не смогла поступить, ибо она порочна. Причем они будут понимать, что пороки ваши – это результат вашего тяжелого детства, но для вердикта «виновен» это значения не имеет. Неблагополучная семья может смягчить приговор, но на главный вопрос о виновности этот фактор не повлияет.

– У меня не всегда была неблагополучная семья! – вспыхнув, воскликнула Лиза. – Мать начала пить после смерти дедушки, ее отца. Отец мой, правда, бросил нас, и я его не помню, но он исправно присылал алименты. А вот дед… Вы знаете, какой у меня был дед! Он был очень крут. Очень. Он служил в НКВД, кстати, воевал, у него медали были. Я помню, китель висел в шкафу – парадный. Мама рассказывала, ему ночью звонили в дверь, он просто одевался, шел и все разруливал, как Бэтмен… Его имя до сих пор на досках почета в каких-то управлениях. Мне говорили. Но для моей мамы он был самый любящий на свете отец. А для меня он был человеком, научившим меня кататься на велосипеде, выпиливающим лобзиком в своем гараже какие-то немыслимые штуковины и каждое утро приносящим мне из булочной вкуснющие булочки, за которыми он ходил рано утром специально для меня.

– Наверное, он был уважаемым человеком, надо будет навести справки о нем, тем более если на доске почета, – адвокат что-то записывал.

– Наверное… Наверное, он был очень крутым, – Лиза оторвала взгляд от записей адвоката и уставилась в стену. – И реализован был очень. И помнят его. Только по моим ощущениям он – человек, который поймает мой велик через круг стадиона, и я точно не упаду, потому как тормозить у меня не получалось. И не будь его рядом, что мне от его заслуг перед отечеством? А вот булки и навык езды на велосипеде… На всю жизнь со мной. И еще портфель с зайчиком… С которым я пошла в первый класс. Мы с ним его покупали вместе. А потом ехали на поезде домой к маме, и мне казалось, что у меня самый красивый портфель во всем вагоне, предмет вожделения всех присутствующих. Я помню, как он смотрел на меня нежно и упивался моим складыванием-выкладыванием по дороге всех моих кукол и прочих мелочей в этот портфель. И как наше с ним общение умиляло присутствующих, когда я просила достать мне портфель с багажной полки и начинала очередной круг открывания-закрывания всех этих собачек на портфеле. И да… Он носил на пенсии свои милицейские рубашки на огород. И выращивал для меня клубнику, самую вкусную на свете. И очень ждал, чтобы я успела на первые ягоды на каникулах. И всегда рано утром брился и пшикался такой пшикалкой-одеколоном из трюмо, носил смешные кепки и шляпы. И еще был очень немногословен. Но был таким добрым, что достаточно было залезть к нему на колени, чтобы понять, что ты «в домике»… От него пахло «Примой» вперемешку с одеколоном, и вечером у него кололся подбородок, когда я шла целовать его на ночь. И он единственный укладывал меня спать быстро. Потому что… Он пел мне одну и ту же песенку на украинском. Я хохотала и точно знала, что завтра будет так же весело, когда он начнет петь про «Коныка бэз ногы»…

Лиза замолчала. Она смотрела в стену и ее глаза наполнились слезами. Опустила голову, обхватила ее руками. Плечи задрожали, в такт им задрожали полоски известного спортивного бренда на груди. Почему-то Артем смотрел именно на него. Выработанная годами привычка прятаться от чужих эмоций, смотреть в какую-то независимую от них точку. Так ты не принимаешь столько боли на себя. Он отвинтил пластиковую голову стоявшей на столе бутылке с водой, принесенной с воли, протянул плачущей Елизавете.

– Лиза, выпейте воды, – произнес Артем как можно мягче. – Выпейте, выпейте… Пожалуйста…

– Да… да… – вытирая глаза рукавом потертой спортивной кофты, сказала Вульф. – Я сейчас успокоюсь… Извините…

Артем отметил, что соленый удар слез Лизы принимал на себя рукав, за месяцы заточения изменивший цвет на черный. У Игнатьева, припомнил адвокат, пятно на брюках, куда он складирует редкие мужские слезы. Возможно, производители спортивных костюмов не знают, что по всему миру их продукцию носят временно заключенные под стражу люди. Знали бы, озаботились специальными впитывающими влагу вставками из современных фибротканей в тех местах, куда плачут мужчины и женщины.

– Лиза, скажите, ваша жизнь с Федором, она ведь начиналась хорошо? Какой он вообще? Вы, я так понял, искали в нем того человека, о котором только что мне рассказали, – своего деда…

Лиза встала. Она прошла по комнате из угла в угол и остановилась у двери. Повернувшись, она, видимо, собралась с духом и начала говорить:

– Он просто сказал тогда: если хочешь, живи у меня. Я ж когда в Москву приехала, у меня никого тут не было из знакомых. Отец тут где-то, но его адреса я не знала, да и нужна я ему? У него своя жизнь, своя семья, наверное…

В общем, я выхожу на вокзале и не понимаю, куда идти, в какую сторону. Просто стою. В одной руке сумка, в другой визитка этого Павла…

Ну, который ваш друг оказался, что вас-то попросил мной заняться…

Каховский кивнул. Именно его школьный друг Павел действительно позвонил ему как-то и попросил помочь «девчонке, попавшей в беду».

– Ну, мы с ним только говорили дорогой, пока ехали, он мне визитку-то дал… Я думаю: зачем? Думаю, позвонить ему, пока далеко не уехал с вокзала, ведь куда мне действительно идти? Я тут никого не знаю, этот хоть и первый встречный, но мы хотя бы знакомы. Да, в общем, для меня в Москве в тот день все были первыми встречными. Поэтому я позвонила Павлу. Говорю ему: «Это, мол, я – Лиза, мы с вами в поезде познакомились».

Он отвечает: «А… Любопытно стало? Хотите узнать про яйца и Марию Магдалину? Давайте завтра меня наберите часика в два дня, увидимся».

Я говорю: «Мне идти некуда. Скажите, куда подойти, я на вокзале буду пока».

Он мне сказал стоять на месте у часов и через пять минут меня забрал. У него оказалась большая черная машина с водителем. Даже мини-бар в машине, бутылочки такие маленькие, стаканчики красивые. Я еще подумала: чего он на электричке ездит?

Каховский улыбнулся. Павел был экзотичным человеком. Умным, добрым, интеллигентным и далеко не бедным. Артем знал Павла давно, они часто общались, беседуя на любимые темы Павла – где-то на грани науки и религии. Кременецкому нравились женщины, точнее, нравилось, что он им сначала не нравился, а потом они в него просто влюблялись. Но он был верен своей одной женщине, с которой жил, а остальные его интересовали в большей степени как доказательства его способности их в себя влюблять. Грани, которую можно было бы назвать изменой, он не переходил, но женщины об этом не знали, полагая, что его похотливые взгляды на их выступающие части тела отражают его реальные желания физической близости.

Артем представил, каково было Лизе чувствовать себя в минивэне Павла, когда он наливал ей 18-летний виски из мини-бара.

– Вы должны были испугаться, – глядя в глаза Лизе, сказал адвокат, – все-таки чужой город, незнакомый человек, большая черная машина…

– Должна была бы, если бы не жила в нашем городе. Я видела разных мужчин и знаю, когда они представляют опасность, а когда нет. У нас – одни братки или очкарики. Причем братки иногда менее опасны, чем очкарики.

Каховский удивленно вздернул брови.

– Я как-то была на одной тусовке в квартире известного одного нашего авторитета… – начала объяснять Лиза.

Брови адвоката еще раз дернулись вверх, прося продолжить рассказ.

– Ну, он себя считал таким, – заметив мимику своего защитника, сказала Лиза. – У нас же город провинциальный, такие и нравы, такие и авторитеты. Так вот, там были и девчонки, и ребята, все выпивали. Девчонки там, как понятно, с некоторыми ребятами в спальне по очереди… А ко мне никто не подходил. Я так поняла, меня именно для него подруги и привели. Я-то дура с косичками по сравнению с ними. Небось, сказали, вот тебе пока еще цветочек, рви…

Он пьет и на меня посматривает. Ни с кем в спальню не удаляется. Я хотела уйти, но страшно, один раз у входной двери очутилась, так меня оттуда взашей один из его дружков: куда, мол, намылилась, вечер только начался!

Лиза замолчала.

– Так чем же очкарики опаснее братков? – с любопытством спросил Артем.

– А? Да, – встряхнула головой Вульф. – Вот тот случай. Бандит этот, Саша… Все уже разошлись, мы остались вдвоем. Я говорю ему: «Я тоже пойду, спасибо за все».

Он отвечает: «Ты что, мать, куда собралась? У нас с тобой любовь сейчас будет. Страстная и до утра».

Я начинаю ему так мягко говорить, мол, Саша, тут такое дело, у меня проблемы по женской части…

Он говорит: «Ерунда, я не брезгую».

Я ему начала жаловаться, что проблемы не временные, а я просто реально болею, мне операцию надо делать, что он такой хороший парень, мне очень нравится, но действительно, я себя чувствую очень неважно, но когда вылечусь, то обязательно мы с ним что-то придумаем…

Он меня слушает, кивает, но вижу, не верит. Говорит: «Ну, че тогда? Че ты, только один способ знаешь, как мужчине радость доставить?»

– Какие у вас там бандиты интеллигентные, – улыбнулся Каховский. – Прям изъясняются литературно так…

Лиза тоже улыбнулась и лукаво взглянула на своего защитника.

– Нет, он, конечно, не так говорил. Я просто общий смысл довожу… Он говорил проще… В общем, отвечаю ему: извини, я это тоже не умею просто, да и некрасиво это как-то. Ты, мол, Саша, такой классный парень, с тобой только красиво бы все, не как у всех… Ты, мол, особенный…

– Неужели повелся на «особенного»? – спросил адвокат с недоверием.

– Мы с ним сделку заключили. Я ему пообещала фантастическую «Тысячу и одну ночь», как только приду в форму. А он мне говорит: «Ты понимаешь, что я не могу с тобой сегодня не переспать? Меня просто не поймут пацаны. Так что ты должна сказать, что я супергерой был с тобой, рвал тебя на тысячу кусочков до утра. Поняла?» Я ему поклялась, что распишу его достоинства в цветах и красках. После этого мы просто с ним напились и проспали в разных комнатах… Вот так… А с очкариком у нас одна начала встречаться, мол, интеллигент, а как не дала, так он ее утюгом и пришиб. Так что я знаю, кто опасен, а кто нет. Паша ваш – добрый. Это было сразу видно. Он меня в этот же день привез в ателье своего приятеля. Мне и работу сразу дали, и жилье. Ну, каморку эту, кладовую. Это, конечно, не сказка, о которой я мечтала, но для первого дня в Москве – просто чудо. И я поверила, что чудеса бывают, а люди, которые мне попадаются здесь, – чудесные. Вот, Федор и появился, когда я в таком чудесном состоянии находилась. «Если хочешь – живи у меня», – он так и сказал. Разве не чудо?

Адвокат удивленно разглядывал Лизу. Очевидно, она очень умная девушка, так ему показалось. Психолог от природы, оптимист и весьма позитивный человек. Можно сказать, правильный. И как такая могла попасть в ситуацию, выход из которой – до двадцати лет лишения свободы? Неужели то, что адвокат сейчас видит и слышит, всего лишь игра, а перед ним – жесткий и расчетливый персонаж, использующий ситуацию и людей в своих интересах?

Глава 10

Каховский, стоя у окна своего кабинета, наблюдал за происходящим перед зданием. Весна уже давно вступала в свои права, хотя затянула с приходом прилично: еще в середине апреля, после вполне себе весеннего тепла, вдруг пошел снег. Так что природа в этот год удивляла сама себя, то победно кряхтя набухшими почками деревьев, то съеживаясь от северного ветра до желтизны листвы, то вновь вывешивая зеленый флаг победы. Не удивлялись только москвичи, привыкшие винить в капризах природы жилищно-коммунальные службы, МЧС и градоначальника.

Артем любил весну именно в это время, когда уже почти лето, когда можно забыть о почерневших островках снега на зеленых газонах, не очищенных от собачьих испражнений заботливыми гастарбайтерами. Он повернулся к помощнице.

– Я вот, Тина, думаю, какое домашнее животное завести?

– Жениться вам надо, барин, – произнесла Тина, ставя на стол стакан в серебряном подстаканнике, подаренном Артему на какой-то день рождения. – Хотя… Я вам давно говорила: заведите себе ханурика. Кошка для вас слишком ленива, собака слишком глупа, змей вы не любите, ханурик в самый раз.

– Ханорик, наверное, – поправил адвокат. – Ты ж говорила, что это смесь хорька и норки? Ханорик, значит?

– Ханорик, ханурик, какая разница, хоть канарейку! Быстрее домой будете уходить, а не сидеть допоздна. Животное кормить надо.

Тина лихо развернулась, тряхнула рыжей копной волос и с гордым видом удалилась, цокая шпильками и понимая, что последняя фраза за ней, а значит, хоть в чем-то она своего начальника сделала.

– Канарейку, – Каховский опять посмотрел в окно, где в толще ветвей деревьев наверняка обосновались невидимые птицы. – Канарейка – это мысль неплохая.

В детстве у Артема в комнате жил кенар. Пел отчаянно, ухода требовал мало, главное было – вовремя корм подкладывать и не давать поилке иссыхать. Первый кенар благополучно сдох от жажды, когда маленький Артем оставил его на выходных, не проверив поилку, а сам с родителями укатил на дачу. Дело было в жару, птица не простила такого отношения, в связи с чем Артем долго плакал и хоронил ее со всеми почестями, о которых в то время знал.

О втором кенаре Артем заботился по книгам, поэтому тот прожил дольше первого, но все равно сдох от какой-то болезни после того, как потерял почти все перья.

Артем решительно надел пиджак, висевший на спинке кресла. Времени до конца рабочего дня оставалось немного, хотя его уход все равно никто бы не контролировал, в чем, кстати, и заключается главная прелесть работы адвоката.

Каховский знал, где находится переехавший недавно птичий рынок. В зоомагазин он идти не хотел, несмотря на то что тот был в двух кварталах от офиса адвоката. В зоомагазине нет духа, присущего птичьему рынку. Звери, рыбы и птицы в зоомагазине – товар на прилавках, хотя, возможно, и хорошего качества. На птичьем рынке можно взять бракованный товар, но там есть атмосфера, которая присуща только рынку. Рынок – это не только купи-продай. Это общение.

На рынок Каховский вошел, помаявшись перед этим в городских пробках и несколько раз передумав заводить пернатого друга.

Он прошел по торговым рядам с аквариумными рыбками, противно пахнущими рыбьим кормом, потом повернул к шумным птичьим стеллажам и, замедлив шаг, стал присматриваться. В клетках, стоявших на прилавках и висевших над головами, сновали беспокойные птицы разных пород и расцветок, издавая различные звуки, среди которых Артем пытался уловить знакомые нотки, ранее слышанные в детстве. Он помнил, что не все канарейки поют, точнее, поют самцы, да и то лишь те, кто умеют.

Внимание Артема привлекла одна птица – ярко-желтый кенар, явно старавшийся взять несколько звуковых октав. Кенар выглядел молодо и в перерывах между трелями чистил клюв о загаженную пометом жердочку. Артем наблюдал за ним минут пять, такая длительная остановка потенциального покупателя не смогла не привлечь внимания продавца. Мужчина – продавец птиц, с полуседой всклокоченной бородой, одетый не по сезону в ужасную ватную фуфайку защитного цвета, имел облик партизана, сошедшего с плакатов времен Второй мировой войны. Его голубые глаза, окруженные сетью морщин человека еще не старого, но явно никогда не носившего солнцезащитных очков, внимательно разглядывали Каховского.

Артем заметил взгляд продавца, подумав про себя, что сейчас тот будет предлагать купить какой-нибудь поющий экземпляр. Адвокат уже представил, какой запах будет источать этот человек, как только заговорит. Весь внешний облик орнитолога – от заправленных в кирзовые сапоги старых джинсов до уже упомянутого ватника – свидетельствовал о его деревенском алкогольном образе жизни.

К удивлению Артема, продавец не приставал с вопросами, продолжая молчать, но выражая взглядом готовность откликнуться на любую просьбу покупателя.

Артем, показывая на приглянувшуюся птицу, спросил:

– Кенар?

Мужчина, давно уже понявший, о какой конкретно птице его будут спрашивать, кратко ответил:

– Кенар.

Артем удивился немногословности продавца и решил задать еще вопрос:

– Молодой?

Мужчина в ватнике, не колеблясь, сообщил:

– Как сказать. Петь уже умеет. Больше года ему. Семь октав берет.

Артем еще подумал немного и спросил:

– А сколько они живут вообще? Канарейки…

Будучи человеком практичным, Артем понимал, что птиц он часто покупать не будет, поэтому и спросил.

Продавец, абсолютно серьезно глядя в глаза адвокату, произнес:

– Сколько живут? Как люди! Сегодня живем, завтра сдохнем.

Столь философского ответа от деревенского алкаша в ватнике и кирзачах Артем никак ожидать не мог и только моргнул от удивления, не найдя, что сказать.

Продавец, довольный произведенным эффектом от своих слов, добавил:

– Но я знал одного кенара, который пел семнадцать лет.

Каховский внимательно посмотрел на бородатого философа и понял, что покупать кенара не хочет. Он для порядка прошелся еще по торговым рядам, но через десять минут повернул к выходу.

– Сегодня живем, завтра сдохнем. Как канарейки. Умеешь ты петь или нет, – размышлял адвокат, садясь в машину. – Надо же… Деревенский философ. И откуда такие берутся? Небось, беглый интеллигент…

Артем представил себе, как он, уставший от судебных баталий и вечных споров с прокурорами и следователями, уезжает в деревню и начинает разводить птиц. Примерно так поступил один из его приятелей, журналист, которому стукнуло шестьдесят. Продав квартиру в подмосковном городке, он купил домик в Курской области и поселился там.

– Что будешь делать-то на пенсии, товарищ? – провожая разговором по телефону этого беглеца от цивилизации, спросил Артем. – Ты же активный такой вроде. По свету катаешься, статьи пишешь… Куда ж ты в деревню-то? Ты ж даже не пьешь!

– Мне пить не обязательно, меня и так «накрывает», – пошутил в ответ пенсионер. – Надоело все. Вообще все. Ничего не хочу. Я даже телевизор себе не купил в новый дом. Идут они все к чертям…

Артем тогда не стал спрашивать, кто эти «они», которые должны пойти к чертям. Это и так было понятно. Его приятель-журналист работал в разных изданиях, но почти всю свою жизнь провел «под погоном» в системе исполнения наказаний, освещая на страницах ведомственной газеты успехи в воспитании осужденных и повышении качества их содержания.

Как понятно, к пенсии его уже тошнило от вида колючей проволоки, камер, заключенных и надзирателей, тем более что по первому своему высшему образованию он значился как «учитель французского языка и французской литературы».

– Вот такой же небось профессор, читающий Монтеня в оригинале, канареек продает, – подумал Артем.

В это время писком некупленной канарейки напомнил о себе телефон, принявший текстовое сообщение. Николай опять настаивал на встрече, напоминая о чем-то важном по делу Вульф.

«Черт, забыл спросить у нее, кто это такой и что ему нужно», – расстроенно подумал Артем и решил пока повременить с ответом.

Глава 11

Каховский, неожиданно получив изрядную дозу философского настроя на птичьем рынке, решил позвонить своему другу Павлу Кременецкому, благодаря которому сейчас и занимался делом Елизаветы Вульф.

Набрав номер телефона, минуту наслаждался музыкой из любимого Пашиного фильма «День сурка», под которую главный герой просыпался каждое очередное утро одного и того же дня.

Кременецкий наконец взял трубку.

– Артем, привет! – веселый голос Павла был разбавлен алкоголем и фоновыми звуками ресторана. – Мы тут с отцом Петром сидим, трапезничаем в «Маркете». Давай к нам? Поговорим о душе по душам с духовным отцом нашим.

Павел часто общался со священниками, искренне и даже отчаянно верил в Бога, помогал строить храмы, щедро оплачивая счета на их строительство, но при этом умудрялся жульничать во время Великого Поста, например, допуская скоромную пищу и веселящие напитки, для чего специально мягко напрашивался в гости.

– Паша, ты же на посту, тебе нельзя, – шутливо говорил Артем и наливал «беленькую» в хрустальный лафитничек, иногда принимая Павла у себя дома как гостя, «случайно ехавшего мимо».

– Батюшка сказал: если в гостях, имеешь право не соблюдать, ибо в гостях принято есть и пить то, что подают. Так что не хочу тебя обидеть, наливай, раз уж взялся за бутылку! – отвечал на шутку Павел, накладывая в тарелку что-то не очень жирное, вроде грибов или копченого мяса.

На этот раз пост уже давно закончился, поэтому Кременецкий мог себе позволить от души пообщаться со своими духовными отцами в каком-нибудь уютном заведении.

– Ладно, сейчас заеду, «отец Павел»! – сказал Артем, недолго колебавшись. – Как раз у меня есть тема, которую хотел бы с вами обсудить.

Артем застал отцов Петра и «Павла» в дальнем углу ресторанного зала, огороженном легкой восточной ширмой. На деревянном столе, накрытом бамбуковыми подстилками под тарелки, расположилось изобилие угощений, которое отец Петр в силу своей скромности заказать не мог, но мирянин Павел, заправляющий многомиллионным бизнесом, как раз был сделать обязан. Тут были и японские лоснящиеся от обилия витамина В ломтики тунца и желтохвоста, приправленные зелеными кучками васаби по бокам; и нарезанные столбики огурца и сельдерея, воткнутые в стартовый комплекс хрустального стакана, готовые смыть своей свежестью остатки вкуса предыдущего блюда перед прибытием нового; и крабовое мясо в разных вариациях с перцем чили и красным соусом, и пахучая копченая дорада, отражающая свет серебром бортов и тупых глаз, уставившихся куда-то в незнакомый ей мир двуногих сухопутных существ.

– Приветствую вас, отец Петр! – Каховский троекратно обнялся со священником, одетым в джинсы и довольно поношенный пиджак.

С Павлом Артем обнялся также трижды, дружески похлопывая его по спине во время объятий.

– Как поживаешь, Артем? – спросил отец Петр, когда Каховский присел за стол.

– Вашими молитвами, отец Петр, слава Богу! – ответил Артем.

– Артем сейчас ведет дело той несчастной Лизаветы, помните, отец Петр? – сообщил Кременецкий. – Ну, той, которая к вам на исповедь ходила…

– Я помню, конечно, – отец Петр погладил седую бороду и взялся за рюмку. – Предлагаю выпить за Артема, за его труд. Ношу, которую он несет вместе с людьми, нуждающимися в его помощи, не каждый в состоянии понести так, как это делает он. И, с Божьей помощью, его труд приносит плоды. И в этот раз, я надеюсь, все сложится хорошо, и Артем, как всегда, выйдет победителем.

– И воздастся ему по трудам его, – подхватил тост Кременецкий, опрокидывая рюмку в рот.

Артем пригубил водку, отпив половинку налитого, как это делал отец Петр. Павел же никогда не «половинил».

– А что, отец Петр, Лизавета, значит, была у вас на исповеди? – поинтересовался адвокат.

– Была, – неохотно подтвердил отец Петр. – Непростая девушка.

– Наверное, Артему бы пригодилось узнать, что она говорила? – подмигнул Каховскому Павел. – Но отец Петр не скажет. А то бы я про свою жену все уже знал!

– Ты про свою жену и так все знаешь, Павел, – отец Петр похлопал Кременецкого по плечу. – На то ты и муж венчаный.

– Федор Вульф тоже муж венчаный для Елизаветы, а вон как? Не знал, что она его кислотой-то траванет, – Кременецкий хохотнул.

– Когда твоя супруга захочет тебя отравить, ты это почувствуешь, Павел, – серьезно сказал отец Петр.

Улыбка сползла с лица Кременецкого.

– Что значит «когда захочет»? Думаете, она может захотеть?

– Я думаю, что если она захочет, то ты почувствуешь это сразу. Но я не вижу причин, чтобы до этого дошло, – отец Петр улыбнулся. – Павел, успокойся, не будет тебя травить твоя супруга, она верующий человек и хорошая жена.

Молчавший до этого момента Артем спросил:

– А как верующий человек и хорошая жена, такая как Лиза Вульф, вдруг смогла стать убийцей? Ведь это невозможно?!

– Кто знает, как это может происходить, Артем? Бесы постоянно мешают человеку. Дьявол всегда искушает.

– Почему Бог ему не может помешать? – спросил Артем, хотя ответ он уже слышал неоднократно. – Или он потом просто накажет человека за слабость – и всё?

– Потому что Бог может испытывать человека. Бог любит нас. Не всегда наши неудачи или беды – результат наших грехов. Это могут быть и испытания. Бог дает только те испытания, что человеку по силам. А насчет наказания за грехи… Все грешат. Я, ты, наш друг и истинный сын православной церкви Павел…

– Да, кстати, – Павел польщенно замурлыкал. – Вот дьявол трижды искушал Христа, а ведь он знал, чей это сын! Что уж про нас говорить? Главное, чтобы человек осознавал, что он грешит… Если он перестает осознавать, давать оценку своим поступкам, то вот это как раз проблема. Верно я говорю, отец Петр?

– Верно, Павел, верно, – отец Петр хитро улыбнулся. – Кстати, вот о грехе. Я в нашем храме проводил пасхальные службы недавно. Какой-то юноша, явно нацист, прямо на территории храмового комплекса стал гадкие листовки разбрасывать. Я за ним погнался, каюсь, не сдержался… Поймал его, скрутил и пару тумаков отвесил. Полицию вызвал. Они приехали, говорят, как же вы, святой отец, на человека Божьего руку подняли? Не по-христиански, говорят… Он на вас заявление писать собрался. Я отвечаю: «А как веру защищать? Если кто с мечом придет? Я ж, говорю, не пришел к нему на собрание его друзей-нацистов, не начал проверять его печень локтем на прочность, я ведь здесь у себя защищаю веру…»

Артем и Павел переглянулись и не смогли сдержать смеха.

– Мы с тобой, Паша, про святого отца чего-то не знаем, похоже… – сквозь слезы смеха сказал Каховский. – Батюшка-то непростой очень…

– А что? – улыбнувшись, довольно произнес отец Петр. – Я не скрывал никогда, что до принятия сана я закончил военное училище. И был командиром разведроты. Дорога к Богу у каждого своя, знаете ли…

– Оттого, отец Петр, нам с вами так легко, – сказал Кременецкий, разливая водку. – Родственные души почти. Одним миром, так сказать, мазаны…

После еще пары рюмок, которые Артем уже чисто символически только пригубил, он решился-таки рассказать об идее, которая его преследовала с недавнего времени, – о ключевой фразе.

– То есть ты хочешь сказать, брат, что тебе нужно оптимизировать свою веб-страницу понимания уголовного дела так, чтобы мысленный поисковый запрос каждого присяжного смог попасть именно на нее, не промахнувшись? – уже чуть заплетающимся языком сформулировал Павел услышанное.

– Паша, вот я не удивляюсь, что у тебя была пятерка по логике и математике, и вообще ты удачливый бизнесмен. Схватываешь сложные вещи на лету, – похвалил друга Артем.

Отец Петр, отложив вилку, которой безуспешно пытался поймать скользкий опенок, внимательно посмотрел на Каховского.

– Ты думаешь, Бог просто набрал на компьютере программу, по которой мы все живем, то есть просто нас прописал? Ты думаешь, все так вот просто?

– Артем думает, что может вычислить пути Господни, которые неисповедимы, – хохотнул Павел и добавил, уже лично обращаясь к Артему: – Тебе не кажется, что если бы Бог хотел дать нам знания, то Он бы уже это сделал? И поделился бы с нами, зачем мы и почему тут?

Артем внимательно посмотрел в глаза Павлу, как бы оценивая, сможет ли он понять его мысль после выпитого.

– Нет, брат, я думаю, что если Бог создал человека по своему образу и подобию, то однозначно наше желание что-то узнать и постичь, открыть какие-то тайные знания, в том числе и по поводу смысла нашего существования, – это Его замысел. Может, Он так специально придумал, что мы догадаемся когда-то, как присоединиться к его разуму? Что если наши полеты в космос – это тупиковая ветвь развития? Зачем строить космические корабли и куда-то их посылать, когда можно посылать информацию о себе? Информация о нашей личности, Паша, записана где-то тут.

Артем стукнул себя кулаком в грудь.

– Или тут, – палец адвоката постучал по голове. – То есть Он как-то информацию записал… точнее, наше тело в нашем трехмерном мире является носителем информации, записанной на что-то. Скорее всего, на воду, раз уж мы на 90 процентов из нее состоим. Так вот, если мы научимся переписывать эту информацию с одного носителя на другой? Данные о личности просто копировать на некую флеш-карту? Или запускать ее в интернет? Да что интернет, это всего лишь глобальная сеть в масштабах Земли, а что если есть мировой интернет? Там уже все давно общаются между собой и с Ним, а мы все ракеты в космос запускаем да пытаемся победить болезни нашего тела, которое не сегодня-завтра сожрет или СПИД, или рак, или еще вирус какой…

Артем достал толстую ракету сельдерея из стартового комплекса стакана, окунул в вязкое топливо майонеза, сочно хрустнул, надкусывая.

– Ты отрицаешь существование Бога, что ли? Какой-то мировой разум сможет открыть твоя наука? – Павел явно не улавливал мысль Каховского. – Отец Петр, объясните этому материалисту, что никакая наука не сможет добраться до Бога, ибо он тут…

Кременецкий тоже ткнул себя кулаком в грудь.

– Или тут, – повторил он жест адвоката, стуча пальцем по голове.

– Павел, Артем нисколько не противоречит Божьему учению. Наоборот, он признает существование Бога. Он просто пытается объяснить доходчивым языком, какой Он и что Он придумал. Наука может доказать только присутствие Бога, она не сможет доказать его отсутствие, – спокойно резюмировал сказанное отец Петр.

Каховский посмотрел на Павла и отца Петра по очереди и произнес:

– Вы абсолютно правы, отец Петр. Священные книги: Библия, Евангелие, Тора – они все написаны таким языком и в таких образах, чтобы было понятно людям того времени. Сейчас, когда я читаю их, мне кое-что кажется странным, потому что я много знаю из того, что дала наука. Например, несколько тысяч лет назад никто бы не понял, если бы для здоровья населения в жарком климате Иудеи священник начал объяснять, почему нельзя есть свинину, а барашка можно. Кто бы понял, если бы простым людям тогда рассказали про бактерии в помоях, которые ест свинья, и про болезни, с этим связанные? Барашек не будет есть всякое дерьмо, он щиплет травку, его мясо безопасно. Мясо свиньи опасно. Квасное в пути – нельзя, скиснет, бактерии разрушат здоровье. Мясное с молочным есть нельзя, ибо молоко мешает усвоить железо из мяса, но кто там что понял бы? Просто сказано – нельзя!!! Просто, граждане, поверьте, что нельзя!!! Но сейчас мы же понимаем, почему нельзя! Мы нашли этому объяснение, причем даже не пытаясь объяснить, просто так получилось.

Каховский перевел дух и глотнул воды. Воспользовавшись паузой, Павел вставил:

– Ну а насчет души? Насчет того, что душа у человека бессмертна, и есть рай и ад, ты тоже думаешь, есть объяснение? Или появится со временем?

Каховский взглянул на отца Петра, как бы спрашивая, нужно ли на этот вопрос отвечать или лучше воздержаться. Отец Петр внимательно слушал и, казалось, был заинтересован в ответе.

– Насчет души, Павел… Думаю, это как раз и есть информация о личности, которая в течение жизни записывается куда-то в нашем теле…

– Ага, тогда как же она отлетает? Если есть, куда отлетать, то есть хранилище душ, то с точки зрения твоей логики получается ерунда. Если мы всего лишь байты информации, значит, со смертью человека данные о нем просто стираются, как ты стираешь ненужный файл у себя в компьютере? Тогда нет никакого хранилища душ, никто никуда не улетает и никто никогда не возрождается? – Павел торжествующе посмотрел на друга.

– Ошибаешься! – язвительно сказал Артем. – К твоему счастью, есть хранилище. Я, правда, не знаю насчет рая и ада, но хранилище душ точно есть! Паш, я не стираю ненужных файлов, чтоб ты знал. Я не знаю, когда и где они пригодятся. Я их всегда копирую и где-то храню. Плохие или хорошие, нужные или нет, у меня всегда все копируется. Данные со старых телефонов или компьютеров у меня до сих пор иногда всплывают как нужные, хотя я о некоторых уже и забыл давно. Так вот, представь, если я – никчемный землянин, сделанный из праха, сохраняю нужные мне файлы и программы, то что говорить о Нём!!!

При словах «о Нём» Артем торжественно поднял палец вверх и закатил глаза под потолок.

– Он, который создал вообще всё, уж, наверное, имеет такую флеш-карту, на которой все это может храниться и копируется мгновенно. Это и есть хранилище душ. Иногда оттуда можно что-то достать и использовать. Хотя информация о нас и так передается из поколения в поколение, через гены. Это ведь тоже способ сохранения данных, хотя это принято называть эволюцией.

– Артем, если хочешь, мы можем пообщаться с тобой по поводу идеи ключевой фразы отдельно, не сейчас. Молитвы, сила слова – это слишком серьезная тема, чтобы обсуждать ее под водку, – отец Петр в очередной раз похлопал Артема по плечу.

– Только давайте вместе со мной, – Павел надул губы. – Мне тоже интересно. Чего это вы сами будете обсуждать без меня то, что начато, можно сказать, по моей инициативе? Нет уж. А с предложением закончить серьезные разговоры согласен. Все это важно, но в данный конкретный момент не имеет никакого значения.

Артем сквозь шум ресторана различил знакомое тренканье полученного СМС. Мельком взглянув на экран, прочел очередное сообщение от Николая:

«Вообще-то я могу и передумать. Будешь меня искать сам».

Артем подумал и написал в ответ: «Завтра в районе Камергерского. У меня дела там в Госдуме в обед».

Глава 12

Когда Лизавета Мышкина перебралась из пыльной каморки швейного ателье в квартиру Федора Вульфа, малогабаритная двушка в доме хрущевской постройки показалась ей дворцом. Бо́льшая комната была площадью 14 квадратных метров, добрую часть которых съедала угловая стенка-шкаф на две стены. Вторая, маленькая 6-метровая комнатка никак не обозначала своего присутствия, ибо вход в нее был оборудован через дверцу стенного шкафа.

Федор предложил Мышкиной место для сна на выбор – либо «в зале», либо «в шкафу».

Елизавета выбрала «шкаф», но, понятно, долго она там одна не спала, уже через две ночи они с Федором сблизились.

Через месяц можно было сказать, что они ведут совместное хозяйство: Елизавета готовила и стирала, Федор иногда приносил продукты из магазина или от родителей. Вместе они обедали только в кафе по выходным, когда у него не было занятий, а у нее – работы.

Через полгода такой жизни для Елизаветы стало очевидным, что лучше Федора на свете нет: он был идеалом – внимательным, заботливым, любящим и понимающим с полуслова.

Его родители-пенсионеры были интеллигентными москвичами, переживавшими больше всего за окончание учебы сына в университете и не влезавшими в его личную жизнь. С родителями Федора молодые люди вместе встречались несколько раз, как-то мельком; в основном Федор ездил к ним один, иногда оставаясь ночевать. Самое продолжительное общение вышло на свадьбу, случившуюся сразу после окончания Федором университета. Свекровь что-то рассказывала Лизе о кулинарных пристрастиях Феди, свекр же, напившись, просто пытался поцеловать ее в щеку – как дочь, которую принимает. Оба ее теперь уже родственника говорили правильные вещи, но делали это таким тоном, будто Лиза была тяжело больна, если не при смерти. Лиза не обращала особого внимания на них, как и на еще какие-то неприятные слова и взгляды, которыми ее одаривали знакомые и родные Федора; со стороны Лизы на свадьбе была только одна подруга – Кира, с которой они работали в ателье.

После свадьбы для Мышкиной, ставшей Вульф, наступил не медовый месяц, а медовые годы. Такого обожания своей персоны со стороны кого-то она не то что не испытывала никогда, она даже не могла вообразить, что такое возможно. Ее не покидало ощущение, что она с какой-то проселочной грязной дороги вдруг выехала на пятиполосную автостраду на шикарном авто и только набирает скорость. Каждая минута ее жизни была наполнена счастьем, казалось, конца этой дороге не будет, а впереди только радостные события. Молодые супруги, прожив год, венчались в церкви, где поклялись друг другу в вечной любви не только на земле, но и на небе. Лиза стала задумываться о ребенке, несколько раз она говорила об этом Федору, как бы невзначай, но тот только отшучивался, хотя всегда давал понять, каким отличным он станет отцом в свое время.

Учитывая, что Федор после окончания университета приличной работы найти не мог, а продолжал жить на средства родителей, его воздержание от отцовства казалось Лизе вполне оправданным.

Счастье молодой семьи Вульф продлилось почти три года, как вдруг закончилось так же, как и началось, – внезапно. Один за другим умерли родители Федора: сначала отец, затем через два месяца после его смерти – мать.

Федор начал выпивать, что поначалу Лизу не беспокоило: как-то же ее любимый муж должен был снимать стресс от потери родителей… У него не было особых увлечений или работы, чтобы отвлечься, поэтому он находил утешение традиционным способом. Через несколько месяцев Федор оформил на свое имя завещанную ему родителями квартиру и договорился о сдаче ее в аренду.

Федор Вульф очень быстро привык к состоянию пьянства, в деньгах он не нуждался, арендной платы за квартиру вполне хватало на выпивку и еду, да еще Лиза работала, принося в дом хоть небольшую, но вполне стабильную зарплату.

Лиза начала понимать, что Федор «ныряет» все глубже, пытаясь добраться до дна жизни, когда человек перестает понимать разницу между утром и вечером. Она слишком хорошо была знакома с таким состоянием, в котором находились многие ее старые знакомые, поэтому, конечно, она боролась, чтобы не потерять любимого.

Она пыталась с ним говорить, просила его не пить больше, и он неизменно обещал «завязать завтра», но завтра все начиналось сначала. Федор не был злым или буйным, когда напивался, – наоборот, он был очень мил и понимал, как он неправ и как Лиза должна страдать от его пагубного пристрастия. Он, скорее, был типаж Мармеладова из «Преступления и наказания», монолог которого из первых глав романа Достоевского Федор, кстати, знал наизусть и любил его цитировать, когда Лиза начинала плакать, обнаружив его в очередной раз размазанным на диване.

– Ну-с, пусть я свинья, а она дама! Я звериный образ имею, а Катерина Ивановна, супруга моя, – особа образованная и урожденная штаб-офицерская дочь! Пусть, пусть я подлец, она же сердца высокого, и чувств, облагороженных воспитанием, исполнена. А между тем… о, если б она пожалела меня! Ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где бы и его пожалели! – декламировал Федор, глядя куда-то в потолок.

– Лиза!!! Супруга моя!!! – переводил он пьяный взгляд на плачущую жену. – Лизавета моя!!! Потаскай меня за вихры! Ибо я пью, так как в питии сем сострадания и чувства ищу! Не веселья, а единой скорби ищу. Пью, ибо сугубо страдать хочу!!!

Лиза уходила в шкаф-спальню и плакала там от бессилия, пока Федор продолжал цитировать классика заплетающимся языком.

Лиза, не понимая, как спасти своего мужа, искала совета в книгах и в интернете. Всемирная паутина дает множество советов по запросу «как избавить мужа от пьянства и вернуть любовь», и Мышкина-Вульф ночами просиживала на форумах, где впитывала различные испробованные другими способы. Помимо обращений к гадалкам и колдуньям, интернет в лице опытных дам выдавал совет – «Измени ему» Лиза воспринимала такой совет как некий розыгрыш, ибо не могла взять в толк, как можно вылечить любимого человека, сделав ему больно, а себе противно. Ничего, кроме чувства отвращения, к физической измене Лиза не испытывала, ощущая приступ тошноты от одной только мысли о чужом запахе или прикосновении к своему телу.

Как-то раз, набравшись смелости, она выпалила своему осоловевшему к вечеру супругу:

– Ты совсем на меня не обращаешь внимания! Я для тебя – мебель? Я ведь твоя жена!

Федор посмотрел на нее коровьими глазами и промычал:

– Ну, не жениться же мне было в самом деле для мебели?

Дождавшись, пока глаза Лизы нальются слезами, как будто это доставляло ему эстетическое наслаждение, Федор продолжил:

– А знаешь ли ты, откуда вообще взялось выражение «для мебели»? И почему именно «для мебели», а не, как ты выразилась, «я для тебя – мебель»? Дурацкое сочетание «для мебели», ведь верно? Для мебели…

Федор закрыл глаза и замолчал.

Лиза всхлипнула и, подумав немного, решила продолжить разговор, надеясь таким образом вывести Федора из нирваны алкогольного опьянения хотя бы на миг. Федор никогда не был многословным, даже когда выпьет. Обычно он общался с миром через свой смартфон или реже через компьютер. Сейчас Федора явно несло, и Лиза решила воспользоваться моментом, чтобы просто поговорить с ним.

– Откуда? – спросила она тихо.

Супруг приоткрыл глаза и с удовольствием пьяного умника сообщил:

– Это опять же из Достоевского, моя обожаемая Лизавета… Когда-то мы с тобой вместе будем его читать… В старости… Когда у меня выпадут зубы и ты будешь мне жевать пищу, чтобы накормить обедом, когда мои глаза устанут от чтения – ты будешь мне читать Достоевского, а я такой старый, толстый и ленивый буду возлежать на диване, почти как сейчас, и слушать твой голос…

Федор опять замолчал на минуту, потом, вдруг вспомнив что-то, продолжил:

– Для мебели… Это был такой жених у сестры Раскольникова Дуни – Петр Петрович… Как же его фамилия-то была?.. Позитивный человек во всех отношениях, адвокат… Решил он взять в жены девушку молодую, но бедную и желательно опозоренную, чтобы благодарила его всю жизнь за его благородство… Позитивный человек Петр Петрович и очень практичный…

Лиза слушала и понимала, что Федор сейчас говорит о них, так как он – позитивный и благородный, а она – как раз та самая Дуняша и есть.

– А она ему, стерва, отказала… Представляешь, Лиза? Брат ее – Родион, тот, который двойную мокруху-то учинил… Не понравился Раскольникову Петр Петрович, он сестре и наговорил всякого… А почему? Не любит тебя Петрович, не любит, блоха поганая, говорил… Отказала, в общем, Дуня своему счастью позитивному… Адвокату, имеющему дела в Сенате, отказала… Любовь, видите ли… А что такое любовь, в твоем понимании, Лиза? А?

– Любовь – это все!!! Это ради чего все устроено, Федя, – с надеждой на его понимание сказала Лиза.

– Вот, Дуня убедилась, что он ее не любит, – не услышав ответа, произнес Вульф. – Но он же ее из глуши вытащил, в столицу перевез, сундук оплатил… Ну, не оплатил, договорился просто, какая разница… А любовь, милая моя девочка, – это не то, что вы все думаете обычно: ах, ох… просто это формула.

– Химическая? – попыталась язвой продолжить беседу Лиза.

– Просто формула. Не знаю… Любовь – это дружба плюс страсть. Страсть – понятно, что это такое. А вот дружба… Дружба – это, дорогая моя, взаимная бескорыстная приязнь, основанная на любви или уважении. Понятно? Взаимная бескорыстная приязнь… Круг замкнулся… Любовь основана на любви…

– Но ведь на любви основано все в мире, даже любовь, та, которая даже в твоем понимании, – вспыхнула Лиза.

Федор удивленно и почти трезво взглянул на нее.

– Ну да, миром правит любовь, известная тема… – он улыбнулся. – Ты моя девочка…. Мммммммммммммммммаааааааааа!

Федор изобразил в ее сторону звучный поцелуй. Лиза отвернулась.

– Любовь, благородство, сундук… А вы, женщины, думаете, что любовь – это когда о вас заботятся. Вы просто очень практичные… Вам наплевать на дружбу и даже наплевать на страсть. Вам нужна забота о вас… Тогда вас любят, вы считаете. А не заботятся, значит, не любят.

– А ты считаешь, не заботятся – значит, любят, что ли? – Лиза вспыхнула еще сильнее.

– Вы путаете заботу с удовлетворением ваших капризов, моя милая, – Федор залез себе рукой под майку и почесал живот. – Вам кажется, что если мужчина потакает каждому вашему мелкому желанию, он заботится и любит. А если нет, то сволочь и негодяй. Вот купил мужчина тебе мерседес, например. Подарил. Катайся. Подруги на опелях ездят или ниссанах кашкай, а ты на мерсе. Так нет же! Колесико спустило на дороге – ты вместо вызова эвакуатора звонишь ему: «Спасай, колесико у меня сдулось». А он в это время, может, мир спасает или шведскую принцессу как вариант… А ты ему: колесико! И не сменит тебе колесико – так он тебя не любит, а подругу твою ее муж любит, ибо тот примчится к ней в метро на станцию Проспект Мира, где она каблук сломала на своих дешевых туфлях.

Лиза хотела что-то сказать, но Федор продолжал:

– Вот Петр Петрович этот. Практичный человек. Он что, не любил Дуню Раскольникову? Да он ее вытащил из дерьма, разве не должна она ему быть благодарна за это? Разве это не дружба и страсть? Он ей помог и он ее хотел как женщину!

– Он перевез ее сундук… – напомнила Лиза. – Всего лишь сундук.

– Но сундук же – это практично! Она в сундуке хранит платья, он заботится о сундуке и ее платьях… Платья – это ее комфорт. Разве он не заботился? Разве не любил? Или вот, помнишь, тут по телеку шел фильм… Как он назывался? Про большие глаза на рисунках…

– Так и назывался – «Большие глаза», – напомнила Лиза.

– Да, точно, там мадам одна рисовала портреты детей с неимоверно большими глазами, а он… то есть ее муж – эти портреты удачно продавал. А раньше они были никому не нужны. И они оба стали богатыми и знаменитыми. Разве он ее не любил?

– Нет! – твердо ответила Лиза. – Он любил себя. Он продавал ее картины под своим именем. Это подло!

– Да как ты не понимаешь! – воскликнул Федор, приподнимаясь на диване на локте так резко, что чуть не свалился. – Никто не покупал бы картины у него, если бы он продавал картины жены. Люди любят покупать картины у автора. Это круто. Он это понимал. И, если ты вспомнишь, то ведь был момент, когда у нее была возможность сказать: «Я автор!» Когда один богатый клиент требовал автора. Что сделал он? Он стоял и с надеждой смотрел на жену, которая жевала сопли! Она стояла рядом и могла упустить известного клиента! А картина в его коллекции повлекла серию выгодных продаж! И муж это понимал, а она всё жевала и жевала… сопли свои. Он и сказал: «Я автор!» Сказал это, чтобы клиент не ушел, чтобы они зажили богато и счастливо. Разве это не любовь? Он что? Должен был сказать: «Вот моя жена, она автор»? Та, которая сопли жует…

– Да, он должен был так сказать, если любил, – твердо ответила Лиза.

– Тьфу ты… Странные вы, женщины, все-таки… Вам мерседес дарят, а вы все о сломанном каблуке в метро мечтаете…

Супруги замолчали. Федор, казалось, уснул. Лиза размышляла над случайно возникшей дискуссией: ей показалось, что именно так, разговорами по душам об общих впечатлениях, можно вернуть мужа к жизни, поднять его с того дна, на которое он сам себя опустил.

Она пошевелилась, пытаясь шорохом одежды разбудить Федора.

– Кто-то мерседес дарит, кто-то туфли в метро помогает сменить… – сказала она, не дождавшись реакции, и добавила тверже: – Кто-то на диване лежит просто, сама забота…

– Да, – подал голос Вульф. – Иногда просто жениться – уже забота… Для мебели…

Федор свесился с дивана, пошарил рукой по полу, где обычно всегда оставлял бутылку с водой, нащупал ее и сделал несколько глотков из горлышка.

– Я ж так и не рассказал. Петр Петрович, тот, кого кинула Дуня Раскольникова, перед свадьбой заказал мебель в новую большую квартиру и внес аванс. Аванс бы ему не вернули за мебель. Вот он и думал: может, жениться еще на какой несчастной? «Для мебели»?

Глаза Лизы вновь повлажнели. Она встала и пошла в ванную. Федор улыбнулся и, повернувшись на другой бок, лицом к спинке дивана, промычал:

– Все мы живем для мебели… Все…

Вся жизнь Лизы и Федора, как хорошо снятый фильм, кадр за кадром восстанавливался в памяти Мышкиной, как только она закрывала глаза. В душной камере следственного изолятора ей не мешали звуки, главное было – не видеть лиц соседок, серых стен, пыльного оконного стекла, скудно пропускавшего воздух через открытую форточку, разбавляя его молекулами коррозии решетки. Как только ее веки опускались и ресницы касались щек, качественная картинка сна воспроизводила этот многолетний сериал. Очнувшись после очередной серии, Лиза ловила себя на мысли, что если это кино, такое доброе и хорошее вначале, так круто поменялось, значит, виноваты не актеры, то есть не она с Федором, а сценарист, тот, кто это все выдумал. Или его просто поменяли. Так бывает в мыльных операх. Уходит хороший сценарист, и никакие, даже самые звездные актеры «не вытащат» фильм. Хотя… Жизнь Лизы Мышкиной, если посмотреть на нее как на снятое кино для домохозяек, скорее всего, была написана пьющим сценаристом. Когда он не пил, то в ее жизни был ласковый дедушка, портфель с зайчиком и клубника утром перед школой. Когда автор уходил в запой, ее жизнь отравляла пьющая мать, бандиты, унижения и грязь. Выйдя из запоя, автор сценария сочинил поездку в Москву, доброго Павла и любящего Федора. А потом снова алкогольный угар, и вот на страницах ее жизни начали проявляться буквы обвинительного приговора.

«Кто же ты, автор сценария моей жизни?» – думала Лиза, не открывая глаз, за пять минут до подъема, разбуженная какофонией тюремных утренних звуков.

Глава 13

На следующий день, оказавшись в обеденное время в Камергерском переулке в центре Москвы, как и условились, Артем послал Николаю СМС. Через пару минут трезвучием ответа Артемов смартфон сообщил, что Николай ждет на открытой площадке кафе театра Табакова. Артем уже через мгновение зашел в установленный на пешеходном переулке шатер кафе, где в плетеных креслах развалились посетители. По большей части это были народные избранники – депутаты Государственной Думы России, выглянувшие на ланч из соседнего переулка, где располагался второй подъезд нижней палаты российского парламента.

Артем кивнул знакомому депутату, занятому беседой с каким-то представителем регионов. Регионала всегда можно опознать по модным белым кроссовкам, диссонирующим с морщинами засаленного делового костюма.

Николай оказался крепким молодым человеком, до тридцати, одетым в джинсы, белую футболку и ветровку с нашитым на груди крокодильчиком. Артем вспомнил анекдот по поводу этого фирменного знака и улыбнулся. Николай расценил эту улыбку как приветствие ему и улыбнулся в ответ. Он привстал, в полусогнутом состоянии протянув руку для рукопожатия. Вытянуться в полный рост не позволило кресло, уткнувшееся в соседнее: на открытой площадке летнего кафе столы и кресла располагались очень плотно, за что Артем подобные заведения и не любил.

– Николай, – рекомендовал себя молодой человек.

– Вы мне хотите что-то рассказать, – неожиданно для себя сухо произнес Артем, протягивая Николаю свою визитку.

Артем продумывал беседу с этим человеком, но не планировал встретить его так официально. По какой-то причине Николай ему не понравился, и он не стал с ним начинать разговор с общепринятых фраз о погоде и прочей ерунде. Тем более сразу после этой встречи Артем планировал по прямой дороге – Тверской улице и Волоколамке – рвануть к дяде Вове, который трудился в больнице МПС.

– Да-да, – улыбка исчезла с лица Николая, отчего оно еще больше не понравилось Каховскому. – Я о Лизе хотел вам кое-что рассказать. Нет, я не ее друг, просто она сидит в СИЗО в камере с моей хорошей знакомой, и та меня попросила встретиться с вами и передать просьбу Елизаветы. Вы чай будете? Я заказал две чашки специально к этому чайничку. Очень полезный продукт, выводит токсины.

Николай, не дождавшись согласия Артема, налил ему светлого напитка. Артем поблагодарил и сделал пару глотков. Вкус чая был немного терпким, такой сорт Артем не любил и слегка поморщился.

– Почему она сама не сказала мне? – спросил Артем, делая третий глоток и пытаясь понять, что за привкус такой у этого чая – как у немытой чашки. – Я был у нее на днях. Она ничего не сказала. Да и завтра я к ней собирался в СИЗО, неужели что-то очень срочное, что не могло подождать?

– Я не в курсе, срочно или нет. Мое дело – с вами встретиться и передать, что Лиза готова отдать вам переписку с закрытого почтового ящика, про который ни вы, ни следствие не в курсе. Логин и пароль я знаю.

– Ну хорошо, – Артем немного смягчился. – Говорите…

– Три тысячи долларов, – совершенно не смущаясь, произнес Николай.

– Что, простите? – Артему показалось, что он плохо расслышал.

– Три тысячи долларов, – повторил собеседник.

– Это логин или пароль? – продолжая сомневаться в смысле сказанного, спросил Каховский.

– Вы все прекрасно поняли, Артем Валерьевич, – медленно проговорил Николай. – Вы мне даете три тысячи долларов – и я вам сообщаю логин и пароль.

Артем откинулся на спинку кресла. Он находился в явном замешательстве.

– Николай… – тщательно подбирая слова, сказал он. – Давайте я уточню кое-что. Вы встретились со мной, чтобы продать мне пароль от почтового ящика моей клиентки? Пароль, который она мне может сообщить завтра без всяких условий?

– Вы не такой умный, как о вас говорят, – улыбнулся Николай. – Ничего она вам завтра не сообщит. Она уже сообщила нам. А мы поменяли пароль, как понятно. Ничего личного, чистый бизнес.

Артем встал. Он хотел сказать что-то грубое этому мелкому жулику, но решил пока воздержаться.

– Николай… Не знаю вашего отчества?

– Зовите меня Николай. Для друзей я Коля, но вы, я вижу, не расположены со мной дружить, – Николай проговорил эти слова, не вставая с кресла и смотря на Артема снизу вверх взглядом человека, смотрящего, наоборот, сверху вниз.

– Николай… Я вам сообщу свое решение завтра, как только пообщаюсь с клиенткой. Сами понимаете, сразу послать вас на три буквы я не имею права, ибо адвокат связан волей доверителя. Вдруг доверитель попросит послать вас на четыре или пять. Не могу же я действовать вопреки ее воле. Кодекс профессиональной этики адвоката, знаете ли… Так что до связи, Николай. Я вам позвоню или лучше напишу завтра, в какое конкретно место вам следует отправиться за деньгами.

«Хамло какое, а? – думал Артем, двигаясь в сторону больницы дяди Вовы. – Ну надо же. Можно подумать, я этот ящик не вскрою без его пароля… Идиот тупой».

* * *

Дядя Вова встретил Каховского у входа в корпус больницы, где располагалась его лаборатория.

– Хорошо выглядишь, молодец! – похвалил дядя Вова племянника, похлопывая его по плечу. – На, накинь халат, у нас тут строго…

Артем накинул на плечи белый врачебный халат, который сотрудники корпуса носили, руководствуясь старыми правилами. Во времена СССР в белых халатах должны были ходить все врачи, а ученые-врачи – особенно.

Владимир Яковлевич и Артем поднялись по лестнице на третий этаж, пройдя по длинным коридорам недавно выстроенного здания, так и не встретив ни одного человека, и остановились у дверей кабинета дяди Вовы.

– Где народ-то? – поинтересовался Артем. – Ты тут что, один трудишься?

– Тут мало людей. В основном корпусе сидят: там же и больные, и палаты. А тут только мы, ученые черви. А сейчас уже время-то?! – дядя Вова демонстративно постучал пальцем по запястью, где должны были быть часы. – После обеда у нас все заняты наукой, так сказать… А наука – это такая штука, знаешь ли, ею можно и дома заниматься. Ну, кто-то еще лекции читает для студентов, чего сидеть-то… Ты проходи… Чаю хочешь? Зеленый, токсины выводит…

Артем при этих словах поморщился. Во рту снова появился привкус немытой чашки.

– Спасибо, я только что пил, – Каховский огляделся.

Кабинет дяди Вовы состоял из небольшой комнаты с двумя рабочими столами, один из которых был предназначен для работы с бумагами, на втором, прислоненном к стене, располагались какие-то приборы с пыльными оконцами экранов, провода, ящички, коробочки и прочий научный хлам, позволяющий видеть ауру человека.

– Садись тогда сразу вот сюда, – дядя Вова указал на стул у стола с приборами. Сам он присел на соседний стул и полез в ящик, стоящий под ногами. Покопавшись там, дядя Вова извлек матерчатый шлем, из которого, как из головы Медузы Горгоны, змеились провода. – Сейчас мы тебя проверим на самом современном диагностическом оборудовании. Программа разработана нами. Мы тут… Эх, не могу тебе всего рассказать… Гостайна!!!

Артем улыбнулся. Он взял протянутый дядей Вовой змеиный парик и водрузил себе на голову. Дядя Вова заботливо расправлял провода и соединял их с прибором. Затем он включил свой переносной компьютер, который также соединил с прибором, и начал стряхивать ладонью пыль с клавиатуры.

– Что мы увидим? Точнее, что мы должны увидеть? – полюбопытствовал Артем, вглядываясь в мерцающий стартовыми огнями экран монитора.

– Увидим твое энергетическое поле. Сейчас… погоди… – дядя Вова запустил какую-то программу, введя длинный шифр пароля. На экране появился силуэт человека. Справа от него были расположены незаполненные графы таблицы.

– Сначала мы тут запишем твои исходные данные. Она без этого работать не будет, порядок такой, – дядя Вова стал вбивать данные Артема, начиная с даты рождения, которую помнил, заканчивая ростом и весом, которые мог знать только приблизительно.

– Слушай, ну вот ты читаешь мою ауру. Точнее, прибор ее считывает. А она ж записана на что-то? На воду же? Ты мне рассказывал. Кластеры же там и все такое… Как это работает?

– Кластеры и все такое… – повторил дядя Вова, улыбаясь и продолжая возиться с программой.

– Нет, ну в самом деле, как и кто ее записал на воду? Ведь там информация о нашей личности, верно? И все-все записано именно на воде. Ты же сам говоришь, биоэнергия. Как она записана? Как вчерашний экстрасенс мог влезть в мою программу?

– Вообще дискуссии давно ведутся, – подсел дядя Вова на своего любимого конька. – В 1983 году некий Жак Бенвенист, в которого мало кто верил как в ученого, получил от одного гомеопата Бернара Протвина приглашение принять участие в изучении биохимических растворов малых концентраций. Сам Бенвенист к гомеопатии относился скептически, но, в свою очередь, предложил группе коллег провести серию научных экспериментов. Они изучали воздействие на человеческий организм антител, последовательно сокращая их концентрацию в заданном объеме воды. Как очевидно, согласно всем известным законам, реакция организма на химический препарат должна была бы снижаться с уменьшением концентрации. Нет молекул препарата – нет реакции организма. Но Бенвенист и его команда увидели совершенно иную картину: по мере того, как концентрация антител в растворе падала, сила воздействия препарата то снижалась, то возрастала вновь, а главное, в конечном итоге не сошла к нулю, как они ожидали. Отсюда был сделан вывод – вода записывает информацию о веществе.

– И вы тут этим занимаетесь? – Артем покрутил взглядом по углам потолка, давая понять дяде Вове, что, наверное, лучше об этом молчать, так как разговоры тайно пишет какой-нибудь сотрудник ФСБ.

Владимир Яковлевич улыбнулся.

– Занимаемся. То, что мы научились делать матрицу, то есть исходную воду, на которую можно что-то записать, – это точно, и ни для кого уже не секрет.

– Я понимаю, – Артем кивнул. – Вы хотите создать матрицу, чтобы записать на нее свойства лекарства и лечить людей. Что-то вроде гомеопатии, только круче?

– Нет. Смысл нашего исследования в том, чтобы записать программу, при которой человек здоров. Вот, представь, человек здоров. У него есть показатель жидкости в организме с надписью «Здоров». Мы же привыкли анализы крови, мочи брать, химические элементы проверять там, норма или нет? А на самом деле программа записывается иначе: кластеры жидкости стоят в определенном порядке, отсюда и показатели химических элементов – норма или не норма. Вот человек заболел. В любом случае сначала меняется конфигурация кластеров воды, а уж потом мы вычисляем изменение химического состава. Так вот, наша идея в том, чтобы на созданную нами матрицу, как на флеш-карту, записать информацию о тебе – здоровом. То есть скопировать твою идеальную формулу воды и сохранить ее. Как только ты заболел, тебе вводят эту твою идеальную формулу как программу излечения, и наша «живая» вода, по нашей теории, сама перепрограммирует твою «плохую» воду. И ты выздоровеешь.

– Класс!!! – Артем был действительно восхищен. – Сказка просто. Живая и мертвая вода; наши предки, сочиняя про Иванушку и Серого волка, что-то понимали в твоей теории. Слушай, а практическое применение, если речь не только о лекарствах, вообще безгранично! Можно взять формулу одного, скажем, талантливого баскетболиста и влить ее всей команде перед игрой. А? Или солдаты! Целые батальоны одинаковых универсальных бойцов!

Дядя Вова нахмурился. Он приложил указательный палец к губам и так же, как Артем минутой ранее, обвел взглядом углы потолка, намекая на вездесущее ФСБ.

– Да-да, извини… тайна, гостайна, я ж просто фантазирую, – Артем почесал голову под начавшим раздражать шлемом. – Слушай, ну а если, например, на воду записать свойства водки? Если можно записать все, то можно и водку?

Тут просто клондайк. Никакого зерна, заводов и прочая. Это ж какой бизнес можно сделать на воде? Народ охотнее покупает водку, чем воду или лекарства. Народное средство от всех болезней. Неужели и водку можно?

В это время дверь открылась, и в кабинет вошел человек в белом халате, примерно такого же возраста, как дядя Вова.

– Это мой начальник, Артем, познакомься. Гений от медицины – Кирилл Петрович. Кстати, руководитель нашей команды по исследованию воды, – дядя Вова рапортовал по-военному, но в то же время дружески. Было видно, что с начальником у него теплые и давние отношения.

– Вот, Кирилл Петрович, мой племянник Артем, адвокат, сомневается, можем ли мы на воду записать свойства водки, – продолжал говорить дядя Вова.

Кирилл Петрович посмотрел на Артема, потом на своего коллегу и проговорил:

– А ты сам не можешь развеять сомнения? Конечно, можем.

Артем, потерев демонстративно руки, как человек, готовый приняться за новое дело, сказал:

– Ну, и чего мы ждем? Пора бизнес делать! Продавать водку из воды. Вы делаете, я обеспечиваю юридическую защиту. А то ведь найдутся умники, обвинят нас в мошенничестве. Мол, жулики воду под видом водки продают…

Дядя Вова и его начальник, переглянувшись, засмеялись.

– Не выйдет пока бизнеса, Артем, – тоном психиатра с пациентом заговорил с племянником дядя Вова. – Во-первых, делать матрицу мы научились, когда кластеры воды расположены так, что на них можно записать любую информацию. Но на производство полстакана такой воды уходит полгода. Пока нерентабельно получается – полгода делать полстакана. Дорого…

– А во-вторых, – подхватил Кирилл Петрович, – мы научились записывать свойства той же водки на нашу воду. Но мы не знаем, как это у нас получается и, главное, какая доза… Понимаешь, мы не знаем, как это рассчитать. Вот мы берем, допустим, рюмку нашей воды и записываем на нее свойства водки. Но мы не знаем, что получится. Это может оказаться не рюмка водки, а ведро, понимаешь?

– А как говорил Парацельс: «Всё – яд, всё – лекарство; то и другое определяет доза», – дядя Вова многозначительно поднял указательный палец вверх.

– Жаль, – Артем картинно вздохнул. – А идея была хорошая…

Кирилл Петрович что-то нашептал на ухо дяде Вове, попрощался с Артемом и вышел из кабинета.

– Ну-с, приступим? – дядя Вова включил прибор и запустил программу.

На экране монитора появилась радужная оболочка вокруг человеческого силуэта.

– Так-с, – сказал дядя Вова серьезно. – Что-то ты мне не нравишься, мой друг. Смотри!

Указательный палец ученого уткнулся в монитор в районе желудка условного человека. Но Артем и сам видел: в общем-то одинаковое свечение радужной оболочки в районе желудка было прервано.

– Какой-то пробой в ауре… Да еще в таком месте… Именно там как раз вход космической энергии, а тут вот дыра какая… Хм…

Дядя Вова нахмурился и стал что-то печатать на клавиатуре. Потом вывел результат в какую-то таблицу.

– Тут что-то не то, – сказал он. – Либо твой колдун все-таки пробил в тебе брешь размером с дверь, либо ты болеешь. У тебя с желудком есть проблемы?

– Нет! – Артем инстинктивно взялся за живот.

В животе что-то кольнуло. Артем прислушался к себе. Во рту опять появился привкус грязной чашки.

– Так, давай мы так сделаем, – дядя Вова говорил очень серьезно. – Ты завтра придешь к нам часам к 8 утра, сможешь? Мы сделаем традиционное исследование – возьмем кровь, сделаем УЗИ внутренних органов, если надо – гастроскопию. Посмотрим, что там у тебя.

Артем кивнул. В животе опять кольнуло, только сильнее.

Глава 14

По дороге домой Артем уже явно ощущал резкую боль в районе желудка. К боли добавился небольшой озноб и потливость.

– Что ж такое-то? – Артем начал волноваться и, приложив два пальца к запястью, постарался посчитать пульс. Выходило что-то около ста ударов в минуту.

– Ерунда… Съел, небось, какую-то дрянь… Не колдун же в самом деле?

Добравшись, наконец, домой в свою небольшую квартиру в районе Арбата, Артем первым делом направился на кухню, где хранилась коробка с лекарствами. Периодически к Артему приезжала погостить мама, никак не решавшаяся переехать к сыну из российской глубинки, несмотря на многократные предложения. Мама каждый раз наводила порядок на кухне, как считала нужным, а уж коробка с лекарствами была священным алтарем, на который она чуть ли не молилась. После отъезда мамы Артем всегда обнаруживал идеальный порядок в этой домашней аптечке, где из ровных рядов коробочек с лекарствами торчали подписанные маминым почерком бумажки с надписями: «От давления», «От головной боли», «От простуды», «От температуры» и т. п.

Артем быстро нашел раздел «От живота» и принял таблетки, показавшиеся ему самыми правильными. На глаза попался градусник, и Артем засунул его под мышку, решив проверить, есть ли температура. Озноб становился сильнее, и начало подташнивать.

Буквально через минуту электронный прибор издал длинные пищащие звуки готовности результата, и Артем увидел неприятные цифры «38.7».

– Да, это невовремя… – подумал Каховский.

И только он начал мысленно подбирать, какое бы выпить средство от температуры, как резкая боль в животе буквально разрезала его пополам. Не в силах просто сидеть в кресле, Артем рухнул на пол. Горло сдавил спазм, будто комок шерсти, давно копившейся за грудиной, покатился наружу, и Артем не смог сдержаться. После нескольких спазмов желудка ожидаемого облегчения не наступило, резь в животе становилась сильнее, в висках молотками стучало сердце.

Артем дотянулся до мобильного телефона, лежащего на журнальном столике, тот рухнул на пол из непослушных пальцев. Притянул к себе ладонью, будто песок сгреб, как на пляже, пальцы не слушались. Система распознавания лиц сквозь гримасу боли тем не менее опознала хозяина, открыла экран. Одним большим пальцем Артем смог набрать: 1-1-2. Скорая. Гудки. Он знал, что говорить надо по делу, отвечая на вопросы, но первое, что нужно, – это назвать адрес и имя, чтобы приехали, если вдруг откажет речь или наступит потеря сознания. И про кровь не забыть. Скорая в первую очередь туда где кровь едет, даже если вызовов много. Избитый бомж в Москве больше шансов имеет на спасение, чем академик с инфарктом. Это оправданное требование инструкции, человек от потери крови скорее умереть может, а с отравлением ведь помучается еще.

Адрес, имя, резкие боли в животе, температура, кровь… носом. Много крови. Закончив короткий разговор с дежурным неотложки, Артем пополз ко входной двери. Небольшое расстояние давалось с трудом, боль в животе не отпускала, голова начала кружиться, Артем чувствовал, что температура повысилась. Добравшись до двери, Артем потянулся, пытаясь привстать. Вышло со второй попытки. Повернул ключ и, свернувшись калачиком на полу, стал ждать. Периодически боль утихала, Артем старался пошевелиться – и она вновь давала о себе знать. Сознание начало проваливаться. От высокой температуры Артем ощущал себя как бы кем-то маленьким, сидящим в его голове и смотрящим сквозь глаза-окна на мир. Такое с ним уже случалось, пару раз в жизни, когда градусник зашкаливал за сорок.

В дверь позвонили. Артем хотел ответить, но не смог, голос булькающим звуком утонул где-то в горле. Он кашлянул. Догадливый врач скорой помощи, услышав из-за двери кряхтение, повернул дверную ручку – дверь открылась.

Приехавшая бригада оказалась парой врачей: оба мужчины, одетые в зеленые костюмы неотложки, один лет сорока, другой молодой, с татуировкой на шее. Тот, что постарше, после пары вопросов о самочувствии скомандовал, что нужно вколоть Артему.

– Где болит? Ноющая или острая боль? Аллергия на лекарства есть? Температуру мерили? – доктор внимательно смотрел в глаза Артему, что-то успевая помечать в стандартном бланке.

Интерн, как про себя мысленно окрестил Артем молодого врача, достал шприц из врачебного чемодана скорой и вколол его в протянутую для укола руку Каховского.

– Сейчас мы вас отвезем в больницу, – деловито сообщил наставник интерна.

– Можно, в нормальную… не бомжатник? – попросил Артем, которому приезд врачей явно придал сил. – Я могу заплатить…

– Разберемся, – сухо сказал пожилой врач. – Сами идти можете?

Артем кивнул. Встал. Боль автогенным пламенем пыталась с ног срезать. Устоял. С поддержкой интерна доковылял до машины скорой, где его усадили в кресло и привязали ремнем.

– Только в нормальную, ладно? Чтоб больница была нормальная… Я заплачу, – Артем давно не болел и не посещал медучреждений, а только слышал ужасы о городских больницах, где бесплатно лечат бомжей, и знал о платных клиниках, где заранее надо было оформлять страховку, чтобы попасть при госпитализации именно туда.

Артему показалось странным, что пожилой врач, сев в машину, не сказал водителю, в какую именно больницу везти пациента. Водитель скорой, не спрашивая, тронулся с места и поехал в известном ему направлении. Артем пытался разобрать, куда они едут, вглядываясь в снежную непрозрачность стекла скорой, но ничего не было видно. Через минут двадцать тряски по московским дорогам скорая остановилась, и молодой врач, открыв дверь, помог Артему выйти. Капли дождя больно хлестнули по лицу.

– Сюда, – сказал интерн.

Артем вошел в приемный покой больницы, фасад которой не внушал надежды на быстрое выздоровление. Это было обшарпанное здание из красного кирпича, козырек крыльца косо смотрел на прибывших, будто прищурившись. Струйкой с него бежала вода, не нашедшая дорогу к водосточной трубе.

– Я же просил получше? – Артем взглянул на пожилого доктора скорой с ноткой отчаяния.

– Куда положено в таких случаях, туда и везем! – доктор улыбнулся хитрой улыбкой. – 4-я инфекционная. Вам сюда с вашими симптомами, уж извините. Я под суд не хочу, мало ли, что у вас? Может, холера?!

Артем понял, что имеет дело с инструкцией и общественной безопасностью. Делать было нечего, а если бы Артем и решил что-то предпринять, то все равно на это сил не было. Температура, если и снизилась от инъекции, то ненамного. Голова кружилась, очередной шерстяной комок опять подкатил к горлу, резь в районе желудка расползлась по всему животу маленькими зубастыми червячками, так что было непонятно, где они ползают и где больнее кусают.

Артем повиновался и пошел дальше вслед за молодым доктором. Вошли в отделение, явно предназначенное для оформления прибывших. Большая, квадратов сорок, комната, облицованная от пола до потолка видавшим виды белым кафелем, была украшена в самом центре удивительной инсталляцией. Посреди стоял стол, за которым на хрупком стуле восседала полная дама лет пятидесяти, вероятно, дежурная, в белом халате и шапочке. Перед ней на столе были разложены служебные журналы, прошитые и пронумерованные, один из которых дама при входе Артема и открыла. Напротив, метрах в двух, примостилась кушетка, покрытая белой простыней и рыжей клеенкой. Но больше всего Артема поразило не то, что все эти предметы интерьера находятся не в углу, как это обычно бывает, а то, что там же в центре комнаты, в шаге от стола, где барышня заполняла бумаги, из пола гордо рос коренастый пенек унитаза.

– Присядьте, куда вам удобно, – спокойно сказала дама, одновременно руками показав на кушетку и унитаз.

Артем взобрался на достаточно высокую кушетку и сложил руки на животе, стараясь унять боль.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения? – спросила дежурная, надев очки и взяв ручку.

Артем ответил. Женщина аккуратно записывала его данные.

– Место жительства? Живете в Москве?

– В Москве, – Артем назвал адрес.

– Профессия? – спросила дама, не отрывая глаз от журнала.

– Адвокат.

Женщина удивленно подняла глаза на Артема.

– Господи, милок… Как же ты к нам-то?

Артему стало страшно. В иных условиях он бы посмеялся над таким вопросом, но сейчас ему было совсем не до смеха.

Через несколько тягучих минут оформления Артем уже проверял каталкой ухабы коридорных полов инфекционной, по дороге уговаривая везущего его санитара найти палату получше за отдельную плату. Увещевания подействовали – Каховского поместили в палату на четыре койки. Все были пусты.

– Спасибо, – слабым голосом проговорил Артем. – Отдельная палата? Сколько я должен?

– Нисколько. За ночь набьется народ, не переживай, – хохотнул санитар. – Обожрутся всякой дрянью и приедут. Выбирай койку поуютнее.

Артем прилег на кровать, практически провалившись из-за разношенной сетки до самого пола. Никаких анализов, похоже, никто делать не собирался. Через пару минут после ухода санитара вошла медсестра и поставила на тумбочку у изголовья огромную бутыль с желтоватой жидкостью, предварительно налив полный граненый стакан.

– Вам надо это пить. Побольше. От обезвоживания, – сказала медсестра и удалилась.

Артем выпил солено-кислого напитка, боясь появления очередного комка шерсти у горла. Закрыл глаза. Комок не заставил себя ждать. Открыл глаза, уставился на граненый стакан. Вспомнил его историю, четырнадцать граней-меридианов – по числу союзных республик СССР. Грань опоясывающая сверху – 15-я республика-объединитель. Россия.

«Брежу, – промелькнула мысль. – Граненый стакан времен СССР, скульптор Мухина».

В голове стучали те же молотки, только их удары стали мягче, будто тряпочкой обернули.

Боль в животе не отпускала, но червячки свои зубы, видимо, поисточили, просто кровь из ран посасывали. Решив, что нужно выпить еще, Артем потянулся за бутылью, но она, трехлитровая, как свинцом наполнена, не смог ее приподнять.

– Так они меня убьют раньше колдуна своим разгильдяйством, – подумал Каховский.

Позвал медсестру. Голос был настолько слаб, что вряд ли его кто-то услышал. Артем дотянулся до свисавшего хвоста экстренного звонка у кровати. Подергав несколько раз, казалось, на минуту потерял сознание. Очнулся внутри своей черепной коробки совсем маленьким, попытался разглядеть мир сквозь глаза-амбразуры. Температура явно зашкаливала. Артем понял, что если сейчас никто к нему не подойдет и не сделает что-то, то он просто умрет в этой 4-й инфекционной, вполне себе успешный адвокат, неудачно попавшийся на дороге колдуну. Злость придала немного сил.

Артем приподнялся на кровати, сначала сел, а потом с усилием встал на непослушные ноги. Вышел в коридор, пошел в сторону тусклого света где-то вдалеке в поисках дежурной медсестры. Шел вечность, управлял телом с трудом, как танкист сквозь грязные стекла триплекса, ничего, кроме света впереди, не видя. Уткнулся в приоткрытую дверь с соответствующей надписью – «Дежурная медсестра». В сестринской сидели сама хозяйка помещения и два молодых человека, вероятно, санитары. Все о чем-то оживленно говорили и смеялись. При появлении Артема люди в белых халатах замолчали и уставились на вошедшего больного. Артем кутался в выданную ему темно-рыжую больничную робу и пытался говорить более или менее связно.

– Извините, можно померить температуру? Похоже, она высокая, и, наверное, мне нужно что-то вколоть…

Находившиеся в комнате переглянулись. Видимо, просьба была неожиданной, или тон, которым Артем произнес фразу, был нетипичен для здешних обитателей.

– Конечно, – медсестра встала, подошла к стенному шкафу и достала ртутный градусник.

Артем прислонился к дверному косяку и стал ждать, сползая под тяжестью собственного веса. Очень хотелось рухнуть сразу, но он старался держаться. «Упаду – отправят сразу в морг», – сопротивлялся адвокат старухе с косой и местному равнодушию.

Через пару минут ожидания Артем достал градусник и протянул его, не глядя, медсестре.

Девушка округлила глаза:

– Сорок и девять! Ого!

– Вам не кажется это ненормаль… – не договорив, Артем рухнул без сознания на пол.

Сквозь туман обрывков сознания он слышал:

«Срочно позови доктора… Где он?.. Реанимация… Срочно… УЗИ? На кой вам УЗИ? МРТ… Что там? Что у него? Пульс нитевидный… Разряд…»

Глава 15

– Дура какая-то! И стерва, кстати…

Николай почесал затылок. Он со своей очередной подружкой Светкой, пока Яся прохлаждалась в СИЗО за распространение наркотиков, сидел перед компьютером и читал переписку Лизы Мышкиной со своим мужем.

– Почему дура? – отпив «Клинского» из банки, возмутилась Светка. – Ты просто ничего не понимаешь в женской психологии.

Подруга Николая была фигуристая, рыжая проститутка-мамка со стажем в профессии более пятнадцати лет, отчего Николай часто звал ее «ветераншей». В маленькой однушке в Крылатском назревала очередная дискуссия.

– Куда нам – салагам – до вас – ветеранш беспробудного секса! – Николай расплылся в улыбке.

– Ты не подкалывай, – огрызнулась Светка. – Ты в школе учился через жопу, универ так и не закончил… А я, кстати, школу закончила с двумя четверками, и диплом у меня о высшем образовании имеется. И худо-бедно, но психологию мы изучали, а не мимо проходили!

– Ой-ой-ой… И так нам это сейчас помогает, да, моя рыбонька?

– Да, представь себе, помогает! К нам ходят не только для секса, но и для бесед. И будь я дура набитая или мои девчонки, клиент бы ушел после первого раза. А он ходит и ходит, рассказывает про свои акции, индексы Доу-Джонса, в которых его жена не понимает ничего… Тебя они вообще евнухом кличут!

– Меня?! Кто?! Кто из них? – Николай побагровел.

– Да не парься! Кто имеет право, тот и кличет! – Светка поправила халат от Версаче, прикрыв его полой голые коленки. – Евнух…

Светка расхохоталась. Ей нравилось дразнить Николая, который, хоть и был сутенером, но на евнуха был точно не похож. Евнухи обычно толстые из-за кастрации, а Николай был скорее как телохранитель, хотя сам себя считал Дэниэлом Крейгом в роли Джеймса Бонда.

Николай на секунду задумался; в его голове сперва мелькнула мысль выбить банку пива из рук подруги, но, когда Светка поправляла халат, сменилась на более похотливую. Николай улыбнулся.

– Ну, че, пусть евнух… Да пусть зовет как хочет, лишь бы платил и проблем не доставлял… Тоже мне, Дональд Трамп недоделанный. Небось, посчитал в своем калькуляторе в башке, что 100 долларов в час гораздо дешевле обходится, чем содержать королеву красоты с подарками от миллиона каждый день рождения, 8 Марта и Новый год.

– День Святого Валентина еще! – добавила Светка. – Мы очень любим 14 февраля.

– Вот именно! Полюбили вы День влюбленных, будто все прям влюблены по уши. И главное, в Европах в этот день конфеты дарят в виде сердечек, а вам колечко подавай, будто помолвка каждый февраль, – Николай хмыкнул, глядя в экран. – Вот читаю эту ерунду и диву даюсь. Эта дамочка наша зрела, чтобы изменить своему мужу (вот кто евнух, кстати), целый год или… Какой год? Больше даже. А вот мысль его грохнуть пришла буквально сразу. И что ты на это можешь сказать, психолог-ветеранша? Как это? Терзаться долгими ночами, месяцами, годами, а потом – р-р-раз, а давай его отравим? А давай!

Светка глотнула из банки и задумалась.

– Ты прочти мне, че там? Че она пишет и кому? Я пока не совсем понимаю, как это… Изменить? Да, изменить вообще не вопрос. Чего париться так месяцами? Глупости – все эти сомнения женщины, которая собирается изменить. Все это не из-за угрызений совести, а из-за комплексов. Женщина просто переживает, как она будет выглядеть, справится ли, понравится ли, сумеет ли. Никакая совесть ее не волнует, все происходит быстро, если нет комплексов. Было бы с кем изменить!

Николай укоризненно покачал головой.

– Ладно, слушай лучше, что она пишет своему алкашу:

«От кого: Лиза. Вчера, 21:30.

Я написала тебе письмо… Опять… И опять не отправлю. Писала, писала и поймала себя на мысли: а что если завтра на тебя упадет кирпич с крыши? Или я завтра попаду под машину. И если бы было три минуты успеть тебе сказать что-то. Что бы я сказала? Знаешь что? Если бы умирал ты, я бы сказала тебе, что я искренне тебя люблю. И очень хочу, чтобы ты это всегда знал. Везде и всегда. Если бы умирала я, то повторила бы то же самое и еще добавила: пожалуйста, начни жить, у тебя еще есть время, перестань казаться и просто будь, перестань размениваться и не бойся любить и просить прощения, не бойся быть смешным и отдавай больше, чем получаешь. С тобой холодно, а ты внутри – как атомная станция: большой, сильный и мощный и можешь взорвать полстраны, но от этой мощности всего лишь кипятишь чайник, просто потому что боишься. Вот я на все это смотрю и думаю… Как же так? Люди живут, как овощи, в большинстве своем… Ни отношений нормальных никогда, ни любви… А тут, хоть один раз в жизни, но взаимно же было, хоть все по-разному, но счастье же!»

– Любовь… – вздохнула Светка. – А как пишет-то? Прям и не скажешь, что в хлеву выросла. Или помогал ей кто писать, а?

– Ты же сказала, она не дура! – возразил Николай. – Значит, и писать умеет. В детстве читала много. «Унесенные ветром» и все такое… Кстати, а Федя ее, хоть и немногословен, но как-то ей отвечает так удачно. Одну фразу напишет, а та ему в ответ целую поэму. Хитрый алкаш! Влюбил бабу в себя и разлегся на диване. Чмошник двухквартирный! Миллионер!!! Тьфу…

– Что пишет-то? – нетерпеливо спросила Светка.

Николай продолжил чтение:

«От кого: Федор. Вчера, 22:15.

Я не верю, что такого, как я, можно любить. Я ничего не могу тебе дать. Со мной у тебя не будет счастья. Я вроде как прокладка между твоим ужасным прошлым и твоим светлым будущим, которого ты достойна…»

– И вот она ему на это отвечает:

«От кого: Лиза. Вчера, 22:30.

Зачем ты мне твердишь, что ты просто прокладка между прошлым и будущим? Ты ведь по большому счету сам заложил мне это под корку. Что ты никто и зовут тебя никак (хоть это и не так), и вообще ты никакой, какой-то не такой, и тебе просто повезло, что мне было плохо, и никогда в нормальном состоянии я бы не оказалась рядом с тобой даже на пять минут… Удивительная штука. Ведь эта брезгливость на фоне твоего свинства и потом каких-то глупых истерик сформировали этот образ. Человека, которого надо стесняться, неполноценного психа и истерика, который какой-то не такой, какое-то «мое дно»… Человека, связь с которым – самая позорная часть моей биографии… Знаешь, что я сейчас чувствую? Абсолютное в отношении тебя спокойствие. Мне ровным счетом наплевать на все и на всех. Мне все равно, что сейчас на тебе майка-алкоголичка и рваные треники, равно как наплевать, если вдруг у тебя окажется 5 жен в разных частях света, мне все равно, кто что скажет, что скажет моя близкая подруга, моя мама, твои друзья, охрана в доме…»

«От кого: Лиза. Сегодня, 00:20.

Что я могу тебе еще сказать? Мне жаль, что и это время, которое так странно было даровано, прошло как-то мимо, что ли. Что ты хотел от меня, когда приютил? Объясни, чего тебе от меня надо? Чтобы я сидела в 25-м ряду в зрительном зале, где на диване-арене Федор выступает с моноспектаклем? А меня спросят: мне это надо? Я, конечно, могу еще поумиляться всеми этими смайликами и своею нежностью в отношении тебя, но что-то мне сдается, что очень скоро я взорвусь».

– Вот наговорила. Я и половины не понял, – прервал чтение Николай, отбирая банку пива у Светки и делая большой глоток успевшего нагреться в руках подруги напитка.

– Что там дальше? Я вот все понимаю, – Светка забрала банку обратно. – Читай давай!

«От кого: Лиза. Сегодня, 00:55.

Может быть, я неблагодарная свинья? Может быть, я чего-то не замечаю? Скажи мне. Я могу заноситься и не видеть главного, истеря, я знаю за собой это. Но, по-моему, все просто. От взаимодействия должна быть польза обоим, и отношения должны приносить взаимный рост, радость и удовлетворение. Иначе в них нет смысла. Я не нуждаюсь в «лайках» в твоем фейсбуке. И в переписках. К сожалению, иной формы общения ты мне не оставил. Как я ни просила мне позвонить, хоть сейчас, когда мы не вместе. Ты все равно делаешь, как ты привык и как тебе комфортно. То есть мои потребности и интересы не входят в предмет «отношений». Извини, меня это не устраивает. И да, меня злит, когда не спрашивают, что я делала, куда ходила, что видела, чем занимаюсь. Доехала я вообще на работу? Не пробили ли мне там голову?

Короче, то самое наплевательство и равнодушие».

«От кого: Лиза. Сегодня, 1:30.

Наверное, ты удивишься, но это делают даже те люди, с которыми ты только попил кофе в кафе и поддерживаешь приятельские отношения. Да, прислать смайлик с сердечком несложно. Никакой ответственности. Позвонить и услышать простуженный голос – это ответственность. Позвонил, значит, небезучастен, услышал голос – понял, что что-то не так, и, если не прохожий, надо что-то сделать. Это уже сложнее. Зачем такие сложности, правда? Лучше подождать истерики письменно, можно прикинуться, что не все понял из переписки, можно, не смотря в глаза, соврать что-то… Удобно. Очень удобно. Но не жизнеспособно. Люди кругом – не лайки и смайлики. Живые люди. Оглянись. Я здесь. Пока еще… Не хочу ссориться. Но, наверное, это последнее мое такое послание тебе. Ты не ценишь, что «пока еще». И знаешь, что я точно знаю? Что любящим людям такие вещи не объясняют».

– Странные у них отношения, – сказал Николай. – Она ушла вроде, жили отдельно, она ему вон пишет и пишет, а сама же потом обещает не писать. И опять пишет. Я ж говорю, дура какая-то… И стерва.

– Она ему писала, потому что любила, неужели непонятно? Говорить с ним, видимо, не получалось: не слышал ничего. Вот, она выбрала способ общения, который ему доступен и где у нее был шанс до него достучаться. Я читала, что многие люди воспринимают большую часть информации визуально. Вот, например, наши уши могут слышать голос, который что-то обещает. Но глазами мы смотрим на собеседника: если он рожу кривит или в сторону смотрит, то просто врет. Значит, слуха недостаточно. Невозможно поймать все интонации и эмоции, когда мы слышим только голос, а самого человека не видим. А в СМС мы не только не видим, но и не слышим. Психологи говорят, что пары, которые переписываются, теряют во время переписки практически все эмоции. Смайликами, что ли, передать любовь и страсть? Или заботу и нежность? Большинство людей вообще не могут нормально изложить свои мысли письменно – вот как ты, например.

– Чего это? – Николай насупился.

– Того это, – Светка показала язык. – Ты кроме «угу» и смайликов что еще мне пишешь? «Купи пива»? Коля, с помощью букв четко и хорошо передаются только чувства безразличия и сухости. Недавно британские ученые…

– Ха-ха! Британские ученые! – Николай оборвал своим смехом Светку на полуфразе. – Я знаю, что британские ученые – у них там в Британии это начало анекдотов. Как у нас – армянское радио.

– Британские ученые, – не обращая внимания на смех Николая, продолжила Светка, – пришли к выводу, проведя исследование пар, общающихся между собой через эсэмэски, что мужчины общаются со своими дамами через СМС гораздо чаще, чем женщинам бы хотелось. Знаешь почему? Вам – бездушным и бессердечным созданиям – гораздо проще избегать длительных объяснений, и вы спокойно можете игнорировать истеричные эсэмэски девушки, в то время как истеричную девушку живьем игнорировать гораздо сложнее!

– А если вам вообще не писать, тоже потом обижаетесь – чего не пишешь, мол! – Николай оскалился.

– Нет, я не говорю, что надо прекращать писать друг другу ласковые и любовные послания. Брита… – Светка осеклась на полуслове. – Ученые, в общем, выяснили, что когда партнеры отправляют друг другу ласковые сообщения, они чувствуют, что таким образом их отношения становятся крепче, и, что особенно интересно, тот, кто первым отправил сообщение с «уси-пуси», тот чувствует себя лучше. А вот выяснять отношения и решать проблемы через переписку нельзя. Вот она сама себя и довела до мысли о его убийстве. Писала-писала, а потом бац! Как сковородкой по башке во время ссоры.

– Я ж говорю – стерва! – Николай полез в телефон. – Время уже! Скоро вечер! Пора будить твоих зенитчиц и в ночной бой!

– Коль, прочти еще! Для души… Короткое письмо какое-нибудь.

Николай вздохнул. Он прокрутил ленту переписки вперед.

– Вот, слушай. Короткое и в очередной раз последнее. Гы…

«От кого: Лиза. Вчера, 22:10.

Почему я, привыкшая к любви, позволила вернуть себя в то дерьмо, в котором жила до встречи с тобой?

Так вот! Хватит! Я точно заслуживаю любви, уважения, обожания, поклонения. И если ты единственный не способен это понять, я тебя с чистой совестью отпускаю. Я не буду уговаривать тебя меня ценить. Поверь. Я знаю: обязательно будет тот, кто это будет делать. Да, я долго не хотела ничего. Но сейчас готова к нормальным отношениям. И они в моей жизни будут. И любовь, и забота, и поклонение, и обожание, и свидания на крыше, и кольца в бокале, и выходные в Венеции, и секс на Бора-Бора. И подарки, и сюрпризы, и все только за один мой счастливый светящийся взгляд. И любование мной в красивом платье в гостях или на приеме с гордостью в глазах, что это МОЯ женщина. Все будет. Обещаю тебе. Не волнуйся… Мне жалко, что я не смогла стать той, ради которой, той, без которой… Ну, значит, так было задумано. Я рада, что хоть молча и по крохам, пусть капельку, но смогла чуть-чуть добавить цвета в твои 50 оттенков бесцветного».

«От кого: Лиза. Вчера, 23:30.

И да! Женщиной рядом надо гордиться. И это, по сути, твой самый главный ликвидный актив, по которому тебя оценивают. По уровню женщины рядом, по уровню ее ухоженности, спокойствия, благополучия и свечению ее глаз рядом с тобой тебя будут оценивать нормальные люди, а не твои хмыри-соседи – обладатели квартир, доставшихся от родителей, как тебе. Женщину надо боготворить и делать ее счастливой! И не потому, что она слабая и беззащитная, а потому, что если у тебя рядом правильная женская энергетика, то и твоя выстреливает на ином уровне. Если смысл женского вдохновлять мужчину, то как этот смысл реализовать с тобой? Как? Если тебя нет?

И последнее… Прощать – не значит прощать измены. Их в принципе не может быть между людьми любящими. И все по той же причине. Это твой энергетический кокон. И это оберегают. В это не тянут всякую гадость из внешнего мира. Прощай!»

Глава 16

– Он просил пить, значит, сознание возвращается, все с ним будет в порядке, не волнуйтесь…

– А точный диагноз, доктор, можно узнать? Ни с того ни с сего интеллигентные люди замертво не падают просто так, знаете ли, посреди мостовой…

– Ну-с, медицинская наука пока не может точно сказать, что произошло, мы же не можем заглянуть внутрь человека? Только после вскрытия… Голубчик, не волнуйтесь, что вы так побледнели-то? С вашим другом все будет в порядке: раз он просит воды, значит, выкарабкается. Вы давеча упомянули, что с ним обедать вчера изволили. Не вспомните, что он ел?

– Вначале устрицы, потом заливное… Потом мы заказали гречневой каши а-ля рюс.

– А… Я понял, где вы были. Можете не продолжать, любезный… Скорее всего, это их «свежайшие устрицы». Откуда у них возьмутся свежайшие устрицы? Ну помилуйте! – Но я тоже ел устрицы! – Значит, вам повезло, голубчик, иначе вы бы сейчас тут лежали вместе с вашим другом.

Артем слышал голоса беседующих мужчин, но понимал, что это все тот же бред… «МРТ, УЗИ, реанимация… Устрицы…» – Каховский уже мог мыслить, но пока совсем не ощущал своего тела, чтобы пошевелить хотя бы пальцем. Амбразуры, сквозь которые на мир смотрело его маленькое «я», сейчас были наглухо задраены.

– А от водки это могло быть, доктор? Хотя водку мы пили тоже вместе и в меру, может, пару рюмок, не ведро же…

«Вот именно – “ведро водки”, “рюмка”… – подумал Артем. – Дядя Вова и его водяное волшебство. Ассоциации, навеянные высокой температурой. Брежу…»

Артем облизнул губы, очень хотелось пить.

– Вы видели? Он облизнул губы!

«Сам с собой говорю мысленно. Облизнул губы – сам же и придумал фразу внутреннему голосу. Сейчас открою глаза и увижу потолок с паутиной в углу».

Артем медленно приподнял веки.

– Вы видели, доктор? Он открыл глаза!

Вместо потолка Артем разглядел два склонившихся над ним лица. Мужчины были в возрасте, на обоих красовались белые халаты. На том, что слева, – белая врачебная шапочка, такую Артем последний раз видел в фильме про доктора Айболита, на носу солнечными зайчиками стреляют антикварные очки-пенсне. Второе лицо показалось Артему знакомым, но он не мог вспомнить, кто это.

– Голубчик, ну вы меня и напугали! – произнесло лицо справа. – Как вы себя чувствуете?

Артем почувствовал, что тот, что слева, Айболит, взял его за руку в районе запястья. Другой рукой из кармана белого халата доктор достал часы на цепочке и явно измерял Каховскому пульс с помощью такого же антиквариата, как его пенсне.

– Судя по всему, чувствует он себя хорошо, Анатолий Федорович! Видите, как глаза бегают!

Артем узнал того, который справа. Анатолий Федорович Кони. Известный российский юрист, умерший больше 100 лет назад. Это был точно он – Артем часто видел его портрет, начиная от юридического института, заканчивая собственной приемной, где на стенах были развешаны портреты именитых юристов.

«Какой реалистичный бред, – подумал Артем, закрывая глаза. – Трехмерная графика, прорисовка деталей, с ума сойти. Как сознание может рисовать такие картинки? Нереально просто. Точнее, как реально-то…»

– Голубчик, вы меня слышите? – Артем ощутил прикосновение к своему плечу и снова открыл глаза.

Лица не исчезли. Улыбался Кони; улыбался, сверкая стеклами пенсне, доктор.

– Сергей Аркадьевич, ну, не молчите, дорогой! Как вы себя чувствуете? – Кони смотрел Артему в глаза.

Артем вновь облизнул губы, не понимая, как ему отвечать на вопрос собственного воображения.

– Вот, голубчик, выпейте воды. Мы вам поможем приподняться. Давайте-давайте, – доктор попытался приподнять Артема на постели, подталкивая ему под спину подушку.

Артем приподнялся. Он ощущал слабость, но сознание было абсолютно ясным. Он полусидел на кровати, мало отличавшейся от той, на которой он оказался в 4-й инфекционной. Однако палата была очень светлой, оконные рамы недавно белой краской выкрашены, сверкают солнцем, рвущим пространство сквозь стекло.

«Стоп, – подумал Артем. – Я не в инфекционной. Там на окнах вроде были стеклопакеты. Или мне показалось… Нет, сейчас везде стеклопакеты, в любой больнице, это ж Москва, а не деревня какая-то… Или это не Москва?»

– Сергей Аркадьевич! Так как вы себя чувствуете? – повторил вопрос Кони.

– Я… – пошевелил пересохшими губами Артем и снова поднес к ним стакан с водой. – Нормально. Наверное… Странно как-то… Не понимаю ничего… Где я?

– Вы в больнице, мой дорогой. Это же очевидно! – доктор покачал головой. – Ваш друг привез вас вчера без сознания. Мы сделали вам промывание желудка на всякий случай. Может быть, наш биолог сможет узнать, чем вы отравились. Сейчас изучает содержимое ваших внутренностей. Вы не волнуйтесь только…

Доктор снова взял Артема за плечо, видя, как он скривил губы.

– Доктор, когда я смогу забрать коллегу домой? – спросил Кони.

– Я не знаю, от него будет зависеть. Мне кажется, он еще не пришел в себя, хотя пульс нормальный. И температуры нет. Вас что-то беспокоит, Сергей Аркадьевич?

Доктор пристально всмотрелся в глаза Артема.

– Какое сегодня число? – спросил Артем. – И какой день? И… год?

– О, голубчик, да вы что? Серьезно? – доктор покачал головой и посмотрел на Кони. Тот тоже, казалось, был в замешательстве.

Артем уже не первый раз ущипнул себя за бедро под одеялом. Видения не исчезали. Наоборот, он стал различать звуки за дверью: там ходили люди, переговаривались медсестры, слышался скрип катящейся тележки или кровати – в общем, посторонние звуки были очень гармоничны и подходили к происходящему в палате, как бы дополняя его. Артем взглянул в сторону окна: о стекло билась муха в безнадежной попытке проникнуть сквозь прозрачную преграду. Жужжание мухи было отчетливо слышно, так же отчетливо, как тиканье часов на стене напротив кровати Артема.

Артем посмотрел на Кони и вдруг понял, что, скорее всего, – это розыгрыш. Действительно – больница прошлого века, Кони, доктор с карманными часами – все это могло быть чьим-то веселым розыгрышем. Кто-то из его друзей или, скорее, благодарных богатых клиентов заказал такое развлечение, которое сейчас наверняка снимают на видео, чтобы потом засмеяться и вручить ему букет цветов с плакатом «Розыгрыш». Он как-то обсуждал с кем-то из своих разные варианты розыгрыша, когда эта забава для богатых переходила грань дозволенного.

Бывали случаи тяжелых нервных срывов у разыгрываемых, особенно когда сценарий розыгрыша был жестоким и сопровождался сценами похищения, убийства или опасных для жизни ситуаций. Артем тогда убеждал коллег, что действия режиссеров можно квалифицировать не как невинную шутку, а как «причинение смерти по неосторожности», если вдруг что случится, или «доведение до самоубийства». Артем немного успокоился от таких размышлений. Розыгрыш – это не сумасшествие, так что все в порядке, надо просто вести себя достойно, чтобы потом было не стыдно смотреть отснятое видео.

Артем улыбнулся.

– Вы ведь Анатолий Федорович Кони, – беззаботно заметил он. – Очень-очень реалистично. Как настоящий. Скажите, вас в Сенат уже выбрали? Или все практикуете?

Кони ошарашенно посмотрел на Артема и перевел взгляд на доктора.

– Сергей Аркадьевич, любезный, вы узнаете своего друга, я так понял? – доктор внимательно всматривался в лицо Артема. – Вы понимаете, какой сейчас год? Помните?

– Конечно помню, – Артем улыбнулся еще шире. – Какой-то год от Рождества Христова точно. Вероятно, начало ХХ века, судя по вашей одежде и возрасту, Анатолий Федорович.

– Ваше имя помните? – спросил доктор. – Скажите нам, кто вы.

– Мое имя Сергей Аркадьевич, раз уж вы меня так называли. Хотя имя Артем Валерьевич мне бы подошло больше.

Кони ослабил ворот давившей шею сорочки.

– Доктор, я не совсем понимаю, что происходит, – голос Кони был неподдельно взволнован. – Как-то странно… Сергей Аркадьевич, дорогой, вы помните, что произошло?

– По вашей версии я объелся устриц и выпил ведро водки, если я правильно понимаю. А так как устрицы в Москве не водятся, скорее всего, их привезли из Франции, а это не ближний свет. Самолетов в вашем времени еще нет, поэтому свежайшими устрицы быть не могут. Ну, или как их у вас возят из Бретони? На паровозе, в вагоне со льдом?

– Почему в Москву? – удивленно спросил Кони. – Что вы говорите? «Самолет» – это вы о чем, Сергей Аркадьевич?

– Ах, ну да… Мы же не в Москве, мы в Питере? Вы же там живете? Точнее, жили. И Сенат – это же в Питере, не в Москве. Так вас уже избрали? Вы же вроде даже почетный сенатор?

– Боже правый, что происходит? – Кони был обеспокоен не на шутку.

– Сергей Аркадьевич, успокойтесь, – доктор задумчиво подпер щеку ладонью правой руки, оперши ее локоть на согнутую на животе левую руку. – Скажите нам, как ваша фамилия и сколько вам лет?

Артем хохотнул.

– Да, фамилию и возраст мои вы не называли, мне будет трудно угадать. Это как в игре, когда на лоб клеят карты с именами, а ты должен по наводящим вопросам угадать, кто ты. Ладно… Итак, кто я? Я… Так… Я же коллега ваш, да, Анатолий Федорович? Но я не сенатор. Зовут меня Сергей Аркадьевич, я ваш друг – и значит, я, скорее всего, Андреевский, другого мне в голову не приходит.

Видя одобрительный кивок Кони, Артем продолжил.

– А лет мне… Дайте вспомнить… Андреевский ненамного моложе Кони, значит, мне ну столько, сколько и вам, минус сколько-то там… Вам сейчас где-то за шестьдесят с хвостом, значит, мне около шестидесяти и я дряблый старик, но я…

Артем довольно ухмыльнулся и торжествующе поднял указательный палец правой руки вверх, намереваясь обнажить свой еще далеко не дряблый бицепс, сохранившийся благодаря регулярному посещению фитнес-клуба.

Артем посмотрел на свою руку – и холодный пот снова выступил у него на лбу. Дряблая пигментная кожа шестидесятилетнего старика; больничная сорочка скрывала руку выше кисти, но Артем вдруг ощутил, что бицепса сорокапятилетнего мужчины под ней он не увидит. Он пощупал левой рукой то, что должно было составлять мышечную массу правой руки, но знакомой упругости не ощутил.

«Та-а-ак… – подумал Артем. – Все-таки не розыгрыш. Бред. Я свихнулся. Я в психушке и разговариваю с врачами, изображая из себя известного юриста Андреевского, приняв какого-нибудь санитара за сенатора Кони… Сенатор-санитар… Черт… Когда же я свихнуться-то успел? С чего? Скорая, МРТ, УЗИ… Разряд… Да, наверняка клиническая смерть. А может быть, кома?»

– Голубчик, не волнуйтесь. Вот примите порошочек. Это вас успокоит. Лучше бы вам поспать. Поспите, а потом мы с вами еще поговорим. Вы поправитесь, сейчас вам главное отдохнуть. Пойдемте, Анатолий Федорович, пусть Сергей Аркадьевич поспит. Мы придем позже.

Кони и доктор вышли.

Артем покосился на оставленный у кровати стакан с водой и порошок.

За окном начал бить колокол Исаакиевского собора. Каждые пять секунд, всего 12 ударов…

Глава 17

Сквозь сон или бред Артем снова различил голоса Анатолия Кони и доктора Гейденрейха.

– Устрицы – откуда вообще пошла у нас мода на эту странную еду, толк в которой под силу понимать, видимо, лишь французам? Когда в России рыба сама прыгает в лодку, а урожаем хлеба можно накормить полмира, нет нужды делать из несъедобного блюда съедобное. Вот англичане собирают по три урожая картофеля в год. Вы видели их картофель, голубчик? Клубни размером с голову ребенка. А мясо? Этот ростбиф, который они выставляют на стол? Я про нашу российскую традицию есть до отвала вообще умолчу. А устрицы эти… Вот и проблемы. Кушали бы пельмени! Не любим мы наше отечественное, преклоняемся перед просвещенной Европой. А в чем ее просвещение, скажите на милость? И с каким рвением наша интеллигенция туда едет! Что они там ищут?

– Вероятно, славы и почестей. Если здесь не получилось чего-то добиться, то дорога известна – либо в Сибирь, либо в Европу, – Кони улыбнулся. – Насчет Сибири я шучу, как вы понимаете.

– А почему не получилось? Неужели всякий, кто не может добиться почестей на Родине, думает, что кому-то нужен у них там? Да там у них своих полно таких малахольных. Единственный шанс там добиться известности – критиковать все русское. Это там любят.

– Парадокс заключается в том, милый доктор, что успешные люди тоже стараются уехать в Европу, хотя понимают, что там они точно никому не нужны. Здесь они собирают полные залы в театрах, полные аудитории в университетах, да что там говорить – даже полные приемные в своих клиниках. Пациенты давятся в очередях, чтобы попасть к известному доктору. А там что? Известный русский врач – смешно звучит в Париже. Или еще смешнее – именитый юрист. Кому он там нужен?

Кони сидел на хлипком больничном стуле подле кровати Артема и смотрел на доктора снизу вверх. Доктор Гейденрейх прохаживался взад-вперед, заложив руки за спиной, отчего его сутулость становилась еще более заметна.

– Вот вы наверняка знали такого Александра Львовича Неваховича, брата того известного карикатуриста, служившего у нас в театральной дирекции, где я был театральным врачом?

– Да, толстый такой, всегда и неизменно одетый во фрак. Я знал его как чрезвычайного гастронома и знатока кулинарного искусства. Его брат-карикатурист в «Ералаше» его и прославил: вечно изображал его там и описывал его оригинальность. Я помню одну историю в этом сборнике, когда Невахович был изображен говорящим с маленьким сыном по поводу лотереи-аллегри, которая была в то время очень модна.

– Да, он пользовался особенным расположением министра двора графа Адлерберга, и когда тот со смертью Николая Первого оставил свой пост, Невахович уехал за границу. Я его встретил как-то в 1869-м в вагоне железной дороги из Парижа в Версаль. Спрашиваю: голубчик, что ж вы Россию-то покинули? На кого? Когда вернетесь в Петербург? Знаете, что мне отвечает?

«Невозможно! Я за тринадцать лет отсутствия растерял почти все знакомства, и меня в Петербурге уже почти не знают, а я был так популярен!!!»

И напомнил мне одну историю. Я уже и запамятовал тот случай. Ехал я как-то к пациенту на извозчике. Стоит Невахович на мостовой, машет мне и кричит:

«Стой, немец, привезли устрицы, пойдем в Милютины лавки, угощу!»

«Не могу, – отвечаю. – Еду к больному». Он начал настаивать. Я говорю: «Ладно, иди туда, а я приеду».

«Врешь, – говорит, – немец, не приедешь!»

Разозлил меня, предлагаю: «Ну, так пойдем к больному, а оттуда поедем. Я скажу, что ты тоже доктор».

Поехали мы. Слуга отворяет дверь, говорит: «Кажется, кончается».

А в зале жена больного плачет, восклицая: «Доктор, он ведь умирает!»

Вошли мы в спальню. Больной мечется на кровати, стонет. Я его пульс считаю и понимаю:

все, правда, кончается. Смотрю на жену его плачущую, начинаю все-таки утешать больного: мол, рано вам еще умирать, голубчик… А тот бьется в истерике, твердит, что умирает.

«Это пройдет, – говорю. – Просто припадок».

«Что вы меня обманываете, – стонет больной, – какой припадок? Умираю я!»

«Да нет, – говорю. – Вот и другой доктор вам то же скажет», – и указываю на Неваховича, стоящего в дверях.

«Какой доктор? – спрашивает больной. Остановился на нем глазами, да как крикнет: – Разве это доктор? Это Александр Львович Невахович!» – и с этими словами повернулся на кровати и испустил дух.

Вот эту историю о своей популярности Невахович, оказывается, рассказал за несколько лет десятки раз. Куда уж тут возвращаться в Петербург?»

Доктор Гейденрейх замолчал.

Артем открыл глаза.

– Ваш друг вернулся! – доктор заулыбался. – Как вы себя чувствуете, голубчик?

Артем, еще пока слушал историю доктора Гейденрейха о каком-то Неваховиче, раскрученном популярным печатным сборником в отсутствие телевидения в то время, выработал тактику своего поведения. Если это кома (другие версии казались Артему совсем уж фантастическими), значит, надо понемногу обживать эту реальность, куда угодила его путешествующая по времени и пространству душа. Ведь то, что случается с людьми в коме, толком не изучено – значит, вот и поглядим.

Артем пошевелил головой.

– Все в порядке, доктор! Немного кружится голова и… еще, мне кажется, я потерял память. Не целиком, но, честно говоря, многого не помню…

– Ну, как вас зовут, помните же, и друга вашего помните, так что все в порядке! – радостно воскликнул доктор Гейденрейх. – Такое случается с людьми. Особенно, когда головой бьются. Вы наверняка ударились головой, когда падали. Простое отравление устрицами вряд ли могло привести к потере памяти. Небольшая потеря памяти, бред, галлюцинации – это все допустимо, если удариться головой. Со временем должно пройти. Нужен только покой и свежий воздух!

– Доктор, так я могу забрать Сергея Аркадьевича домой? Я могу отвезти его на свою дачу под Петербургом, там прекрасный целебный воздух.

– Это то, что нужно, любезный, – проговорил доктор. – Это как раз то, что нужно.

Через час Артем Каховский, московский адвокат из ХХI столетия, привыкший к московским пробкам, в последнее время проводя в них много времени на заднем сидении своего мерседеса, трясся в карете питерского конного экипажа, принадлежавшего члену Сената, известному судебному оратору конца ХIХ – начала ХХ века Анатолию Федоровичу Кони.

Они не спеша ехали по улицам столицы царской России, и Артем не переставал удивляться качеству прорисовки деталей на экране своего воспаленного воображения. Он попросил Анатолия Федоровича напомнить ему год своего пребывания в этом времени и немного рассказать о том, что они наблюдают вокруг. Кони, убежденный доктором Гейденрейхом в том, что больному Андреевскому просто нужен покой, тем более при типичных признаках амнезии, спокойно отвечал на вопросы, иногда, правда, удивляясь, как «глубоко Сергей Аркадьевич мог это запамятовать».

Их разговор прервал извозчик, громкой командой остановивший лошадей у вокзальной площади Николаевской железной дороги. Пока Каховский и его спутник шли к поезду, который должен был доставить их на дачу Анатолия Федоровича, Кони продолжал лечебно-исторический экскурс.

– Первоначально Николаевскую железную дорогу предполагалось провести через Новгород, но Николай Первый взял линейку и карандаш, провел прямую линию между Петербургом и Москвой и приказал строить дорогу.

– Да, я помню, а там, где у него ноготь вылез за пределы линейки, образовался изгиб, так и построили с изгибом, – поспешил Артем уверить своего друга в результативности его стараний по возврату памяти.

– Да, есть такая легенда, – улыбнулся Кони. – Уж не знаю, так это или нет, но изгиб точно есть… Вообще, железная дорога – это ж чудо того времени. У нас публика относилась с недоверием и страхом к этому средству сообщения. Бывали случаи, что остановленные у переездов через рельсы крестьяне крестили приближающийся локомотив, считая его движимым нечистой силой. Для обращения этих страхов в более веселое настроение первые месяцы впереди локомотива устраивался заводной органчик, который играл какой-нибудь популярный мотив…

Кони взглянул на Артема, который озирался по сторонам. Артем заметил взгляд Кони и зачем-то похлопал себя по карманам, как будто в поисках чего-то.

– Вы, кстати, не волнуйтесь по поводу вещей, – Кони по-своему понял движения Каховского. – Ваши вещи подвезут завтра же, а сегодня мы с вами спокойно посидим у меня в гостиной, я дам вам свой египетский халат. Попьем чаю, а ближе к девяти обещал прийти после лекции Петр Демьянович Успенский – если помните, мы говорили о нем с вами, молодой ученый, собрался в следующем году в Гималаи. Говорит весьма познавательные вещи. Как устроен мир, и что такое в нем мы… Такие люди всегда интересны: они ведь могут на самом деле узнать, как все устроено. Или догадаться. Мы-то с вами точно знаем, а они могут догадаться, поэтому таких нужно всячески привечать…

При этих словах Кони еще внимательнее посмотрел на Артема. Каховский не понял, как реагировать на этот пронзительный взгляд, и просто пожал плечами.

Глава 18

(Господа, интересующиеся исключительно развитием детективного сюжета, могут сию главу при чтении пропустить.)

– Вы очень интересно мыслите, Петр Демьянович! Вас послушаешь, и самому хочется окунуться в изучение всех наук, чтобы понять, как это все устроено.

Кони сидел напротив Успенского в большом кресле, обтянутом дорогим индийским сукном, и прихлебывал чай из изящной фарфоровой чашки с изображением веселых пастухов и полных пастушек.

Артем (или в этой компании – Сергей Аркадьевич Андреевский) сидел, закутавшись в обещанный египетский халат, и внимательно слушал беседу Кони с Успенским, этим двадцатидевятилетним ученым, поражающим своей эрудицией и нестандартным для своего времени мышлением.

Успенский, читающий лекции в Москве и Петербурге, в этот раз оказался недалеко от дачи Кони и с удовольствием принял его приглашение побеседовать за ужином. Для экспедиции в Гималаи в поисках чудесной страны требовались средства, так что приглашение члена Государственного совета и сенатора не только было для Успенского лестным, но и сулило перспективу решения некоторых финансовых вопросов.

– Я никак не пойму, Петр Демьянович, вы отрицаете существование Бога? Ведь то, о чем вы говорите, очень материально. Церковь говорит вполне конкретно о Боге, о Его посланниках, о райском саде с деревом познания, все это вполне понятно. Вы же говорите о нас – людях, – как о существах, которые не видят дальше собственного носа, будучи трехмерными животными! Вас записали бы в еретики, родись вы не в том месте и не в то время! – Кони засмеялся.

Успенский улыбнулся в ответ.

– Повезло мне родиться в просвещенный век. Вы правы, Анатолий Федорович, вероятнее всего, меня бы сожгли на костре за ересь. Но мои воззрения никак не противоречат доктрине существования Создателя. Ведь та же живая клетка никак не могла быть создана путем случайного смешения аминокислот в первичном бульоне. Вероятность такого события равна десяти в минус пятидесятой степени, а это означает абсолютную невероятность. Так что да, можно сказать, что я верю в Бога-Создателя. Ибо верить в то, что случайно могла образоваться живая клетка, способная делиться и размножаться, это все равно, что верить, что в результате взрыва в типографии разлетевшиеся литеры напечатают орфографический словарь.

Кони засмеялся еще громче.

– Послушайте, голубчик, вы просто гений. Так образно преподносить сложные вещи – вам бы перед присяжными выступать, да, Сергей Аркадьевич? – Кони обратился к Артему, давая понять, что тому тоже стоило бы принять участие в разговоре.

– Да… Перед присяжными, – Артем старался подобрать слова, чтобы не показаться ни слишком глупым, ни слишком умным для собеседников 1907 года.

Он поежился, потерся щекой об атласный ворот халата. На всякий случай в очередной раз ущипнул себя за бедро, пытаясь проснуться. Посмотрел на собеседников, явно ожидающих от него какого-то вопроса.

– А… Да… Можете на простом примере, Петр Демьянович? Чем завлечь в своей речи присяжных? Чтобы просто о сложном? – решился Артем на вопрос, который в последнее время часто слетал с его языка.

Успенский потянулся за чаем, взял чашку, на которой был изображен сюжет с пастушками и овечками, повертел ее перед глазами, вглядываясь в картинку, и сказал:

– Похожий вопрос мне часто задают на лекциях. Отвечу просто: если смысл вашей речи сложно найти, то присяжные скорее придут к абсурду в своем решении. Послушайте, раз я переезжал на лодке через Неву с одним моим приятелем. Мы что-то говорили, и около крепости оба замолчали, смотря на стены и думая, вероятно, приблизительно одно и то же. «…Тут же и фабричные трубы!» – сказал мой друг. Из-за крепости действительно высовывались какие-то кирпичные закоптелые верхом трубы. И когда он это сказал, я вдруг ярко, точно толчком или электрическим ударом, ощутил разницу фабричных труб и тюремных стен. Я ощутил разницу самих кирпичей. И мне показалось, что мой друг тоже ощутил это.

– Ох, мы с коллегой Сергеем Аркадьевичем постоянно ощущаем эту разницу и глубоко уверены в ее реальности, – Кони подмигнул Артему. – Только наша ученость уверяет нас, что камень есть камень и больше ничего. А какая-нибудь простая деревенская баба или ребенок прекрасно знают, что камень из стены церкви или камень из стены тюрьмы – это две разные вещи.

– Вот вам и объяснение, – улыбнулся Успенский. – Не усложняйте свою речь для деревенской бабы. Она и без вас знает, откуда камень. Вы просто должны знать то же самое и уметь это доказать.

Артем задумался на секунду и тут же решился на второй вопрос:

– Я не уверен, что мои мысли о мироздании и мироустройстве верны, но очевидно, что мир совсем иной, нежели мы его отражаем в своем сознании. И традиционным способом понять, как устроен мир, то есть таким способом, которым это принято в науке, я думаю, нереально. Объясните простой бабе, как он устроен?

Успенский вынул свои карманные часы и открыл крышку циферблата.

– Представим себе дикаря, «изучающего» карманные часы. Представим себе, что это умный дикарь и хитрый. Он разобрал часы и сосчитал все колесики и винтики, сосчитал число зубчиков на каждом колесике, знает часы вдоль и поперек. Единственное, чего не знает, – зачем они существуют. И не знает, что стрелка обходит циферблат в половину суток, то есть что по часам можно узнать время.

Кони улыбнулся. Ему тоже захотелось поучаствовать в сочинении примеров для мысли, излагаемой Успенским, но он сдержался.

Артем снова задумался. Несмотря на то что он продолжал считать себя находящимся в состоянии бреда, беседа с Успенским заронила сомнение в том, что происходящее с ним нереально. В конце концов, что есть реальность? Буквально на днях он рассуждал о «ключевой фразе», молитвах и устройстве мира из цифрового кода ноликов и единичек. Он сам на полном серьезе вынашивал в голове идею, что Всевышний создал наш мир по Своему образу и подобию, но просто прорисовал его в виде цифр в своем божественном компьютере. И компьютерные существа, вдруг осознавшие себя, через какое-то время стали сами творить себе подобных, наделяя их и их мир качествами, присущими себе и окружающему миру.

Почему бы в таком случае ему – Артему Каховскому – не оказаться в той же самой компьютерной игре «Цивилизация» на 100 лет раньше и в образе давно умершего адвоката Сергея Андреевского? Если не существует времени, а есть только цифровой код, тогда то, что произошло с ним, вполне реально, его сознание каким-то образом оказалось в другом файле.

– Вы что-то сказали про время, коллега? – обратился к Артему Кони.

– Я? – Артем покраснел. – Вроде нет, или… Может, мысли вслух…

– Сергей Аркадьевич только что из больницы, можно сказать, сейчас у нас с вами, Петр Демьянович, он проходит курс лечения. Вчера мы поели «свежайших» устриц, и Сергей Аркадьевич неудачно упал. Вернее сказать, сначала отравился, а потом упал – и сегодня не в лучшей форме.

– Так, может, вам надо отдохнуть? – Успенский сделал попытку встать.

– Нет-нет, не беспокойтесь, – Артем запротестовал. Ему как раз хотелось сформулировать мысль, которую он вынашивал в последнее время, чтобы правильно задать вопрос этому интересному человеку. Артем не мог понять, как можно объяснить Успенскому в начале ХХ века то, что человек придумал к веку ХХI, особенно применительно к компьютерным технологиям. Само понятие «компьютер» Артем как ни силился, не мог бы объяснить. Привычка обращаться с вещами, не вдаваясь в особенности их устройства, – это то, что может привести к гибели целой цивилизации. Если завтра во всем мире сломаются все электростанции, а в живых по какому-то недоразумению не останется ни одного электрика, то пройдут десятилетия, прежде чем снова включится свет в квартирах.

– Прошу вас, Петр Демьянович, не уходите. Со мной правда все в порядке, я немного потерял память, но зато меня посетили странные сны, пока я мучился в бреду. И я бы хотел вам задать пару вопросов в этой связи.

– Интересно, коллега, а мне вы ничего не рассказали, – укоризненно сказал Кони.

– Простите меня, Анатолий Федорович. Вы же понимаете, я немного… того, – Артем постучал себя пальцем по голове.

Обращаясь к Успенскому, Артем продолжил:

– Это может показаться странным, но раз уж мы говорим о странных вещах, за которые в былые годы сожгли бы на костре, то я спрошу. Я оказался в вашем времени… Точнее, мне приснилось, что я – это как бы не я, а тоже адвокат, но оказавшийся в вашем сегодняшнем времени. А сам я из будущего, скажем, лет этак на сто впереди. И, честно говоря, вот как раз сейчас подумал, как глупо будет, если я буду рассказывать, как там у нас в будущем, потому что или вы посчитаете меня идиотом, или просто не поймете, о чем я. Поэтому… А как по-вашему, Петр Демьянович, вообще возможен перенос сознания от одного человека другому?

– Вы имеете в виду реинкарнацию? – спросил Кони.

– Да… реинкарнация, наверное… Ну, для людей будущего само слово «реинкарнация» – это уже архаизм. Но смысл тот же, да… как бы сознание одного человека записывается на… ну, скажем, куда-то в мозг другого человека как на носитель информации… компакт-диск… Ой, извините, на… Ну, на… На что в наше время записывают информацию? Кроме бумаги?

– На фонограф, – предположил Успенский и улыбнулся. – Я вас, кажется, понимаю. Несмотря на то что вы из будущего… Записать сознание, как на фонограф? Не знаю… Не думаю, что это возможно. Хотя… Мысли можно. Эмоцию вряд ли. Эмоцию как таковую нельзя видеть, так же как нельзя видеть стоимость монеты. Вы можете видеть, что написано на монете, но стоимость ее вы никогда не увидите. Мысль нельзя сфотографировать.

Кони странно подмигнул Артему.

– Я только хотел сказать, что в будущем, – продолжил Каховский, – ну, которое я видел во сне… путешествия по воздуху – обычное дело, по небу летают аэропланы, только не легкие, а тяжелые, многотонные. Но, главное, люди придумали такие умные машины, которые могут обрабатывать информацию. Как человеческий мозг. И изображение всего, что происходит в мозгу компью… этой умной машины, выводится на экран, как в синематографе, только экран может быть маленький, так что его можно положить в карман. А потом умная машина решила, что она – не машина.

– Ну, пока все понятно, – Кони улыбнулся. – Человек научился петь. Потом записал свой голос на фонографе. И теперь фонографы поют человеческим голосом. Но вдруг фонограф решит, что это он сам поет? Вы это имеете в виду?

Он почесал затылок и, прикрывая напавшую зевоту ладонью, произнес:

– Петр Демьянович, если вы еще в наших краях и никуда не спешите, может, заглянете завтра? Скажем, к завтраку? Очень интересная беседа у нас вышла, но мое сознание, до сих пор закованное в привычном ему материальном мозгу, меня скоро покинет, ибо мозг устал и требует сна.

– Я с удовольствием принимаю ваше приглашение. Тем более Сергей Аркадьевич еще должен нам рассказать о будущем. Я, честно говоря, верю в реинкарнацию и приду обязательно.

Мужчины встали. Провожая Успенского до дверей, Кони на минуту отлучился отдать распоряжение управляющему насчет завтрашнего.

Стоя на веранде и прощаясь с Артемом, Успенский взглянул ему в глаза и совершенно серьезно сказал:

– Вы ведь и правда оттуда, да? Можете не отвечать…

Глава 19

– Анатолий Федорович просил прощения, он вынужден был отлучиться по весьма важному государственному делу. Так что мы с часик его подождем? Он сказал, если не приедет через этот час, можем начинать обедать без него!

С этими словами Артем встретил на веранде прибывшего к назначенному времени Успенского. Артем уже как два часа стоял здесь, сначала наблюдая восход не успевшего вчера закатиться солнца, готовящегося к торжеству июньских белых ночей; потом вдыхал пряный аромат распускающихся в саду роз, намазывая его маслом на хлеб своей памяти, понимая, что в любой момент может пробудиться от этого странного сна. О том, что Кони убыл по делам, его оповестил управляющий – ливрейный лакей, довольно странный персонаж, одетый в форменный мундир с шитьем и галунами, но с повадками обломовского Захара.

– Ну, что поделать, Сергей Аркадьевич, государева служба обязывает. Мы, так сказать, с пониманием и надеждой… – Успенский улыбнулся и снял шляпу. – Будем ждать!

– Я предложил бы пить чай, ожидая его возвращения, или обсудить тему, не связанную с реинкарнацией и записью сознания. Это Анатолий Федорович просил без него не обсуждать, как вы помните.

– Темы для бесед найти несложно. Но… меня разбирает любопытство, Сергей Аркадьевич. Вы понимаете, о чем я? – Успенский понизил голос.

– Честно говоря, не совсем… – Артем решил не поддаваться на провокации, касающиеся его прибытия из будущего; он на 99 % был уверен либо в своем сумасшествии, как плохом варианте, либо в пребывании во сне – как хорошем. – Я хотел с вами поделиться мучающим меня вопросом, касающимся одного судебного дела…

Артем сделал пару шагов по ступеням скрипучей лестницы веранды и предложил Успенскому проследовать к выросшей в саду группе чайной мебели, призывно белевшей на фоне ярко-красных розовых кустов.

– Дело одно с присяжными… – продолжил он. – Молодая особа обвиняется в том, что отравила своего мужа кислотой. Точнее, ее любовник был исполнителем, а она вроде как организовала покушение и ему способствовала. Так вот…

– Я читал об этом вашем деле, – сказал Успенский, и его пронзительный взгляд прошил Артема насквозь.

– Простите, что? – Каховский оторопел.

«Как это читал? О чем он? Он хочет вывести меня на разговор о будущем? Или он сам оттуда? Господи, Артем, не неси ерунды, тебе совсем плохо, похоже?» – такие мысли огненными искрами возникали и тут же сгорали в голове Каховского.

– Я читал о деле Евдокии Вольфрам, – не понимая волнения Артема, объяснил Петр Демьянович. – Это та дама, что из ревности или чего-то там, связанного с любовью, чуть не отправила на тот свет своего законного супруга. Из вашей речи следовало, что она его хотела убить или просто наказать из-за сильной любви. Кхе… Присяжные же ее оправдали, не так ли? Это было… Я был точно совсем маленький. Лет пять или шесть мне было. А прочел про это дело буквально вчера, роясь в подшивке старых журналов. Каюсь, Сергей Аркадьевич, хотел узнать о вас побольше…

– Да… Она его отравила… Точнее, хотела отравить… – Артем никак не мог понять, как ему реагировать. Он давно читал об Андреевском, в которого каким-то странным образом вселился, и практически ничего не помнил, кроме того, что тот был другом Кони и хорошим оратором-психологом.

– Да-да – азотной кислотой! – Успенский продолжал хвастаться своей осведомленностью. – И вы мастерски сказали, что азотная кислота – ерунда, не опасная совсем. Хотела бы отравить – травила бы соляной. Я представляю, как вы запутали присяжных, Сергей Аркадьевич! Для них что соляная, что азотная, все – не водка, а яд. И вам поверили на слово, что азотная не такая опасная, а значит, не хотела убивать, ибо любила.

Артем, наконец, пришел в себя. Собеседники присели в плетеные кресла, укутавшись в пледы и утреннюю ароматную свежесть сада. «Захар» в ливрее с торжественностью дворянского лакея принес чай и разливал его в чашки.

– Петр Демьянович, я удивлен вашей способности видеть невидимое и узнавать давно забытое. Вы уникальный человек, Анатолий Федорович прав. – Артем взял чашку чая и посмотрел на изображение на фарфоре. Оно было таким же, как и вчера. Артему попалась та же чашка – или его воображение рисовало ее одинаково. «Нолик, нолик, единичка, нолик, – подумал про себя Каховский. – Чашки в прорисовке сюжета не важны. Могут быть одинаковые».

– Спасибо, я тронут. Комплимент от Кони – это как охранная грамота. Правда, умысел мой на преступление пока не направлен, – Успенский улыбнулся. – Итак, вы хотели задать вопрос касательно своего дела, давно удачно завершенного?

– Да… – Артем опять задумался над формулировками. – Вот я так и не понял, что есть любовь. Да, преступление, на которое пошла Елизавета… Простите, Евдокия… Вольфрам… Это все от любви. Но любовь между мужчиной и женщиной – это в вашем понимании что? Если мир не такой, как мы его видим, значит, нет никакой женщины и никакого мужчины? Что есть любовь тогда?

Успенский с удовольствием вытянулся в кресле, закинув руки за голову. Потом он, видимо, осознал, что вести себя так тридцатилетний интеллигент в присутствии шестидесятилетнего именитого адвоката не должен, и вернулся в позу, приличную статусу и характеру беседы.

– Любовь… Самый непростой вопрос. Точнее, один из самых непростых. В ряду других вопросов современности у нас есть ужасный «половой вопрос». Это вопрос целиком из быта двумерных существ, живущих на плоскости и движущихся по двум направлениям – производства и потребления.

– Как бы то ни было, для людей существует вопрос «о любви», – попытался направить мысль собеседника в нужное русло Артем.

– Да… Я как раз и пытаюсь ответить на этот вопрос… Любовь – это индивидуализированное чувство, направленное на определенный объект, на одну женщину или на одного мужчину. Другая или другой не могут заменить любимого. А «половое чувство» – это не индивидуализированное чувство, тут годится более или менее подходящий мужчина, всякая более или менее молодая женщина. Говоря иначе, любовь – это орудие познания, она сближает людей, открывает перед одним человеком душу другого, дает возможность заглянуть в душу природы, почувствовать действие космических сил.

Артем задумался.

– Петр Демьянович… Скажите, как могло такое случиться? Женщина любит мужчину, два года мучается вопросом «полового чувства» к другому, а решение убить любимого мужа принимает мгновенно? Выходит, это…

– Это извечная борьба божественного с дьявольским. Орудие отбора против орудия вырождения. В вашем случае орудие вырождения в ее голове победило, – Успенский закатил глаза к небу.

Артем поерзал в кресле и спросил:

– Вы вчера говорили о простой бабе, способной отличить камень из стены тюрьмы от любого другого камня. Простая баба отличит настоящее чувство любви от фальши. Получается, любая баба знает и в чем смысл любви и брака? Любая деревенская баба в составе коллегии присяжных знает, почему Евдокия Вольфрам хотела убить своего мужа? Может, потому что тот не хотел детей?

Петр Демьянович пожал плечами и ответил:

– Смысл брака во взаимном дополнении друг друга. Женщина мужчине дает ласку и побуждает на творчество, мужчина женщине – детей и безопасность. Если подумать и быть честным, то почему мужчина стремится к женщине? Он что, думает о детях или любви? В основном, он ищет наслаждения или бежит от одиночества. Во всяком случае он ищет чего-то для себя. И женщина тоже ищет счастья для себя. Дети появляются как бы сами по себе. Точно так же идеи, которые возбуждает женщина. Она рождает в мужчине идеи, но это совсем не значит, что она что-нибудь сознательно дает или хочет дать. Она тоже может искать только личного наслаждения, брать мужчину для себя, для своего желания, для своей безопасности – и этим самым давать жизнь новым идеям. И может совсем ничего не искать, даже не знать, не видеть мужчины, пройти мимо него и не заметить его и одним своим существованием оплодотворить его фантазию на всю жизнь.

– Вот, просил без меня не обсуждать темы устройства мироздания! – с шутливой укоризной воскликнул входящий в сад Кони.

– А мы и не обсуждаем, мы о любви-с только лишь, – с той же шутливой интонацией кающегося грешника ответил Успенский.

Кони сел в свободное плетеное кресло, отказался от чая и приказал немедленно накрывать обед.

– Простите меня, господа, дело государственной важности, точнее, дело о болезни персоны государственной важности, без которого государство существовать может, но функционировать будет не так эффективно, как того требует государь-император. Заболел Иван Иванович Шамшин, коллега по Госсовету и, как вы знаете, первое лицо уголовного судопроизводства России, можно сказать, мой… ну, вы понимаете. Пришлось хлопотать о докторе, как раз тут неподалеку отдыхает на даче замечательный хирург, вот отправлял его в Петербург ближайшим поездом…

– Что-то серьезное? – спросил Артем больше из вежливости, так как о Председателе уголовного суда России Иване Шамшине он знал еще меньше, чем об известном судебном ораторе Сергее Андреевском, в теле которого сейчас пребывал.

– Похоже, что так… Вот ведь напасть… Петр Демьянович, вот вы как раз и сможете мне объяснить, что такое происходит? Говорят, что беда не приходит одна… Я заметил, что если что-то случается с моими близкими или друзьями, то почему-то почти всегда одновременно. Один умер, другой лишился должности, третий заболел, вчера вот Сергей Аркадьевич испугал своим приступом и до сих пор, видите, мало что помнит… сегодня Иван Иванович. Как это вы можете объяснить с точки зрения вашей многомерной теории мироздания, о которой вы читаете лекции?

В этот момент начали подавать обед. При виде устриц на серебряном блюде, засыпанном мелкой крошкой льда, Артем поморщился, хотя устрицы к его сегодняшнему положению не имели никакого отношения. Кони замахал руками на слугу и приказал выбросить «этих французских посланников ада» на помойку. Собеседники принялись за суп со стерлядью, который на вид, вкус и запах был действительно «свежайшим» и исконно русским.

Во время трапезы Успенский несколько раз пытался начать отвечать на вопрос Кони, но тот не давал ему такой возможности, говоря, что «вопросы вселенской важности подождут, а то остынет».

Когда подошло время десерта, а водочные рюмки сменились пузатыми коньячными бокалами, Кони сам повторил свой вопрос:

– Так вот, дорогой Петр Демьянович, это случайное совпадение, когда проблемы поражают окружение человека одновременно, так что он начинает думать о сглазе?

– Сглаз тоже может быть причиной проблем. Но мы говорим о разных вещах. Сглаз может стать причиной проблемы одного человека, но это как если бы случайный прохожий сорвал лист с дерева: самому дереву от этого ни холодно, ни жарко, да и соседним листьям тоже. А вот если тот же прохожий зацепил ствол дерева, например, подпилил его, то листьям, очевидно, грозит опасность. Всем и одновременно.

– Я вас не совсем понимаю, Петр Демьянович, – сказал Кони. – И мой коллега, судя по его выражению лица, тоже.

Артем пожал плечами Андреевского и пригубил коньяк. Вкус был знакомым, несмотря на разницу в столетиях.

«По качеству – классика жанра, – подумал Каховский. – Я пил пятидесятилетний французский коньяк в ХХI веке. Сейчас начало ХХ века. Никакой разницы. Или это как с чашкой и пастушкой? Прорисовка?»

– Конечно, я бы прочел вам по этому поводу целую лекцию, если бы это не было так скучно, – Успенский поерзал в кресле; видно было, что он готовится осуществить сказанное.

– Я кое-что читал из ваших публикаций, Петр Демьянович, – Кони улыбнулся. – Вы думаете, мы штудируем лишь сухие строки судебных уложений?

– Вы – точно нет, Анатолий Федорович. Иначе бы не пригласили меня на обед. Кстати, замечательный! – Успенский приложил руку к сердцу и чуть склонил голову в поклоне.

– Не стоит, – Кони расплылся в довольной улыбке. – Итак, Петр Демьянович, соблаговолите поведать ваше мнение кратко, как если бы вы рассуждали сами с собой. Мы додумаем, мы поймем, мы очень толковые.

Пока Успенский объяснял Кони свою теорию многомерности мира, мысли Артема переключились с божественной темы мироздания на нечто более приземленное. Артем просто разглядывал лицо Кони, сравнивая его по памяти с портретом на стене в университете. Борода у Анатолия Федоровича была седая и ухоженная, а вот усов, какие обычно принято носить вместе с бородой, – не было. Оттого Кони спокойно окунал губы в чашку с чаем, не боясь намочить усы, и не вытирал их в отличие от самого Артема, для которого пышные усы Андреевского были сущей пыткой. Сам Артем в свое время носил усы и бороду, но после одного оправдательного приговора сбрил, так как проспорил результат суда коллегам. Артем тогда был уверен в проигрыше дела не столько из-за понимания своего бессилия, сколько из-за удручающей статистики оправдательных приговоров в России ХХI века. В то же время коллеги Каховского настояли, что, если подзащитного оправдают, Артем сбреет растительность на лице, что он с удовольствием и сделал, так как все равно собирался.

– Сергей Аркадьевич! – прервал сравнительный анализ мужских лицевых аксессуаров гладко выбритый Успенский. – Давно хотел вас спросить, просто не решался… Вы отказались выступать обвинителем по делу Засулич. Это ведь не простое решение… конец государевой карьере. Вы меня давече спрашивали, как можно было принять решение убить супруга, когда дама даже изменить ему долго не решалась. А как вы решились пойти против власти? Вы ведь стремились к ней, раз пошли в прокуроры?

Артем из учебного курса университета помнил, что Андреевский отказался обвинять Веру Засулич в суде присяжных, и дело закончилось оправдательным вердиктом. В 1878 году Засулич пришла на прием к петербургскому градоначальнику Трепову и выстрелила в него из револьвера. Так как Трепов оказался ранен, а не убит, то Засулич грозило до двадцати лет тюрьмы. Обвинение вместо отказавшегося Андреевского поддерживал прокурор Кессель. А вот председателем суда в этом процессе был как раз Анатолий Кони, который при вопросе Успенского о деле Засулич громко крякнул прямо в чашку с чаем, слегка его расплескав.

Успенский повернул голову в сторону Кони и ехидно спросил:

– Или на ваше решение повлияла позиция Анатолия Федоровича, как и на позицию присяжных? Я читал, Анатолий Федорович, после этого процесса за вами – и, видимо, по заслугам – закрепилась слава бескомпромиссного судьи.

Кони посмотрел на Артема, как бы вопрошая, будет ли тот отвечать, но по выражению глаз Каховского-Андреевского стало понятно, что ответа придется ждать долго.

– Я вам расскажу, Петр Демьянович, как было дело, – сказал Кони. – Я эту историю знаю лично. Сергей Аркадьевич всегда уходит от ответа на этот вопрос. А зря.

Каховский благодарно кивнул.

Кони продолжил:

– Как-то утром, когда Сергей Аркадьевич, совершенно безмятежный, пришел на службу, его позвал товарищ прокурора Жуковский и, не то посмеиваясь, не то сострадая, сказал: «Знаешь? Тебя ждет Лопухин (прокурор Санкт-Петербургской судебной палаты. – Прим. автора). Он тебя решительно избрал обвинителем Веры Засулич. Ради приличия он предложил эту обязанность и мне, как исправляющему должность прокурора, но он мечтает именно о тебе». Конечно, Жуковский лукавил, он просто отказался от предложения стать обвинителем по личным мотивам, он посчитал, что участие в деле повредит его брату-эмигранту. Но Сергей Аркадьевич поверил, что ему и только ему решили доверить карающий меч обвинения. Бесконечно взволнованный, как он мне сам потом рассказал, он пошел к Лопухину.

Тот встретил, как водится в таких случаях, с распростертыми объятиями и сказал: «Когда я настаивал на передаче дела Засулич в суд присяжных, я имел в виду именно вас. Я часто слушал ваши речи и увлекался. Вы один сумеете своею искренностью спасти обвинение». Вместо того, чтобы броситься в объятия министра и разрыдаться благодарными слезами от оказанного доверия, Сергей Аркадьевич ответил так: «Ваше обращение ко мне – величайшее недоразумение! Конечно, Вера Засулич совершила преступление, и если бы вы, как мой начальник, предписали мне обвинять ее, то я не имел бы права ослушаться. Поэтому я прежде всего желал бы знать, беседуем ли мы с вами формально или по-человечески?»

И что, вы думаете, ответил Лопухин? Он не отдал приказание, а зачем-то решил поговорить с Сергеем Аркадьевичем по-родственному.

На что и получил вполне ожидаемый и, я бы сказал, наглый ответ: «Обвинять Веру Засулич я ни в коем случае не стану, и прежде всего потому, что кто бы ни обвинял ее, присяжные ее оправдают. Потому что Трепов совершил возмутительное превышение власти. Он выпорол “политического” Боголюбова во дворе тюрьмы и заставил всех арестантов из своих окон смотреть на эту порку… И все мы, представители юстиции, прекрасно знаем, что Трепову за это ничего не будет. Поймут это и присяжные. Так вот, они и подумают каждый про себя: “Значит, при нынешних порядках и нас можно пороть безнаказанно, если кому вздумается? Нет! Молодец Вера Засулич! Спасибо ей!” И они ее всегда оправдают. Никакая обвинительная речь тут не поможет».

Кони дружески похлопал Артема по колену. Артем скромно и с достоинством улыбнулся, будто это он послал подальше большого начальника и лишился государственной карьеры по принципиальным соображениям.

– Да, – Успенский задумался. – Так никакого принципа? Здоровый прагматизм. Логика. Вы просто понимали, что будет. Ушли, но не проиграли дела. Хотя… Я думаю, остались бы и проиграли – карьера все равно бы состоялась. Кто там запомнил бы – выиграл, проиграл… Был обвинителем в таком-то деле, был судьей, был адвокатом такой-то персоны – вот что остается в истории и памяти народа.

– Вероятно, вы правы, – согласился Артем. – Подробности дела мало кто помнит. Но когда библиотеки станут доступны любому человеку в любой точке земного шара, будут иметь значение подробности. Когда каждый может получить информацию, не приходя в библиотеку, не читая подшивок случайных газет…

Артем запнулся, видя, как его собеседники удивленно уставились на него.

– Вы нам про свой сон, Сергей Аркадьевич? – вкрадчиво спросил Кони. – Голубчик, вам надо отдохнуть. Идите прилягте, мы пока с Петром Демьяновичем потолкуем о его поездке на восток в поисках чудесных откровений, а вечером предлагаю пройтись к озеру. Погода располагает. Как думаете, а, Сергей Аркадьевич?

Кони настойчиво как-то подмигнул и улыбнулся, взглядом выпроваживая Артема.

Артем покорно встал, попрощался с Успенским и пошел в предоставленную ему спальню. Поднимаясь по лестнице, сквозь скрип ступеней он слышал, как Кони и Успенский говорят на повышенных тонах.

Глава 20

Николай несколько раз звонил Каховскому в этот вечер, но телефон Артема настойчиво отправлял его к автоответчику для «оставления сообщения».

Написал две эсэмэски с просьбой перезвонить и, сидя в своей со Светкой квартире, задавался вопросом – неужели этот адвокат настолько жаден и глуп, что даже не попытался торговаться по поводу переписки?

«Ну, не три штуки, – думал Николай. – Ну, две… Или косарь хотя бы… Да ладно, я бы и за пять сотен ему отдал, в чем проблема? У этого кабана нет пяти сотен? Ему дело надо выиграть, а он даже торговаться не хочет. Или не умеет? И ладно бы хоть сказал – не буду брать. А то молчит, как партизан на допросе. Или он уже… Того? Слишком быстро… Не должно так быть…»

Размышляя таким образом, Николай бегал глазами по переписке Елизаветы со своим Федором и даже своей циничной сущностью сутенера, привыкшего относиться к женщинам как к товару, в очередной раз ощущал силу чувств и масштаб личности этой «замарашки» и никчемность ее супруга по сравнению с ней.

Он открыл очередную цепочку электронной переписки:

«Ты сама сказала – если не хочешь мне что-то сказать, лучше не говори. Не хочешь писать – не пиши. Делай все от чистого сердца и с открытой душой. Ну, вот я так и делаю. За что меня упрекать, раз сама разрешила?» – прочел Николай очередное короткое письмо Федора.

«Вопрос тут не за что, а для чего мне это? Что еще должно случиться, чтобы я встала и сказала: спасибо! Больше не нужно. Чего ради и какой ценой мне… что? СМС максимум два раза в день и повествование: “Ты сама разрешила”. “Ты разрешила наплевать на тебя. Не писать, не звонить, появляться тогда, когда Я захочу. Что я могу тебе дать взамен? Да, пожалуй? неблагодарность”, – так ты рассуждаешь? И… да, ты будешь давать ее мне – эту свою неблагодарность, а я – брать, и мне каждый раз будет хуже и хуже…

Сегодня читала статью на этот счет. Нет обмена – нет отношений. Если есть только “отдавание себя” – получи негатив в ответ. Не требуешь ничего взамен? Ну, хорошо, он будет тебя тихо ненавидеть, понимая, что пользуется тобой, и чувствовать вину.

Короче, опять все не так…

Буду сидеть тихо. Не трогать. Не могу развить ничего, не получаю ничего взамен – всем все порчу. И себе, и тебе…

Не хочу только одного – возненавидеть тебя. Проходила. Больше не хочу.

Давай так. Восхищаюсь – местами. Люблю – и на этом точка. Остальное не обсуждаю. Из пожеланий было одно. Да, глупо было отталкивать. Жалею. Теперь понимаю, что не отталкивала. Отталкивался сам. Было бы ради кого… Буду молиться за тебя. Все…»

Николай трижды перечитал это письмо, силясь понять, как это: «отдавать неблагодарность» и «принимать ее».

«Придет Светка, растолкует. Она – психолог…» – подумал Николай и начал чтение следующего письма.

«Во что я верю? В то, что ты можешь все. Можешь объяснить, можешь решить, можешь позвонить, когда ты не рядом. Можешь написать, в конце концов: “Я вижу, что что-то не так, я понял. Давай это обсудим. У тебя то-то и то-то сейчас. Не сердись, не нервничай. Я дорожу тобой!!!! Я постараюсь все объяснить и загладить, если ты так переживаешь!”

Я не хочу тобой манипулировать. Не хочу, и все. Мне нужен ты, а не зомби, которому надо говорить, что делать, и решать за него. Для этого подойдет любой тупой мужик с рынка. Сюда подойди, так стой, поцелуй, подари цветы, принеси пакет… Проблема в том, что тебя нет. Есть информация от тебя и про тебя. А тебя в моей жизни так и нет. Мне показалось в прошлом году, помнишь, на мой день рождения, что ты стал как-то дорожить мной, что ли. Стараться предупредить, не допустить нервов, ссор. За неделю до и неделю после. Не знаю… Может, это из серии “любовь слепа”, и мне правда показалось. Мне показалось, что я правда тебе дорога. Я не хочу судить по одному поступку. Это реально глупо. Но вот такие мелочи, черт, очень показательны. Может, я и это должна пройти, я не знаю. Не хочу просто нервов, их и так хватает. Может, это как раз тот самый случай, когда надо реально требовать. Просто требовать, чтобы ты, наконец, проснулся от своего виртуального сна? Что люди – это не эсэмэски! А жизнь – это не фейсбук!!!»

Николай вспомнил, что сегодня еще не заходил в свой аккаунт в фейсбуке, и собрался было это сделать, но передумал и решил дочитать до конца.

«Короче, я не знаю, что я тебе еще не сказала. Извини, если опять расстроила.

Наверное, правильное решение, единственное правильное – принять все как есть. Не ждать чуда.

Да, будет очень сложно, но я знаю одно. Я точно справлюсь. Мне хватит сил, мудрости и желания. Да, он будет лежать на диване, да, он не понимает сейчас сам ничего… Он поймет. Нужно время.

Не надо тебе ничего. Все. Никаких проблем. Никаких претензий. Спасибо за все! От чистого сердца, без обид, без ничего. Ну честно. Я очень рада, что ты есть, что был и вообще. Да я всю свою жизнь сегодня искренне связываю с тем, что ты тогда появился. Я не знаю, как объяснить…»

«Когда ж ты от него уйдешь, наконец, совсем? Вот дура-то, – Николай пошел к холодильнику и достал себе холодного «Клинского». – Лошадь сдохла, слазь! Нет же, она будет оживлять лошадь, капать ей в ноздри живую воду, сыпать овес в мертвую пасть… Лошадь сдохла – слазь!»

Николай снова присел у компьютера, цыкнул металлическим рычагом, открывая пивную банку, и, сделав голоток, снова начал читать.

«Я раздавлена и плачу. Я не смогу так больше… Правда. Я даже решения не знаю, чтобы тебе его предложить. Я так ждала всегда встречи с тобой, так радовалась, когда тебя видела, а потом нервы и шок. То ты меня боялся, то не трогал меня совсем, ни дома, ни в кино, ни в кафе; я прикасалась к тебе, а в ответ одергивание рук, ты даже не замечал.

Кажется, есть у меня мысли, что и как делать, и вообще… Делиться не буду. Ты не спрашиваешь. Я возьму паузу. Мне очень это надо… Я в себе уверена, в тебе – нет. Не слышу и не вижу, что нужна. Не интересуешься, чем живу, из-за чего нервничаю, зная что-то, не задаешь вопросы “потом что было дальше?”.

Просто лежу и реву… Вспоминаю нашу жизнь в последнее время…

С пьяного воскресенья по среду – тишина в общении с тобой, даже в эфире, переживания, среда-четверг – скандал, головная боль, слезы, неспособность собраться. Пятница – ты ведешь меня в гости к своему приятелю-дебилу, стресс… Суббота – рыдаю. Неделя жизни из жизни. С правом прикоснуться к тебе на пять часов вечера пятницы. Замечу, когда ты захочешь. Что-то в этой схеме не так… И я знаю, почему я рыдаю.

Потому что потребность говорить о том, что важно, потребность выяснять и объясняться, потребность поделиться, пообниматься, пожаловаться на что-то, никуда не деть, когда ты думаешь, что рядом близкий.

Люблю тебя! Это правда. Даже не знала, что так бывает… Люблю открывать глаза и видеть, как ты спишь, люблю смотреть, как ешь, как ходишь, как надеваешь носки и сжимаются пальчики на ножках, когда стоишь на одной ноге (мне, кстати, нравятся твои ноги… Всегда нравились – наверное, говорила). Не замечала, какая у тебя нежная кожа на щеках… Нравится, как ты искренне переживаешь за дело, которое мог бы сделать, да так и не собрался, как сам в себе копаешься, что делишься этим – нравится очень… Хотя редко… Даже твое как-то: “Не спорь со мной!” вызывает такое умиротворение и умиление. Все мне нравится. Переживания – не очень. Хочется жить и радоваться.

Обнимаю тебя… Будь здоров и счастлив. И пусть все у тебя будет очень-очень хорошо…»

«Да, – подумал Николай. – Вот же… Интересно, этот урод читал вообще все это? Хотя… Если бы мне такое писали, я бы что? Да ничего я!»

Николай глянул на себя в зеркало, поправил прическу и, отхлебнув пива, сам себе подмигнул.

«Ничего я… Потому что я еще ничего! Еще как ничего! Вот мне пишут какие слова… Значит, я точно ничего… Гыы…» – он отрыгнул.

Глава 21

Артем открыл глаза и увидел тот же потолок загородного дома, который он рассматривал, когда засыпал. Голосов Кони и Успенского слышно не было; судя по изменившемуся цвету неба, близился закат. Артем попытался стряхнуть с себя остатки дневного сна, который всегда приносил ему вместо бодрости только головокружение до самого вечера.

«Как Черчилль умудрялся спать днем?»

Артем всегда завидовал людям, умеющим спать днем, а Черчиллю – особенно. Тот выходил прямо с совещания, будто для важного звонка, и шел вздремнуть. Полчасика дневного сна – и дожил почти до ста лет при такой нервной работе. Артем днем спал редко, не нравилось. Вот и сейчас после пробуждения опять почувствовал учащение пульса. Вспомнил, что находится непонятно где. То ли в московской больнице, напичканный реанимационными растворами, то ли в психушке, уколотый, как хиппи после фестиваля. То ли в ином времени, во что Артем хоть и старался не верить, но меньше всего получалось. Уж больно все было реалистично.

Прислушался. За окном щебечут птицы, в углу выделенной ему спальни отправляют минуты в прошлое напольные часы, даже для этого времени кажущиеся антикварными.

«Надо встать, – подумал Артем. – Черчилль же как-то вставал и возвращался на совещание. Кстати… Черчилль… Сейчас 1907 год, судя по всем признакам. Сэр Уинстон уже давно родился. Может, ему как-то позвонить? Хотя… Как? Куда? Телефон? Есть ли вообще телефон? Откуда? Телеграф есть. У Черчилля его точно нет…» Рука Артема машинально поползла к тумбочке за смартфоном с мобильным интернетом, откуда он обычно получал информацию на интересующие вопросы.

«Черт!» – Артем выругался вслух и одернул руку. Никакого смартфона быть здесь не могло, а рядом с кроватью украшал интерьер обычный стул, хоть и весь резной. Артем встал и подошел к окну. Мысли метались, сердце по гулкости ударов явно выигрывало сражение с антикварными часами. Артем открыл окно настежь и вдохнул свежего воздуха полной грудью.

– Проснулись, голубчик? – раздался голос Кони откуда-то снизу. – Спускайтесь в сад. У меня есть вам что сказать весьма важное.

Каховский был рад этому дружескому тону: во всяком случае потихоньку он сможет выяснить, что происходит с ним на самом деле. Артем спустился вниз, где Кони ожидал его, стоя среди розовых кустов и обмахиваясь белой шляпой, словно веером.

После пары пустяковых вопросов о самочувствии Кони вдруг спросил:

– Я же вам рассказывал о моей поездке в Охту?

Заметив недоуменный взгляд Артема, Кони хитро улыбнулся.

– Дорогой Сергей Аркадьевич… Простите… Доктор предупредил меня, чтобы я не стеснялся повторять вам уже ранее сказанное, чтобы память быстрее вернулась. Да… Летом 1877 года я свез Достоевского по его просьбе в колонию малолетних преступников на Охте, за пороховыми заводами. Уж очень она его интересовала. Изначально колония была разделена на собственно колонию (земледельческую) и приют. Во главе колонии и приюта стояли разные люди-педагоги, с различными взглядами на воспитание детей. Вследствие этого там образовались как будто две маленькие страны, разделенные канавкой. В одной малолетние преступники почти не чувствовали над собой твердой власти и, образуя нечто вроде суда присяжных, сами определяли вину товарищей в случае их проступков. И, надо сказать, судили строго, но справедливо. В другой части существовала осязательная дисциплина, и наказания налагались руководителем. В одной все хозяйственные работы делали сами дети, а старшим разрешалось курить. В другой – работали наемные слуги, а курение запрещалось. Получалось, в одной колонии господствовали руководительство и наставничество, а в другой – указание и приказание. Представляете, как отличались питомцы этих колоний?! Вот Федор Михайлович, со свойственной ему тягой к глубокому изучению психологии души, туда и поехал. Надо сказать, детей он заворожил. Слушали его не как пришлого проверяющего, а как друга. Когда уезжали, дети окружили извозчика, на которого мы садились, и кричали Достоевскому: «Приезжайте опять, непременно приезжайте! Мы вас очень будем ждать!» Ехали обратно, Достоевский задумался и говорит: «Не нравится мне их церковь! Не церковь, а музей какой-то. К чему это обилие образов? Для воздействия на душу нужна всего лишь пара строгих изображений, как строга должна быть вера и суров долг христианина. Да и напоминать они должны мальчику, попавшему в столичный омут и успевшему в нем загрязниться, далекую деревню, где он в свое время был чист… А тут какая-то расфранченная итальянщина… И привычка говорить им “Вы” тоже не нравится. По-господски как-то, холодно. Притворно. А им чего притворяться? Пока они дети – не притворны ни в хорошем, ни в злом».

Артем слушал и не понимал, к чему Кони вспомнил эту историю. Кони, будто подслушав его мысли, прищурился и сказал:

– Это я к тому, что не стоит нам притворяться. Вы ведь не отсюда, я прав, Сергей Аркадьевич? Или как мне вас величать?

– Я вас не понимаю, Анатолий Федорович, – Артем постарался улыбнуться.

Кони взял Артема за руку и твердым голосом проговорил:

– Я вам упрощу задачу понимания. Я знаю, что вы не местный. И совершенно точно не Сергей Аркадьевич, несмотря на внешнее сходство. Просто расскажите честно, что помните последнее перед встречей со мной в больнице. Не думайте, что это розыгрыш, или сон, или что вы свихнулись, это было бы слишком просто… Рассказывайте!

Кони говорил таким прокурорским тоном, что Артем, даже будучи опытным адвокатом, повиновался, как карманник на допросе у матерого следователя, и рассказал все, что знал о своем нынешнем положении, начиная с колдуна в суде и заканчивая словами «Пульс нитевидный! Разряд!».

Кони слушал внимательно, поглаживая бороду, спускаясь к ней пальцами от гладко выбритых щек и, вероятно, получая от такого контраста особое удовольствие.

Когда Артем закончил, Кони, помолчав минуту, сказал:

– Артем Валерьевич… Вы позволите вас так называть? Или просто Артем?

Он хлопнул Артема по плечу и с каким-то особым пафосом произнес:

– Коллега! Пойдемте в дом. Разговор долгий, а на дворе скоро стемнеет.

Такое произношение простого слова «коллега» за всю адвокатскую карьеру Артем слышал два или три раза. Он попытался улыбнуться.

– Вы же верите в Бога? – спросил Кони, когда они расположились в уютной гостиной в больших мягких креслах.

– Верю, – ответил Артем, не задумываясь.

– В Христа? – уточнил Кони.

– В Отца, Сына и Святаго Духа, – улыбнувшись, ответил Каховский.

– Хорошо… – Кони подумал минуту и продолжил: – Вы хорошо знакомы со Священным Писанием? В частности, с Библией?

Артем заколебался с ответом. Он попытался вспомнить, читал ли он Библию хоть когда-то полностью или это были отдельные куски. Поразмыслив, Артем ответил:

– Не могу похвастаться, что я знаю Писание. Основные моменты, конечно, знаю: у нас, в нашем времени, снято много фильмов по мотивам библейских рассказов, написано много книг… Лично я помню хорошо Библию с иллюстрациями Доре, я как-то покупал. О древе познания, яблоке, конечно, в курсе, о создании Евы из ребра Адама, о чудесах Моисея, исходе из Египта – особенно…

– Вот-вот… о чудесах Моисея, – Кони сосредоточенно смотрел на Артема. – Что вы помните из этих рассказов о Моисее? Чуть поподробнее можете рассказать?

Артем рассказал о том, как новорожденный Моисей был спасен от смерти, грозящей всем еврейским детям по приказу фараона; как его мать спустила Моисея вниз по течению Нила в корзине и его приняла как сына дочь фараона; как затем выросший и сбежавший от наказания за преступление Моисей говорил с Богом из горящего кустарника и получил приказ вывести народ Израилев из Египта; как творил чудеса перед народом, как его посох обращался в змея; как Моисей разговоривал с фараоном и устроил десять казней Египта.

Артем в красках рассказывал, как падали с неба жабы, как налетала саранча, как плакал фараон, лишившись сына-первенца. Все эти библейские картины возникали в голове Артема из кино, и даже пару раз появлялся образ рисованного Моисея из детских мультфильмов.

Кони слушал, не перебивая. Когда Артем закончил, Кони сказал:

– Как и у нас, в ваше время личность Моисея затмевает все остальные. Точнее, не сама личность, а ее описание. Судя по всему, ваш век – это век синематографа: что видите, то и помните. Первоисточников не читаете.

Артем вынужден был согласиться:

– Да, в наше время «из всех искусств важнейшим является кино», как говорил наш с вами коллега – Владимир Ульянов, совершивший государственный переворот в России в 1917-м.

– Ульянов? Вы говорите про того революционера, скрывающегося сейчас в Швейцарии? – Кони наклонился к Артему. – Он устроил переворот? Расскажите мне немедленно!

– Анатолий Федорович! – Артем укоризненно покачал головой. – Ваша очередь говорить. Я вам обещаю рассказать все, что помню из истории. Но сейчас мне нужно понять, почему я тут оказался и что все это значит? Если ваш рассказ, конечно, сможет на эти вопросы ответить.

– Да, простите великодушно, голубчик, – Кони вновь откинулся на спинку кресла. – Вы правы… Итак! А давайте-ка я лучше обращусь к первоисточнику? Я на минутку, в кабинет.

Кони встал и вышел из гостиной. Через две минуты он вернулся, в руках у него была Библия в красивом кожаном переплете, явно подарочное издание.

Кони сел и начал листать книгу.

– Вот, коллега, я лучше прочту вам. Всегда хорошо обратиться к первоисточнику, будь то уложение о наказаниях или Священное Писание… Слушайте, я буду выборочно читать:

«Моисей сказал Богу: кто я, чтобы мне идти к фараону – царю Египетскому – и вывести из Египта сынов Израилевых?

И сказал Бог: Я буду с тобою, и вот тебе знамение, что Я послал тебя: когда ты выведешь народ Мой из Египта, вы совершите служение Богу на этой горе.

И сказал Моисей Богу: вот я приду к сынам Израилевым и скажу им: Бог отцов ваших послал меня к вам. А они скажут мне: как Ему имя? Что сказать мне им?

Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. Так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам. Пойди, собери старейшин Израилевых и скажи им: Господь, Бог отцов ваших, явился мне и сказал: Я посетил вас и увидел, что делается с вами в Египте. Я выведу вас от угнетения Египетского в землю, где течет молоко и мед. И они послушают голоса твоего…»

Кони замолчал, взял чашку чая со стола, сделал глоток и, взглянув на секунду в глаза Артему, сказал:

– Я тут пропущу часть, а вот теперь самое важное:

«И сказал Моисей Господу: о, Господи! Человек я не речистый, и таков был и вчера, и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом Твоим: я тяжело говорю и косноязычен.

А Господь сказал Моисею: Я буду при устах твоих и научу тебя, что тебе говорить.

Моисей сказал: Господи! Пошли другого, кого можешь послать.

И возгорелся гнев Господень на Моисея, и Он сказал: разве нет у тебя брата, Левитянина? Я знаю, что он может говорить вместо тебя, ты будешь ему говорить и влагать слова Мои в уста его, а Я буду при устах твоих и при устах его и буду учить вас, что вам делать; и будет говорить он вместо тебя к народу; итак, он будет твоими устами, а ты будешь ему вместо Бога; и жезл сей [который был обращен в змея] возьми в руку твою: им ты будешь творить знамения.

И Господь сказал Аарону: пойди навстречу Моисею в пустыню. И он пошел, и встретился с ним при горе Божией, и поцеловал его.

И пересказал Моисей Аарону все слова Господа, который его послал, и все знамения, которые Он заповедал.

И пошел Моисей с Аароном, и собрали они всех старейшин сынов Израилевых, и пересказал им Аарон все слова, которые говорил Господь Моисею; и сделал Моисей знамения пред глазами народа, и поверил народ…»

Артем замер, слушая Кони. Он никогда ранее не придавал значения этим строкам Библии. Хотя он даже не помнил их. Картина, рисуемая чтением первоисточника, выглядела несколько иначе, чем та, которая сложилась в голове Артема под воздействием фильмов по библейским сюжетам.

«Аарон! – думал Артем. – Никогда я не задумывался о его роли… Получается, что говорил с евреями не Моисей, а его брат? И с Богом говорил не только Моисей, но и Аарон…»

Кони перелистнул страницу, снова взглянул на Артема и сказал:

– Я вижу, вы и сами начинаете кое-что понимать? Еще бы… Адвокат… Избранный… Погодите, сейчас я продолжу, и вам станет окончательно все ясно.

Кони продолжил читать:

«После сего Моисей и Аарон пришли к фараону и сказали ему: так говорит Господь, Бог Израилев: отпусти народ Мой…

Но фараон сказал: кто такой Господь, чтоб я послушался голоса Его и отпустил сынов Израиля? Я не знаю Господа и Израиля не отпущу.

Они сказали: Бог Евреев призвал нас; отпусти нас в пустыню на три дня пути принести жертву Господу.

И сказал им царь Египетский: для чего вы, Моисей и Аарон, отвлекаете народ от дел его? Ступайте на свою работу».

– Они были вдвоем? – не выдержав, воскликнул Артем. – Они были у фараона вдвоем! Об этом ни в одном фильме не говорится… Или я не видел?

Кони улыбнулся в ответ, пробежал глазами по строчкам Библии и вновь начал читать:

«И сказал Господь Моисею, говоря: войди, скажи фараону, царю Египетскому, чтобы он отпустил сынов Израилевых из земли своей.

И сказал Моисей пред Господом, говоря: вот, сыны Израилевы не слушают меня; как же послушает меня фараон? А я не словесен!

И говорил Господь Моисею и Аарону, и давал им повеления к сынам Израилевым и к фараону, царю Египетскому, чтобы вывести сынов Израилевых из земли Египетской…

Аарон и Моисей – это те, которым сказал Господь: выведите сынов Израилевых из земли Египетской по ополчениям их.

Они-то говорили фараону, царю Египетскому, чтобы вывести сынов Израилевых из Египта; это – Моисей и Аарон.

Моисей же сказал пред Господом: Вот, я несловесен: как же послушает меня фараон?

Но Господь сказал Моисею: смотри, Я поставил тебя Богом фараону, а Аарон, брат твой, будет твоим пророком: ты будешь говорить ему все, что Я повелю тебе, а Аарон, брат твой, будет говорить фараону, чтобы он отпустил сынов Израилевых из земли своей.

И сделали Моисей и Аарон, как повелел им Господь.

Моисей был восьмидесяти, а Аарон восьмидесяти трех лет, когда стали говорить они к фараону.

И сказал Господь Моисею и Аарону: если фараон скажет вам: “Сделайте чудо”, то ты скажи Аарону: “Возьми жезл твой и брось на землю пред фараоном”, – он сделается змеем.

Моисей и Аарон пришли к фараону и сделали так, как повелел им Господь. И бросил Аарон жезл свой пред фараоном, и он сделался змеем.

И призвал фараон мудрецов Египетских и чародеев; и эти волхвы Египетские сделали то же своими чарами: каждый из них бросил свой жезл, и они сделались змеями, но жезл Ааронов поглотил их жезлы».

– Аарон бросил жезл!!! – Артем вскочил с кресла и заходил по комнате. – Не Моисей, а Аарон. Аарон творил чудеса и говорил и с Богом, и с евреями, и с фараоном!!! Это… Да, это для меня новость, может, но для богословов и людей, знакомых с Писанием, – это абсолютно очевидная и не вызывающая удивления вещь. Почему же я так разволновался, Анатолий Федорович?! Это как-то связано с моим пребыванием сейчас здесь?

– Коллега, успокойтесь! – Кони улыбался. – Нет смысла продолжать чтение. Просто поговорим. Погодите, вот прочту только последний фрагмент:

«И сказал Господь Моисею: скажи Аарону: возьми жезл и простри руку твою на воды Египтян: на реки их, на потоки их, на озера их и на всякое вместилище вод их, – и превратятся в кровь, и будет кровь по всей земле Египетской и в деревянных, и в каменных сосудах. И сделали Моисей и Аарон, как повелел им Господь. И поднял Аарон жезл, и ударил по воде речной пред глазами фараона, и вся вода в реке превратилась в кровь, и рыба в реке вымерла, и река воссмердела, и Египтяне не могли пить воды из реки; и была кровь по всей земле Египетской».

– Аарон участвовал в казнях египетских… – Артем вернулся в кресло. – Я вас слушаю внимательно, Анатолий Федорович!

– Вы же помните происхождение слова «адвокат»? – Кони взялся за чашку с чаем.

– От латинского «advoco» – приглашать, – Артем говорил и одновременно старался сообразить, в каком направлении может пойти разговор. Он чувствовал, что сейчас узнает нечто важное.

– Именно так! Хорошо, что в вашем времени еще не забыли латынь, как произошло со Священным Писанием, – Кони улыбнулся. – Приглашенный… Тот, кто говорит и делает вместо и по поручению Доверителя. Представитель. Доверенное лицо. Как вы понимаете, доверенных лиц у Всевышнего было два, во всяком случае во времена Моисея…

– Если Моисей был косноязычен, как сказано в Писании, значит, о том, что он говорил с Богом, мы можем знать только со слов Аарона? – Артем был поражен простотой вывода.

– Не совсем так… Из Пятикнижия четыре книги были написаны самим Сущим, а только пятая – Моисеем. Трудно проверить, конечно, вопрос веры, сами понимаете… Почему Моисей был косноязычен, вы в курсе, надеюсь?

Артем отрицательно покачал головой.

Кони вздохнул и картинно закатил глаза к небу.

– Как Моисей оказался у фараона и стал его приемным сыном, вы в курсе – корзинка, Нил и так далее. Но то, что Моисей – еврей, секретом для фараона и его окружения не было. Моисей же был обрезан, этого не скроешь. Вот как еврею ему никто из фараоновских слуг верить не собирался. Особенно после того, как малыш потянул ручки к короне приемного отца… Сам царь египетский считал его невинным дитятей, но приближенные фараона так не думали. Вот они и подговорили его как-то проверить: если маленький Моисей так уж чист и невинен, то, играясь с золотыми монетками, которые, как положено ребенку, потащит в рот, так же он попробует на вкус даже горящий уголек. Дали Моисею монетки, которые он, безусловно, пытался укусить, а потом подсунули уголек. Моисей почувствовал жар и хотел оттолкнуть от себя опасное угощение, но ангел Господень отвел его руку – и Моисей обжег себе язык. Так что его «несловесность» связана не с душевным недугом, как полагают некоторые.

– Трудно Аарону было убедить народ, что его младший брат говорит с Богом, а не просто «слышит голоса», – предположил Артем.

– Трудно, конечно… Народ был хоть и темный, но смекалистый. Так что вы теперь понимаете, кто был Божьими устами, – Кони пожал плечами.

– Почему же об Аароне как бы замалчивается правда? – Артем говорил с придыханием, предвкушая, что именно сейчас ему откроется важная тайна, которая всегда была рядом, никогда не скрывалась, но Артем никогда не слышал о ней или не придавал значения.

– Я вам с удовольствием сейчас все расскажу, КОЛЛЕГА… Библия и ее последующие толкования действительно отводят Аарону второстепенную роль по сравнению с Моисеем. После построения скинии Аарон был помазан в первосвященники с тем, чтобы первосвященническое достоинство в его роду передавалось по наследству от отца к сыну по старшей линии. Все остальные прямые потомки должны были быть священниками. То есть он был первым первосвященником и основателем единственного законного рода еврейских священнослужителей – коэнов. Это все знают. Но обычно забывают, что Аарон был также верховным судьей Израиля. Фактически в его руках была сосредоточена вся власть.

Артем нахмурил брови, силясь вспомнить, что он все-таки мог слышать об Аароне, но кроме выражения «ааронов жезл», значения которого он никогда не знал, в памяти ничего не всплывало.

– Ааронов жезл, – робко произнес Артем.

– Ааронов жезл? – переспросил Кони.

– Нет, ну… это я так… А разве не сам Моисей был верховным судьей?

– После реформы – нет. Вы, конечно, помните, что народ стоял в очереди к Моисею, чтобы тот рассудил, но… это был не совсем суд. Моисей доводил слово Господа людям. Моисей вырос во дворце фараона, он прекрасно знал, как функционирует государство. Тем более он понимал, что один человек быть судьей во всех делах не может. Да и вряд ли там было столько тяжб, сами понимаете, чтоб очередь с утра до темна. Люди стояли не для суда в своем споре, а для получения Божественного совета. По любому поводу. Потом появился Итро и посоветовал Моисею провести реформу, так что Моисей свои полномочия передал, как говорится, на места. Так что судебной системой руководил складно говорящий Аарон, а под ним тысячники и сотники. Моисею остались самые важные дела, можно сказать, государственной важности. Требующие Божественного присутствия.

– Итро – это кто? – осторожно спросил Артем.

– Это тесть Моисея. Он пришел, чтобы сказать только это, фактически дал совет по судебной и управленческой реформе. Он, кстати, посоветовал освятить процедурные книги именем Бога, чтобы вершить суд по Всевышнему благословению. Так что Моисей и Аарон не только вывели евреев из Египта, но и создали систему власти, на вершине которой находились они сами как избранные Богом.

– Любой абсолютной власти всегда найдется оппозиция, даже власти Бога, – философски заметил Артем.

– Вот именно! Об этом и речь. Во время пребывания в пустыне (когда и где – в Библии не уточняется), некто Корей, левит, и его сподвижники подняли мятеж против правления Моисея и Аарона. За ними пошли двести пятьдесят человек. Они говорили, что Моисей и Аарон не имели права ставить себя над всем народом, поскольку в силу того, что Израиль был обществом, связанным с Господом узами Завета, то все они были в равной мере святы и способны руководить. В общем, ставилась под сомнение сама избранность Богом верховной власти Моисея и Аарона. Ощутив поддержку Господа, Моисей и Аарон объявили, что уже на следующее утро Господь даст знать, что Он думает по этому поводу, разрешив войти в Свое святое присутствие тому вождю, который наделен властью свыше. Корею и его сообщникам следовало взять свои кадильницы, насыпать в них благовония и разжечь огонь. А затем приблизиться к Скинии и ожидать ответа Господа. Мятежники говорили, что Моисей и Аарон «зашли слишком далеко» в захвате власти, но братья посчитали, что это заговорщики зашли слишком далеко в своем мятеже! Обо всем этом сказано в «Книге чисел».

– Я не читал, – признался Артем.

– Нисколько не сомневался, – серьезно сказал Кони. – В общем, Моисей напомнил Корею, что он и его соплеменники – левиты и так достаточно выделены Богом. Из всего Израиля они служат при Скинии, а это немалая привилегия. Так что говорить еще о священстве – это не столько вызов Аарону, сколько суверенной воле Самого Господа, который не оставил сомнений в том, что поручает священническое служение только членам семьи Аарона. В общем, самый обычный мятеж. Моисею и Аарону четко дали понять, что напрасно люди им доверяли. Да, вывели их из земли, в которой течет молоко и мед, то есть Египта, где они были рабами, но в другую такую же страну – Ханаан, как было обещано, привести не сумели. И не на что теперь рассчитывать, кроме как на смерть в пустыне.

Кони взял со столика медный колокольчик и позвонил. Вошедший молчаливый ливрейный принес свежезаваренного чая и вазочку с заварными пирожными. Поставив угощения, он, как-то косо взглянув на Артема, удалился.

– Как сказано, весьма огорченный Моисей обратился к Господу, – продолжил рассказ Анатолий Федорович. – И просил не принимать даров от мятежников. Вероятно, имелись в виду те благовония, которые предназначались Ему на следующий день. Обвинения мятежников против правления Моисея и Аарона не имели под собой почвы, ведь, будучи вождями, они никогда не стремились нажиться за счет людей.

– Надо отметить, что истинные правители никогда не отличались склонностью к роскоши, в основном они были весьма скромными как в быту, так и в обычных человеческих желаниях, – вставил Артем реплику в библейский рассказ Кони.

Артем вспомнил из уроков истории, что Ульянов-Ленин, который совершил революцию буквально через десять лет, был очень скромным и непритязательным человеком. Самого обладания верховной властью было для него вполне достаточно. То же самое касалось и Сталина, пришедшего ему на смену.

– Да… Что такое богатство? – Кони обвел взглядом свою шикарную гостиную. – Это дача, которая начнет разваливаться уже через год после того, как Вы ее купили. А власть… Власть – это храмы, построенные на века! Подобно пророку Неемии Моисей не требовал для себя привилегий, которые, казалось бы, полагались ему как вождю. В общем, Моисей попросил Корея и всех его сторонников прийти на следующий день к Скинии. Туда же должен был прийти Аарон – и тогда будет решен вопрос о законном священстве.

На следующий день все собрались, как было сказано, и принесли свои курения Господу. И вот явилась Слава Господня. Бог велел Моисею и Аарону отойти в сторону, чтобы он мог уничтожить Корея и все общество.

Братья стали молить Бога, чтоб не уничтожал всего народа из-за греха одного. В результате Господь, как понятно, через Аарона, повелел всем отойти и не прикасаться ни к чему, что принадлежит мятежникам. Кто захотел – отошел. Что было дальше – должно быть известно даже вам, коллега. Вы же видели, наверное, картину Сандро Боттичелли «Бунт Корея»?

Артем виновато нахмурился. Кони, вздохнув, продолжил:

– В общем, мятежники и все, что имело к ним отношение, сделалось объектом божественной ярости. Земля разверзлась, и Корей, его друзья, их семьи и все имущество, которым они владели, исчезли. И земля покрыла их, и не осталось ничего, что говорило бы о том, что они жили. А потом вспыхнул огонь и уничтожил тех двести пятьдесят сторонников Корея, которые принесли кадила.

– Бог уничтожил не только мятежников, но их жен и детей? – спросил Артем.

– Тот факт, что страшная Божия кара постигла не только Корея и остальных заговорщиков, но и их семьи, подтверждает ветхозаветный принцип семейной солидарности и ответственности и связанное с этим общее наказание, поражающее и невинных отпрысков тех, кто согрешил против Бога, – Кони пожал плечами.

– И что же было дальше? – Артем облизнул пересохшие от волнения губы.

Кони подвинул к нему чашку остывшего чая и взглядом посоветовал выпить. Артем взял фарфоровый сосуд, машинально взглянув на рисунок, и убедился, что он все тот же. Сейчас его это мало беспокоило, он ждал окончания рассказа Кони.

– После этого ужасающего явления ярости Своей Господь приказал Елеазару, священнику, собрать те кадильницы, которые держали в руках двести пятьдесят мятежников, потому что, будучи принесены перед Господом, кадильницы… сделались освященными. Несмотря на то что люди, державшие их в руках, были грешниками, сами кадильницы оказались святыми, потому что были принесены в знак поклонения Господу. Затем из этих кадильниц сделали медные листы, то есть раскатали их и покрыли жертвенник. В этом виде они должны были служить постоянным напоминанием о случившемся в тот день. Народу не следовало забывать, что только мужчины по Аароновой линии могут предстоять пред лицом Господа с этим символом несения священнического служения.

Кони внимательно посмотрел в глаза Артема.

– Но, как вы поняли, наверное, уже, не все кадильницы были раскатаны в листы. И не все отпрыски Корея были уничтожены Божественной яростью.

– Что же случилось с ними? – спросил Артем с дрожью в голосе.

– С отпрысками или с кадильницами? – Кони хитро улыбнулся.

Артем молча сглотнул.

– Из двухсот пятидесяти кадильниц остались невредимыми три. Та, что была у самого Корея – левита, и еще две – его сподвижников из колена Рувимовых: Дафана и Авирона. Две кадильницы хранятся у Коэнов на Западе и Востоке, в каких точно местах – я не знаю. Но они являются символами двух ветвей верховной власти: священнослужения перед Богом и, если говорить современным языком, управления народом.

Одна кадильница – та, которая принадлежала Корею, – хранится у Коэна, обладающего властью применения законов. Аарон был верховным судьей Израиля, как вы знаете теперь, и эта третья ветвь власти также была целью мятежников.

Люди всегда жаждали отделения судебной власти от власти верховного вождя, народ всегда хотел справедливости и защиты от произвола лидера. Народу нужен независимый суд. Но ни одному правителю независимый суд не нужен. В том смысле, что независимым суд может быть только внутри общества, по горизонтали, но не по вертикали. Суд не может быть против верховной власти, это аксиома. Поэтому третья кадильница – это символ судебной власти, контроля над ней. Она хранится у потомков Аарона, если хотите, Коэнов юриспруденции. По традиции она кочует от одного к другому, между живущими в разных землях, сохраняя контроль над независимостью судебной властью. Не обязательно хранитель кадильницы – судья. Он может быть и прокурором, и адвокатом, и просто поэтом, как Гёте, например… Хотя, конечно, Гёте, если бы не был в молодости адвокатом, не стал бы хранителем, это понятно…

– И у кого сейчас эта третья кадильница? – спросил Артем, глядя на Кони, не моргая.

– Вам ничего не говорит моя фамилия? – Кони улыбнулся. – Вы думаете, у нее конское происхождение? Мои предки были коневодами или конокрадами?

– Неужели… Коэн? – Артем задохнулся от волнения.

Кони, весьма довольный произведенным эффектом, встал и кивком головы предложил Каховскому следовать за ним.

Они вышли из гостиной, окунувшись в полумрак тусклоосвещенного коридора. Кони шел по-хозяйски уверенно, Артем дважды наткнулся на какие-то предметы вдоль стен. Вошли в кабинет. На рабочем столе Кони скупо дозировал свет бронзовый подсвечник с зажженными будто только что свечами; аналогичный освещал пространство кабинета, расположившись на журнальном столике.

Кони взял второй подсвечник, подошел к дубовому шкафу, полному книг, и нажал на какой-то невидимый рычаг, отодвинув для этого в сторону толстый том с надписью «Цицерон. Речи». В шкафу что-то щелкнуло, и по левую руку от Артема слегка скрипнула и отошла в сторону висевшая на стене картина, на которую Артем ранее не обратил внимание. Какой-то сельский пейзаж в золоченой раме.

Кони подошел к картине и отворил ее от стены, будто дверцу открыл на несмазанных петлях. За картиной прятался небольшой влипший в стену сейф. Кони достал из кармана жилетки золотые часы, снял с цепочки, приложил заводным колесиком к углублению в дверце сейфа, как к замочной скважине, и сделал три вращательных движения по часовой стрелке и два в обратном направлении. Дверца сейфа открылась, обнажив темную пасть кирпичной кладки, и проглотила по локоть его руку. Кони медленно достал изнутри шкатулку и перенес к журнальному столику, вернув туда же подсвечник.

– Вот она, – тихо сказал Кони. – Она у меня будет до 1914 года. Мы храним ее по семь лет. Очевидно, раз уж вы сюда прибыли, я должен был вам ее показать и рассказать все. Вероятно, вы – один из следующих хранителей. Через столетие. Но прежде чем вы прикоснетесь к ней, вы должны знать: власть – это опасная сила. У нее, как у обоюдоострого клинка, – два острия. Держать за лезвие опасно – можно пораниться. Это слишком, может быть, образно, прошу простить великодушно, но вы должны знать: потомки Корея, Дафана и Авирона живы, и они знают о силе кадильниц. Им они нужны. Обладание одной кадильницей дает власть, которая не сравнится с властью ни одного правителя. А все три, соединенные вместе, дадут власть безграничную…

– Но ведь Бог выбрал потомков Аарона для служения Ему, он же уничтожил мятежников? – воскликнул Артем. – Какой смысл сыновьям… или правнукам Корея искать кадильницы, соединять их? Что они намерены доказать? Кому? Всевышнему? Он же Сам все для Себя решил и, если потребуется, сотворит чудо вновь, всех опять… закопает?

– Все гораздо сложнее, коллега… Как вы, возможно, знаете, ни Моисей, ни Аарон так и не попали на Землю Обетованную. За грехи перед Богом. Во время пребывания Моисея на Синае Аарон, например, соблазняемый народом, сделал для него золотого тельца, за это народ был поражен Господом, но Аарона Бог пощадил. У Аарона было от жены его Елисаветы четверо сыновей, из них двое старших погибли при жизни отца – были испепелены огнем, ослушавшись Бога, а первосвященнический сан перешел к третьему сыну его, Элазару. Кстати, если вы не знали, потомками Аарона были отец и мать Иоанна Крестителя праведные Захария и Елизавета. Апостол Павел говорит о том, что священство Аарона преходяще, «ибо с ним сопряжен закон», ему на смену идет Иисус Христос – священник по чину Мелхиседека. В общем, Господь не будет более творить чудо и охранять власть потомков Аарона.

Кони на секунду замолчал, задумавшись.

– Не сказать, что Ему все равно, просто Он уже сделал все, что мог, для нас. Прежде всего, Он дал нам заповеди, по которым просто нужно жить и верить в Него. Кадильницы – символ веры. Тот, кто обладает ими, имеет власть, потому что верит. Лишиться символа веры – не значит перестать верить, наоборот, если допускать сомнение – символы будут утеряны.

– И что произойдет? – спросил Артем. – Просто сменится власть? На смену потомкам Аарона придут потомки Корея и будут править миром. Народу-то какая разница, кто ими правит?

– Наступит хаос, коллега. Хрупкий мировой порядок поддерживается только за счет веры, неужели не видите? Потомки Корея, получив символы веры, получат власть, но не для того, чтобы использовать ее на благо народа, а для мести. Все будет уничтожено. Всевышний один раз дал понять, кто был избран Им для верховной власти. Свои решения Он обычно не меняет. Я не знаю, по какой причине, пути и замыслы Его неисповедимы, но одно очевидно – власть в руках безбожников приведет к гибели всех. Я не знаю, как в вашем времени все устроено, но уверен: раз вы здесь, хаоса пока не наступило. Знаете что – я постараюсь, чтобы до вас – в вашем настоящем времени – дошло одно важное письмо…

Кони открыл шкатулку.

Глава 22

«От кого: Лиза. Сегодня, 11:03.

Я бы и рада послать тебя в твою жизнь все решить по-взрослому. Без меня. Самостоятельно. Я же справляюсь одна, даже без слов поддержки… ничего, ты – тем более. Но я знаю как минимум три вещи наверняка. Я – не все. Ты можешь бить меня головой об стену, я тебя и правда люблю и, наверное, черт подери, впервые в жизни готова наплевать на все свои Я-Я-Я – и снова Я должна, Я обязана и т. д. И наплевать на гордость. Которой почему-то через край, ибо ты мне когда-то дал понять, что я принцесса… Я принцесса, все обязаны, я осчастливлю своим взглядом…

И да… Я отдаю себе отчет – могу просто потратить нервы и силы в никуда… Он не оценит, не поймет и т. д. И ладно! Значит, + 100 500 в карму…»

– Что такое «плюс стопятьсот»? – спросила Светка читающего вслух переписку Николая. Светка лежала на диване лицом кверху, подставив вялому сквозняку свое покрытое крем-маской лицо.

Николай, сидящий в одних трусах за компьютерным столом рядом с приоткрытой балконной дверью, повернулся и, торжествуя, сказал:

– Наша образованная принцесса не в курсе, что такое «плюс стопятьсот»?

– Я знаю, что такое карма. Могу предположить, что плюс стопятьсот это что-то, что в карму прибывает. И мне кажется, это какой-то сленг. Я не знаю, откуда этот термин. Скорее всего, из Сети, откуда же еще. Она говорит с ним на его языке.

Николай понял, что теряет временное интеллектуальное превосходство, и быстро ответил:

– «Плюс стопятьсот» – это интернет-мем. Означает… Ну, в общем, ставится на форуме под чьим-то постом, если согласен с высказанным кем-то… Очень как бы согласен. Или картинка понравилась, например… Или видео там.

– А-а-а… – протянула Светка. – Интернет-мем… Вроде как откуда-то взявшаяся фраза, которую начали употреблять. Вроде «лайка» этого. Да… Очевидно, эта Лиза не в курсе темы… «Плюс стопятьсот в карму…» – она имела в виду другое, конечно. Пытается говорить на языке мужа, а языка-то и не знает. С акцентом говорит. Читай! Мне интересно, чем это закончится.

– Это закончилось покушением на убийство, если ты не помнишь! – усмехнулся Николай и продолжил воспроизводить вслух переписку Елизаветы с Федором.

«От кого: Лиза. Сегодня, 11:34.

Но и это не имеет значения. Не могу иначе и все. И… да! Я знаю, чем это все обычно заканчивается… Ибо иначе не могу. Потому что я больше не хочу себе врать. И спасибо, что так все сложилось. Так хочется не ввязываться в эти переписки. То есть если бы я вчера не написала, что ты “мне не пишешь”, я должна была просто сидеть и думать, что бы это все значило? Почему ты совсем не пишешь? Поплакать, понервничать, написать тебе истеричное сообщение спустя три дня… Так, что ли? Кошмар… Выводы у меня такие: не умираешь, если есть в Сети. Со всем остальным разберешься, я знаю».

«От кого: Лиза. Сегодня, 11:45.

Что ты сейчас делаешь, объяснить? Ты сажаешь меня на крючок раздумий о тебе. Сиди, думай, жди или не жди… Нервничай. Переживай, что же я тебе скажу… Или не скажу… Дешевая манипуляция. Омерзительно. Нельзя так себя вести. Это за гранью… Нельзя так поступать с теми, кому ты дорог. Это называется психологическое издевательство. Может, какой-нибудь случайной крале из твоих интернет-подруг можно написать: будет время, объясню. Не надо со мной так. Теперь я уже хочу только одного – чтобы меня берегли. Не в смысле “я маленькая девочка и ничего не в состоянии понять, не хочу ничего знать, подожду, когда на меня найдется время”. Нет. Все не так. Но если меня в очередной раз ждут вот эти игрища, не надо, прошу тебя. Мне хватило и хватает, поверь мне. Хватит меня отталкивать и играть в меня. Что бы за этим всем ни стояло. Это не бережное отношение, забота и нормальные отношения, предсказуемые, понятные, спокойные, открытые и честные. Это какой-то бред просто. Перестань держать меня на крючке!

Все! Хватит из меня и моей жизни делать непонятно что! Нет у меня времени и сил на все эти вещи!»

– Я вот не пойму: «Перестань держать на крючке!» Да он и не держит! Сама схватилась за крючок и дергается – вытащи меня, рыбак! – воскликнул Николай.

– Ух ты! – Светка приоткрыла правый глаз и взглянула на своего сожителя. Маска стягивала кожу лица, поэтому попытка скривиться не получилась. – Мы у нас говорим образно? Чего это с тобой, Коль?

– Могу и образно, если надо, – огрызнулся Николай. – Дуры вы все, чего с вами говорить. Вот слушай, короче… Подтверждение тебе.

«От кого: Лиза. Сегодня, 12:23.

Так вот, я в отношении тебя никогда не сделаю первый шаг. Не приеду обнять, не позвоню, не буду пытать. Не потому, что не хочу… Нет! А потому, что я много раз убеждалась, что я не тот человек, которому есть место в твоей жизни. Нет там даже полки под меня, чтобы положить пылиться. Впрочем, и полка с пылью – тоже не мой выбор. Меня дальше переписки сейчас не пускают. Нравится ли мне это? Нет, конечно! Страдаю ли я от этого? Еще как. Но все страдания – это выбор. Ты сам выбираешь, страдать тебе или нет. Я выбираю больше не страдать. Сложно. Но что поделать?»

«От кого: Лиза. Сегодня, 12:36.

Сложно радоваться, когда кошки на душе. Но это тоже выбор. Можно заставить себя радоваться. Можно! Я потеряла массу времени на свои переживания. С меня хватит! Я отключаюсь от тебя. Это все равно что светить сотней галогеновых ламп в световой день. Растрата ресурса впустую. Чувствуешь себя идиоткой. Ни логики в этом, ни смысла. Это оправдывается только одним – ты любишь галогеновые лампы больше солнца, больше себя и делаешь из галогеновых ламп фетиш. Ку-ку! Мадам! Вам к доктору! Это называется зависимость, и пользы от этого нет никому, а вот вред себе очевиден. Позаботьтесь о себе, мадам, возможно, Ваш навык и любовь к лампам спасут чью-то жизнь, может быть, и Вашу. Но только тогда, когда умение их включать будет оправдано».

«От кого: Лиза. Сегодня, 12:44.

А пока… Дорогой мне человек всем своим видом показывает: не до тебя. Отошла. Правда, не уверена, что готова после такого подойти обратно. Страшно. У любой боли есть предел. Мне жизнь на пороховой бочке, поставленная в зависимость от внешних обстоятельств, не подходит. Это может быть форс-мажор, да, но когда жизнь и есть форс-мажор, что-то надо менять в консерватории. Это противоестественно – постоянно лезть в саморазрушительное пекло. Выправляйся. Поправляйся, поправляй, если есть возможность. Если нет – ищи силы принять и дальше жить. Я не вижу пользы от себя в твоей жизни. С учетом моего к тебе отношения, моя задача тогда уж и вреда не причинить. Вот все, что здесь написано, – вред, хоть и по делу. Меня бы расстроило. А я не хочу тебя расстраивать. Мне, правда, хочется, чтобы все у тебя было хорошо».

«От кого: Лиза. Сегодня, 12:59.

Моя бесполезность в твоей жизни мне очевидна. Равно как и “кохание” этих чувств. Не нашла слова в русском, так точно отражающего смысл “носиться с трепетом”. Я не хочу никаких очередных драм. Нет. Все в порядке. Правда. Ты всегда мне будешь дорог. Я всегда есть у тебя. Даже если меня нет. Помни об этом. Никаких обид. Все просто. За время писанины этого всего у меня остыли три чашки кофе, ушло полтора часа и 38 процентов зарядки смартфона… Время… Вот что сказать: Я переживаю… переживаю… Вдумайся в слово. “Живу этим сейчас”. Чтобы что??????????????»

«От кого: Лиза. Сегодня, 13:14.

Я все для себя решила. Я все тебе частично написала. Частично еще скажу обязательно. Это точно всем на пользу. Я довытесняла в своем сознании… Мне будто бы битой по голове дали, и все вытесненное из подсознания высыпалось в сознание… Ну и с разбега душой об доски с торчащими гвоздями… Тоже, знаешь ли, впечатлений набралась. Тут рассыпанные мысли тоннами звенят в ушах, не переставая, и кровища струится по всему телу. И сообщение от тебя лаконичное: “Поберегись!”. Берегусь, берегусь… Как на стройке с возгласом: поберегись!!!»

«От кого: Лиза. Сегодня, 13:27.

Я прокручивала снова и снова фразы твои, выражения лица в этот момент, как ты в буквальном смысле шел. Походка… Мне жалко тебя. Я не представляю то чувство вины, которое должно в тебе жить. Твои реальные смущения и переживания. Есть еще много чего, что вызывает у меня очень разные чувства и мысли… Даст бог, я тебе скажу. Могу сказать, что нет ни злости, ни ненависти. Не подумай. Но… Я одного не могу понять. Чего ради и какой ценой надо было вырыть себе душевный ад своими руками, да еще затянуть туда кого-то еще?..»

– Она, кстати, правильно раньше там написала: «Женщина – энергия мужчины!» Это я тоже где-то читала, сто раз подпишусь. Плюс стопятьсот! – Светка произнесла это с закрытыми глазами. – Она пока верит в него. В лучшем смысле верит. Или во всех смыслах. Она думает, письмами этими изменит его ценности, отношение к любви, к семье.

Николай прокрутил переписку. Найдя абзац, где слово «женщина» было написано большими буквами и выделено жирным, Николай прочел:

«От кого: Лиза. Сегодня, 15:03.

ЖЕНЩИНА должна стоять на пьедестале, мужчина должен ценить ее. Поклоняться, уважать, ценить и показывать свое восхищение, подчеркивать ее значимость в жизни, демонстрировать ее статус и значимость для мужчины публично, иначе она зачахнет… Женщина, она как батарейка, ее заряжаешь, а она отдает в три раза больше. Если она не дура и любит, у мужчины будет пьедестал выше, и она будет рядом, а не под ним, и не сидеть в чулане. Женщин не может быть две, три, пять… Нет…

Так не бывает, если в любви. И – да, нет смысла кидать в спину падающей в пропасть женщине парашют. Поаплодируй тогда просто уж красивому падению, ты ж если не подтолкнул, то руки не протянул… Твоя задача-максимум – позволить расправить рядом с тобой крылья, минимум – надеть на нее парашют в спокойном состоянии. Женщина – это твоя энергия. Но ты пока не перешел на этот уровень осознания и не понял. И еще. Задумайся наперед. Есть два хороших выражения. Просто подумай на досуге. Первое заключается в том, что если появилась другая, и встал выбор – выбирай вторую, потому что если бы все было отлично с первой, не появилась бы вторая. Не уходят и не ищут лучшего там, где все хорошо. Второе выражение: если встал выбор – “выбирай”, отказывайся от той, что просит выбирать. Потому что та, что уверена в себе, никогда не подумает, что ты будешь выбирать».

Николай захлопнул крышку ноутбука. Посидев с минуту молча, он встал и открыл балконную дверь пошире. Потянувшись и размяв затекшие конечности, он повернулся к лежащей на диване Светке и приблизился. Полы ее халата были слегка распахнуты, так что Николай мог видеть стройные ноги до самого их основания. Светка носила только дорогое кружевное белье, треугольник которого как раз заманчиво подмигивал Николаю из-под халата. Николай наклонился, встал на колени перед девушкой и перевел взгляд на ее лицо. Даже под покровом косметической маски Светка выглядела божественно. Может, эту божественную красоту как раз маска и подчеркивала – лицо Светки напоминало скульптурное изваяние какой-то античной богини. Светка чувствовала горячее дыхание Николая у своих губ, молчала и ждала.

– Женщина должна стоять на пьедестале, – зашептал Николай прямо в ее губы. – Женщина – это моя энергия. И сейчас я от нее заряжусь!!!

Светка улыбнулась одними краями губ.

– Мой дорогой Мужчина! – игриво ответила она. – Не вздумай ко мне прикасаться… Пока я не смою маску. Дай мне пять минут.

Светка быстро встала, не поправляя уже полностью распахнутого халата, юркнула в ванную. Николай, продолжая стоять на коленях перед опустевшим диваном, положил лицо и руки на нагретое телом Светки место и промычал:

– «Моя энергия»… Какой же он идиот, этот Вульф… Жаль, не сдох…

Глава 23

– Я ее себе представлял иначе… – Артем держал в руках небольшую серебряную чашку, с неровными краями, без каких-либо узоров и рисунков на выщербленной временем поверхности.

– Корей был по тем временам богатым человеком, поэтому она серебряная. Медные кадильницы, как я и сказал, были раскатаны в листы, – пояснил Кони. – Десять сиклей серебра!

Заметив непонимание в глазах Артема, Кони улыбнулся и пояснил:

– В сикле – 3 золотника, значит, примерно четверть фунта. Ну или 120 граммов, если вам так удобнее.

– Я ее себе представлял иначе, – повторил Артем, продолжая держать в руках артефакт и боясь его уронить.

Сквозь черноту внутренней округлости чаши на него смотрело само время. Артем всем телом почувствовал его дыхание. Навстречу капле пота, стартовавшей с затылка, вверх по спине побежали мурашки.

– Вы, наверное, представляли этакий золотой ажурный сосуд, как у Боттичелли в «Сикстинской капелле»? От горящих углей которого уворачивается Корей?

– Что-то такое… – хрипло сказал Артем.

Кони вздохнул:

– Ваш нательный крест, коллега, тоже весьма далек от того, на котором был распят Иисус.

– Ну, все-таки это же предмет культа, – робко возразил Артем. – А они всегда чем-то украшены…

– Время было такое… Но, кстати, даже по тем временам это выглядело впечатляюще. Не забывайте, серебро – это дорого, по тем временам целое состояние…

– Как это работает? – спросил Артем. Осознав глупость своего вопроса еще до того, как Кони удивленно приподнял бровь, Артем поправился: – Я хотел спросить, как это устроено, что обычный серебряный предмет является символом… Точнее, даже не символом, скорее источником силы и власти?

– Вопрос веры и Божьих законов. Законов природы, если хотите. Скажем, огонь – явление физическое? А на Пасху в Храме Гроба Господня в Иерусалиме его зажигает вера! – торжественно сказал Кони.

Артем продолжал держать кадильницу в руках, не в силах ее ни повернуть, ни тем более возвратить Кони. Капли пота, стекающие с головы Артема, струились за ворот нательной рубахи, так что Артем ощущал их маршрут до самых пяток. Такого состояния он не переживал никогда. Нечто отдаленно похожее произошло с Артемом лет десять назад. Ближе к полуночи, накануне праздника Пасхи, к Артему домой заскочил школьный приятель. Он служил в охране важной государственной персоны и должен был вместе с шефом быть на Божественной праздничной литургии в Храме Христа Спасителя. Но шеф внезапно заболел, и приглашение, подписанное Патриархом Всея Руси, было предложено Артему. Недолго думая, Каховский тогда быстро оделся и пошел к храму, где с таким пропускным документом можно было попасть внутрь, а не просто ждать в толпе верующих снаружи выноса священного огня.

Несмотря на вип-приглашение в руках, Артем оказался далеко не самым почетным гостем. Когда он попал в храм, внутри уже было яблоку негде упасть – тысячи вип-прихожан с такими же вип-приглашениями старались занять места поближе к алтарю, где должно было состояться священнодействие с благодатным огнем, прибывшим из Иерусалима. Настоящие випы, серьезные «ключевые» министры в галстуках и их жены в платочках, стояли почти прямо у алтаря, не хватало только президента и премьера, которые должны были вот-вот появиться.

Артему удалось протиснуться поближе к центру стоящей в огромном храмовом зале толпы, имея шанс лишь издали увидеть священный огонь. Когда началось действо, лично для Артема случилось небольшое чудо: храмовые священники протиснулись сквозь толпу и выстроились в две шеренги, раздвинув прихожан и создав коридор для проноса лампады с огнем. Получилось так, что Артем оказался в первой шеренге, рядом со священником, и понял, что неминуемо благодатный огонь пронесут мимо него! На этом чудеса не кончились. Святой огонь медленно вплыл в храм в руках одного из высших священнослужителей и остановился рядом с Артемом. При желании можно было дотянуться и потрогать праздничную одежду носителя огня; да и само пламя, защищенное стеклом лампады и бросавшее скромные блики на благоговейно молчащих людей, было на расстоянии всего лишь одного шага. Вот тогда, как и сейчас, струйки пота и мурашки бежали наперегонки по спине Артема, правда, сейчас к этой гонке прибавились еще онемение рук и дрожь в коленях.

– Нервничаете, коллега? – участливо спросил Кони.

– Есть немного, – опять прохрипел Артем и аккуратно кашлянул, как будто боялся нарушить какой-то священный ритуал, в котором сейчас принимал участие.

– Ну-ну, привыкнете, – Кони протянул руки к кадильнице.

Артем аккуратно разжал онемевшие пальцы и передал священный сосуд в руки его нынешнего хранителя. Кони прикоснулся к кадильнице лбом и затем положил ее в шкатулку, прикрыв куском красного выцветшего бархата. Вернув артефакт в хранилище, Кони закрыл его картиной, так что ничего более не напоминало о произошедшем только что событии.

– Пойдемте вернемся в гостиную. Должен прийти Петр Демьянович. Мы не договорили с ним. Точнее, вы не договорили, – Кони хитро улыбнулся.

– Он… тоже хранитель? – спросил Артем, уже ничему не удивляясь.

– Нет, он просто очень образованный молодой человек. Он очень много понимает, а любому хранителю нужны помощники. Этого требует безопасность предмета, который мы обязаны хранить. Мало ли что случится… Вот Сергей Аркадьевич, в теле которого вы так бесцеремонно оказались, тоже является, можно сказать, помощником хранителя.

– Кто выбирает помощников? – спросил Артем. – По каким критериям? Если я в будущем стану хранителем… Правда, я до сих пор не могу понять, как и что с этим делать… Я должен знать.

– Вы сами себе выбираете помощников. Людей, которым вы доверяете. Причем в большей степени полагаясь на интуицию, чем на логику. Казалось бы логичным посвятить во все членов своей семьи, ан нет! Бывали случаи, когда… ну, сами понимаете, чуть было не теряли то, что обязаны хранить. Не всегда наши кровные родственники – следы одного и того же существа с нами. Наоборот, вроде посторонний человек оказывается именно тем, которого принято называть «родственной душой». Семьи ведь рождаются именно по такому принципу: две половинки находят друг друга, мужчина и женщина из разных родов вдруг оказываются семьей, то есть одним целым.

Собеседники замолчали. Артем переваривал услышанное, Кони задумчиво смотрел сквозь него. Заметив отсутствующий взгляд Анатолия Федоровича, Артем вспомнил вопрос о ключевой фразе, который крепко засел в его голове, и, несмотря на всю странность положения, в котором он сейчас находился, периодически всплывал из памяти, казалось бы, безо всякой связи с происходящим, как навязчивая мелодия.

– Анатолий Федорович, – сказал Артем. – Вы, как хранитель того, что я сегодня держал в руках, наверняка знаете ответ на один вопрос, который меня мучает.

Взгляд Кони вернулся к собеседнику. Заметив это, Артем продолжил:

– Существует ли ключевая фраза в речи, которая может воздействовать на присяжных так, чтобы они вынесли нужный вам вердикт? Как заклинание?

Кони расхохотался. Смеялся он долго, так что Артем успел и сконфузиться, и прийти в себя от этого.

Утерев обильно оросившие его щеки и бороду слезы, продолжая кряхтеть вырывающимися приступами смеха, Кони сказал:

– В 1867 году я, тогда еще молодой заместитель прокурора окружного суда, обвинял в процессе подсудимого в растлении тринадцатилетней девочки. Тот отрицал свою вину, а эксперты не могли прийти к единодушному заключению о его причастности к преступлению. Я между тем обратил внимание, что во время допроса пострадавшей и ее матери подсудимый улыбался во весь рот. Ну, думаю, каков наглец! Защитник ссылался на свидетельства соседей о скромности, добром поведении и богобоязненности подсудимого. И – да, я применил эту самую ключевую фразу, о которой вы спрашиваете. Она была поставлена мной в той части обвинительной речи, где говорилось о том, что черты добропорядочности, приписываемые подсудимому защитой, не подтверждаются его поведением на суде, где страдания матери и дочери не вызывают у него ничего, кроме смеха.

Когда же присяжные ушли совещаться, один из членов суда сообщил мне, что у подсудимого от природы или вследствие травмы в минуты волнения начинаются судороги мышц лица, напоминающие смех.

Я подошел ближе к подсудимому и убедился, что тот на самом деле плачет. Но отзывать присяжных из комнаты совещаний уже было нельзя! И тогда я твердо решил уйти в отставку, если коллегия вынесет обвинительный вердикт. Однако…

Кони сделал паузу, вновь погладил бороду и закончил рассказ:

– Присяжные не учли моей ремарки о бездушности подсудимого и провозгласили: «Нет, не виновен».

– Это означает, что ключевой фразы не существует? – несколько разочарованно произнес Артем.

– Это означает, что ее нельзя употреблять к несправедливому, неверному тезису. Фраза не сработает, как не сработает фитиль для взрыва пороховой бочки, если в бочке вместо пороха – песок.

Артем хотел было спросить о конкретных словах, из которых состоит ключевая фраза, но не смог. Кони, сидящий в кресле напротив, вдруг начал отдаляться. Как будто кресло двинулось – вместе с полом, узорами на ковре и всем остальным, устремляясь к какой-то далекой точке.

– Что-о-о-о-о-о с ва-а-а-а-а-ми-и-и-и-и-и-и-и, ко-о-о-о-олле-е-е-е-га-а-а-а-а-а? Ва-а-а-а-а-а-ам пло-хо-о-о-о-о-о-о-о?

Голос Кони Артем узнал только по этому особому звучанию слова «коллега».

Через секунду он ничего более не слышал и не видел.

Глава 24

«От кого: Лиза. Вчера, 23:45.

…Мне тут сказали: если у вас территория в жизни занята, то не ждите, что там кто-то образуется внезапно. Там занято. В сердце, в голове, в квартире. Ни один нормальный человек не будет строить отношения с тем, у кого занято. Это противоестественно. Это мне про мое замужество говорили. Вы в разводе? Нет? Почему в паспорте штамп? Так вы не в разводе? Почему этот мужчина обитает в ореоле вашего жизненного пространства? Кому это понравится? Разумеется, вы в незаконченных отношениях, даже если так не думаете. Короче, занято. У меня тобой занято. А у меня энергии на кучу всего, а тебя нет».

Тина, читая вслух переписку Лизы Мышкиной-Вульф со своим мужем Федором, долго сдерживала слезы. Блюдца ее глаз были полны до краев и готовы излить влагу от самого легкого кивка головы. Наконец, одна толстенная слеза выкатилась и побежала по щеке, за ней ринулись все остальные.

Тина сидела в кабинете адвоката Каховского, напротив его рабочего стола в кресле для посетителей, и уже рыдала в голос. Планшет, с экрана которого Тина читала строки письма, сотрясался в такт ее всхлипываниям; капли слез, падая на стекло, превращались в маленькие линзы, сквозь которые выпрыгивали увеличенные электронные буквы.

«От кого: Лиза. Сегодня, 23:45.

…Я тебе сама и прокурор, и адвокат, и судья.

Я просто хочу, чтобы ты меня хотя бы пытался услышать.

Обвиняю, защищаю, сужу. Только ты, как ребенок, “в домике”. Ты будто бы не понимаешь. И вот-вот до тебя дойдет, и тут ты достанешь справку о недееспособности. В любом случае. Читай как хочешь. Как прощальное, как обещальное, как истеричное, как претензионное, как историческое письмо… Как письмо инопланетян… Как научную фантастику, как комикс…

Неважно. Читай и думай. Еще лучше – чувствуй.

И уж тебе решать, что с этим делать… Не решишь, все может плохо кончиться. Даже не представляешь, как плохо. Для тебя».

– Артем Валерьевич, это же какая любовь!!! – всхлипывала Тина. – Это же… Вы же сможете ее оправдать?! Тут же не чувства, тут же вулкан, это по-настоящему! А? Артем Валерьевич? Вы меня слышите? С вами все в порядке?

Артем сидел за рабочим столом в своем кабинете. Он уже минут пять слышал голос Тины, читающей письма его подзащитной, но полагал, что это сон. Когда же она зарыдала, Артем решил ее успокоить и руками начал шарить по столу в поисках бумажных салфеток.

В этот момент он увидел свои руки – и мгновенно сердце бешено заколотилось в висках. Эти руки отличались от старческих рук Андреевского, к которым он уже успел привыкнуть. Это были его – Артемовы руки, его пальцы, его ногти, его обшлага рубашки, его часы…

Тут он очередной раз (пятый, наверное, или шестой) вспомнил, да и то пунктиром, два последних сумасшедших дня – как вышел из комы, как, уговорив врачей и подписав какие-то бумаги, вырвался из больницы, как отсыпался чуть ли не сутки в одинокой квартире.

– Артем Валерьевич… Может, вам кофе или чаю?

– Тина, – хрипло произнес Артем, – ты что читаешь?

– Как что? – опешила Тина. – Переписку вашей подзащитной. Этой Лизы с ее мужем. Вы же сами мне дали прочесть вслух. Сказали – глаза болят на экран смотреть.

– Я сказал? – Артем пытался понять происходящее. – Я сказал… Глаза болят? Да, наверное, болят… Наверное, я задремал. Извини. А откуда у меня эта переписка?

– Вы, Артем Валерьевич, как из больницы выписались, так просто еще в себя не пришли. Вам доктор что сказал? Покой! А вы? Пришли на работу. Вам бы полежать…

– Тина, откуда у меня переписка? – раздраженно повторил Артем, массируя пальцами виски.

– Не у вас, а у меня. Это я… точнее, не я, а мой друг взломал ящик с перепиской, на который вы намекнули. Не помните? Вы еще сказали, зачем покупать то, что можно взять и так?

– Я сказал??? Тина, принеси мне кофе. Покрепче. И шоколад. Принеси шоколад.

– Я мигом, Артем Валерьевич!

Рыжее солнце волос Тины прочертило в воздухе траекторию и скрылось за дверью.

Артем тяжело вздохнул. Продолжая массаж больной головы, он только сейчас увидел принесенный Тиной большой почтовый конверт, лежащий перед ним на столе. Это был обычный конверт формата А4, но надпись на нем была необычна:

«Коллеге, с приветом из прошлого».

Глава 25

Тина принесла кофе. Поставила перед Артемом, развернула к нему надписью «I prefer rich clients» (Я предпочитаю богатых клиентов – англ.). Артем привез эту кружку из Лондона, купил в магазине на Флит Стрит, рядом с Высоким судом.

Повращав кружку, задумался.

– Тина, принеси мне еще кофе. С молоком. Этот оставь… – Артем остановил руку Тины, потянувшейся за кружкой, чтоб забрать.

Артем сделал глоток. Кофе он пил редко, доктор запретил из-за давления, но вкус обожал.

Тина вошла снова. Поставила на стол такую же белую кружку, надписью к Артему не развернув.

Артем осторожно взялся за ручку и повернул сосуд против часовой стрелки. Прочел:

«In the end things will mend» (В конце концов все уладится – англ.).

– Перемелется – мука будет! – вслух прочитал Артем русский эквивалент пословицы.

Тина улыбнулась.

– Я помню. Вы эту кружку для клиентов привезли. Я кофе в ней им подаю.

Артем отхлебнул кофе из второй кружки под подозрительным взглядом Валентины.

– Тина, это послание кто принес? – спросил Артем, указывая на конверт.

– Курьер, – ответила Тина, мельком взглянув на стол.

– Что за курьер? – сурово спросил Артем.

Тина надула губы:

– Курьер как курьер. Обычный. Что-то не так?

– Спасибо, Тина, – сказал Артем, вскрывая конверт.

– Спасибо, Тина, – повторил он с нажимом, видя, что Валентина не уходит.

Рыжее солнце, обиженно вздохнув на прощание, скрылось за дверью.

Артем извлек из конверта два стандартных листа бумаги – один, исписанный чернилами, другой – вышедший из стандартного принтера. При одном взгляде на письмо «из прошлого» стало понятно, что писали его в стиле писем начала ХХ века: почерк был слишком изыскан, а сквозь полотно букв гордо заявляли о себе твердые знаки, которые уж давно не применялись в таком количестве.

«Дорогой мой Артемъ Валерьевич!

Если Вы читаете это письмо, значитъ, вся наша более чем вековая эстафета удалась, а встреча во сне – залогъ встречи наяву, порукой чему была наша Вера. Иначе я зря это пишу – но что же, мало ли какие усилия люди прилагали напрасно или даже с результатами, прямо противоположными желаемымъ.

Пусть мой почеркъ и моя подпись, образцы коих, смею надеяться, сохранились в Вашем времени и доступны Вамъ лично, будут гарантией подлинности обращения к Вамъ Вашего современника, по понятнымъ причинамъ не знакомого мне лично, но исполняющего мою волю и следующего предписаниямъ долга, превосходящего масштабы частной человеческой судьбы. Надеюсь на Ваше участие в нашемъ общемъ деле – хотелъ написать «посильное», но возможно, и выше сил Ваших, потому что мы точно не знаем границы своих возможностей. Удачи Вамъ и Господь с Вами».

Внизу пожелтевшего листа стояла подпись Анатолия Федоровича Кони. Артем взял второй лист.

«Уважаемый Артем Валерьевич! Обращаюсь к Вам по поручению известного Вам лица; знание моего имени может принести Вам только лишние неприятности.

Теперь о самом главном. Я получил некую вещь, которая предназначается Вам. Вам надлежит как можно скорее дать объявление в электронную газету “Из рук в руки” о том, что Вы готовы продать “Антикварный серебряный колокольчик из чайного набора 1907 года. В хорошем состоянии”.

Оставьте в объявлении Ваш телефон, мой поверенный выйдет с Вами на связь. Он скажет, что готов купить Ваш антиквариат за 333 рубля. Так Вы узнаете, что это мой человек. Дайте ему 500 американских долларов, и он Вам отдаст вещь».

Артем постоял немного, затем понял, что ему нужно просто пойти домой, подышать арбатским воздухом по дороге, а дома налить себе выпить и лечь спать. Чтобы проснуться уже не в прошлом веке, а, как обычно, в своей квартире, заполненной утренними московскими уличными звуками и бесшумной связью со всем миром через wi-fi-интернет.

Артем вышел в приемную – Тины на рабочем месте не было. Он вышел из офиса, прошел кусок Нового Арбата, не ленясь задирать голову для обзора книжек-высоток и рассматривая их с удовольствием после своего экскурса в Питер прошлого столетия. У кафе «Шоколадница» Артем нырнул в проем между магазинчиками, спустился по ступенькам и пошел по Серебряному переулку в сторону старого Арбата. Проходя мимо здания Московского управления Следственного комитета, он, как обычно, замедлил шаг, вглядываясь в снующих у входа людей и ища знакомые лица. У правого крыла здания, во внутреннем дворике, который прекрасно просматривался сквозь решетку забора, была расположена курилка одновременно с турником и брусьями для занятий спортом. Курилка была занята чаще, чем спортивные снаряды; на брусьях следователи замечены ни разу не были, а вот в курилке народ сиживал. В этот раз на лавочке расположились двое, на остановившегося напротив них Артема поглядели укоризненно: видимо, он помешал их важной беседе по поводу сложного уголовного дела. Артем пошел дальше. Пересекши Старый Арбат с его броуновским движением разномастных туристов и режущими толпу уличными зазывалами, Артем оказался у своего дома.

Долго искал ключи, роясь в портфеле и сетуя, что не проверил их наличие еще в офисе; наконец, найдя, вошел в подъезд, поднялся по лестнице на свой этаж, открыл дверь.

С первого взгляда стало очевидно, что сегодня спать не получится.

Мебель в квартире была опрокинута, все шкафы открыты, полки очищены, их содержимое – от книг до осколков посуды – валялось на полу. Досталось даже шторам, которые были сорваны с карнизов, отчего окна нервно таращились на вошедшего Артема пустыми глазницами рам.

Артем потянулся к телефону, чтобы набрать «02».

В момент нажатия кнопки «Вызов» дверь позади Артема скрипнула. Он попытался обернуться на звук, но не успел. Что-то тяжелое, опустившееся на голову, отозвалось чуть слышным эхом от голых стен квартиры. Этого звука он уже не услышал.

Глава 26

Сознание вернулось к Артему гудящей болью ушибленного затылка. Не стал открывать глаза, прислушался к своему телу. Голова трещит – приложились, видимо, к ней прилично. Руками к затылку потянулся, но не смог: руки за спиной связаны. Пошевелил ногами – не вышло. Примотаны к чему-то, от щиколоток почти до коленей. Артем понял, что сидит. Вероятно, на стуле. Попробовал привстать: пояс тоже зафиксирован, ступни опору хоть и чувствуют, но разогнуть ноги в коленях не выходит.

Подождал, пока приступ головной боли пройдет, попытался подпрыгнуть вместе со своим «троном»: бесполезно, стул к полу намертво привинчен.

Рот заклеен липкой лентой, крикнуть не получится. Артем замычал и открыл глаза. Картинка не изменилась – темно.

«Многовато спецэффектов для нескольких дней», – подумал Артем, несмотря на головную боль, совершенно ясно.

Его сознание в последнее время достаточно натренировалось, так что нынешнее положение похищенного и заточенного невесть где Артема воспринималось как нечто обыденное, абсолютно логичное и вполне объяснимое по сравнению с колдовской порчей и перемещением во времени.

«По какому-то из дел… Стараются… Кто? И зачем? Тамбовские? За ту историю с землей? Нет, те скорее башку бы проломили адвокату, и все дела…

Кто же? Эти – по поводу колбасного завода? Что колдуна подослали? Та же история, зачем я им привязанный сдался?

И все же кому-то нужен. Именно привязанный. Что сделать-то надо? Или что рассказать? Или обычная тема похищения состоятельного человека? А кто за меня выкуп платить будет? Я сам? Побогаче граждане найдутся, чего адвоката-то похищать? Вскроется история, поймают похитителей, ни один адвокат защищать не возьмется. Зачем это все?

ФСБ? Не их стиль. Просто бы пригласили сначала куда следует, записи бы прокрутили, сотрудничество предложили. Интеллигентная публика…

Черт… Ну, как вариант. Кореяне. Ищут кадильницу. Я же хранитель… Смешно… Бред продолжается. Никуда я не перемещался, никакого Кони не встречал, лежу себе такой аккуратненький в искусственной коме, мультики смотрю приключенческие. Том и Джерри 18+…»

Размышления Артема прервал посторонний звук. Будто шаги приглушенные, как будто через дверь, а не сквозь стену послышались. Минута прошла, замочная скважина защелкала поворотами ключа.

Свет больно уколол глаза, Артем зажмурился.

– Артем Валерьевич? – раздался чей-то низкий голос.

Сквозь щелки приоткрытых с большим трудом век Артем попытался разглядеть говорившего.

– Простите за столь бесцеремонное приглашение для беседы. Виновные в таком отношении к вам понесут наказание. Не беспокойтесь.

Глаза Артема привыкли к свету, он смог оглядеться. Комната, где он находился, представляла собой квадратное помещение со столом в центре и четырьмя стульями вокруг, на одном из которых Артема и обездвижили. Напротив Артема висело на стене зеркало, большое, почти во всю стену, как в допросных кабинетах голливудских фильмов про честных полицейских.

Вежливый собеседник представлял собой двухметрового, не меньше ста сорока килограммов весом, персонажа, словно вышедшего из комикса. Широченные плечи подчеркивал индивидуальный костюм от Brioni, белая рубашка, явно сшитая на заказ в том же ателье, не предусматривала галстука из-за объема мощной шеи, на которой поблескивала изящная золотая цепочка. Лицо исполина было воплощением супергероя: широкая нижняя челюсть, пухлые губы, мясистый нос и на удивление умные глаза, выразительность которых подчеркивали дорогие очки в узкой прямоугольной оправе.

Внешность этого человека не пугала, а завораживала. Казалось, это или Капитан Америка, одевшийся для гала-ужина, или русский богатырь Алеша Попович, принятый на службу в ФСБ.

– Не стоит… Мне даже приятно. Чем обязан? – попытался пошутить Артем, когда супергерой освободил ему рот.

Убивать его сейчас не будут точно, а вот присутствие духа в таком положении продемонстрировать всегда полезно.

– А вы шутник, Артем Валерьевич, – улыбнулся Глыба, которому Артем уже мысленно дал прозвище. – В вашем положении не каждый отважится шутить.

– У меня просто трудный день сегодня. Не приемный…

Артему почему-то понравился Глыба. Несмотря на головную боль и искреннюю привязанность к стулу, Артем понимал, что сейчас его положение может улучшить только расположенность этого странного собеседника.

Глыба улыбался. Ему тоже нравился Артем.

– Меня зовут Анатолий… Анатолий Александрович. Можете обращаться ко мне просто Анатолий, мы с вами почти ровесники. Давайте-ка я вас развяжу, вам наверняка неудобно.

Очевидно, что детина в полтора центнера не опасался стукнутого по голове Артема, который был точно на одну треть менее габаритным.

Глыба скомкал остатки ленты, снятой с Артема, в большой липкий комок и продолжал его совершенствовать, формируя шар своими толстыми пальцами.

Артем смотрел на кисти Анатолия Александровича и понимал, что каждая из них, сжатая в кулак, представляет серьезное оружие.

«Такой даст по роже – голову, как сваркой, срежет», – подумал Артем и потер липкие от клея запястья.

Глыба, скомкав, наконец, шар из липкой ленты, определил его на стол перед собой и философски заметил:

– Вот пример силы тяготения, основной силы в природе. Мимо муха пролетит – приклеится, если присядет. Так и мы живем себе на Земле, как приклеенные мухи. Вроде и летать умеем, а дальше своей скомканной из скотча ловушки не летаем. И о всяком дерьме думаем…

– Мы покоряем глубины космоса. Разве нет? – Артем понял, что Глыба настроен на долгий разговор, раз уж издалека начал.

– Покоряем… Но не глубины. Муха научилась отрывать лапки от своей Земли-ловушки, чтобы снова на нее возвращаться. Пока мухи о дерьме думать не перестанут, так и будут летать вокруг да около.

– Как же перестать думать о дерьме? – поинтересовался Артем. Беседа хоть и была странной и в весьма специфичной обстановке, но Артема все больше забавляла.

– Да просто, – ответил Глыба. – Просто не думать, и все. Ведь очевидно, что мир состоит из того, о чем думаешь. Думаешь о дерьме – вот оно и приплывает, и, кроме дерьма, вокруг ничего и не увидишь. Вы же теперь в курсе, из чего соткан мир, правда, Артем Валерьевич?

– С чего это я должен был переродиться из мухи и понять это, Анатолий Александрович? – Артем не понимал, к чему клонит Глыба.

– С того, что вам на хранение досталась одна вещица, которая к мухе точно никогда бы не попала. Не по статусу, – в голосе Анатолия Александровича зазвучали стальные нотки.

– Не понимаю, о чем вы? – Артем действительно в первые мгновения не понял, о чем речь.

– Бросьте вы, Артем, – лицо Глыбы изменилось, меж густых бровей прорезалась глубокая грозная морщинка. – Все вы прекрасно понимаете.

Анатолий Александрович поднес руку к созданной им модели земного шара и отвесил ей щелбан, смахнувший со стола этот только что созданный мир для мух куда-то в угол комнаты-Вселенной.

– Эффектно, – согласился Артем. – Но я правда не понимаю.

– Ладно, – Анатолий внимательно посмотрел на Артема из-под очков. – Сейчас объясню. Я не уверен, что вы точно верите в то, что вам стало известно, поэтому ограничимся тем, что я верю в то, во что не хотите верить вы.

– Понятнее мне не стало, извините… – Артем пожал плечами.

При этом движении боль, вроде отпустившая голову, вновь вернулась.

– У вас хранится одна вещица. Вы знаете, что это. Уверен, что знаете, но верить… скорее всего, пока не верите.

Не увидев в глазах Артема понимания, Анатолий продолжил:

– Кадильница. Серебряная такая чаша для курения благовоний. Предмет культа. Припоминаете?

Холодные капли пота вновь заструились по спине Артема, лоб предательски заблестел.

– Я вижу, вы прекрасно понимаете, о чем речь! – с этими словами Глыба полез в карман пиджака, достал оттуда маленькую упаковку бумажных носовых платков и бросил на стол перед Артемом.

Каховский покосился на лежащую перед ним бумажную щедрость похитителя, но прикасаться к платкам не стал.

– Вы зря потеряете время, если будете валять дурака, – рассудительно сказал Глыба. – Причем иногда параллельно с бесполезной тратой времени человек теряет и здоровье.

– Вы мне угрожаете физической расправой, Анатолий? – как можно спокойнее спросил Артем.

– Физической расправой? – засмеялся Глыба. – Боже упаси. В век высоких технологий, продвинутой фармацевтики и спортивного допинга? Не нужно выбивать зубы, чтобы развязать язык… Небольшую дозу внутривенно – и сами все расскажете! С удовольствием, замечу вам, с искренним удовольствием расскажете! Просто у любого препарата есть побочные эффекты. На печень влияют, на почки. Зачем это все?

Анатолий пристально посмотрел на Артема и, как бы ссужая ему время для раздумий, снял очки, извлек один бумажный платок из упаковки и начал медленно протирать линзы, периодически проверяя их чистоту на просвет.

Артем наблюдал за этими движениями и понимал, что стоит согласиться на предложение сотрудничать, тем более что он до сих пор не верил в свое божественное предназначение, избранность, тайное общество хранителей и тем более перемещение во времени.

«Точно не розыгрыш. Ради шутки так по голове не прикладываются. Опять же – похищение человека, это статья. Значит, или мой бред продолжается, или эти люди действительно считают кадильницу чем-то реально существующим и наделенным Божественной силой. В любом случае мне нужно все рассказать. Если это бред, то не стыдно перед Кони ни грамма. Если не бред, то они и правда все узнают, вколов мне какую-нибудь дрянь. А что рассказать? Что кадильницу эту я в первый и последний раз держал в руках в 1907 году? Подумают, что ненормальный, и все равно вколют. На всякий случай…»

– Я вижу, вы продолжаете колебаться? – Анатолий в последний раз взглянул на просвет и водрузил очки на свой мясистый нос, забавно и как-то по-детски ткнув указательным пальцем-палицей в дужку у переносицы.

– Я не то чтобы колеблюсь, – Артем старательно подбирал слова. – Я не совсем понимаю две вещи. Буду признателен, если вы мне кое-что объясните, прежде чем я вам все расскажу.

– Мы уже на полпути к взаимопониманию, – усмехнулся Анатолий. – Валяйте. Спрашивайте!

– Дело в том, что о существовании упомянутого вами предмета я узнал совсем недавно…

Глыба кивнул, соглашаясь с этой версией.

– И, честно признаться, я не уверен, что верю в рассказ о его исключительности… Как вы правильно заметили, я «могу и не верить».

Снова кивок головы.

– Так вот, если бы вы были столь любезны и просветили меня на предмет подробностей… мне было бы проще принимать решение о сотрудничестве. И второй вопрос…

Глыба чуть скривил губы в улыбке. Затем ободрительно качнул головой, мол, валяй дальше.

– Я не совсем понимаю, мне это зачем? – Артем старался сдерживать дрожащий голос и говорить как можно спокойнее и тверже. – В смысле мне более или менее объяснили, зачем нужна эта штуковина. Хотя, как я и говорил, я не верю в эти объяснения, тем не менее, учитывая обстоятельства (Артем обвел взглядом комнату, намекая на свое заточение), учитывая все обстоятельства, я уже склонен верить, что что-то в этом есть.

– Вопрос-то в чем второй? Конкретнее давайте, Артем Валерьевич, – нетерпеливо сказал Анатолий.

– Я ж и говорю, – торопливо сказал Артем. – Мне это зачем? В том смысле, что те, кто мне рассказал о свойствах кадильницы, производили впечатление серьезных людей. Вы тоже производите серьезное впечатление, может, даже излишне.

Анатолий довольно улыбнулся.

– Так вот, – Артем продолжал. – Вы все серьезные люди. До встречи с вами я тоже думал, что я не простой. И мой опыт непростого парня позволяет мне сделать наипростейший вывод: я не знаю, кто из вас круче – понимаете, о чем я? Моему здоровью в равной степени угрожает и ваша серьезность, и серьезность тех, кто меня зачем-то посвятил в эту тайну. Или вы мне вколете отравы на прощанье и замуруете в стене, или они спросят, где поклажа, и тоже впрыснут чего-нибудь в чай, а потом замуруют. Вот и вопрос, мне-то это зачем? В чем выгода?

Анатолий улыбнулся еще шире.

– Узнаю адвокатский запах, коллега!

Артем вздрогнул. Слово «коллега» в исполнении Глыбы было неожиданно созвучно с тем, что он слышал от Кони.

– Вы тоже адвокат? – выдохнул Артем свое удивление.

– У меня есть удостоверение, при случае покажу. Но если вы о практике, то – нет, я не занимаюсь адвокатской деятельностью. Это для меня очень нервная работа, а я не люблю нервничать. Врачи не рекомендуют. Да… Адвокатские штучки. Торгуемся. Мировое пытаемся заключить?

– Ну… вроде того, – Артем напрягся.

«Вот сейчас Глыба должен пустить в ход свои главные аргументы, не так давно скомкавшие липкую ленту в земной шар. Вот сейчас».

Но Глыба не шевелился. Он думал. Причем думал он как-то картинно, дважды смешно поправляя на переносице очки. Наконец, он встал и подошел к зеркалу. Внимательно посмотрел на свое отражение. Затем вернулся к столу. Артем понял, что по ту сторону зеркала кто-то наблюдает за ними, и указаний этого кого-то ждет Глыба. Но указаний не было, поэтому Глыба обязан был продолжить торги, не применяя свои увесистые аргументы.

– Я уполномочен вас просветить по первому вопросу, если понадобится. Что касается второго, то… скажем, мне нужны инструкции. Пока же я попытаюсь удовлетворить ваше любопытство насчет подробностей. Спрашивайте… Не буду же я вам от сотворения мира?..

– Мир-то кто создал? – Артем почувствовал какую-то внутреннюю злость, как тогда, в суде с колдуном.

– Бог, кто же еще? Всевышний. Вы сомневаетесь? – Глыба вновь ткнул пальцем в дужку у переносицы, хотя очки в этом не нуждались, сидели плотно, не сползая.

Вероятно, Анатолий приобрел эту привычку в детстве, когда очки ему были не по размеру – за взрослыми братьями донашивал? Деньги на дорогую оправу появились, а моторика мальчика из небогатой семьи с ростом благосостояния не исчезла.

– Я не сомневался. До последнего времени, – ответил Артем задумчиво.

– Не сомневайтесь… Все, что касается сотворения мира, все правильно написано. В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Словом был Бог.

Артем вздрогнул. Странно было слышать цитату из Евангелия от Иоанна от Капитана Америки.

– Анатолий Александрович, – Артем замялся с формулировкой вопроса. – Если я правильно понял историю, которую мне поведали, то я – некий хранитель кадильницы Корея, восставшего против власти Моисея.

– Не Моисея. Аарона. Как вам должно быть известно, Моисей – это всего лишь ширма для его старшего брата. Удобная легенда, чтобы держать власть.

– А вы, значит, потомки Корея – кореяне? – спросил Артем.

Анатолий поморщился.

– Нам не нравится это прозвище – «кореяне». Вы же не называете себя «моисеяне», – Глыба сжал кулаки-кувалды. – Вы же придумали себе красивое – «хранители»! А нам, как «корейцам» каким-то, кличка досталась? Уж извините… Мы – такие же хранители, как и вы, только у нас больше прав на предмет хранения, как очевидно. Эта вещь принадлежала Корею, нашему праотцу. Так что ей положено вернуться в руки законного владельца, наследника. С правовой точки зрения тут все очень просто…

– С правовой? – Артем посмотрел на Глыбу с удивлением.

– Да хоть с какой, Артем Валерьевич. Вещица краденая, получена вашими предками в результате разбойного нападения, говоря языком современного УК. Выбыла из владения помимо воли законного владельца, если вам такая формулировка больше нравится. Вы же адвокат, должны понимать.

– Срок давности прошел, – автоматически парировал Артем аргументы Анатолия.

Глыба с удивлением посмотрел на Артема.

– Я надеюсь, вы сейчас просто пошутили? Кстати, не особо удачно.

Артем понял, что ему не стоит злить Глыбу, раз уж беседа носила мирный характер. Не в том он положении.

– Простите меня, Анатолий, вырвалось, – Артем чавкнул о рубашку на груди липким запястьем, прикладывая руку в знак извинения.

– Бывает, бывает, коллега, – Анатолий снисходительно откинулся на стуле.

Артем невольно сжался, представив, что сейчас произойдет со стулом под весом Глыбы. Но тот выдержал, даже не скрипнув.

– Замечание вам за нарушение порядка в зале судебного заседания, – Глыба широко улыбнулся, обнажив свои мощные зубы без примесей стоматологического вмешательства.

– Итак, вот вам наша версия событий, Артем Валерьевич, – продолжил Глыба. – Бог действительно есть, мир создан Им, Он действительно являлся нашим праотцам и говорил с ними. И заповеди Его. Вопрос, что из Его слов было доведено искаженно, а что нет. Моисей слышал Бога, но говорить сам не особо-то мог, как известно. За него говорил Аарон, который тоже слышал Бога. Казни египетские, вывод народа, посох, превратившийся в змея, – это все было, но… Потом… Потом стало очевидно, что Аарон немного… как бы приукрашивает. Понимаете? На что ему вполне обоснованно указали. И вместо того, чтобы поделиться властью, которая ему не была дана одному, Аарон просто пошел на убийство. Убил всех, начиная от самого Корея, заканчивая его детьми.

– Разве это сделал не Бог? – спросил Артем. – Земля разверзлась и поглотила всех заговорщиков- бунтарей.

– А кто это видел? – Глыба улыбнулся. – Ни одного живого не осталось из числа, как вы бы сказали, «независимых свидетелей». «Разверзлась земля и все погибли». Эту новость Аарон со товарищи и донесли народу. И что всем оставалось делать, кроме как поверить? Это как обвинить Тухачевского в заговоре против Сталина. Хлоп в лоб из нагана – и объявление: «Враг народа, признавшийся в измене народу, именем этого народа и расстрелян представителями народа». После расстрела Тухачевского, вы помните, что началось? Всех же подчистили, так что правду этому народу и рассказать некому… «Земля разверзлась и поглотила их в подвале здания Военной коллегии Верховного суда СССР». Разве не похожа история?

Артем на всякий случай кивнул.

– Вот-вот! – удовлетворенно продолжил Анатолий. – Так что кадильницу стоит вернуть, а Корея и его единомышленников – реабилитировать!

– Все-таки очень странно, не находите, Анатолий Александрович?

Артем понимал абсолютно логичную контрверсию библейской истории в исполнении Глыбы. Но одновременно он почему-то чувствовал какую-то фальшь. Несмотря на то что Артем был «логическим циником» или «циничным логиком» в силу своей профессии и опыта, он внутренне ощущал, что Глыба неправ. Почему неправ, Артем пока объяснить не мог.

– Странно что? – язвительно пробасил Глыба. – Странно, что вы сами не додумались до этого? Или боитесь прогневать Бога, если поверите мне?

– Нет, странно, что Бог, который обладает всемогуществом, вдруг оставил эту несправедливость безнаказанной. Если Вы верите в Бога, а не являетесь атеистом, тогда странно, что Всемогущий вот так просто допустил обман в отношении Своей же власти? И теперь Вы бегаете по миру и отлавливаете хранителей, чтобы восстановить справедливость, которую Он сам восстановить не может?

– Вы сложнее, чем я… – Глыба покосился на зеркало, – чем мы думали. К сожалению, непосредственно с Богом давно никто не говорил, ни ваши, ни наши… Точнее, мы можем к Нему обратиться, и Его присутствие мы ощущаем, но вот из горящего куста более никто с нами не говорит. Это означает только одно: Он сделал для нас все что мог, теперь сами… Когда народ вышел из Египта и получил заповеди, считайте – код для будущей жизни, Он посчитал свою миссию выполненной. На этом все закончилось. «Я дал вам программу, живите по ней. Не живете – ваши проблемы». Расставил точки восстановления справедливости, вроде как реперные точки во времени и пространстве. Вот вокруг них все и крутятся…

– Тогда причем тут кадильница? – спросил Артем. – Это же просто кусок металла. Если работают всеобщие законы, законы справедливости, то какая разница, у кого этот металл находится: у ваших, у наших, в ЦРУ под замком или в подвалах ФСБ на Лубянке?

– Вот вы правильно рассуждаете, Артем Валерьевич. Вы молодец! Какая разница? Никакой!

Так что отдайте нам то, что нам принадлежит.

Считайте, что сделаете доброе дело, вернете никому не нужный кусок серебра законным наследникам. Мир не перевернется, а вы доброе дело сделаете. И печень не пострадает.

Глава 27

«От кого: Лиза. Вчера, 23:20.

Говорила сегодня с девчонками в ателье. Обе сказали: “Делай, что должна, отговаривать не будем. Но понимай одно. Как только он придет в себя, он тебя сольет. Ты должна быть к этому готова”.

И я им благодарна. Не знаю, как бы я все это прошла. Да я, впрочем, не прошла еще. Я, думаю, еще полгода буду понимать, что же это все было с нами…

Теперь про тебя. Наверное, убилась бы, не понимая, что ты это все уже проделывал со мной. Очень, конечно, хотелось верить, что будет все иначе. Но… Любимый мужчина – это человек, которым как минимум восхищаешься, как максимум – обязательно гордишься и уважаешь.

Помнишь, я говорила, что я не хочу тебя возненавидеть и упасть в пошлость и несчастье рядом. Я считаю, что я справилась. Даже сейчас».

Тина сидела за своим рабочим секретарским столом и размазывала пальцем очередную линзу упавшей на экран планшета слезы. – Скажи, Тина, это нормально, что твоего босса нет полдня на связи? – спросил сидевший напротив Павел Кременецкий. – Он был недоступен вчера, сегодня молчит, даже в своих любимых чатах. Он чатится в суде, стоя на приговоре, а тут…

– Это на него не похоже, – согласилась Тина, хлюпая носом. – Но он такое пару раз проделывал. Мы его сидим, ждем в офисе, несколько часов его нет на связи, а потом – р-р-раз! Пишет из Барселоны, мол, вынужден был срочно улететь, был в самолете, не волнуйтесь. А один раз пошел в спортклуб после судебного заседания. Ночью к суду этому готовился, речь писал. Суд закончился, Артем Валерьевич заехал в фитнес-клуб по дороге, решил поплавать, стресс снять. Это в обед было. А на связь вышел только к вечеру – лег, оказывается, на лежак у бассейна, завернулся в халат и уснул. Так и проспал несколько часов, пока группа водной аэробики не разбудила его своей музыкой. А то до утра бы спал.

– Ну, давай подождем еще часок, а потом… Потом я буду его искать, – решительно сказал Павел.

– Я дальше почитаю? – с надеждой спросила Тина.

Читать чужую переписку в одиночку ей было некомфортно, а включить продолжение этого любовного сериала страсть как хотелось.

Павел благосклонно кивнул головой.

– Ну а что? – сказал он, скрестив руки на груди и откинув голову на спинку кожаного дивана. – Это ж твоя работа! Ты же помощник адвоката, а чтиво это для дела может быть полезно.

Тина гордо приосанилась, хлюпнула через «угу» носом и продолжила помогать адвокату в поиске важных деталей из этой интимной переписки Лизы со своим мужем.

«От кого: Лиза. Сегодня, 00:20.

У нас есть Наташка (закройщица). Смотрит на мои сопли и ругается. Она считает, что нет никакой любви, потому что ей попадались одни моральные уроды. Я ей сказала: ты настолько боишься отношений, что специально выбираешь себе людей, которые докажут, что не зря боялась. И спокойная говоришь себе: “Ну вот же! Я же говорила, что нет любви!”

Обиделась. Хотя, мне кажется, в самую точку. Признать это, наверное, очень страшно. Вот думать теперь не передумать…»

«От кого: Вульф Федор. Сегодня, 00:24.

Лиза, что ты травишь душу-то себе? Ну неужели ты не видишь, что я не претендую на твою свободу, а со мной тебе будет только хуже. Это не значит, что я тебе говорю – “Свободна!” Это потому, что я никогда не запрещал тебе пользоваться свободой, тем более я не вправе покушаться на нее. Я пью! Мне это нравится! Может, мне больше ничего и не надо? Я не прошу посвящать мне жизнь, у тебя она впереди: светлая и красивая, как ты говоришь, на Карибах и в платье. Оставь меня на дне моего стакана, мне там кофмортно! Это моя свобода! Я не хочу на Карибы. Напиться я и здесь могу. Это моя свобода, и я ею намерен наслаждаться. Я не говорю, как многие, что сейчас вот я пью, а завтра могу и не пить, и тогда совершу подвиг или получу Нобелевку. Нет! Я не знаю, захочу ли я завтра бросить. И захочу ли я совершить подвиг. С Нобелевкой тоже облом, она мне сто лет не нужна. Нет охоты убивать жизнь на выращивание нового фруктового дерева, гибрида апельсина с морковью, чтобы какая-то садовая мушка его сожрала аккурат перед защитой докторской. Свобода – для каждого своя, понимаешь, Лиза? Отпустил, благословил – иди!»

«От кого: Лиза. Сегодня, 01:05.

Ок! Пошла жить. Как завещал великий товарищ Вульф! Свободно! Попробую как-то теперь с этим всем жить в новом измерении. С фаршем в сердце я уже жила. С болью в фарше тоже. Поживу со свободным пространством за грудиной. Тоже свобода… Спокойной ночи!»

– Мне лично кажется, что финал этой истории вполне был предсказуем. Если бы кто почитал эту переписку раньше, до того, как все случилось, может, отговорили бы, – Павел говорил с закрытыми глазами.

Казалось, он уснул во время чтения, но оказалось, он просто прикрыл веки, уткнувшись закрытыми ставнями глаз в потолок, представляя где-то внутри себя портрет пишущей в ночи будущей убийцы.

– Отговорили бы Лизу? От такого ужасного поступка? – снова, отчаянно хлюпая носом, спросила Тина. – Да кто ж знал, что она решится на такое?..

– Вот и я говорю, – продолжая двигать глазами сквозь закрытые веки, объяснил Павел. – Если б кто знал, то отговорили бы… возможно.

– Павел Алексеевич, ну вот представьте, вы – друг семьи Вульф.

– Ой! – Павел приоткрыл один глаз и покосился на Тину.

– Нет, просто представьте! – Тина наклонилась над рабочим столом так, что грудью прилегла на стоящую чашку с остатками чая, чуть было ее не опрокинув.

– Вы – друг семьи. Вам случайно, – Тина покраснела, – каким-то образом попадает эта переписка. Вы пойдете к Вульф – и что ей скажете? А? Не убивай? Убивать нельзя? Пожалей мужа?

– Я не пойду к ней, – ответил Павел.

– Что? – Тина искренне удивилась. – Вы же сказали «может, отговорили бы»!

– Я не пойду к ней, – твердо повторил Павел, поднимая голову и открывая второй глаз. – Если я друг семьи, я пойду к нему, к Федору. Я его предупрежу, что жена его вот-вот стукнет топором по голове из-за угла. И рекомендую вместе с ней сходить к семейному психологу. Просто сказать ему: «Веди себя прилично», – эффекта не будет. Сказать ей: «Брось его, убогого, уйди» – тоже не выйдет, ей об этом все говорят. Ей нужно к врачу. Но сказать это прямо – не выйдет. Кто, чувствуя себя здоровым, пойдет к психологу или психотерапевту? Единицы. Ей точно нужно. Вот и я бы сказал ему: «Отведи ее к врачу, пока она тебя не пришила», – а ей бы написал СМС, мол, “Федору плохо – отведи его к врачу, семейному психологу, пока он не спился окончательно”. В любом случае им обоим надо к врачу, они оба психи. Результат самолечения мы видим: СИЗО ей и инвалидность ему.

– Вы та-а-кой умный, Павел Алексеевич! – Тина посмотрела на Кременецкого с восхищением. – Почти как Артем Валерьевич. Недаром вы однокашники!

– Куда уж мне до него? – Павел улыбнулся и снова откинул голову на спинку дивана. – Читай, думаю, скоро начнутся угрозы…

Тина шумно выдохнула, чашка звякнула о блюдце, накрытая очередным натиском Тининой груди. Тина отодвинула чашку подальше, придвинула ближе планшет и продолжила чтение.

«От кого: Лиза. Сегодня, 4:40.

А мне пора повзрослеть. Вру я, что ничего не понимаю. Все я понимаю.

А главное, все вижу и чувствую. Я сама виновата, что позволила себе пожить в иллюзии. Самой базовой вещи никогда с тобой не было. Чувства защищенности, которое всегда присутствует, когда рядом любящий человек. Когда ты знаешь, что ты не одна и, хочешь ты этого или нет, он будет заботиться. Потому что иначе не бывает.

Недавно прочла историю. Точно не помню всех деталей, но примерно так: пожилая супружеская пара праздновала золотую свадьбу. За общим завтраком жена подумала:

“Вот уже 50 лет как я старалась угодить своему мужу и всегда отдавала ему горбушку с хрустящей корочкой. А сегодня я хочу, чтобы этот кусочек хлеба достался мне”.

Она намазала себе маслом верхнюю половину, а другую отдала мужу. Но, к ее удивлению, он очень обрадовался, поцеловал ее и сказал:

“Дорогая, ты доставила мне сегодня большую радость! Вот уже полвека я не ем нижнюю половину хлеба, ту, которую я больше всего люблю. Я всегда думал, что она должна доставаться тебе, потому что ты ее так любишь”.

Вот так! Когда любишь, не делаешь, как хочешь, а делаешь то, чего хочет любимый. Так что делаем, как ты сказал. Так будет лучше, значит, делаем, как тебе лучше. Что, собственно, и было мной обозначено тебе сразу. Мы любим Вселенную Вульф. И что я хочу, ее мало волнует. Впрочем, все, что хорошо во Вселенной Вульф, тоже хорошо для меня. Вселенная в целости, и слава Богу. Короче… Не знаю…. Зона нескончаемой турбулентности с вечной дозаправкой и невозможностью приземления; уже не то, что блевать нет сил, уже без парашюта пора выйти…»

– Вот-вот, скоро или суицид, или убийство, – сообщил Павел.

– Думаете? – спросила Тина.

– Уверен! Читай-читай!

«От кого: Лиза. Сегодня, 5:20.

Хотела тебе еще вот что сказать. Про энергию. Точнее, энергетику. Уже говорила, женщина – как твоя батарейка. В моей жизни нет чужих людей. Мои близкие со мной в связке.

Я – интуит. Я могу почувствовать за километры состояние. Я пыталась тебе сказать: не зли меня молчанием. Я плачу. Если бы ты видел меня хоть раз плачущей, ты бы понял, о чем я. Я в этот момент просто вне кожи живу. Меня трясет всю. Физически. Это плохие вибрации. Из меня уходит энергия. У меня ломаются все электроприборы в руках. Аналогично, когда я на позитиве. Я в состоянии атомного реактора, я могу невозможное. Я не экстрасенс, нет, это просто особенность четко ощущать свою энергию. Поэтому я просила тебя беречь меня. Если я в состоянии позитива, я могу его раздавать, как вай-фай, всем близким. На расстоянии. Я говорила… Дед мой умирал, меня рядом не было. Но мне было чудовищно плохо. Я ощущала, что я к небу привязана двумя нитками, вот одну перекусывают ножницами, у меня вся симметрия нарушена, у меня силы отрезают…»

«От кого: Лиза. Сегодня, 5:55.

Я не хотела тебе это рассказывать, но однажды в рассерженном состоянии я сказала какие-то гадости в адрес одного друга, которого считала близким. Сказала “чтоб ты сдох” или что-то такое. И к вечеру его не стало. Как мне рассказали, его машину просто занесло на ровном месте; он был трезв, и место было неопасным совсем. Р-раз – и обнял дерево… С тех пор я стараюсь не говорить близким никаких проклятий… Я боюсь».

– Вот! Я же говорил! – торжествующе сказал Павел.

– Разве это угроза? – удивилась Тина. – Она просто рассказала историю, которая была. И она же боится ее повторения.

– Ну, конечно, – Павел махнул рукой. – С юридической точки зрения, это не угроза. Угроза, по-вашему, это «я тебя убью». А «не нарывайся» или «не заставляй меня нервничать, а то вот некоторые с портрета улыбаются из-за моих нервов» – это не угроза? Это так, образность изложения мысли? Угу…

Тина замолчала, читая дальше про себя, неслышно шевеля губами и не осмеливаясь произнести прочитанное вслух. Павел заметил ее колебания и кашлянул.

– Кхе… Простите, пожалуйста, там что-то интересное? Чего молчим?

Тина покраснела. Выстрелив в довольного Павла глазами, но явно не попав, продолжила читать:

«От кого: Лиза. Сегодня, 6:02.

Уже утро. Эмоции никуда не деваются. Именно поэтому я тебе говорю: пожалуйста, не вызывай во мне негатив. Я не могу, мне страшно, я понимаю, что я вибрирую и тебя “цепляю”. Я же в этот момент думаю о тебе, я говорю с тобой мысленно… Поэтому я прошу тебя: никогда не допускай мой срыв… Лучше скажи любую глупость, но не шути – мне не смешно, я буквально погибаю в этот момент, мне душу достают изнутри без наркоза, меня достают по крупицам ощущений из тела. Не надо меня заводить дальше игнорированием».

«От кого: Лиза. Сегодня, 6:22.

Я тебе это давно пытаюсь сказать. Это связка, она не рвется. Это сообщающийся сосуд. Ты не верил мне. Я говорила тебе: я физически чувствую твое отношение ко мне как к насекомому. Это – предательство! Меня трясет мелкой дрожью. Я не насекомое, я – животное с вибрациями, поэтому мне важно сохранять ровное нежное отношение к тебе. Тебе это нужно больше, чем мне, поверь… Почти отсюда вытекает – МЫ. Если бы не было МЫ, я бы перестала вообще это все поддерживать. Нет связи, и все. Нет ее. Не чувствуешь ее и понимаешь – вот конец. Все. Просыпаешься – щупаешь пространство, а там тишина. Так заканчиваются чувства. Я это все ощущаю, я понимаю, что все живое. Уходи – не уходи, рви, сбегай, уезжай… – это не поменяется.

Учти, если я проснусь и в пространстве нащупаю тишину, ты – умер. И ничто этого не изменит. Значит, это судьба. Даже если ты пока еще лежишь на своем долбаном диване и пялишься в свой телек…»

Павел торжествующе смотрел на Тину. Тина уже несколько минут как перестала орошать слезами планшет и шмыгать носом.

Она посмотрела в глаза Павлу и с испугом прошептала:

– Как он ее защищать-то будет? Она же…

Глава 28

– Говоришь, это странно? – полковник затянулся сигаретным дымом. На этом этаже только ему разрешалось курить на рабочем месте. Остальные сотрудники управления бегали вниз или разбредались по кабинетам, где начальство курить разрешало.

– Это странно, брат, точно тебе говорю. Он, конечно, пропадал пару раз, но хоть кто-то был в курсе, куда он двинул. А тут ни на работе, ни среди друзей никакой информации, – Павел Кременецкий сидел напротив полковника Олега Петрушко и нервно барабанил пальцами по столу.

Все трое – Артем, Павел и Олег – были одноклассниками. Затем жизнь их разбросала: Артем после университета нырнул в юриспруденцию, Павел, получив экономическое образование, подался в бизнес, а Олег заработал орден Мужества, две пули в мягкие ткани и легкую контузию, отстаивая рубежи родины на невидимом фронте борьбы с организованной преступностью.

– А чем он, говоришь, отравился? – Олег, пользуясь служебной привилегией, подкурил от умирающей сигареты новую. Павел укоризненно покачал головой.

– Олег, ты много куришь. Даже для твоей работы – много.

– Я в курсе. Это плохо. Мне жена это тоже говорит. Так чем?

– Этой дрянью отравиться нельзя самому, Олег. Артем был отравлен. Я сегодня был у него в офисе, сидел, его ждал, Рыжик его мне байки травила… Его нет и нет. Думаю, Бог с ним, найдется. А тут ему в офис позвонили из больницы. Они там ему промывание делали, анализы крови брали и т. п., откачали, подержали три дня, патогенных микроорганизмов не нашли и выписали, но на более глубокое исследование материал направили все-таки. Пришел вот результат из лаборатории сегодня. Артем наглотался солей бария. Как сказал врач, это такая штука как бы отложенного действия. Симптомы отравления, но смерть могла наступить чуть позже, когда уже определить, чем был отравлен человек, невозможно. Причем смерть могла наступить от сердечной недостаточности или паралича центральной нервной системы, пока лечили бы дизентерию. Вот так, брат… Я, как узнал, сразу к тебе. Неспроста он пропал, чую, неспроста!

– Н-да, – Олег склонил голову и почесал лысый затылок. – Барий – это что-то экзотическое. Вообще Артем, насколько я помню, питается или в ресторанах, или в офисе чаи гоняет. Может, на тусовке какой был или в гостях. Хотя какое это имеет значение сейчас! Найдем его – узнаем, где отравился.

– Отравили! – поправил друга Павел.

– Ок, отравили. Я даю тебе двух зубастых оперов. С ними ты на квартиру и в офис. Переройте все, особенно обратите внимание на переписку. Ребятам из БСТМ я сейчас поручу искать по симке и «железу».

– У него с собой может быть ручка. По ней тоже пусть поищут, – сообщил Кременецкий.

– Ручка? Что за ручка? – с профессиональным интересом спросил Олег.

– Та самая, китайская… Ты ж вроде подарил ее на день рождения, нет? – Павел приложил палец к губам, изображая секретность сказанного.

– Ах, эта? – Олег довольно улыбнулся. – Если так, то найти его будет проще. Если он сможет ее включить, или даже не он, то мы ее быстро вычислим. Люблю шпионские штучки.

– Она ж китайская… – Павел с сомнением покачал головой.

– И что? – спросил Олег. – Вот, кстати, смотри.

Он повернул экран своего настольного компьютера к Павлу. С монитора на Павла смотрело его собственное лицо, немного под углом. Павел покрутил головой. Такое же движение совершило изображение.

– Ну и? Ты мне решил продемонстрировать возможности китайского монитора со встроенной камерой? – Павел пожал плечами. – Удивительная вещь, конечно. Лет двадцать назад я бы в обморок упал от такого.

Олег вместо ответа встал, обошел рабочий стол и стал чуть позади монитора, лицом к Павлу. На экране появился его задний карман брюк, подмигивая Павлу петелькой без пуговицы. Очевидно было, что камера смотрела Олегу в спину, и это была не встроенная камера монитора.

Павел тоже встал, обошел стол и начал выискивать взглядом место расположения другой камеры. Он наклонился, предположив, что глазок объектива должен быть где-то в районе подоконника.

– Да ладно, у вас тут напичкано всякого. У меня в офисе тоже полно встроенных камер, – Павел плюхнулся обратно в кресло.

– Ну да, чего удивительного? – Олег повернулся к столу, стоящему напротив рабочего, за этим столом обычно он проводил совещания своего отдела. Взял граненый стакан, плеснул туда воды из графина и подошел к Павлу.

Изображение на экране изменилось, теперь камера смотрела немного сверху и сзади Кременецкого, захватывая его затылок и рабочий стол с монитором, глядя как бы в одну сторону с Павлом. Павел повернулся к полковнику и ощупал взглядом его одежду.

– Ты переключил камеры, да? – Павел пощупал полы пиджака Олега. – Где она? А?

– На! Подержи! – Олег протянул Павлу стакан с водой.

Павел автоматически взял стакан в руку. Олег сделал шаг назад.

– Ну? – спросил Павел. – Где она?

– В монитор смотри!

Павел повернулся к монитору. Изображение перемещалось в такт его движениям. Павел покрутил стаканом в разные стороны. Картинка запрыгала.

– Ух ты! – Павел поднес стакан к лицу и скосил глаза на экран. С экрана на него таращился собственный глаз.

– Она что, в стакане? – Павел вращал сосуд, вглядываясь в прозрачность стекла в поисках черной точки.

– Нет, в воде! – язвительно сообщил Олег. – Китайцы скоро сделают нанокамеры, которые будут всплывать в твоем унитазе и кричать «Нехао!» А ты говоришь – китайцы!

– Фигассе… – Павел продолжал безуспешно вращать стакан.

– Хорош уже, верни оборудование! – Олег выхватил шпионский гаджет из рук друга и поставил на стол. – Пора Артема искать. Я тебе потом еще кое-что покажу. Только швейцарское. На хлеб намажешь.

* * *

– В общем, такова история. Надеюсь, ваше любопытство я удовлетворил. – Анатолий поправил очки своим фирменным движением.

– Анатолий Александрович, – Артем, казалось, принял какое-то решение. – Я могу воспользоваться бумагой? Ручка у меня, кажется, есть…

Артем достал из внутреннего кармана пиджака пишущий прибор и щелкнул кнопкой, выдавливая стержень.

– Зачем вам бумага? Собираетесь писать завещание? – Глыба улыбнулся.

– Мне так думается лучше. Что вам, жалко, что ли?

Анатолий вздохнул, встал и подошел к двери.

– Никуда не уходите! – предупредил он шутливым тоном.

– Мне тут начинает нравиться, – вернул шутку Артем.

Глыба вернулся через минуту, положил перед Артемом тоненькую стопку листов А4.

Артем взял один лист, написал в левом нижнем углу – 1907, в правом верхнем – 2015. Провел черту, соединяя цифры, разрезав белое поле листа по диагонали. Глыба внимательно наблюдал.

– Анатолий, вы, может, и не поверите, но даже под уговоры «сыворотки правды» я повторю то же самое, уверяю.

Глыба пожал плечами, мол, посмотрим.

Артем продолжил:

– Я эту вашу кадильницу увидел в коматозном бреду в 1907 году в руках у вашего тезки – Анатолия Кони. Он сказал, что хранит ее до 1914 года. Держал он ее в сейфе, встроенном в стену, за картиной с пейзажем. На даче под Питером. Вот, собственно, что я знаю о месте нахождения кадильницы. Внутри моего сознания тогда находились еще адвокат Сергей Андреевский и профессор Петр Успенский.

Называя имена, Артем фиксировал их на бумаге в районе цифры 1907.

– Пусть так, – резко оборвал его Глыба. – Мой вопрос – связались ли с вами в 2015-м и передали ли вам искомый артефакт?

Палец Глыбы дважды звучно стукнул по цифре 2015.

Артем отрицательно покачал головой.

– Нет, клянусь вам, даю честное слово и готов пройти проверку на детекторе лжи: со мной, кроме вышеперечисленных исторических персонажей, на эту тему никто не общался. Кони, Андреевский, Успенский. Больше никого!

Палец Артема повторил двойной стук Глыбы на каждой из написанных фамилий.

Анатолий приложил руку к уху, будто поправляя что-то.

«Там наушник! – догадался Артем. – Указания получает».

Глыба встал. Снова подошел к двери, открыл ее, но в этот раз ничего говорить не стал. Просто вышел, оставив Артема одного.

Артем не успел осмыслить возможного развития событий, как дверь снова отворилась, и в нее вплыла мрачная туча Глыбы. Анатолий сел напротив Артема, сдерживая молнии в глазах стеклами поправляемых ежесекундно очков.

– Позвольте воспользоваться вашей ручкой? – сухо спросил Глыба.

Артем положил просимую вещь в протянутую руку Анатолия. Глыба взял ручку, поднес ее к глазам, внимательно рассматривая, затем резким щелчком разломил пополам. Из раздвоенного корпуса вывалился гибкий пишущий стержень и беспомощно скрючился на столе. Продемонстрировав обе половинки бесполезного теперь куска пластика, держа их в руках на уровне глаз, Анатолий спокойно сказал:

– За такие фокусы мы ведь можем ваши глазницы освободить от ненужных им смотровых приборов. Вам это понятно?

Артем молчал. Его сковал страх. Он понимал, что кореяне уловили сигнал, посылаемый подаренной ему когда-то шпионской ручкой. Прибор этот не только записывал изображение и звук, но и мог передавать сигнал о своем месте нахождения как обычный автомобильный навигатор. Успокаивало Артема только то, что глаза ему пока оставили, хотя угроза лишить зрения прозвучала в исполнении Глыбы очень доходчиво.

Глыба достал из кармана пиджака зажигалку Zippo. Фирменным звуком лязгнула открываемая крышка, палец Глыбы, несмотря на габариты, как-то изловчился крутануть маленькое кремниевое колесико. Язычок пламени лизнул обломки ручки, закапал на стол расплавленный пластик, источая смрадный запах.

– Вопросы есть по правилам поведения? – спросил Глыба, оставив останки китайского чудо-прибора корчиться в языках пламени прямо на столе.

– Нет! – онемевшими губами ответил Артем.

– Славно! – Глыба достал еще один бумажный платок и тщательно вытер руки от копоти. – У нас к вам, Артем Валерьевич, предложение. Вы производите впечатление разумного человека. Так вот, имеющиеся в нашем распоряжении технологии позволяют сделать вывод, что, отвечая на вопрос о кадильнице, вы не соврали. Вы просто что-то недоговариваете, как нам кажется. Но в любом случае артефакта у вас нет. Соответственно, будучи умным человеком, а по статусу вам положено быть еще и практичным, вы согласитесь сотрудничать с нами. Полагаю, идейных соображений у вас быть не может. Вам стало известно о вашем предназначении лишь недавно, не успели ощутить, так сказать… Так что на чьей стороне вам быть – за Красную армию или Белую гвардию, вам, по идее, все равно.

– А вы красные или белые? – осторожно спросил Артем.

– Я ж говорю, вам должно быть все равно, лишь бы остаться жить и желательно хорошо, ведь верно? Наше предложение заключается вот в чем: вы не просто отдаете нам кадильницу, как только она окажется у вас, но и сохраняете этот факт в тайне, то есть не подаете вида, что у вас ее больше нет. До особого распоряжения. За это вы будете удостоены награды. Старость ваша будет обеспечена, да и на следующие поколения хватит. Как вам такое гонорарное предложение? Из клиентов никто такого не предлагал, а?

– И вряд ли предложит, – поддержал мысль Анатолия Артем.

– Я полагаю, мы договорились. Вот вам моя визитка, – Глыба протянул Артему белый бумажный прямоугольник.

Артем взял, надеясь получить оттуда чуть больше информации, чем имя-отчество Глыбы. Однако белизну бумаги украшало лишь название сайта: www.zakonia.ru.

Артем вопросительно посмотрел на Анатолия.

– А вы что там надеялись увидеть? Адрес и телефон? На сайте это все есть. Там баннер будет с телефончиком адвоката. Просто рекламный баннер – «услуги адвоката». Позвоните, скажете, что вы Артем и вам нужен адвокат по вопросам вывоза культурных ценностей за рубеж. Вам скажут, куда прийти и с кем встретиться.

– Это что, телефон настоящей адвокатской конторы? Вашей? – спросил Артем.

– Нет, конечно. Хотя, если кому надо, там хорошего адвоката обязательно порекомендуют. Звоните просто так, если что. Только тогда не говорите, что вы Артем по поводу культурных ценностей.

– А если кто-то посторонний позвонит по поводу вывоза культурных ценностей, которому нужен адвокат? То-то удивится, когда вы кадило начнете требовать.

Глыба нахмурился.

– Мне просто любопытно, – Артем улыбнулся.

– Вряд ли кто-то станет искать адвоката для вывоза культурных ценностей. Тот, кто что-то ценное вывозит, скорее всего, уже имеет адвоката. Мы проверяли, таких поисковых запросов мало в интернете. И совсем уж мало шансов, что позвонит человек и сходу представится Артемом. «Я – Артем по поводу вывоза культурных ценностей» – это ж ключевая фраза.

Артем вздрогнул. Глыба уловил волнение, традиционно поправил очки.

– Что-то беспокоит, коллега? – спросил он.

– Вы никогда не думали, что такое ключевая фраза? – вопросом на вопрос ответил Артем.

– Я знаю, что такое ключевая фраза. В данном случае это пароль. Как в шпионском кино: «У вас продается славянский шкаф?»

– «Шкаф продан, но могу предложить никелированную кровать с тумбочкой», – продолжил цитировать известное черно-белое кино Артем. – Это отзыв. Понимаю. Отзывом на пароль в моем случае будет приглашение прийти.

– Да, приходите только. Предмет с собой брать не обязательно. Придете, получите инструкции. А сейчас я вынужден откланяться.

Рослый Анатолий из Глыбы превратился для сидящего Артема в Эверест, поднявшись.

– Так, а мне куда сейчас? Так и сидеть здесь? Мы же договорились… – Артем забеспокоился.

– Посидите пока, подумайте. Минут пятнадцать. Потом можете выходить. Двери будут открыты. Явку вы уже засветили своей дурацкой ручкой, поэтому мы ее вынуждены сменить. Расходы вычтем из вашего будущего гонорара, об этом не беспокойтесь. Раньше, чем через пятнадцать минут, выходить не рекомендую. В принципе, если хотите, можете дождаться полиции тут. Пусть они думают, что вас спасли. Вам все равно, а им приятно. Не стоит вам напоминать, что о происшедшем лучше помалкивать. Придумайте что-нибудь сами, вы же адвокат.

Глыба, не пожав Артему руку на прощанье, вышел и закрыл дверь.

«Как будто в мои библейские сказания кто-то поверит…» – подумал Артем, взял исписанный листок со стола, сложил его в несколько раз и вместе с визиткой Анатолия сунул в карман.

Глава 29

– Значит, говоришь, затусил просто? Интересно нам с Олегом узнать, где и с кем?

Голос Павла в трубке звучал недоверчиво и как-то особенно громко.

Артем скорчил гримасу из-за ударов звуковых волн в ухо, убрал смартфон от лица, включил громкую связь. Мобильник был из бывших артемовских, он менял их регулярно, с выходом новых моделей. Старые пребывали в запасе, но не в отставке, как раз для случаев вроде этого. Последняя модель Артему после свидания с Глыбой не вернулась – вероятно, ее тоже постигла трагическая судьба китайской ручки. Артем восстановил все данные пропавшего без вести смартфона на встроенных мозгах «ветерана запаса», получил с помощью шустрой Тины новую сим-карту со старым номером и теперь был доступен всему миру, олицетворением которого в настоящую минуту был Павел Кременецкий.

– Так и что скажешь, брат? Вот Олег рядом, он немного зол, – Павел настаивал на честном ответе.

– Ребята, честное поросячье, затусил, ну почему мне нельзя-то? Вам можно, а мне нельзя? – неподготовленно оправдывался Артем.

– Потому что ты не тусил. Я не вижу синяков под глазами, – заговорил Олег, вместе с Павлом также сидящий у громкоговорящего гаджета.

– Ой, майор Пронин, прекращай, а? – устало сказал Артем. – Синяки он видит под глазами на расстоянии. Нету у меня в офисе твоих камер, я проверял!

– Это ты давно проверял, – подал голос Павел. – Тут я такое в кабинете у Олега видел, закачаешься!

– Арти, давай серьезно, ты был отравлен, – это раз! Ты пропал больше, чем на сутки, – это два. Мои ребята были в твоей келье на Арбате, там полный разгром – это три! Мы вычислили сигнал твоей ручки, той, что я тебе презентовал, были в помещении, откуда шел сигнал, это ж какой-то штаб ЦРУ! И остатки ручки наши спецы обнаружили на столе допросной, в желеобразном состоянии. И после этого ты нам с другом включаешь тут дурня, затусил, мол?

– Ребята, ей-Богу, не пытайте меня. Я пытаюсь готовиться к суду, у меня, Паш, твоя подружка, кстати, на выданье, присяжных уже подобрали, мне им вступительную речь толкать, давайте потом обсудим, а? За чашкой какава?

– За чашкой какава, как ты говоришь, не получится. Ты знаешь, что мы за технику там нашли? Таких шпионских штучек в нашей стране не делают, не делали и в ближайшие годы точно не сделают. У них стол в допросной – это детектор лжи, прикинь? Вся поверхность стола – датчики. Стул – датчики. Ты сидишь на жопе, ерзаешь, а компьютер фиксирует. Программы там не сохранились, только железо пустое, но наши спецы уверены, что там было именно это! Это очень круто, поверь. И мы вынуждены были сообщить в контору, сам понимаешь. Вдруг там готовится какая диверсия против нашей страны советов?

– И что контора? – устало протянул Артем, представляя, как он будет извиваться ужом на вилах при опросе в ФСБ.

Нудные опера, особенно молодые, будут задавать 150 одинаковых вопросов, пока не проговоришься или не надоест вертеться. Этим никакие детекторы лжи не нужны, они измором берут.

– А то ты не знаешь, что они могут сказать? «У нас все по закону, рапорт есть, проверка назначена, пожалте для дачи объяснений». Вот и пожалте, господин адвокат! В этот раз не от-мажетесь, за адвокатскую тайну не спрячетесь! – Олег противно хихикнул.

– Ок, товарищ майор…

– Полковник!

– Есть, товарищ полковник! – уставным штампом ответил Артем.

– Завтра тебе наберу, уточню время. Будь на связи!

– Есть! Всем пока, товарищи! – Артем нажал кнопку «отбой вызова».

* * *

Артем сидел за рабочим столом и думал. Заняться поисками кадильницы или вернуться в реальность? Придвинул к себе папку с заголовком «Вульф переписка», сшитую Тиной из распечатанных на принтере бумажных слез Лизаветы и ледяных ответов ее мужа. Читать не хотелось. Артем не выспался. Вчера после разговора с Павлом он, недолго думая, пошел домой, где какое-то время провозился, наводя порядок после несанкционированного обыска. Нужно было готовиться к выступлению перед присяжными.

Отодвинул папку, набрав на клавиатуре нужные сочетания букв и символов, добрался в раздел «Продаю» электронной купи-продайки «Из рук в руки».

«Антикварный серебряный колокольчик из чайного набора 1907 года. В хорошем состоянии», – появились на экране буквы, сплетенные невидимой нитью электронов, посланных ударами пальцев по пластиковым клавишам.

«И номер оставить контактный… номер. Мой нельзя. Эти вычислят тут же, что объявление дал. Хотя они, наверное, сейчас считывают информацию с моего компа, как пить дать…»

Артем открыл контактную базу смартфона и перенес в печатаемое объявление мобильный номер Тины. Подумал немного, стер. Написал свой. Снова стер.

– Тина!!! – позвал Артем через селектор.

Тина вошла, холодно и даже сердито глядя на Артема.

– Чего изволите: кофе, чай адвокату? Линкольн к подъезду?

– Напомни мне мой номер для всяких редких нужд. Там какой-то иностранный. Нет, лучше вот тот один из кучи, что мы по нефтяному «уголку» покупали.

«Уголок» – это сленговое название уголовного дела, Артему поначалу не нравилось, но практика показала, что оно весьма емкое и, главное, для непосвященных непонятное. Строительное «завезти уголок» кроме созвучия ничего общего с возбуждением (заведением) уголовного дела не имело.

Адвокаты в Артемовой команде для ведения сложных уголков, понимая, что находятся под колпаком «майоров Прониных», сидящих на прослушке их телефонов, покупали десятки новых аппаратов с сим-картами на посторонних лиц и общались между собой только через них. Через пару недель все номера становились известными кому следует, железо и симки сдавались в архив, до следующего «уголка», заведенно-завезенного не раньше чем через полгода. Вот один из таких отдыхающих аппаратов Артем и попросил.

Через пять минут Тина принесла черную коробочку с клавишами. Артем поморщился. Он настолько привык к сенсорному экрану смартфона, что старые модели телефонов «исключительно поговорить» навевали на него тоску.

Принесенный телефон показывал, что готов к труду на 22 %, несмотря на то, что провалялся без дела пару месяцев. Сохранение заряда батарей было неоспоримым преимуществом этих допотопных клавишников.

Артем повернул аппарат, прочел номер на грязном пластыре, наклеенном на крышку.

Цифры с пластыря перекочевали в объявление об антикварном колокольчике, который Артем намерен был продать по настоянию Анатолия Кони.

Разместив объявление, Артем потянулся в кресле, раздумывая. Придвинул обратно папку «Вульф», открыл ее на розовой закладке.

«От кого: Лиза. Вчера, 22:17.

Бросить и сбежать – самое простое… Пробовать справиться, тем более когда знаешь итог – ну, в смысле буду сидеть, реветь и думать “какое счастье тебя просто обнять”, – самое сложное. Что делать, пока не знаю. Как с тобой справиться – тоже не знаю. Насиловать не хочу. Но знаю, что могу много всего… Время – самый сложный ресурс, самый невосполнимый…

Больше всего меня, конечно, бесит одна штука… Вот за что я тебе такая??? Покладистая, влюбленная и готовая разрушить свой мозг тобой? Вот девчонки говорят: встала, щелкнула пальцами – и кто хочешь! Хочешь – олигарх! Хочешь – известный футболист! Нет же, мне подавай Федю, которой променял меня на диван и телек. Я реально в одури от этого.

Ладно бы там в ногах валялся. Понятно. Любит до смерти, потерпит и все будет, как мне надо. НЕЕЕТ!

Вульф, который меня даже не спросил, почему я ушла.

Вульф, который вообще не спрашивает, как мои дела.

Не заботится обо мне. И ничего не делает, чтобы я была счастлива… Все – чтобы нет. Я больна. Ты был прав».

«От кого: Лиза. Вчера, 23:27.

Рисую себе картину своего замужества в будущем. Я такая красивая, с кавалером. Он выглядит довольным индюком, и я улыбаюсь в 32 зуба. Нет, в 28, зубов мудрости уже нет.

Вижу все в красках. Мальдивы. Пальмы, белое платье, может быть, фата. Или нет, шляпа. Я целых три недели счастлива. И тут эсэмэска от Вульфа со смайликом. “Как дела, малыш?” И все! Билет в один конец с единственной целью дать по морде. Считаем бюджет: кольца, платье, полет, 100 гостей, развод, чтоб просто дать тебе по морде. Все счастливы. Ты в особенности…

Сволочь! Ненавижу тебя! Это самое знатное признание, которое я могу тебе обеспечить. И не обольщайся!!! Это не значит, что Мальдивы и белое платье исключены. Не могу же я просто сидеть и киснуть, пока ты там ищешь свое “Я” на вонючем диване.

Как там говорят? Если долго смотреть на барышню, можно увидеть, как она выходит замуж… За тебя второй раз не пойду. Придется за кого-то».

«От кого: Лиза. Сегодня, 00:40.

Я вся на нервах. Сны дурацкие. Проснулась, чуть не плачу.

В тот день, когда на твоем телефоне во весь экран буду я, я поверю во все. А пока… Продолжаем… Нет ничего более унылого, чем внезапно ставшие святыми самые упоротые грешники. Зато нам – ангелам – не прощается ничего. Тогда какая разница? Ангел ты или дьявол? Сделал ты добро или совершил преступление? Тебе все равно не простят ни то ни другое».

От чтения Артема отвлек трескучий перезвон ветерана «нефтяного уголка». Телефон внезапно ожил, светлячком маленького экрана высветив незнакомый номер звонящего. На всех этих специальных секретных телефонах были зашиты в «контакты» только известные номера под псевдонимами: Сидор, Стрелка, Шкаф, Шляпа, БМ…

Мигающий на экране номер был просто цифрами. Да и некому было звонить на давно выключенный аппарат, кроме как по объявлению в «Из руки в руки».

– Я по объявлению, – подвердил мужской голос в трубке. – Я готов купить ваш антиквариат за 333 рубля.

Голос показался Артему ужасно знакомым. Но Артем не мог вспомнить, где мог его слышать.

Договорился о встрече в «Романовом дворе», бизнес-центре в одноименном переулке Москвы, в пяти минутах ходьбы от Кремля. От офиса на Арбате идти 20 минут или ехать 15. Артем выбрал идти. Нырнул в сейф, достал 500 долларов, как за него решил порученец Кони, чтоб наградить временного хранителя.

«Где ж я слышал его голос? Наверняка это должен был быть кто-то из близких, ведь не отдашь ценный артефакт первому встречному. Вероятно, кто-то из моих старых друзей. Из школы, из университета… Голос знакомый, но не настолько, чтоб узнать с первой попытки. Ладно… Сейчас уже», – Артем подошел к дверям «Романова».

Стекло дверей поехало в стороны, Артем вошел в залитый светом холл, поражающий своей бессмысленной пустотой. Артему никогда не нравился этот бизнес-центр, хотя бывал он тут часто из-за членства в фитнес-клубе, расположенном здесь же. Был в этом стеклянно-стальном аквариуме какой-то посыл, Артему казалось, что именно это наши потомки раскопают через многие тысячи лет, изучая историю цивилизации. То есть ничего. Стекло и металл время превратит в бесформенную массу, не оставив новому поколению человечества никакого знака «Здесь жили люди». Вероятно, так же не оставили следов ангелоподобные существа, жившие на Земле до эры динозавров, если они строили такие же «Романовы дворы». Тот, кто хотел что-то оставить, строил из подручных материалов пирамиды, неподвластные времени.

Артем спустился в колодец цокольного этажа, где приютился «кинотеатр Вашего круга», супердорогой «Романов Синема» с диванами для поцелуев. Кафе кинотеатра днем всегда пусто – встречаясь там, нельзя не заметить наблюдателей.

Артем занял столик подальше от лестницы, сел к ней лицом, чтобы видеть входящих. Кафе было пусто не только в отношении посетителей, но и официантов, за ненадобностью прячущихся где-то в служебных помещениях.

Артем взял картонный столбик барного меню, просмотрел выбор напитков. Чайная карта изобиловала выбором китайского долголетия.

Краем глаза Артем заметил движение на лестнице. По ней быстрым шагом спускался спортивный молодой человек, взгляд его был направлен под ноги, так что Артем не сразу его узнал. Миновав последнюю ступеньку, мужчина поднял глаза на Артема.

Это был торговец амурными письмами – Николай.

Артем опешил. Он мог предположить кого угодно в качестве курьера, но только не его.

Подойдя ближе, Николай широко улыбнулся и приветственно протянул руку. Артем замешкался с рукопожатием, но Николай не обиделся:

– Понимаю, понимаю, режим секретности. Антикварный колокольчик и все такое.

Николай присел в кресло напротив Артема, сразу по-хозяйски взяв меню для изучения.

– У вас с собой? – спросил Артем, до сих пор не веря, что серьезные люди могли доверить ценную поклажу этому проходимцу. И главное, почему именно ему?

Николай заговорщически посмотрел по сторонам и многозначительно похлопал по своей наплечной сумочке.

– А у вас с собой? – Николай пошуршал большим и указательным пальцем, перебирая невидимые банкноты. – Как договорились?

Настала очередь Артема похлопать себя по пиджаку в районе груди, намекая на присутствие там внутреннего кармана.

– Ну, давайте меняться, – Николай еще раз огляделся и достал из сумочки картонную коробку из-под китайского чая. Протянул ее Артему.

Артем не смог поднять руку и принять ценный груз: тело отказывалось слушаться.

Николай придал лицу понимающий вид и поставил «Лунцзин» на стол. Придвинул пальцами к Артему, видя, что тот не среагировал.

Артем, наконец, собрался, взял красную коробку с иероглифами в руки. Открыл податливую крышку, заглянул внутрь. Время выдохнуло чернотой из знакомой глубины серебряной чаши. Николай даже не догадался завернуть культовый предмет в бумагу, просто сунул в коробку из-под чая.

Артем посмотрел по сторонам, остановив взгляд на лестнице. Вот-вот ворвутся люди и просто заберут кадильницу. Глупо будет звать на помощь охранников «Романова». Но никто не появился. Артем попытался сунуть полученный от Николая предмет в карман пиджака и даже предпринял попытку для этого, но, осознав несоразмерность, просто оставил чайную коробку на столе.

Николай молча указал глазами на внутренний карман пиджака Артема, намекая на необходимость проверки его содержимого.

– Ах, да, Николай, извините, – Артем достал 500 долларов.

– Приятно иметь с вами дело! – сказал Николай, укладывая заработок в карман джинсов. – Я, кстати, знал, что мы поладим. Мы же деловые люди? Честно сказать, вы мне с первого раза совсем не понравились.

– Аналогично, – сухо и задумчиво ответил Артем.

– Ну, так часто бывает, – философски заметил Николай. – Большая дружба начинается с большой ссоры, так говорят?

– Бывает и так, – улыбнулся наконец Артем.

Николай повертел головой в поисках официанта, но, осознав тщетность идеи его лицезреть днем в вечернем кинотеатре, встал.

– Если что, обращайтесь, – он приложил руку к груди в знак преданности. – Я ж понимаю, вещица, небось, того… краденая. Но вы можете быть спокойны – мне все равно. Бизнес есть бизнес.

Николай картинно поклонился и направился к лестнице. Не дойдя до нее несколько шагов, он остановился, повернулся и снова подошел к столику Артема. Опершись руками о его поверхность и наклонившись к уху Артема, прошептал:

– Ваша подзащитная не только дура, какой вы ее хотите выставить перед присяжными, но и стерва. Если будет интересно, я вам подкину пару ее писем. К делу это не относится, но… Просто поверьте. Стерва. А мне вы лично нравитесь. Так что, если найдется три тыщи баксов…

– Я же ее защищаю, – не акцептовал Артем оферту Николая. – Мне незачем знать, насколько она стерва.

Николай пожал плечами, вновь отвесил поклон и твердым шагом пошел к лестнице, затем легко преодолел пролет, прыгая через две ступени.

Артем продолжал сидеть. Его взгляд был сосредоточен на красной чайной коробке.

«Вынесу прямо так? И пойду по улице? Сердечный приступ по дороге от укола зонтиком обеспечен…»

Подошел удивленный официант, лениво поинтересовался, будет ли Артем что-то заказывать. Ответив отрицательно, Артем встал и двинулся к лестнице. Поднялся на два пролета, оказался у входа в фитнес-клуб. Напротив этого храма здоровья и пафоса, обозначенного всемирно известными буквами WC (WorldClass), как раз и были расположены входные стеклянные двери всего бизнес-центра, через которые Артем разглядел на улице приличную толпу разномастных граждан: от менеджеров с узкими галстуками до посетителей спортклуба в тренировочной одежде. Обычно там немноголюдно в это время суток, все посетители используют другой вход или подземный паркинг. Решив не идти в народ, Артем зашел в фитнес-центр. Прямо у входа, напротив обычно вежливо скучающего охранника, которого почему-то сейчас не было на месте, были расположены деревянные ячейки, по какому-то недоразумению называемые сейфами. Довольно хлипкие дверцы в многоярусном стеллаже, ключ от которых выдавали на стойке ресепшена, чтобы члены клуба могли в безопасности хранить свои «ролексы». Артем сам обычно пользовался этой услугой, вот и в этот раз посетившая его мысль не отличалась оригинальностью. Он подошел к стойке, улыбнулся в ответ девушке, взял у нее ключ от шкафчика в раздевалке и ключ от «сейфа». Подошел к стеллажу, сунул коробку с кадильницей в явно не положенную ей по статусу простенькую ячейку, замкнул. Постояв с пару секунд, решил остаться в клубе, поплавать и все обдумать. Плавок с собой у Артема не было, но их легко можно было купить в расположенном тут же спортивном бутике. Только двинулся реализовывать свой нехитрый план, как внимание привлек разговор у стойки.

– Что там случилось? – спрашивала девушка.

– Вроде кому-то поплохело. Скорую вызвали, но, похоже, мужик уже того… с сердцем что-то, – отвечал бугай с надписью «Personal Trainer» на обтянутой красной футболкой спине.

Артем похолодел. Пересилив страх, вышел из клуба и пошел по направлению к толпе у входа, происхождение которой теперь было понятно. Подойдя ближе, Артем увидел лежащего на спине мужчину. Глаза открыты, рот искривлен гримасой, губы синюшного цвета.

Это был Николай, до этой минуты не производивший впечатления сердечника.

Глава 30

Артем разглядывал радужную оболочку собственного глаза на экране служебного компьютера полковника Петрушко. Снимок был сделан только что, после демонстрации фокуса с граненым стаканом.

– Поигрались и хватит, Артем Валерьевич! – Олег переключил программы на текстовый редактор. На экране Артемов глаз сменился стандартным бланком объяснений, какие берутся в ходе доследственной проверки перед возбуждением «уголка».

– Итак, ты встречался с Николаем Ивановым в фойе кинотеатра «Романов Синема»?

– Я не знал, что он Иванов, – ответил Артем. – Он представился как Николай. Хотя я не уверен, что он Николай.

– Николай, Николай… Так в паспорте. И Иванов он, как ни странно.

Олег зажег сигарету. Глубоко затянулся, выдохнул дым в потолок.

– Ты много куришь, Олег.

– Я знаю, мне жена говорила. И еще человек десять из ближнего круга. Курить люблю… Все это странно, Артем, что с тобой происходит в последнее время. Пропадаешь, травишься, встречаешься с людьми за считаные минуты до их смерти.

– А что, Николай умер насильственной смертью? Не сердечный приступ?

Олег вновь переключил программы компьютера. Запустил видеоплеер. Изображение камеры внутреннего наблюдения «Романова двора», цветное, качественное, напомнило о вчерашнем происшествии. Артем смотрел, не моргая. Вот Николай появляется в кадре, идет ко входной двери. Навстречу ему движется силуэт мужчины, лицо отвернуто от камеры, будто в сторону смотрит. Стоп-кадр был исполнен Олегом мастерски, аккурат когда мужчины встретились и превратились в сдвоенную фигуру.

– Видишь? – Олег ткнул пальцем в место соприкосновения силуэтов. – Он его задел. Смотри, ширина прохода – «Боинг» может взлетать. А этот чуть в сторону шагнул – и вот…

Олег увеличил изображение. На экране отчетливо была видна рука незнакомца, соприкасающаяся с бедром Николая.

– Он его чем-то уколол. Наши эксперты сейчас проверяют чем… Представь мое удивление, когда мне доложили о твоей личности на видео за пару минут до смерти. Не надо быть сильно умным, чтобы предположить связь двух событий.

– Он мог зайти в туалет после встречи со мной. Тоже будешь искать связь? – раздраженно ответил Артем.

– Он не заходил в туалет, Артем. Он попрощался с жизнью сразу после встречи с тобой. Так что не обижайся, но на вопросы тебе ответить придется, – жестко сказал Олег. Немного смягчив тон, добавил: – Арти, ну ты же знаешь сам. Мне рапорт писать по результатам проверки. Я что напишу, Артем Каховский от объяснений отказался? И что решит следователь, как думаешь?

Олег со злостью придушил окурок в пепельнице. Тот испустил последний дымный вздох. Артем, сморщившись, развеял его взмахом руки.

– Скверная привычка, Олег. Бросай ее.

– Брошу. Со временем. Когда врачи запретят, – Олег зажег новую палочку смерти.

Артем вздохнул.

– Ладно. Я тебе расскажу. Только не здесь. В кабинете не буду. Объяснения можешь брать не на рабочем месте, для вас нет же ограничений?

Олег согласно кивнул.

– Где скажешь! Мне только нужно тогда бланки взять и писать от руки придется.

– Лучше в приемном покое психушки. Я тебе расскажу все, а ты меня сразу к врачам определишь. Не думаю, что тебе понадобятся бланки.

Олег удивленно посмотрел на друга.

– Неужели ты меня можешь чем-то удивить? Да тут у нас такие клоуны встречаются, не поверишь. И ведь все приходится фиксировать. Вот один рассказал, как он передавал взятку прокурору. Голыми забрались на две рядом стоящие березы в лесу, и, раскачиваясь на них, он передал кейс с деньгами, когда верхушки встретились. Представляешь?

– Я этот анекдот слышал, – улыбнулся Артем.

– Это не анекдот! – обиделся Олег. – Был бы анекдот, я бы смеялся. Хотя поначалу так и было. А потом стало не смешно, когда мы на тех березах обнаружили ДНК одного и второго. А не поверили бы, не проверили. Так что я ничему не удивляюсь.

Олег нажал на кнопку «Печать». Принтер будто поперхнулся табачным дымом от сотен сигарет, выкуренных Олегом в его присутствии, и звучно вытошнил несколькими бланками объяснений.

– Пошли! – Олег встал и вынул из лотка бумажки. – Только сначала зайдем на второй этаж. Там «конторские» прислали своих, объяснения берут по поводу той штаб-квартиры, где твоя ручка погибла. Пара вопросов – «был – не был» – и все.

– Твоих опрашивают? – поднял глаза на друга Артем.

– Ну а чьих? Мы ж туда за тобой пришли. А там такое… Если ты там был, то лучше скажи.

– Я работать буду вообще или только объяснения давать? – Артем раздражался все больше.

– А ты не попадай в ситуации, требующие объяснений! Работай, как большинство твоих коллег, – скромный офис, прием граждан по графику, районный суд, пиво, домой, в выходные дача и стремянка на грушевое дерево в саду. Чего ты лезешь в дела, где трупы растут вместо груш? А? Пошли давай!

Артем нехотя повиновался. Мужчины пошли по коридорам полицейского управления. Пара приветов по дороге и четыре «Здравия желаю!». Артем всегда считал приветствия в этих стенах, когда шел с Олегом. По количеству «Здравия желаю!» Артем определял динамику его карьеры, о чем обычно рассказывал во время дружеских застолий.

На пятом «Здравия желаю!» они остановились у двери с цифрой 24. Олег по-хозяйски открыл дверь, не постучав. Ему нравилось показывать «конторским», кто тут хозяин.

В тесном кабинете за заваленным бумагами столом сидел молодой человек в костюме цвета подкладки для костюма. Грязный свет из немытого окна сквозь пыльные жалюзи презрительно отливал на костюме младшего офицера ФСБ.

– Приветствую вас, товарищ старший лейтенант! – с достоинством старшего по званию сказал Олег.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – молодой человек даже встал.

– Вот привел к вам искомого адвоката, чью ручку мы обнаружили в… случайно, в общем, обнаружили. Он готов ответить на все вопросы.

– Очень хорошо! – глаза сотрудника конторы блеснули цветом костюма. – Присаживайтесь! Разговор будет долгим!

Артем закатил глаза, Олег пожал плечами.

– Чего долго говорить? – Артем вслед за Олегом изобразил красноречивый плечевой жест. – Ручку я потерял давно. Где – не помню. Уж не знаю, где вы ее нашли…

– Мы ее нашли, раз вы уже все знаете, – офицер с укором посмотрел на полковника Петрушко, – в заброшенном доме в Ржевском переулке. Снаружи халупа, бомжатник, внутри – космический корабль. Не бывали там? Пока без протокола.

– Сереж, ну товарищ тебе же сказал, ручку потерял, где – не помнит. Чего ты хочешь еще услышать от адвоката?

Этот басистый голос, раздавшийся из другого угла кабинета, скрытого от Артема стоящим у стены здоровенным сейфом, чуть было не привел его к инсульту. Артем узнал бы этот голос из тысячи других, даже не глядя на собеседника.

Скрипнул облегченно стул, освободившийся от тяжкого груза, и из-за сейфа во весь рост вытянулась фигура Глыбы-Анатолия.

Глыба был в том же «Бриони», только теперь его имидж портил странного бледно-розового цвета галстук.

– Анатолий Александрович! – представился он. – Мне кажется, или я вас где-то видел, Артем Валерьевич?

Язык Артема присох к небу: он никак не ожидал этого свидания с Глыбой при таких обстоятельствах.

Олег протянул руку Глыбе для рукопожатия.

– Привет, Анатолий! Давно не захаживал к нам.

– Не было оказии, – Глыба ответил на приветствие, пожав руку и похлопав Олега по плечу.

– Артем – мой одноклассник, дружим уже неприлично много лет, так что я за него могу поручиться! – отрекомендовал Артема Олег.

– Это очень хорошо! – довольно улыбнулся Глыба. – Тогда все гораздо проще, да, Сережа?

Глыба обращался к обладателю костюма с отливом по-отечески. Артем сделал вывод, что Анатолий явно старший офицер. Подполковник или полковник. Скорее подполковник: эти еще бегают по земле, шустрят.

– Так точно! – подтвердил старлей Сережа.

– Я полагаю, мы сейчас быстро оформим объяснение и вас отпустим. Ручку потерял, на Ржевском не был. Чего тут выяснять? Другу Олега Ивановича не доверять мы права не имеем!

Олег довольно улыбнулся. Старлей Сережа повторил: «Так точно!» Артем опять промолчал, пока еще не придя в себя после столь неожиданной встречи.

Глыба вышел из кабинета, взяв под локоток Олега и оставив Артема объясняться со своим младшим коллегой.

Артем примостился на шаткий стул, старлей начал стучать по клавишам, вбивая исходные данные: фамилия, имя, отчество, год рождения… Артем отвечал, одновременно стараясь понять, что значит все с ним происходящее. Явно не последний сотрудник ФСБ – из кореян? Они ищут по миру символ власти? Он один такой в органах? Или вся контора?

– А Анатолий Александрович, он кто? – стараясь не показывать интереса, спросил Артем. – В смысле у вас там, он кто?

– Он из УСБ нашего, – ответил Сережа. – Подполковник, начальник отдела.

– Какого? – еще непринужденнее спросил Артем.

Старлей насупился и пропустил вопрос мимо ушей.

«Глыба круче, чем можно было представить. Управление собственной безопасности ФСБ – это гораздо серьезнее любого другого. А я, дурак, думал еще Олегу все рассказать. Хорошо, Бог отвел. Лежал бы Олег с сердечным приступом, как Николай…»

Глава 31

Артем не стал ни о чем говорить с Олегом. Во-первых, все равно не поверит. Во-вторых, если поверит, то жизнь Олега – свеча на ветру, любым чихом задуют. В-третьих, даже если Артем с ним просто поговорит об этом, затушенная свеча на ветру обеспечена в любом случае, поверит он или нет. И в-четвертых… – хватит одного «во-первых».

Так рассуждал Артем после дачи объяснений костюму с отливом.

«Вообще, что это? Зачем оно мне, все это счастье? Бред, сюр какой-то», – Артем устал искать объяснения этому фантастическому сну, похожему на дешевый сериал с дорогими спецэффектами.

«В конце концов, я тут кто? Герой-одиночка? Брюс Уиллис босой и на стекле? Мне что надо-то? Мое воображение сказало мне – ты избранный, должен хранить вещь, чтобы… Чтобы что? Поддерживать чью-то власть? Да кто вообще им сказал, что Ему это нужно? Придумали себе кадильницы и бегают по миру за ними. Я-то здесь при чем? Хожу в суд, зарабатываю гонорар честным трудом, ну… или не всегда честным, но кто тут святой? Мне-то зачем быть хранителем?

Пришли люди, сказали – вещь краденая, верни, дадим денег или отстрелим башку. Мне ради чего без башки-то? Да пропади они пропадом: Кони, Андреевский, Глыба этот в «Бриони» и его сотрудник в «Большевичке». Пусть забирают свою кадильницу, даже денег не попрошу. Хотя нет, попрошу, а то подумают, что идиот, а с идиотами разговор короткий».

Артем вспомнил взгляд Николая, отразившийся в стекле раскрытых дверей, через которые он так и не успел выйти.

«Кто-то от Кони хранил кадильницу… Или получил от хранителя. Чтобы передать мне. Сам встречаться со мной не стал. Почему? Просто умный и осторожный. Опасно. Подослал курьера. Почему Николая?» – Артему не давали покоя эти вопросы. Ответы, приходящие в голову, были или слишком сложными, или просто фантастическими.

«Все гораздо проще. Николай – просто идиот, прости Господи. Поэтому за 500 долларов ему можно доверить вещь, ценность которой он себе представить не сможет, даже если его посвятить. Найти такого Николая можно на каждом углу, но выбрали именно его. Почему? Потому что он уже в этой истории, а соответственно, это самый простой ответ. Вокруг меня, если разобраться, в последнее время крутился только один идиот, и это как раз Николай. А хранители – люди не менее наблюдательные, чем Глыба…»

Увлеченный анализом происходящего, Артем не расслышал вопроса своего водителя Евгения, который тот повторял уже второй раз.

– Так вы собираетесь к гейшам, шеф?

– Что? – Артем, наконец, вынырнул из водоворота мыслей.

– Помните, как из больницы вышли, я вам рекомендовал «расслабиться по-взрослому»? Вы же просили напомнить в пятницу после обеда? – глаза Евгения в зеркале заднего вида сигнализировали сидящему сзади Артему о полном непонимании.

– Сегодня пятница? – Артем, не так давно пронесшийся сквозь века, слабовато ориентировался в семи днях недели.

– Пятница-развратница! – Евгений хихикнул.

– Я забыл… Тут всякого навалилось. Я даже не помню, о каких именно гейшах ты говоришь. Мало ли их, – попытался Артем аккуратно уйти от темы.

– Ну, нам под «дворник» сунули рекламу массажного салона «Гейши». Тут недалеко вроде, на Кутузнике, у Триумфальной арки. Вы мне сказали рекламу сохранить. Я сохранил. Сказали напомнить в пятницу – я напомнил.

– Дай сюда рекламу! – Артем протянул руку.

Евгений, как он это делал обычно, не останавливая машину, полез в бардачок. В эти секунды Артем всегда отчаянно следил за дорогой, но замечаний водителю об осторожности почему-то не делал. Евгений отковырял листок со дна бардачка, передал шефу.

Артем прочел: «Салон “Гейши”. Тел…

Рука сама потянулась к набору номера. Ввел цифры мобильного, дождался гудка, сбросил.

«Что я делаю? На кой мне эти гейши?» – подумал Артем.

Но из салона перезвонили.

– Вы нам звонили? – поинтересовался мягкий женский голос.

– Я… Да, я набирал, – не зная, что сказать, пробормотал Артем.

– Вас ждать сегодня?

– Ну…

– Ой, подождите, тут с вами хотят поговорить…

Мягкий голос сменился на чей-то взволнованный.

– Артем Валерьевич, извините, это Света, я подруга Коли, Николая… Я узнала ваш номер телефона. Николай с вами вроде встречался, а домой не пришел и не звонил. Это странно. Вы не знаете, где он? Вы его видели?

Артем уже перестал удивляться таким совпадениям. Хотел было соврать, что Николая не видел, но подумал, что девушку наверняка скоро вызовут «куда следует», где она про Артема расскажет. А вот что конкретно расскажет, хорошо бы знать до допроса. Кроме того, Артем вдруг вспомнил, что Николай предложил какие-то письма про «стерву-Лизу», заломив за них космическую цену. В нынешней ситуации корреспонденцию можно было попробовать получить бесплатно.

– Светлана, мне бы с вами поговорить. Нет, где Николай, я точно не знаю… Давайте увидимся? Приехать к вам? Э… Давайте я вам перезвоню, сейчас тут разберусь только с одним вопросом. Спасибо. До связи.

Артем убрал телефон, задумался. Сейчас поехать к Светлане? Или решить вопрос с кадильницей, что томится в застенках фитнес-клуба? Возьму кадильницу – и что? Звонить Глыбе? «Славянский шкаф»? А потом зажмуриться, как Николай? В пятницу? Как-то неромантично…

Пока Артем думал, машина свернула у американского посольства на Новый Арбат в сторону Кутузовского. Разворот на Поварскую Евгений проигнорировал.

– Шеф, я везу к гейшам. Если не надо, скажите, я у «Украины» крутанусь назад, – зеркало глазами Евгения говорило: «Шеф, пятница!»

– Ладно, – Артем решился и набрал повтор принятого вызова.

Кутузовский, как обычно, был сказочно красив переливами огней впереди ползущих машин. Стратегическая взлетная полоса времен царствования Сталина, слегка замаскированная легко снимаемыми проводами троллейбусов, в ХХI веке превратилась в памятник настоящему мужчине. Стоять всегда и при любых обстоятельствах, в любую погоду и любое время, стоять, как пробка или как в пробке. Артем дюжину раз поблагодарил Бога, подсказавшего ему купить хоть келью, но на Арбате. Москва… Время дороги из офиса домой для живущего в центре – цепочка шагов по тротуарной плитке имени мэра Собянина. В сторону престижной Рублевки по Кутузнику: час в пробке, ощупывая удобное кресло дорогого авто развивающимся простатитом. Туда-обратно и недельные 10 часов такого массажа превращаются за год в 480 часов, вычеркнутых из жизни, что в переводе на нормальный язык – два рабочих месяца. Не удивительно, что по дороге на Рублевку какая-то часть среднестатистических ее обитателей заезжала по пятницам к гейшам. Речь не шла об измене женам, это была исключительно борьба с пробками, простатитом и напрасной тратой рабочего времени…

Салон «Гейши» был незаметно расположен в подъезде дома на углу с Третьим транспортным кольцом, аккурат напротив небезызвестного бывшего жилого дома сотрудников НКВД.

Артем, стоя у подъезда, позвонил по телефону. Через пару минут за ним спустился «евнух» и проводил до 3-го этажа. Деревянная с виду дверь отворилась без скрипа, намекая на стальные современные внутренности. На входе встречала дама, довольно грузноватого телосложения для облегающего бывший изящный стан синего кимоно. Веер в руке женщины сигнализировал об отличии от официантки японского ресторана. Дополняли название салона аквариумные рыбы за спиной у главной «гейши» и струнно-странная восточная музыка.

– Вас к Светлане проводить сразу или желаете ознакомиться с прейскурантом наших услуг? – поинтересовалась япона-мамка.

– Да я по делу, – сухо ответил Артем.

– Все тут по делу, без дела к нам не заезжают, – скромно сказала дама и поклонилась. – Пройдемте сюда.

Артем прошел по коридору, посчитав количество дверей по дороге. Всего пять – как минимум здесь одновременно трудились столько же «гейш», которые на самом деле по-японски назывались бы Ёсивара, но не гейши. На ручках трех из пяти дверей спящими летучими мышами свисали веера, вероятно, означавшие занятость помещений клиентами.

– Сюда, – сообщила провожатая, входя в стенной шкаф.

Артем последовал за ней и оказался в подсобке, уступающей предыдущему помещению не размером, но изысканностью убранства. Ощущение, будто попал на склад после осмотра витрин супермаркета: кухня, в глубине которой пили чай три полуголые японки с фигурами украинских жниц; полуоткрытая комната отдыха, совмещенная с косметическим салоном для работниц, пахнущая потом и свежим маникюром. В ауре именно этого аромата к Артему вышла Светлана.

– Артем Валерьевич, спасибо, что приехали, – Светка огляделась по сторонам. – А давайте пройдемте в клиентскую? Там нам точно никто не помешает.

Артем, пройдя со Светланой через шкаф, снова оказался в японском «супермаркете». У одной из дверей стояла на часах главная «гейша». Надела улыбку для Артема, сняла при взгляде на Светку. Из-за охраняемых дверей слышался плеск воды и фырканье отстрелявшегося только что самурая.

Светка открыла дверь, ручка которой не была занята повесившимся веером, пропустила Артема внутрь. Приглушенный свет от двух бра над большой кроватью, задернутые наглухо бордовые шторы. Картины в золоченых рамах с морскими пейзажами, на комоде – стереосистема.

Светка нажала «рlay», звуки специально подобранной музыки бесполезно заструились в сторону возбуждающих либидо нервных окончаний. Артем здесь был не для этого.

Светка жестом пригласила его присесть на кровать, другого места для посадки в комнате просто не было. Артем присел, Светка, аккуратно прикрыв колени своим кимоно, села напротив.

– Я очень волнуюсь, Артем Валерьевич. Такого никогда не было. Коля всегда сообщал, если задерживается или уезжает куда. Вы что-то знаете?

– А вы? – спросил Артем. – Что Николай говорил обо мне?

– Почему вы спрашиваете?

– Я потом объясню. Светлана, пожалуйста, ответьте. Боюсь, все очень серьезно.

– Коля сказал, что… В общем, я не знаю, что вам рассказать. Вы же с ним вроде как партнеры стали?

– Мы не стали партнерами, Светлана, – сухо сказал Артем. – Расскажите все, что знаете, что касается меня.

– Ну, – Светка замялась. – Я не думаю, что Николай будет очень рад, если я с вами тут разоткровенничаюсь.

Она на секунду умолкла, как бы задумавшись, потом твердо произнесла:

– Давайте дождемся Николая, и пусть он вам сам все расскажет, если еще не рассказал.

– Мы не дождемся Николая, – Артем решил больше не скрывать от Светланы правду. – И если вы мне не расскажете все, что знаете, то и вас могут не дождаться ваши друзья. Которые еще живы.

Лицо Светки побелело. Красноватый свет, отраженный от бордовых обоев и штор, не смог раскрасить мертвенную бледность, вдруг на нее нахлынувшую.

– Вы хотите сказать… – голос Светки дрогнул.

– Да, вчера… Извините, Светлана, я не знаю, почему он вдруг так внезапно попрощался с жизнью, но он не был похож на больного сердцем.

– Он не жаловался на сердце… Как… Как это случилось?

– Просто мы встретились, поговорили, он встал и ушел. Через пять минут его не стало. Просто упал на выходе и умер. Может, сам, может, помогли.

Светлана заплакала. Она упала на кровать, плечи ее тряслись. Артем сидел молча, не зная, что он в этой ситуации может предпринять.

Через пять минут, когда всхлипы стали реже, Артем решил продолжить беседу:

– Светлана, если вы не успокоитесь, опасность может грозить и вам. Я не знаю, что произошло, поэтому и хочу выяснить.

Светка приподнялась с кровати. В этот раз ее лицо мало отличалось от общего тона всей комнаты.

– Вы думаете, это как-то связано с тем, что он вам передал?

– А что он мне передал?

– Ну, какую-то вещь. Я не знаю, какая-то серебряная чашка или что-то типа того. Он сказал, что вечером принесет денежек. За хранение этой вещицы. Я ее так и не увидела. Еще он хотел вам кое-что рассказать по поводу вашей подзащитной, Лизы, которая мужа убить хотела… И продать пару писем.

– Вы их читали?

– Некоторые.

Артем встал. Светка продолжала сидеть, глядя на него снизу вверх. Артем прошел от одной стены к другой, присмотрелся к морским пейзажам.

«Светлана знает про кадильницу, но еще жива. Почему? Если смерть Николая связана с этой историей, Светки не должно быть уже, может, даже раньше Николая. Работа у нее с людьми, проболтаться может. А ее не тронули. Почему?»

– Светлана, а вы сами Николая когда видели последний раз?

– Утром того дня. Он взял с собой коробку китайского чая и ушел.

– А потом? Вы на работу пошли? Или как это у вас называется?

– На работу. Но я вчера на выезде была целый день и… ночь. Нас за город возили, там вечеринка была, мальчишник… В общем, дома я с тех пор не была.

«Поэтому и жива еще до сих пор», – сообразил Артем.

– Светлана, из вашего офиса – два выхода?

– Три. Один парадный, для клиентов. Другой – для нас. Третий аварийный, если накроют точку. Тут же три квартиры соединены, одна из них в другом подъезде. Там как раз аварийный выход.

– Одевайтесь срочно. Рекомендую нам отсюда уйти как можно скорее, – Артем придал своему голосу командный тон.

Светлану долго уговаривать не пришлось. Специфика бизнеса за много лет воспитала в ней привычку одеваться и уходить быстро. Артем не успел закончить фразу, как уже оказался за дверью, влекомый Светланой, которая буквально тащила его за руку. Они миновали ванную, где на часах стояла другая гейша, улыбнувшаяся Артему. Снова нырок в шкаф, как в «Хрониках Нарнии», выход в служебную зону. Артем удивился перевоплощению Светки и скорости этого. Казалось, Светлана нигде не останавливается, проходя по салону, но на ней вместо кимоно уже оказался легкий плащ, волосы из японской прически перестроились в копну, которую Светка на ходу перехватила резинкой, японские тапочки «Гэта» волшебным образом сменились на темные туфли на каблуке. Миновав дверь второго по счету шкафа, беглецы оказались в той самой квартире с аварийным выходом.

В комнате у двери сидели два «евнуха»-охранника из тех, кто встречает и провожает гостей, пили чай. Оба удивились; один, потолще, обратился к Светке:

– Свечка, че за дела? Куда? Выходы попутала?

– Динар, потом. Потом объясню. Открой.

– А ты мне что? – «евнух» игриво сверкнул золотым зубом.

– Договоримся. Открывай! – решительно сказала Светка и потрепала Динара за щеку.

Толстяк повиновался, слащаво улыбаясь. Встал, отпер ключом «аварийку». Распахнул дверь.

Артем и Светлана вышли из подъезда по очереди. Договорились встретиться в «Кофе Хауз» на углу. Отмеряя шаги в сторону места встречи, Артем представлял, что вот-вот наткнется на нее, лежащую на спине с застывшим небом в глазах. Под ногами плыли окурки, плевки, давленная жвачка, Артем боялся смотреть дальше, чем под ноги. Вот лесенка ко входу в кафе. Мятый металлический уголок на краях ступеней. Артем открыл дверь. Светлана сидела справа за столиком у окна, вида не подала. Артем прошел к стойке, попросил кофе на вынос. Под шуршание готовящегося капучино набрал Евгения, попросил развернуться вокруг дома и подъехать к «Кофе Хаузу». Взял бумажный стакан, выстрелил взглядом в Светлану. Та поднялась, пошла к выходу. Артем ускорил шаг, чтобы выйти вместе. Подошли к машине, Артем дернул ручку задней дверцы, Светка юркнула внутрь, Артем обежал авто вокруг, пристроился с ней рядом. Тронулись. Живы.

Точнее, она жива. Зачем он ее спас, Артем так и не понял. Иногда бывает, поступаешь потому, что так надо. А почему надо – понимаешь потом.

– Куда? – спросил Евгений, с удивлением глядя в зеркало на гейшу.

– В кино, – Артем сказал первое, что пришло в голову.

– «Времена года»? – машина тронулась с места.

– Нет, «Романов Синема». Там диваны и места для поцелуев, – зачем-то сказал Артем.

Зеркало заднего вида треснуло под ошарашенным взглядом водителя. Автомобиль свернул на разворот у Триумфальной арки.

Глава 32

Ехали молча. Говорили только глаза Евгения, разглядывающего Светку через зеркало.

«Возьму кадильницу потом. Сначала поговорю со Светланой. Они не будут валить ее в “Романове”, хоть заселяй теперь ее там. Одна смерть на входе от сердечного приступа – бывает. Но смерть сожительницы покойника там же через день – пахнет дурно. Будут искать. Здесь она в безопасности». Так рассуждал Артем, пытаясь найти логическое объяснение своему решению ехать в «Романов».

Спустились в подземный гараж под традиционную музыку Чайковского из «Щелкунчика». Другой музыки тут не было. Как-то Артем поинтересовался, почему именно «Щелкунчик», послав разузнать своего водителя к охране «Романова». Тот принес ответ – «Выдали такой диск. Дайте свой – будем его ставить». Оказалось, никто до Артема этим вопросом не озадачивался, а охранникам вообще все равно, что там играет: они всегда на своей волне.

Спустились в фойе кинотеатра. Официант подплыл белой лодочкой сразу, не заставил ждать. Заказали «китайского здоровья». – Рассказывайте, Света, – сухо приказал Артем.

– Ну, Коля сказал, у него поручение от вашего старого друга – хранить что-то и отдать вам, как выйдете из больницы. Вроде этот друг был проездом, сам не мог вас навестить, времени не было.

– Как он вышел на Николая?

– Я не знаю. Он сказал Коле, что это доказательство по одному важному делу, но Коля был уверен, что это антикварная вещь, скорее всего, краденая. Ваш друг дал Николаю 500 долларов и сказал, что вы дадите еще столько же.

– Он вам рассказал про способ связи между нами?

– Нет, только сказал, что вы все насмотрелись шпионских фильмов…

– Дальше?

– Дальше вы знаете – он пошел с вами на встречу и… Как он умер, где? – Светлана начала наполнять глаза слезами.

– Здесь. Мы встречались прямо тут. Он поднялся наверх и у входа умер. Я уверен, что его отравили.

– Может, это как-то связано с вашим отравлением?

Артем уставился на Светлану. Та смутилась.

– Откуда вы знаете про мое отравление? Что вам известно?

Светлана отвела глаза в сторону.

– Светлана, все очень серьезно, вы еще не поняли? Вы еще живы только потому, возможно, что работали на выезде. Говорите! – Артем повысил голос почти до крика. Сидящая недалеко парочка вип-зрителей «Романова» повернула головы в его сторону.

Артем встал, подошел к билетной кассе.

– Какой ближайший сеанс? – спросил он девушку-кассира.

– На какой фильм? – спросила та.

– Все равно. Ближайший.

– Ближайший через пятнадцать минут, «Люди Икс». Диван десять тысяч рублей плюс цена билета.

– Давайте диван и два билета, – Артему было не до экономии.

– Два билета плюс диван, «Люди Икс», зал 1, начало сеанса…

– Девушка, все правильно, давайте билеты побыстрее, – прервал Артем.

Девушка за кассой вежливо повторила незаконченную фразу, как будто раздраженность и нетерпеливость Артема ее нисколько не волновали.

Взял билеты, жестом пригласил Светлану подняться и пройти с ним к первому залу. На входе билетер в красном жилете долго пытался оторвать язычок контроля.

Уселись на диван в полутемном зале. Впереди из-за высокой спинки аналогичного дивана блестела чья-то лысина, поглаживаемая женскими руками с ярким маникюром. Места для поцелуев предусмотрены по всему залу, вип-кинотеатр «Вашего круга» предполагал пятничный петтинг для топ-менеджеров с секретаршами.

– Я ничего не понимаю, – дрожащим голосом произнесла Светлана, прилегшая рядом с Артемом. Диваны «Вашего круга» не предусматривали сидячего положения.

– Светлана, я Вам смогу объяснить толком только тогда, когда сам во всем разберусь. Это просто взрыв мозга, что происходит. Вам всего лучше не знать. Я знаю одно: Николая не стало после встречи со мной. Связано это… с коробкой из-под чая, с той чашкой, я точно не знаю. Может, еще с чем-то. Бизнес он вел, похоже, крайне неосторожно.

Светлана грустно кивнула.

– Он был отчаянный…

– Отчаянный – мягко сказано. Что он говорил о моем отравлении? Это он с моих слов?

– Нет, он знал, что вас отравили, еще до встречи с вашим другом. Я не знаю подробностей. Он просто вам звонил, вы не отвечали, и он как-то сказал, мол, что-то рано он концы-то отдает… Или как-то так. Я еще спросила, о чем это он, он отшутился, мол, не стоит пить из чужих рук… Токсины, сказал, они не только выводятся чаем, но и вводятся им неплохо.

Артем вдруг вспомнил. Привкус немытой чашки во рту. «Зеленый чай, токсины выводит», – слова Николая…

«Боже мой, так это был не колдун, кто отправил меня в кому? Это – подонок Николай, торговец письмами и “евнух”! Подсыпал в чай какой-то дряни! Зачем? И зачем потом звонил? И почему не отравил позже?» – мысли Артема сменяли друг дружку, как кадры рекламного трейлера, появившегося только что на экране.

«Светлана, скорее всего, не знает. Не врет. Зачем ей врать? Хотя… Два сапога – пара. Может, она с ним заодно. Или одна из этих? Лежит тут, овцой прикинулась… А смысл? Смысл в кадильнице. Под контролем меня держат. Видать, не отсекли, куда дел… Отравить… Если кореяне, зачем меня травить до того, как ко мне это кадило попадет? Да я и не знал о нем ничего. Меня отравили, потом узнал. Значит, травили не кореяне. Травил Николай. Зачем? Он со мной встречался по поводу Лизы. Пытался продать мне ее письма. Пароль от ящика дала ему она. Так… Она просит передать мне ее письма. Он просьбу выполняет. И меня травит. Зачем? Кадильница тут вообще ни при чем… А грохнули его почему тогда? Потому что она у него оказалась. Эти события не связаны, вот что… Кто-то меня отравил, а кто-то грохнул его из-за артефакта, чтоб не болтал. А мне что делать теперь?»

– Артем Валерьевич! Вы мне что-то хотели сказать? Не молчите! – прервала внутримозговой штурм Артема Светка.

– Я? – Артем заметил ее, будто раньше этой дамы рядом с ним на диване не существовало.

«Диван. На диване. На диване лежал вечно пьяный Федор Вульф. Я защищаю Лизу. Меня могли отравить по ее делу? Кто? Зачем?»

– Артем! – Светка тронула его за плечо.

– Да… Я просто думаю. Я не могу понять, – Артем тряхнул головой, стараясь вернуться к реальности. – Светлана, как письма Вульф, этой Лизы, попали к Николаю?

– Наша подружка прислала весточку. Та, что в СИЗО сидит. Николай и придумал план, как с вас денег влегкую срубить. Пароль поменял.

– Светлана, весточку ваша подружка из СИЗО как прислала? Запиской? Или через кого-то на словах?

– Нет, по сети. Там у них в камере все есть. И интернет. Там за деньги все, что хочешь… Девчонки в «Одноклассниках» сидят вечерами. Через соцсеть вроде она ему маякнула.

– Странно… Лиза могла и мне, как вы говорите, «маякнуть». Я тоже есть в «Одноклассниках». Зачем такие сложности: подружка, Николай…

Девушка пожала плечами.

– Светлана, вы знаете его логин и пароль в «Одноклассниках»?

– Откуда? Там у него, небось, всякого… Нет, ну, я знаю его страницу, но ключа к ней у меня нет. Но это ж всего лишь соцсеть. Прыщавый подросток взломает. Если надо.

– Какой адрес страницы? – лицо Артема осветил включившийся экран смартфона.

Светлана продиктовала. Артем ввел поиск, оранжевый интерфейс «Одноклассников» отыскал улыбающегося Николая, не зная, что тот навсегда сменил адрес. Новые юзеры просили о дружбе с покойником, кто-то слал ему подарки, кто-то писал в личку. Вот именно личные сообщения Артема сейчас и интересовали. Он сделал скриншот экрана, отправил снимок Олегу. Вслед послал сообщение:

«Брат, поручи своим подружиться с этим персонажем. Ты знаешь, кто это!»

– Что мне делать, Артем Валер… – всхлипнула Светка.

– Смотрите кино. Я сейчас приду, – Артем встал.

– Не уходите! – взмолилась Светлана.

– Света, вы тут в безопасности. Позовите официанта, закажите попкорн и выпить. Я скоро!

– Не уходите! – Светлана попыталась схватить его за рукав.

– Я скоро!

Артем вышел из кинозала, поднялся по лестнице. В голове созрел план. Берет кадильницу из «сейфа» фитнес-клуба, звонит по оставленному Глыбой телефону, договаривается о встрече на понедельник. За выходные с ним ничего не сделают, если будут уверены, что в понедельник он сам все принесет. У него будет два дня, не считая сегодняшнего вечера.

Вошел в клуб. Кивнул охраннику на входе, сразу повернулся к ячейкам. Достал ключ из кармана, открыл дверцу. Выкрашенные в белое внутренности «сейфа» вчера были украшены красным языком коробки из-под чая. Сегодня «сейф» зевнул в лицо Артему безъязычной пастью.

«Пусто… – без особого удивления подумал Артем. – А ты как думал? Ребята тысячи лет за кадилом носятся, а тут ты такой умный, спрятал, называется, думал, не найдут…»

На всякий случай Артем направился к ресепшену.

– Чем могу помочь? – девушка в спортивном костюме WC улыбнулась по-пятничному.

– Тут вот у меня ключ, – Артем показал ключ от сейфа, – вчера вещицу одну положил. А сейчас вот открыл, а ее нет.

Девушка повертела ключ в руках, повернулась к стеллажу для ключей и клубных карт. Обнаружила клубную карту Артема.

– Вы не сдавали ключ вчера? – спросила она.

– Очевидно, раз он у меня в руках, – раздраженно ответил Артем.

– Клуб не работает с часу ночи до семи утра, – сообщила девушка. – Возможно, содержимое ячейки было проверено охраной. Я сейчас уточню.

Она набрала номер на трубке аппарата. Поговорила с кем-то.

– Нет, вчера они ничего не проверяли. Обычно они делают это на второй-третий день. А один день просрочки считается нормальным явлением: люди часто забывают вещи в сейфах, а на следующий день за ними возвращаются.

– Вот, я вернулся. Сейф пуст. Проверьте видеозаписи с камер.

– Минутку, – девушка вновь взялась за телефон.

Артем понимал, что поиски бессмысленны, кореяне взяли, что хотели, оставив ему в награду жизнь и перепуганную Светлану.

– Извините за ожидание, охрана говорит, видео с камер они могут снять сегодня только по требованию полиции или по распоряжению руководства.

– Так пусть руководство даст такое распоряжение! – без особого азарта в голосе сказал Артем.

– Руководство будет в понедельник. Давайте я запишу ваш номер, и как только кто-то из менеджеров выйдет на связь – я вам сразу сообщу. Дежурный администратор такие вопросы не решает. Извините.

– А может, ваша сменщица знает, та, которая была вчера за стойкой? Может, она помнит, что выдавала и кому?

– Минутку, – девушка в третий раз взяла трубку. Прождав с минуту, она вернулась к Артему: – Не отвечает. Пятница. Давайте так – я буду дозваниваться и напишу СМС, а как только она выйдет на связь, я вам сообщу, – девушка услужливо улыбнулась.

Артем махнул рукой, сказав, что его номер есть в электронной базе, девушка списала его фамилию с клубной карты, вернула ее Артему. Опять улыбнулась, теперь уже виновато.

Каховский вышел из клуба, намереваясь спуститься в кинотеатр. Смартфон пощекотал вибрацией из кармана брюк. Артем вынул аппарат, глянул кто? – номер не определен. Чиркнул пальцем по надписи «ответить» на экране, прислонил теплое стекло к уху.

– Артем Валерьевич! – ни с чем не сравнимый бас Глыбы звучал неприветливо. – Вы начинаете нас беспокоить. Рекомендуем звонить адвокату. Телефон у вас имеется. Не сдерживайтесь.

Глыба отключился. Артем замер в непонимании. Глыба намекнул, что Артему пора нести товар, куда договорились? Это что значит? Не они взяли его из сейфа? А кто?

Обреченно побрел по лестнице вниз. Теперь точно грохнут. Был шанс остаться с головой и деньгами, не положи он кадильницу в этот чертов «сейф». Был шанс остаться с головой и без денег, забери кореяне свою поклажу сами. Но, похоже, они ее прошляпили, несмотря на тысячелетний опыт в поисках сокровищ. Сейчас у Артема остался шанс сохранить голову, если найти красную коробку раньше понедельника, пока за ним не пришел двухметровый «Бриони».

Вошел в мерцающий кинозал. С экрана яростно скалился Росомаха, угрожая зрителям стальными лезвиями-руками. Лысый топ-менеджер продолжал лапать свою секретаршу, обоим было не до кино. Светланы на диване не было.

«Вечер пятницы давно перестал быть томным», – подумал Артем.

Глава 33

– Артем? А почему не позвонил? – отец Петр открыл дверь строительного вагончика и впустил друга.

– Извините, отец Петр… Обстоятельства. Могу объяснить. Затем и приехал.

– Проходи, Артем. Чай будешь?

Отец Петр уже второй год строительства нового храма жил в этом вагончике, выполняя функции заказчика строительства, генерального подрядчика, технического контролера и прораба. Службы совершались им в маленькой временной часовенке, но основное время все же было посвящено чертежам, сметам, ругани со строителями и архитектором, чиновниками всех мастей, имеющими виды на земельный участок, удачно расположенный на перекрестке трех дорог в районе Рязанского проспекта Москвы. Отец Петр отвоевал этот кусок земли у гаражного кооператива, членам которого было абсолютно наплевать, что под их боксами покоились кости солдат, отступавших из города в 1812 году.

– Отец Петр, мне нужно напутствие. Точнее… Я не знаю, я в какой-то… извините… Я не знаю, как это назвать…

– Видимо, какая-то проблема, как ее ни назови, – отец Петр включил чайник в розетку.

Комната, служившая отцу Петру трапезной и приемной, являла собой заваленное чертежами, бумагами и книгами помещение, украшенное посередине сдвинутыми в форме креста столами. В свою очередь столы тоже были завалены бумагами – в основном, касающимися строительства.

– Тут вот какое дело, – Артем задумался. – Вероятно, вам нужно доложить о том, что я расскажу, на самый верх.

Артем поднял указательный палец, намекая на руководство Русской православной церкви в лице Патриарха.

Отец Петр, повернувшись в угол этих четырнадцати квадратных метров, перекрестился на икону Божьей матери.

– Отец Петр, ну перестаньте шутить! Я серьезно! – Артему было явно не до смеха.

– А ты яснее выражайся, сын мой, что такое «самый верх»?! – в глазах святого отца промелькнула озорная искра.

Сели за стол, сдвинули будущую церковь в сторону, свернув в трубку ее нарисованный на бумаге скелет.

– А не предложить ли мне тебе кагора, сын мой? – спросил отец Петр, с тревогой глядя на подрагивающие губы Артема.

– Предложите, святой отец. Если только не как обычно во время причастия. Чуть больше, если можно.

– Можно. Этот мне привезли из святого Афона, этот нужно пить, а не пригублять, – отец Петр ловким движением артиллериста достал из стоящего в углу картонного ящика бутыль, будто снаряд в пушку заряжать собрался, водрузил в центр стола.

Два граненых стаканчика с капсульной надписью IKEA на донце появились следом и гордо встали рядом с главным калибром.

Артем выпил залпом. Отец Петр пригубил и плеснул Артему еще. Тот повторил залп. Приятная сладость во рту сменилась легким звучанием в голове нарисованного на этикетке бутылки церковного колокола. Артема отпустило быстро. Первая пришедшая в голову мысль: «Я в безопасности, это церковь».

Артем озвучил мысль. Отец Петр мнение не поддержал, заявив:

– Церковь – в наше время место не самое безопасное. Дьявольщина ищет, где себя показать. Церковь – это ж для них шоу. Отплясать на амвоне, крикнуть гадости, разбросать листовки, даже подорвать себя… – сразу в топ-новостях. Никому не интересно, если какой-то сумасброд спляшет с воплями против власти на унитазе своего домашнего сортира. А пришел в церковь, нагадил на прихожан своими криками – вот уже и звезда.

– Это да, – согласился Артем и взял кагор якобы рассмотреть этикетку на греческом.

– Вот даже во время войны с фашистами те, хоть и нелюди, но церкви не трогали. В смысле бомбили в последнюю очередь, – отец Петр смутился от сказанного. – А нынешние безбожники делают это в первую очередь!

– Немцы не бомбили церкви по другой причине, нежели чем любовь к православной вере, отец Петр, – уже заплетающимся слегка языком сообщил Артем.

Печень не успевала усвоить резко доставленные к ней 300 граммов 16-процентного освященного материала.

– По какой? – отец Петр не был готов спорить на тему, не имеющую отношения к религии.

– Церковь – самое высокое здание в любом провинциальном городе. Или селе, – спокойно ответил Артем, переворачивая для прочтения надпись IKEA, пытаясь разглядеть еще что-то кроме этих знакомых букв.

– И что? – спросил отец Петр, не успевший догнать Артема в восприятии колокольного звона от этикетки кагора.

– А то, что это основно-о-о-ой ориентир. Для стрельбы-ы-ы. Идет вр-р-р-раг в атаку, например. Командиры ставят задачу и ф-ф-фсехда назначают ориентиры, чтоб огонь корректировать. Особенно для артиллерии. Например, «ориентир первый – церковь»!

Артем последние слова прокричал, будто в чистом поле, громко. Отец Петр молча смотрел на него.

– Справа двести, огонь!!!

Налил еще полстакана, оценил взглядом рубиновую поверхность.

– Ориентир первый, слева 100, огонь!

Залпом выпил. Церковь на этикетке закачалась.

– Вот так церковь ориентировала врага на точную стрельбу, – заплетающимся языком сказал Артем. – Просто своим присутствием…

* * *

– Нет, вот тут дверной проем. Вы как хотите, чтобы – открыл дверь и уткнулся в другую?

Сквозь сон Артем узнал голос отца Петра.

Открыл глаза, осмотрелся. Опочивальня шесть квадратных метров, кровать, на которой в одежде лежал Артем, небольшой шкаф, тумбочка, икона в углу, подвесная книжная полка IKEA с церковными книжками.

Вероятно, утро; в опочивальне нет окна, свет льется из отсутствующей двери в гостиную-офис, где отец Петр читает заутреннюю архитектору стройки.

– А вот это тогда куда, святой отец? – раздраженно отвечает трескучий мужской голос.

– Придумайте, вы же у нас архитектор. Я – заказчик. А вы думайте. С Божьей помощью придумаете.

Артем постарался стряхнуть с себя сон. Отрывочные мысли, скапливаясь мелкими каплями кагора в багровую лужицу, медленно наполняли граненый стакан сознания.

Артем поднял голову с подушки, посмотрел на часы. Почти десять утра субботы.

Нашел силы подняться, голова кружилась. Вышел из опочивальни – и сразу плюхнулся на стул, рядом с беседующими.

– Доброе утро, Артем! – порадовался пробуждению друга отец Петр. – Познакомьтесь, Сергей Иванович, это – Артем, наш благодетель и друг. Сергей Иванович – архитектор строящегося храма.

Артем пожал протянутую ему руку.

– Артем вчера немного устал, ибо пятница, и я уступил ему место в своей опочивальне, – объяснил отец Петр явление Артема народу.

– А вы где спали, отец Петр? – спросил Артем, протирая глаза.

– Да тут рядом, мы же снимаем квартиру. Вагончик для меня – рабочее место, чаще я тут, конечно, и сплю, приходится задерживаться допоздна. Чаю?

– Спасибо! Не откажусь. А мой водитель где? Он бы мог меня отвезти ночью-то, не впервой! – Артем принял кружку с кипятком из рук отца Петра, утопил в ней чайный пакетик.

– Так мы пытались тебя растолкать и отвезти домой. Но ты тут что-то говорил, что домой тебе нельзя, там тебя убьют. Натурально так говорил, хоть и спал, видимо. Решили не трогать. Водителя я отпустил, но он, похоже, так в машине и уснул. Вон она стоит.

Отец Петр сделал жест рукой в сторону окна, сквозь которое ему был виден Артемов автомобиль, изрезанный оконными жалюзи.

– Я вам что-то вчера успел рассказать, отец Петр? – Артем покосился на архитектора.

– Сергей Иванович, давайте мы продолжим через полчасика. Вы пока на объект сходите.

Я потом подойду, – обратился отец Петр к архитектору.

Тот взял со стола два бумажных тубуса, сунул подмышку, прошуршал к выходу.

– Ты, Артем, вчера только командный голос отрабатывал. А уснул резко. Я только вторую бутылку попытался по твоей просьбе откупорить, смотрю, ты уже ручки сложил на столе и лбом уткнулся. Устал, видать?

– Были причины для усталости, отец Петр… Сейчас расскажу.

Артем довольно подробно поведал святому отцу о приключениях последних дней, поминутно делая оговорки, что, скорее всего, он свихнулся, и ему дорога в дурдом.

– И вот теперь я не понимаю совсем, что мне делать? Искать эту кадильницу, везти ее тому фээсбэшнику в «Бриони», бросить все и уехать подальше или пойти сдаться куда-нибудь, пусть разбираются? А куда сдаться? Анатолий этот сам оттуда, куда сдаваться? Не в полицию же?

Отец Петр задумчиво смотрел в окно и барабанил пальцами по столу.

– Отец Петр, как думаете, я двинутый? Приснилось мне это все? – Артем чувствовал себя подростком, которому нужна помощь мудрого отца.

– Я верю тебе, Артем, как это ни странно, – голос отца Петра звучал серьезно. – Я слышал краем уха о существовании предметов, о которых ты говоришь, но думал, это так… Легенды. Тем более, как ты понимаешь, уровень тут такой, что я не вхож туда, чтобы проверить. Пока не вхож…

– Что делать-то? Тема для вас ведь более знакомая в любом случае…

– Артем, я думаю, тебе нужно до понедельника где-то отсидеться. В понедельник решишь. И я пока подумаю. Честно, кроме того, чтобы начать молиться, мне в голову ничего не приходит.

– Кстати, дельный совет! Молиться – оно всегда помогает. Здравствуйте, отец Петр! – в вагончик вошел Олег Петрушко. – И тебе привет, Артем Валерьич!

Артем меньше всего ожидал увидеть здесь Олега. «Хотя, – подумал он после первого мгновения удивления, – ничего неожиданного не произошло. Олег – наш общий друг, это – Москва, телефоны работают. И это 2015 год, а не 1907-й. Чему удивляться?»

– Здорово, товарищ, – Артем произнес слова приветствия, будто уже заждался Олега.

– А ты, я смотрю, не удивлен, брат? Чего не спросишь, как я тебя нашел?

– Ой, правда, как ты меня нашел? Неужели отец Петр позвонил? – съязвил Артем.

– Я не звонил, – обиделся отец Петр.

– Твой костюм, брат! Ручку ты уже мою потерял, так что пришлось принять меры на случай твоей очередной пропажи! – Олег многозначительно потрепал Артема за ворот пиджака, где, вероятно, он спрятал поисковый маячок.

Артем снял пиджак и стал внимательно изучать состояние ворота на предмет шпионских штучек Олега.

– Еще в штанах, – Олег улыбнулся. – И в левой туфле.

Артем потянулся к обуви. Его руку остановил отец Петр.

– Артем, ты весь на нервах. Не помогает тебе кагор. Даже мне понятно, как Олег тебя вычислил.

Отец Петр вновь направил руку в окно, где у машины красовался с сигаретой Артемов водитель.

– Тебе Евгений сказал, где я? – догадался Артем.

– Нет, я буду тебе микрочип вшивать в одно место! – захохотал Олег. – Я позвонил, спросил, где ты, водила сказал – тут. Я и приехал. На вот, что просил!

Олег протянул несколько листов бумаги, явно распечатанных из интернета.

– Что это? – Артем взглянул. – «Одноклассники»? «Личка» Николая?

– Смотри-смотри! – Олег присел на освобожденный архитектором хлипкий стул. – Вон оно как бывает!

Артем побежал взглядом по строкам:

«Коля, привет!

Помнишь, я тебе говорила про девочку одну, что со мной тут? Так вот, ее реально накрыло. Она все что-то хочет доказать своему мужу. Любовь у нее. Прям завидно, что за любовь. Короче, она вбила себе в голову, чтобы очиститься от любви, она должна запятнать себя мокрухой. Прикинь? То есть она довела себя до состояния, когда ей начали слышаться голоса.

И вот, голос ей и посоветовал – убить мужа, чтобы получить срок и больше не мучиться этим чувством никогда. В общем, очень хочет сесть. Как можно надольше. Вбила себе в голову, что присяжные ей могут вломить двадцатку, если она их на суде разозлит. В смысле ее виновной признают без снисхождения, а судья ей как раз двадцатку и оформит, без сожаления. Может, пятнадцать. Мешает ей только адвокат. Чувствует она, что он или присяжных разжалобит, или ее выставит психичкой, тогда она, мол, «не очистится».

Короче, Коль, у нее такое предложение. Предлагает тебе работу. Адвоката нужно изолировать. Только не бить по башке, как вы там со своими исполняли обычно, а конкретно так, красиво. Порошочком. Я тебе передам через К. Ну, помнишь ее.

Мы ей говорим, мол, уйдет этот юрист, тебе другого дадут, в суде присяжных без лоера нельзя по закону. Она твердит, пусть так, я и следующего травану, и еще, если надо, пока тихо сидеть не будут в процессе. Не хочет она себе мягкого приговора, дура, в общем. И стерва. Мужа травить. А адвоката – тем более последнее дело! Но неважно, акция же не благотворительная. У нее деньги имеются. Пятеру тебе передаст та же К. Еще двушник я себе оставила, извини, мне тоже тут надо печенье покупать.

Адвокат хитрый, к нему так не подступишься. Она говорит, предложи ему ее переписку с мужем. Должен клюнуть. В кафе вытащи. Разыграй картину, мол, пароль поменял, скажешь, мол, за лавэ. Тебе адвокат еще денег подкинет, он не из бедных, этим делом для практики занимается, по приколу. Так вот уже тебе и не пятерка, а больше. В общем, чистая тема. Адвокат сразу не гикнется, только через пару дней почувствует, что молоко кислое. А может, и вообще уцелеет, если клизму успеют сделать. Ты не парься, главное, нормально все будет, уже такое проделывали. Если ок, жду фидбэка. Светке привет и обнимашки. Про тему лучше ей не знать. Мало ли.

Кисс ю. Я.»

– Вот как оно, брат! – с сочувствием сказал Олег. – Ты к ней со всей душой, а она… Но это не самая плохая новость.

– А какая хуже? – Артем уже устал от фейерверка неожиданностей последних недель.

– Сам не догадываешься? У тебя – мотив на убийство Николая. Он хотел грохнуть тебя, ты в ответ – его.

– Да, движимый чувством мести… – обреченно согласился с формулировкой Артем.

– Артем! – Олег наклонился над столом, исподлобья глядя на друга. – Расскажи мне всю правду.

Артем взглянул на отца Петра, ища поддержки. Тот кивнул и сказал:

– Олег, мне Артем все рассказал. Его словам я верю. Они звучат очень странно, фантастично, но не фантастичнее библейских сказаний о сотворении мира. Так что имей в виду, меня можно допросить, и я подтвержу, что Артем мне всю историю рассказал до того, как ему стало известно о роли Николая в его отравлении.

– Я внимательно слушаю, – Олег откинулся на стуле, скрестив руки на груди.

Артем повторил историю, рассказанную полчаса назад отцу Петру. Рассказывая о Глыбе, Артем дважды был вынужден делать паузы, так как Олег вскакивал, нервно ходил по комнате, судорожно хватался за чашку с чаем.

– Лучше бы ты промолчал, сославшись на 51-ю, – грустно сказал Олег, когда Артем закончил.

– Ну, извини, – Артему стало легче оттого, что он не один владеет тайной, из-за которой можно лишиться жизни. В компании умирать всегда веселее.

– Так… – в голосе Олега появилась решимость. – Сделаем так. Мы едем ко мне, и я тебя допрашиваю. Поручение от следака сделаю, мы ведь дело сопровождаем. По поводу Николая. Ты не колешься, никаких кадил не упоминай.

– Я что, идиот? В твоем кабинете под запись? – Артем удивленно поднял брови.

– Да… В смысле нет… Короче, мы у меня в кабинете. Я ищу выходы на руководство ФСБ. Вряд ли они там все завязаны. Скорее, Глыба один такой в конторе. Или еще пара человек, но не сверху. Иначе ты бы уже сидел в Лефортово.

Артем согласно кивнул.

– Отец Петр по своим каналам наводит справки. Может, что всплывет. Глыбе я доложусь, что ты у меня. Не тронут. В понедельник он сам приедет точно. Дам вам пообщаться. Пообещай поискать свою эту чашку, попроси тебя вытащить из наших лап. Он поможет. Такой план. Дальше по обстановке. Принимается?

– Нельзя сказать, что я в восторге от плана. Но другого у меня нет, – Артем пожал плечами и посмотрел на отца Петра.

Тот вместо ответа повернулся к иконе в углу и перекрестился.

Глава 34

Весь уик-энд Артем провел, как и было запланировано, в «застенках» полицейского управления. Олег организовал шоу: допрашивал Артема сам, передавал его для допроса то одному оперу, то второму, каждому давал задание «крутить до упора». Снова тащил в свой кабинет и допрашивал «со всей строгостью».

Позвонил Анатолию Александровичу, сообщил, что получил сведения, касающиеся смерти некоего Николая Иванова, и, как это ни прискорбно, вынужден пытать теперь своего друга как потенциального подозреваемого. Спросил, нет ли чего нового у них по поводу Артема и не знают ли «там» чего-либо об этом Николае.

Неудивительно, что Глыба клюнул и напрягся. Попросил Олега попридержать прыть до понедельника и обеспечить явку Артема для личной беседы. План работал. Артем провел в управлении полиции всю ночь субботы и полдня воскресенья. Решив, что дальше держать подозреваемого взаперти будет подозрительно, Олег отправил друга домой, сопроводив его двумя наружными операми.

Утром понедельника Артем проснулся в 6:30, еще вчера шепнув водителю на ухо приехать за ним в 7 утра. Рванул в СИЗО «Печатники». Как бы там ни было, он – адвокат, а Лиза – его подзащитная. Аарон, Моисей, Корей и его потомок Глыба из ФСБ, погибший Николай и пропавшая Света – все эти люди и события были крайне важны, возможно, даже в мировом масштабе. Но у адвоката есть кодекс профессиональной этики, который Артем свято чтил. Адвокат не может отказаться от принятой на себя обязанности защитника. Но в то же время адвокат не вправе выполнять поручение клиента, если знает, что не сможет выполнить его надлежащим образом. На языке кодекса это называется «сложная морально-этическая ситуация». В таких случаях адвокат вправе обратиться в Совет адвокатской палаты, но у Артема не было на это времени, как не было и уверенности в том, что Совет палаты не сочтет его ненормальным.

Действовать приходилось самому, а самый простой и проверенный способ разрешения любой сложной морально-этической ситуации – говорить больше. Не таить в себе, не шептаться за спиной, а говорить. Возможно, мягко и осторожно, но говорить. Именно для этого Артем и занял очередь в женское СИЗО одним из первых, придя ни свет ни заря.

В 9:15 он уже ожидал Лизу в комнате для допросов, обдумывая, что он ей скажет. Артем рассчитывал, что с первого взгляда станет понятно, как пойдет разговор. Безусловно, умный и расчетливый убийца никогда не признается. Но Лиза была исключением – она, судя по всему, хотела сесть. Такая может все рассказать. А раз так, то потребуется ее письменный отказ от адвоката – и проблема решена. Защищать собственного убийцу – сложнее морально-этической ситуации не придумать. Тем более когда убийца этого не хочет.

Дверь отворилась, конвойная ввела Лизу. Формализовав передачу подсудимой адвокату и традиционно погрозив пальцем обоим, удалилась.

Лиза с первого взгляда не произвела на Артема какого-то особого впечатления. Это была та же девушка, которую он навещал буквально на днях.

– Давно не захаживали, Артем Валерьевич, – абсолютно спокойно и даже как-то равнодушно сказала Лиза.

– Приболел, – Артем внимательно смотрел Лизе в глаза, пытаясь заглянуть за натянутую маску безразличия.

Взгляд ее был пустым. Она смотрела и на Артема, и в никуда одновременно. По выражению ее глаз нельзя было сказать: вот она – убийца! Как и нельзя было утверждать обратное.

– Да, бывает. Обидно весной болеть, – Лиза поежилась. Села на привинченный к полу стул, чуть развернулась к продолжающему стоять Артему. Положила руки на сомкнутые колени, подняла глаза.

– Вы пришли просить меня отказаться от вашей защиты? – тихо спросила она.

– Почему вы так решили? – спросил Артем в ответ.

– Потому что вы не садитесь. Вы стоите и смотрите на меня. То есть мы работать с вами сегодня не собираемся. Вы не пришли с хорошей новостью, иначе уже бы сообщили. Значит, вы пришли попрощаться. Я знаю, что вы не имеете права бросить защиту, но можете просить об этом. Что ж… я не могу быть против. Вы и так много сделали для меня, спасибо. Скажите, где подписать, – я подпишу.

Глаза Лизы оставались сухими, но было видно, что слова даются ей с трудом.

Артем присел напротив.

– Вы мне ничего не хотите рассказать? – не отрывая взгляда от ее глаз, спросил Артем.

– О чем? Спрашивайте. Вы же меня убеждали продолжать защищаться. Я не настаивала. Что мне вам рассказать?

– Прежде всего, расскажите мне о ваших подружках в камере! Расскажите о Николае. Расскажите о пяти тысячах долларов или сколько там? Семь? Где вы набрали столько? Шитьем? Или Игнатьев подкинул?

Артема прорвало. Он задавал вопросы, будто хотел ими распнуть Лизу, вгоняя гвоздь каждого слова в ее тело по самую шляпку.

Лиза смотрела на адвоката широко раскрытыми непонимающими глазами.

– Артем Валерьевич? О чем вы спрашиваете? Я не понимаю… – тихо и с испугом спросила она.

– Она не понимает! – Артем подскочил. – Начнем с того, что я читал вашу переписку с Вульфом! Мало того, я ее чуть не купил! Каково?

– Купили что? – Лиза заметно побледнела.

– Не прикидывайтесь дурочкой. Судя по вашей переписке с мужем, язык у вас подвешен будь здоров. Книжек в детстве много прочли, небось?

– Я люблю читать, – Лиза продолжала гениально играть… или вправду не понимала смысла сказанного Артемом. – Но какое это имеет отноше… Моя переписка с Федором у вас? Что значит, вы ее чуть не купили? Зачем? Кто вам разрешал читать?

Щеки Лизы порозовели. Видимо, она поняла, что речь идет о самой сокровенной части ее жизни, в которую кто-то влез, не спросясь.

– Какое право вы имели? Кто вам дал это право? – голос Лизы задрожал.

– Ой-ой, много в вас такого еще таланта, моя милая? – Артем сам удивился собственному хамскому и оскорбительному тону.

– Какое вы имеете право так себя вести? – щеки Лизаветы стали пунцовыми. – Или вы сейчас же прекратите хамить и начнете вести себя, как подобает мужчине, или убирайтесь вон!

Сказано это было с таким чувством и страстью, что Артем на секунду поверил в непричастность Лизы к тому, в чем он ее подозревает. Овладев с секундным порывом, Артем, чуть понизив голос, сказал:

– Мне не сложно вести себя, как подобает мужчине, но тогда, когда передо мной женщина, а не монстр!

Лиза окинула его презрительным взглядом.

– Убирайтесь!

Она отвернулась. Артем посидел немного в раздумье, продолжил:

– Никуда я не уберусь, пока не ответите мне на вопросы!

– Вы задаете идиотские вопросы, которые я не понимаю! – Лиза повернулась к нему уже вся в слезах. – Какие деньги? Что значит, вы чуть не купили мою переписку? Я ничего не понимаю!

Лиза разрыдалась.

«Конечно, я должен в это поверить… Женские штучки. Мы плачем, вы страдаете. Нашла идиота…» – Артем молча наблюдал, как вздрагивают плечи девушки, в такт им приплясывает трилистник спортивного брэнда на груди. Ему было ее не жалко ни капли.

– Лиза, вы не понимаете сути моих вопросов? Хорошо, допустим. Я не понимаю, почему вы рыдаете. Скажем так, я вам не верю. Давайте попытаемся поговорить. Я не верю вам, вы не понимаете меня. Поиграем в игру. Допустим – я вам верю. А вы допустите, что мои вопросы имеют смысл, и попытаетесь на них ответить.

– А если я правда не знаю, как ответить? – всхлипнула Лиза.

– Я ж говорю, это игра. Отвечайте первое, что придет в голову. Итак! Начнем?

Лиза согласно кивнула.

– Вы переписывались со своим мужем после расставания.

Лиза кивнула снова.

– Лиза, давайте мы все-таки будем отвечать, как положено в суде. Устно. Не кивать головой, а говорить.

– Да, я ему писала.

– А он вам?

– Он мне отвечал. Но редко. Чаще писала я.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вы ему писали, раз ушли от него?

– Я ушла, чтобы он снова стал тем, кем был раньше, и писала я для этого же. У него такой способ общения с миром. Он пишет СМС и мейлы. Он сидит в соцсетях. Я хотела его вернуть. Говорить он не хотел. Вот я и писала.

– Вы грозили ему?

– Что?

– Вы грозили ему смертью?

– Я не помню. Вряд ли. Я же не хотела его убивать.

– Вы вообще грозили ему?

– Я… Может, намекала, что ему будет плохо. Но это не угрозы.

– Кому вы показывали переписку?

– Я не понимаю!

– Перестаньте! Хорошо… Кто знал о вашей переписке?

– Я не знаю!

– Кто мог знать о ней?

– Я не знаю!

– Вы кому отдали пароль от почтового ящика?

– Я не отдавала!

– Сколько в вашей камере человек?

– Девять.

– У кого из них есть телефон?

– Я точно не знаю! Просто есть телефон.

– Кто вечно сидит в «Одноклассниках»?

На этом вопросе Лиза вздрогнула.

– А… Да… В «Одноклассниках». Ах ты, дрянь…

Лицо Лизы исказила гримаса боли.

– Николай… Да, точно, Николай. Этот часто передает передачки. Соседке моей по шконке, Ясе. Николай… Она в «Одноклассниках» всегда. У нее смартфон. Я один раз попросила почту проверить свою с ее смартфона. Ввела пароль. И что? Она… Они продали вам мою переписку? Но зачем?

– Лиза, вы хотели убить своего мужа, да или нет?

– Нет!

– Вы нашли азотную кислоту?

– Приискала?

– Прекратите, Лиза!!! Ваша кислота? Вы ее дали Игнатьеву?

– Нет! Я вообще ему ничего не говорила! Он просто не мог видеть, как я страдаю по Феде. Он в меня влюблен. А я и правда страдала! На кой черт мне сдался этот Игнатьев? У меня есть законный муж, я его жена перед Богом, я все сделала, чтобы он вернулся! Не вернулся буквально ко мне, это я ушла, но вернулся к жизни! Мне сложно объяснять, поймите… Для меня отношения и семья – это ценность. Неподдельная! Понимаете? Это отношения мужа с женой, мамы с папой, братьев с сестрами. Это уик-энд вместе и Новый год с салатом! Это удовольствие и радость! Это не «ура-а-а-а – муж в командировке!!!», как у этих дур типа Яси и таких же овец из моей камеры. «Муж в командировке…» Вы бы их слышали, что они рассказывают. Я – другая.

Он в командировке, мне важно знать, как он там поел? Может, устал. Переезды, нервы… Муж в командировке – это значит разговоры в кроватке с ним по часу перед сном по телефону, ведь он уехал… Это не СМС дурацкие со смайлами. Я не знаю, как это объяснить.

Лиза достала из кармана спортивной куртки мятый носовой платок, вытерла глаза и мокрый нос, продолжила:

– Подруги у меня на работе… Эти дуры гуляли все, как только муж за порог – они скакать! И не переставали писать мужьям СМС «скучаю», «люблю» и т. д. Все трахались, даже не предохраняясь. Потом удивление – герпес, цитомегаловирус и т. д. Смотрела я на их мужиков, и мне тошно было. Зачем им такие жены? Он за порог – она к бывшему мужу… И даже не скрывает ни от кого… В итоге он в глазах у всех – олень. Даже если он сам гуляет. А у него жена – шалава. Семья, да? Не понимала никогда, в чем проблема? Хочешь спать с кем попало – на здоровье, спи с кем хочешь. Муж-то тебе зачем? Для статуса?

Федор – мой муж! Я хотела его вернуть. Я уходила и возвращалась. Я врала, что у меня есть любовник. Я уходила к этому любовнику. Я говорила, что изменила. Но я этого не делала!!! Никто и никогда мне не поверит. Ни вы, ни присяжные ваши. Но это так! Я его законная жена, мы венчались. И я никогда, слышите – НИКОГДА не посягнула бы на его жизнь!

Глава 35

Артем вышел из СИЗО «Печатники», включил мобильный. Через минуту экран переполнился сообщениями о непринятых звонках и полученных СМС. Чемпионом по повторам было, как и следовало ожидать, умноженное на десять «Ты где?» от Олега.

Набрал номер, не прошло двух гудков, как в трубке послышался недовольный голос:

– Ты издеваешься? Чего тебя понесло в СИЗО? Ты где должен быть?

– Олег, у меня есть обязанности перед клиентом, сам понимаешь!

– Тут… Тут Анатолий Александрович… Ждет. А ты где-то катаешься?! – Олег заговорщически зашипел, намекая, что гениальный план срывается из-за безалаберности Артема.

– Ну… Анатолий Александрович, при всем моем к нему уважении, подождет. Я ему уже все объяснил, я в Ржевском переулке не был, о пропаже своей ручки пояснить ничего не могу, – Артем придал голосу оттенок беспечности. – Он ведь по этому поводу мной интересуется? Другого же нет вроде?

Сменой интонации Артем напомнил Олегу, что по легенде он не должен спешить на встречу с Глыбой, а вот тот как раз может и подождать, не рассыплется.

– Ну, как скажешь. Мое дело передать! – Олег немного смутился.

– Вот и передай. Приеду, как только смогу. У меня клиенты, знаешь ли…

– Максимум даю тебе час! – смущение Олега обернулось решимостью.

– Минимум буду через два! – не менее твердо сторговался Артем и, нажав отбой звонка, сообщил водителю маршрут: «Матроска!»

Артем решил проверить слова Лизы, которым он интуитивно верил. Безусловно, он понимал, что так, как может выплеснуть чувствами простая женщина, не сможет поднять градус эмоций ни один мужчина, даже дослужившийся до заслуженного артиста. Тем не менее Артему приходилось видеть «артисток», но Лиза была или на редкость талантлива, или, правда, ни при чем.

«Следователю проще, – думал Артем, – люди дают противоречивые показания – пожалуйте на очную ставку. Можно разглядеть, кто врет, а кто нет. Если внимательно смотреть. А адвокату сомнения как развеять? Он – в “Матросской тишине”, она – в “Печатниках”».

Тем не менее надо было пытаться.

В этот день Артему повезло. Очередь в «Матросскую тишину» была скорее не гусеницей, а личинкой, состоявшей из одной толстой тетки, вероятно, тоже адвоката. Внутри червяк посетителей у окна вызова арестованных также не отличался особым размером, и через рекордные двадцать минут Артем уже занял кабинет, нагретый горячим дыханием ушедшего только что следователя.

Игнатьев в отличие от Лизы встретил адвоката не безразлично, а скорее испуганно. Оба подследственных, не сговариваясь, выбрали один и тот же вопрос вместо приветствия:

– Что-то давно вас не было, Артем Валерьевич?

Артем повторил фразы, прозвучавшие двумя часами ранее:

– Приболел. Бывает. Обидно весной, но что делать?

При этом Артем не отрывал глаз от бегающего взгляда Игнатьева.

– Да, бывает, – Игнатьев подошел к любимому окну и уткнулся в стекло лбом.

– Валерий, я был у Лизы!

– Да, и как она? – в голосе Игнатьева прозвучали нотки волнения, хотя положение головы не изменилось.

– Ничего, ничего так… Только вот что, знаете? – Артем понизил голос. – Вы, конечно, извините… Но сдается мне, вы меня ввели в заблуждение относительно участия Елизаветы в преступлении. Давайте, Валерий, начистоту. Два простых вопроса. Чья была идея убить Федора и кто «приискал» кислоту?

– Я же вам говорил, я готов признаться, что я! – оставаясь прислоненным к холоду стекла, сообщил Игнатьев.

– Я не про то, в чем вы готовы признаться. Я о том, что было на самом деле? Чья идея и чья кислота? Вы мне сказали во время нашей последней встречи – идея с кислотой была «не ваша». Намекнули на что? Что Лиза придумала с кислотой? А вы благородно готовы взять все на себя. Так? Я слушаю внимательно.

Взгляд Валерия сбежал по стеклу вниз и уперся в свежевыкрашенный подоконник, выискивая в нем пузырьки воздуха на поверхности слоя краски.

– Я не намекал, что Лиза придумала с кислотой. Я сейчас понимаю, что она вообще ни при чем. Хотя я был уверен, что очень даже при чем… Просто она мне не решалась озвучить. В общем…

Игнатьев, наконец, оторвал лоб от стекла, отлепил взгляд от краски подоконника, взглянул на адвоката.

– Было так: я год ухаживал за ней… как в кино, знаете? Приглашал куда-нибудь сходить, иногда она соглашалась – я так понимал, когда хотела досадить этому уроду. Да, я знал, что она замужем, но она… Создана для меня, понимаете? Не для него уж точно, он не ценит, не ценил и не будет ее ценить никогда, потому что он просто не человек. За что она его такого любит, непонятно.

Валерий замолчал на минуту. Встряхнул головой, продолжил:

– Так не могло долго продолжаться. В конце концов, она же женщина, а я мужчина. Она переехала ко мне, но… Это странно звучит, но она оставалась ему верна. Мы целовались, да, но она это делала как-то… Из жалости ко мне, что ли? И она все время ему писала письма – утром, днем, вечером, в ванной, на кухне, у плиты, в постели… В нашей постели! Каково это? Я чувствовал себя диваном: на мне можно сидеть и меня можно гладить, но меня нельзя любить? Кто любит диван? Даже когда говорят: я люблю свой диван, любят же не его! Я как-то спросил Лизу: а если он вдруг упьется и умрет, ты будешь носить ему цветы на могилу? Кому ты будешь писать, если его не станет? И она как-то так холодно ответила: «Никому – его же не станет!» Ну, я и подумал, что это… Намек как бы… А вы бы как подумали?

Артем молча слушал. Игнатьев расценил молчание как знак согласия и заговорил вновь.

– Я с ним познакомился случайно. Мы же по возрасту не особо-то разные, общие знакомые нашлись. Довольно редко, но он бывал во «Временах года» – это напротив Поклонной горы, торговый центр, знаете? Там кино, кафе, рестораны.

Артем кивнул, несколько удивленно округлив глаза.

– Да, представьте себе, этот лох во «Временах»… Обычно он за себя не платил, насколько я знаю. Вечно у кого-то на хвосте, друзья у него из богатых, не все же его однокашники на диване дыру протирают. Кто-то и в люди выбился. В общем, это было в кафе на пятом этаже, напротив кино. Там еще веранда такая на крыше, кальяны… Я пару раз с ним там встречался, смотрел на него и думал, что она в нем нашла? Абсолютный, законченный подонок…

– И там вы решили его отравить? – подал голос Артем.

– Я? Нет! Я вообще его не собирался травить. Десятки раз я его душил голыми руками, я его бил по голове бейсбольной битой, я его сбрасывал с моста… Травить? Нет, не собирался.

– А как же так вышло? – допытывался Артем.

– Я бы не хотел ее впутывать, – Игнатьев снова вернулся к подсчету пузырьков на подоконнике.

– Да она же впутана в это дальше некуда, Валерий! – Артем развел руками.

– Я не про нее, – неожиданно для адвоката заявил Игнатьев.

Артем оторопел.

– Не про нее? В смысле идея отравить «урода» возникла у другой женщины?

– Да!

– Кто она?

– Я бы не хотел ее впутывать! – пузырьки краски на подоконнике составили второй десяток и закружились в хороводе.

– Вы больны, Валерий? Вы себя слышите? Вы мне тут говорили про любовь, про Лизу, которую вы готовы спасти… Оказывается, ваша сообщница – не Лиза, и вы не хотите ее впутывать? Это что – ваша мама?

Игнатьев вспыхнул.

– Не трогайте мою мать!

– А вы не будьте идиотом! Кто та женщина, что надоумила вас отравить Вульфа? Вы ее тоже любите, что ли, не могу понять? И Лизу, и ее? Не поймете, кого больше?

– Я ее не люблю! С чего бы я любил проститутку?

Артем раскрыл рот, но ничего не смог сказать первые секунды.

– Про… Проститутку? Я не ослышался? Вы общались с проституткой по поводу убийства Вульф? И вы не хотите ее впутывать? Вы реальный псих. Как я раньше этого не видел?!

– Я не псих! – вскричал Игнатьев. – Просто она ни при чем. Я ей рассказал про Лизу и этого… Что вы смотрите на меня? Я мужчина! Каково это мне было – жить с любимой женщиной, спать с ней в одной постели, но не иметь с ней близости? Да, я спал с проституткой. И не с одной. А что мне надо было делать? Изнасиловать Лизу? Или рукоблудить в ванной, пока она там пишет своему ненормальному?

– Да вы все ненормальные… – устало произнес Артем. – Все! И вы, и Лиза, и проститутка эта ваша наверняка тоже ненормальная. Кстати! Почему азотная кислота? Она же вам подсказала? Не соляную, не серную, а именно азотную?

– Я не знаю! Почему-то азотную… И принесла мне ее она. А дальше… Мы с ним созвонились, телефон-то его у меня был. Я говорю, пойдем покальяним во «Времена». Встретились на «Славянском бульваре», пешком по яблоневому саду, что на обочине Кутузника, дошли. В ресторане, ну там, на веранде, я в него бутылку водки влил почти. С пивом. Плюс кальян. Обратно пошли уже поздно, опять же на метро, через сад. Я говорю: «Давай на спор – стакан залпом не выпьешь?»

Он говорит: «Спорим на сотку грин, выпью, мне только закусить что». Я говорю: «С закусью каждый может». Отошли с дорожки, я ему бутылку с кислотой сую, мол, на, залпом, полбутылки – как раз стакан.

Думаю, как только в рот возьмет горлышко, почует неладное. Скажу – пошутил, если что, пьяный же. Или прикинусь, что такую уж купил, мало ли палева продается сейчас. Он хвать бутылку, пасть раззявил, мол, смотри, я даже губами ее не трону, сразу в глотку. Как заказывали… Вот и нахлебался. Как забулькал и захрипел, я убежал. Я был уверен, что он сдохнет. А он живучий…

– Дальше я понял. А с проституткой что? Вы с ней, я так понял, больше никак не общались?

– Нет, меня ж забрали. Так и сижу тут.

– А как ее звали, где работала? Найти сможем? – Артем достал бумагу, щелкнул кнопкой ручки. – Валерий, я ее сдавать не буду. Может, она и рекомендовала вам кислоту, но привлечь ее будет невозможно. В отказ же уйдет. Если только показания даст, как она вам кислоту принесла, то есть приискала, «не будучи осведомленной о Ваших преступных намерениях».

– Светка ее звали. Фамилию не знаю. В салоне она работает на Кутузовском, который внутри двора, где «Кофе-Хауз». Японский такой. «Суши» вроде называется.

– Может, «Гейши»? – лоб Артема покрылся испариной.

– Да, точно! «Гейши». Она там типа менеджера, но сама тоже работает. Не со всеми, правда…

* * *

«Таких совпадений не бывает. Этого не может быть…» – думал Артем, сидя в машине. Водитель по умолчанию ехал в офис, иных адресов шеф не назвал. Артем не включил телефон сразу, наверное, впервые за сотни раз выхода на свободу.

«Светка… Азотная кислота для Вульфа по просьбе этого недомерка. Отравленный сожитель Николай. Намек мне на “Одноклассников”, где речь идет о моем отравлении. А меня траванули солью бария. И кто? Николай. Якобы по просьбе Лизы, а на самом деле… Не понимаю. Три отравления – и все три связаны со Светланой? Нет… ну ладно, Николай травил меня, понятно, по заказу. Хотя… какому заказу, если Светка все подстроила? Она хотела отравить меня. Кто-то отравил самого Николая, потому что он встретился со мной по поводу кадильницы. Но как, черт возьми, в эту схему встраивается отравление Вульф? Это же было до того, как я появился? Я же об этой Вульф, пока она не попалась за покушение, ни ухом, ни рылом…

Думай, Артем… А Светка, куда она пропала? Где ее искать?»

Евгений тормознул у дверей офиса. Артем вспомнил, что, во-первых, по выходу из «Матроски» так и не включил телефон, во-вторых, так и не поехал к Олегу, как обещал. Первое было сделано за секунду. Со вторым решил подождать, раз уж все равно приехал к себе. Следовало зайти, выпить кофе, пообщаться с народом хоть пять минут.

Вбежал по лестнице на второй этаж.

Тина ойкнула.

– Ой, Артем Валерьич! Что ж вы не сказали, что едете?!!! Тут у нас такое!!!

– Что у нас такое, Тина? Что-то случилось?

– Нет, но просто… С утра оборвали телефон и прислали кучу факсов и мейлов. Для вас!

– И что тут удивительного, Тина, что в мой офис в понедельник приходит почта для меня? – спросил Артем, на ходу снимая пиджак, чтобы традиционно водрузить его на спинку рабочего кресла.

– А то! – чуть ли не показав шефу язык, сказала Тина. – Вам обычно в понедельник приходят отказники. В жалобах «отказано», ваше обращение «направлено туда-то», ответ «будет дан в установленный срок».

– И что? Иногда и хорошие письма приходят, не выдумывай! – Артем сделал вид, что сердится и недалек от того, что разжалует Тину в Валю.

– Я и не выдумываю! – задиристо ответила Тина. – Иногда да, может быть. Редко. Но не сегодня. Вот!

Тина выложила перед Артемом несколько стандартных листов почты.

Не успел Артем начать читать, Тина начала перечисление:

– Во-первых, приняли вашу кассацию, которую, вы сказали, не примут. Вот! – Тина ткнула пальцем в бумагу. – Потом звонил следователь по делу того вашего земляка, сказал, что он решил изменить меру пресечения и вы можете поехать обрадовать своего подзащитного и поприсутствовать при снятии с него браслета домашнего арестанта. Следователь сказал, можете его не благодарить, так начальство решило.

– Это и правда много для одного дня! – Артем довольно улыбнулся.

– Это не все! – Тина торжествовала. – Вас пригласили на международный симпозиум юристов в Барселону, какая-то Ярмарка юридической профессии, и вы там представляете Россию. Перелет и отель за счет Адвокатской палаты Барселоны. Россиян там больше не будет.

– А вот это странно! – согласился Артем. – С чего я-то?

– Звонили по телефону, сказали, вы говорите по-английски, и вы где-то были на каких-то курсах, за границей, вы там дали визитку кому-то, в общем, этот кто-то оказался в Барселоне важной шишкой в адвокатских кругах и вас вспомнил.

– Круто… – Артем представил себе Собор Святого семейства Антонио Гауди и висящие в витринах магазинов свиные ноги Хамона Иберико.

– И еще! – Тина показала взглядом на две оставшиеся бумаги в руках шефа. – Вас одновременно просят принять участие в работе двух Общественных советов силовых ведомств.

– Это более странно, чем Барселона и принятие кассации, Тина, – сказал задумчиво Артем, вчитываясь в строки приглашений.

Последнюю бумагу он рассматривал очень внимательно, изучая угловой штамп, будто впервые видел этот щит и меч с надписью «Федеральная служба безопасности».

Глава 36

По дороге в полицейское управление, где ждали Олег с Глыбой, Артем набрал номер фитнес-центра, где в хлипком сейфе растворилась кадильница.

– «Ворлд Класс» Фитнес-центр «Романов», Галина, чем могу помочь?

– Добрый день! Это ваш давний член клуба, Артем Каховский. Я звоню уточнить по поводу пропажи из сейфа одного предмета. Я еще в пятницу заявку оставлял, мне обещали разобраться с руководством и найти девочку, которая может знать, кто и что брал из ячейки. Разобрались?

– Минуту, я уточню.

В трубке заиграла музыка.

– Спасибо за ожидание, Артем. Я вас переключу на управляющего.

Снова музыка.

– Добрый день, Артем. Меня зовут Оксана. Мы в курсе проблемы, разбираемся. Дело в том, что видеозаписи с камер обновляются через 24 часа, так что, к сожалению, мы не сможем ничего на них увидеть. Мы сейчас выясняем, почему так получилось, с шефом нашей охраны. Раньше срок обновления был установлен в 48 часов. Еще, вероятно, нам сможет помочь девушка, которая дежурила в тот вечер за стойкой, но она улетела в отпуск и отключила телефон. Она всегда так делает. Мы ее пытаемся разыскать через мейл и через знакомых, может, в отель дозвонимся, когда узнаем, в каком она остановилась. Мы вам обязательно сообщим о результате. Скажите, там было что-то ценное? Просто наш клуб застрахован от гражданской ответственности, и в случае имущественного ущерба мы без проблем выплатим вам сумму компенсации. Но для обсуждения этих вопросов вам нужно приехать к нам в офис – и мы все обговорим. Когда вы могли бы приехать?

– Я вам перезвоню, Оксана, у меня вторая линия! – сообщил Артем и отключил говорливую, но бесполезную управляющую.

На второй линии ID абонента был скрыт, номер не определялся. Обычно на такие звонки Артем не отвечал. Но это когда было «обычно»? Обычное время утекло зеленым чаем, оставив привкус немытой чашки; с тех пор ничего обычного с Артемом почти не происходило.

– Слушаю! – Артем принял звонок.

– Это Светлана, – тихо прозвучал знакомый голос. – Светлана…

Светка повторила свое имя, ибо Артем затянул паузу.

– Это Светлана, вы слышите меня, Артем? – она в третий раз представилась.

– Я слышу. Вы где? – Артем не был уверен, что готов встречаться с этой женщиной, вокруг которой, как в средние века, травится окружение.

– Я… Нам надо встретиться. Я не дождалась вас, мне было страшно.

– А сейчас не страшно? – спросил Артем довольно резко. – В смысле вы во всем разобрались?

– Я ни в чем не разбиралась. Мне очень страшно. Коли больше нет. Я живу не дома. Что мне делать? Артем, помогите мне!

Из трубки раздались всхлипывания.

– Светлана, возьмите себя в руки. Через пару часов позвоните мне. Или лучше напишите СМС. Придумаем что-нибудь.

– Спасибо вам, Артем. Я обязательно выйду на связь.

На последней фразе Артем как раз подъехал к зданию полицейского управления. Вышел из машины, ногами посчитал ступени главного входа. За ним торопился «наружный». Артем и забыл о том, что Олег дал ему двух оперов. Значит, они все время были рядом, только вида не подавали. У бюро пропусков опер догнал Артема, провел через турникет без пропуска, бросив дежурному: «Это со мной к Петрушко».

Поднялись. В кабинете Олега висело сизое марево табачного дыма.

– Олег, извини, дела были, – попытался оправдаться Артем.

Полковник только строго взглянул.

– Приступим без реверансов? Садись, будем беседовать, – нарочито громко сказал Олег.

В этот момент в дверь стукнули пару раз, чтобы ее тут же отворить.

Вошел Глыба, украв значительный объем пространства кабинета, с порога заговорил:

– Олег, извини, что отрываю от важного дела, но дай мне поговорить сначала с Артемом Валерьичем, да я побегу. Хорошо?

– Коллегам-федералам респект и полное содействие, как в американских фильмах, – весело согласился Олег.

– Я украду его? – Глыба подмигнул Артему.

– Да вы прямо тут, у меня! – Олег встал с начальственного кресла. – Я пойду по подчиненным пройдусь. Беседуйте!

– Вот спасибо! – Глыба улыбнулся, прислонил кулак-кувалду к могучей груди и картинно поклонился.

Дверь за Олегом закрылась. Глыба приподнял рукав пиджака, обнажил черные массивные часы, скорее похожие на оборудование аквалангиста, чем на мужской аксессуар. Хотя в комплекте с мощной фигурой Глыбы этот хронометр выглядел вполне гармонично.

Нажал какую-то кнопку на корпусе часов, еще раз подмигнул Артему.

– Это чтоб ваш друг нас не записал, да звонками чтоб не беспокоили.

Артем достал смартфон, глянул на экран. «Нет сети» – гласила надпись в левом углу.

«Глушилка, – подумал Артем. – Никаких доказательств. Серьезные они парни все-таки».

– Артем Валерьевич, вы как-то умудрились потерять нужную нам вещь, предмет нашего с вами контракта. Вы же понимаете, что без него ценности вы для нас не представляете.

– Я для вас ценности не представляю и с ним. Возьмете товар – и курьера в расход. Разве нет? Вон, как Николая этого.

– Не сравнивайте. Николай просто идиот, никому не нужный. Вы – другое дело. Я вам потом объясню, зачем вы нам. Просто поверьте: вы нам нужны, хотя в данный момент мы вам нужнее. У вас ведь по поводу этого вашего курьера могут быть серьезные неприятности. Вы его последний видели живым, у вас был мотив на его устранение, да и следы вещества из крови несчастного наверняка уже сравнивают со следами белого порошка из вашей квартиры.

Артем вздрогнул.

– Нет, ну вы не волнуйтесь. Вы ищите вещицу пропавшую, а о мнении эксперта мы позаботимся. Как и о мнении вашего друга Олега.

– Я не понимаю, куда она могла деться. Неужели вы тут ни при чем? И если нет, неужели не можете найти ее с вашим-то техническим оснащением?

Глыба покачал головой.

– Не можем. К сожалению, наше техническое оснащение рассчитано на людей умных. Но оно не заточено под идиотизм и разгильдяйство. В вашем клубе действительно нет записей с камер внутреннего наблюдения. И мы, честно говоря, не уверены, что вы-то как раз не в курсе темы. Мы не уверены, что вы не перепрятали искомое.

– Почему же вы еще не привязали меня к стулу и не начали страшно пытать или вкалывать «сыворотку правды»? – язвительно спросил Артем.

– Потому что вы никуда не делись и не денетесь. Успеем. Пока наш человек летит на моря, где растворилась сотрудница клуба, способная вспомнить, кто залез в шкафчик. Если она не вспомнит, вот тогда добро пожаловать в пыточную, Артем Валерьевич.

Глыба сказал последнюю фразу таким тоном, что Артема замутило. Никаких признаков шутки в произнесении слова «пыточная» он не расслышал.

– Если ваш сотрудник летит «на моря», я-то как буду искать? – Артем пожал плечами.

– Да я не знаю. Вы уж придумайте что-нибудь. Может, вспомните, что сделали неосознанно, не отдавая, так сказать, себе отчет.

Глыба вновь продемонстрировал черную метку часов, нажал кнопку. Достал мобильный, набрал номер:

– Олег! Возвращайся, пожалуйста, у меня пара слов тебе.

Петрушко не заставил себя ждать долго.

– Ну, все решили? – спросил он, проходя к столу и доставая новую сигарету из пачки. За время его отсутствия дым несколько поредел, нужно срочно было возвращать атмосферу в рабочее состояние.

– Олег, я поговорил с моим боссом. Вынужден забрать у тебя Артема Валерьевича. У нас есть вопросы, как ты сам понимаешь, государственной важности. И Артем Валерьевич, я так понимаю, не против выйти на воздух. А то у тебя тут немножко накурено, во всех грехах признаться хочется, лишь бы отпустил.

Глыба раскатисто засмеялся. Олег подхватил смех и дружески хлопнул Глыбу по плечу. Глыба ответил тем же.

Артем с Глыбой вышли на улицу. Завернули за угол. Глыба открыл заднюю дверь гигантского автомобиля «Инфинити QX56», легко юркнул внутрь. Из салона сказал Артему:

– С собой не приглашаю. Вы все поняли. До связи. И не делайте глупостей.

Авто тронулось. Артем остался стоять, наблюдая, как скрываются из глаз габаритные огни этого японского монстра. Потянулся к телефону. Набрал своего водителя.

– Женя, подъезжай. Я за углом здания, где цветочная палатка.

Сел в машину. Глаза водителя в зеркале заднего вида спрашивали: «Куда?»

– Стоим пока на месте! – ответил им Артем.

Хотел набрать Светлану, вспомнил, что она на неизвестном номере.

– Ладно, ок, едем в офис!

Глаза Евгения согласно моргнули. Не успел водитель перевести рычаг скоростей в положение «D», Артему вновь позвонил скрытый ID.

– Стоим опять! – скомандовал Артем и ответил на вызов.

– Слушаю!

– Это я.

– Где вы? Куда мне подъехать?

– Я в центре. Давайте там же, где расстались.

– Ясно. Буду там через пятнадцать минут, – Артем не удивился выбору места встречи. Он и сам бы предложил «Романов Синема». В этот раз по двум причинам. Первая оставалась той же – относительная безопасность для Светланы не быть убитой в месте, где попрощался с жизнью ее сожитель. Вторая причина проще – тому, кто слушает телефон его или ее, может быть затруднительно вычислить место встречи по безадресной фразе.

– «Романов», – сообщил Артем пункт назначения.

– Шеф, что-то вы зачастили туда. Средь бела дня заниматься спортом? – весело спросил Евгений, но, увидев строгие глаза начальника, тут же осекся, с серьезным видом кашлянул и уперся взглядом в дорогу.

Светлана сидела за тем же столиком в вымершем кафе. У Артема не было времени обдумать разговор, решил действовать по обстановке. Подходя к Светлане, сделал вид, что пишет сообщение на смартфоне, на самом деле включил диктофон. Мало ли, вдруг повезет, разговорится дама.

– Спасибо, что приехали, – Светлана выглядела и вправду испуганной.

– Я все-таки позову официанта, – сказал Артем, не присаживаясь. – Вам зеленый чай?

– Я ничего не буду, – тихо сказала Светлана.

– Выпейте что-нибудь. Не привлекайте внимания! – голос Артема не оставлял иного варианта, кроме как подчиниться.

– Тогда сок. Какой-нибудь свежий. Любой, кроме морковного. Не люблю.

Артем подошел к стойке, постучал костяшками пальцев по мраморного цвета пластику. Кликнул кого-нибудь.

Выглянул из-за двери кухни официант, подбежал трусцой, принял заказ. Артем ждал у стойки, смотрел, как вышел бармен, занял боевую стойку у агрегата, выжал по очереди – ананас и гранат. Поставил на стойку сок и бутылку воды. Артем скосил взгляд на Светлану. Она что-то писала в своем розово-золотом смартфоне. Артем взял все сам, отогнал услужливого официанта, подошел к Светлане, поставил воду и, водружая на стол витаминный букет, сделал вид, будто роняет его. Так и выплеснул часть красно-оранжевой жидкости прямо на Светлану, подкрасив ее белую блузку в частично радужный цвет.

Светлана от неожиданности вскочила, пытаясь стряхнуть с себя не успевшие впитаться капли, Артем затараторил извинения и мягкими движениями рук направил ее в дамскую комнату, находящуюся буквально в пяти шагах. Повинуясь женскому инстинкту, Светлана побежала спасать внешний вид, оставив на столе не успевший погаснуть экраном мобильник.

Своей мнимой неуклюжестью Артем этого и добивался. Схватил гламурный гаджет, сразу просмотрел установленные на нем программы обмена сообщениями. Вот оно: в WhatsApp сегодняшняя переписка с каким-то ААА, зеленые рамочки справа – ее, серые слева – ААА:

Ну что?

Придет. Обещал. Где? Там же. У клуба.

Действуй по плану.

Нужен товар. Узнай где.

ОК

Пришел

ОК

Артем вошел в меню информации об абоненте ААА. Набил номер на свой смартфон. Послал сигнал вызова. Тут же сбросил, так как умный мобильник узнал абонента из книги контактов и высветил на экране:

«ГЛЫБА (Анатолий Александрович) Вызов на мобильный…»

Артем, недолго думая, взял оба смартфона и быстрым шагом направился к выходу в подземный паркинг. В офис отсюда ехать – три минуты. План действий уже созрел.

Глава 37

– Я не пойму, что происходит? – Тина встретила шефа с кипой бумаг в руках.

– И я не пойму, Тина! Сюрреализм какой-то! – Артем, зайдя в офис, прямиком направился в свой кабинет.

– Ну а я о чем! Вот еще два приглашения – на какую-то юридическую конференцию в Пермь и на юридический форум в Питер. А еще…

– Стоп-стоп, – Артем, собравшийся было звонить Олегу и сдавать ему Светку, внезапно уловил в голове какой-то нейрон, не успевший из-за скорости оформиться в мысль. – Ну-ка дай посмотреть бумажки!

Тина с готовностью засеменила за шефом, часто стуча каблучками, не в силах шагнуть шире из-за узкой полоски ткани на бедрах, по ошибке называемой юбкой.

Артем сел за стол, Тина начала заряжать по одному, словно снаряды подносила.

Приглашение на форум, приглашение на конференцию, ответ следователя об удовлетворении ходатайства, еще одно, еще… По разным делам… Ответ уполномоченного по правам человека (надо же, лично подписал), ответ из Европейского суда по правам человека (надо же, жалобу приняли). Еще вот четыре (!) предложения об интервью на юридические темы: два с телевидения, одно с радио и одна газета, зато во какая! – Тина оттопырила большой палец. – Артем Валерьевич, такое внимание к вам юридической общественности… Вы познакомились с президентом страны? Такие чудеса бывают, только если кто-то великий замолвит словечко…

– Не верю я в чудеса! Просто так совпало. Так бывает, Тина. Закон критической массы. Ты что-то делаешь, делаешь, а потом – бац! Результат! И понеслось! – Артем проговорил эту фразу с сомнением.

Беспокойный нейрон опять кольнул недоношенной мыслью где-то в районе виска.

«А что если… – да нет, не может быть! Подержал кадильницу разок в руках – и такой эффект? Да пребудет со мной сила и власть?»

Нейрон столкнулся с собратом – мысль, наконец, родилась. Артем включил компьютер, прогнал Тину за чаем, открыл текстовый редактор. Буквы побежали по экрану, рождая строки обращения директору ФСБ России. Два сумасшедших нейрона в мозгу Артема произвели на свет странное создание – идею написать главному силовику страны о преступнике Глыбе и его сообщнице – проститутке Светлане.

Артем повесил на них покушение на свою жизнь, убийство Николая и, само собой, покушение на Вульфа. Также не забыл про похищение человека и содержание в секретной пыточной. О кадильнице Артем писать не стал, указав лишь часть правды в виде мотива:

«Реализуя задание давно существующей международной преступной организации, ставящей перед собой целью незаконное контролирование власти в различных странах, прежде всего, их правоохранительную и судебную системы, используя для этого священные писания и их толкование в своих интересах…»

«Все одно – мне конец! Хоть проверим, избранный я или нет… И насколько мне заряда энергии от того прикосновения хватит…»

Послал в печать на сетевой принтер к Тине, шлепнул в скайпе отрывисто – «Принеси мне на бланке».

Через минуту уже подписал заявление, написав от руки: «С искренним уважением».

– Завтра курьером? – осведомилась Тина. – Там у них просто в ящик бросаешь – и все, потом узнаем входящий.

– Да, так и сделай. Только вот еще – посмотри в интернете, на их сайте должна быть веб-приемная. Напиши туда и приложи сканированную копию. Напиши – «Директору. Строго конфиденциально!»

– Вы думаете, сработает? – с сомнением покачала головой Тина.

– Не важно. Просто «делай что должен, а там будь что будет»!

– Я слышала это выражение! – гордо сообщила Тина и поцокала каблучками выполнять указание.

Артем посмотрел на часы. Раздался звонок на мобильный. ID скрыт. Светлана с другого телефона?

«Ну а что? Играть так играть!» – подумал Артем, снял трубку.

– Артем? – Светлана, вероятно, сама удивилась, что он принял звонок.

– Светлана, я сейчас буду. Все объясню. Дождитесь меня.

Взял пиджак, на ходу надел, выскочил на улицу. Водитель традиционно курил у машины, изредка пиная ногой колеса – видимо, проверяя давление в шинах. Увидев шефа, бросил начатую сигарету, сел за руль.

– «Романов», разве не догадался? – ответил Артем на немой вопрос глаз в зеркале заднего вида.

Площадь Никитских ворот, Большая Никитская, Романов переулок. Приехали.

Артем спустился в кафе, Светлана сидела на том месте, где ее накрыла радуга фруктовых ароматов. Застиранные бледные пятна на блузке, испуганные глаза, дрожащий голос:

– Зачем вы взяли мой телефон?

– Я вынужден был срочно отойти. Не оставлять же его здесь? Уведут.

Светлана немного успокоилась. Артем достал спасенный смартфон, положил перед ней на стол.

– Что мне делать, Артем? – спросила Светлана, беря телефон в руки и включая.

– Прежде всего, положите это. Послушайте меня и положите. Не надо ничего писать и ничего читать. Отдохните от общения.

– Я вас не понимаю, – видно было, что Светлана испугалась по-настоящему.

– Пока вы живы и на свободе, быстро расскажите мне историю с Вульф.

Светка попыталась встать. Артем взял ее за руку и усадил на место.

– Я вам все рассказала… Николай… Он переписку эту, – Светка начала сбивчиво повторять уже известную Артему легенду.

– Светлана, Бог с ним, с Николаем и перепиской. Я не об этом.

– А о чем?

Артем облокотился на локти, круглая столешница столика покачнулась.

– Почему азотная кислота?

Светка сделала вторую безуспешную попытку встать. Артем не отпускал ее руку.

– Светлана, я все знаю, и от вас зависит, что с вами будет.

– Пустите, вы не понимаете! – вскрикнула она.

Из-за двери на кухню высунулась голова. Артем махнул рукой, отбивая у официанта желание подойти.

Артем крепче сжал руку Светланы и прошипел:

– Анатолий Александрович, вероятно, вам может и пригрозить или пообещать наказать за сотрудничество со мной. Но если вы не будете со мной сотрудничать, я убью вас здесь и сейчас. Мне терять нечего. Отправитесь к вашему сожителю, надеюсь, в ад, там попросите у него прощения за предательство.

Светлана безвольно обмякла. Артем продолжал смотреть ей в глаза, не отпуская руку.

– Хорошо. Я расскажу. Мне тоже терять нечего.

Глава 38

Артем слушал сбивчивый рассказ Светланы. По всему выходило, что без разговора с Глыбой по душам полного понимания происходящего Артем и не добьется.

Проститутка Светка действительно, судя по ее рассказу, посоветовала Валерию Игнатьеву азотную кислоту и принесла ее. Иногда Светка выезжала «на работу» по вызову к одному ювелиру, считавшему себя дизайнером ювелирных украшений. В его мастерской было оборудовано лежбище, где этот современный Фаберже коротал вечера и иногда ночи, набираясь вдохновения от приездов Светки и ее коллег. Как любой мастер, после целебных массажных процедур он любил поводить своих муз по мастерской, рассказывая о творениях и творческих планах. Азотная кислота использовалась им для определения золота в сплавах, которые он за копейки покупал у различных сомнительных типов. Не особо вникая в тонкости химии, Светка просто стащила у него бутылку азотной кислоты на тот случай, если придется как-нибудь брать плату золотом, а такие случаи в их бизнесе были не редкостью. – Валерке этому я про кислоту сказала. Он в очередной раз заныл про свою любовь, которая продолжает быть верной пьющему мужу. Я говорю, мол, если ты его знаешь, и он правда такой урод, так залей ему кислоту в горло, пусть обопьется. Я так просто сказала… Ну, я не думала особо, что он решится. Он попросил потом, чтоб я ему кислоты принесла, подкинул денег даже, дурак…

– Почему дурак? – поинтересовался Артем.

– Да эта кислота свободно продается в магазинах. По интернету заказать можно. Пошел бы да купил…

– Так. Он потом вам рассказал, как все было?

– После того как я кислоту принесла? Нет. Мы с ним больше не общались. Так его закрыли же, наверное, сразу?

– Закрыли, – подтвердил Артем. – А Глыба какое отношение к этому имеет? Анатолий Александрович?

Светлана поежилась, потерла похолодевшие руки.

– Светлана, лучше отвечайте, я ведь не шутил, когда сказал, что я сейчас для вас опаснее Анатолия Александровича.

– Глыба… – Светка задумалась. – И правда, Глыба. Мы его по-другому звали.

– Мы это кто? – поинтересовался Артем.

– Ну, мы… девчонки. Анатолий – он же мужчина щедрый! Он нас часто приглашал. Сразу несколько, да на полную ночь. И публика всегда была, что надо, не барыги какие-то…

– Он пользовался вашими услугами? – Артем не очень удивился.

– Нет… Обычно он организовывал досуг для кого-то. Ну, и мы…

– Вы ему помогали в получении сведений? Работали на него? Вы знаете, кто он?

– Он из конторы. Нам какая разница, кто он конкретно? Он платит, мы работаем. Иногда он просил информацию, иногда записать кого-то по-особенному.

– По-особенному – это как?

– Ну, вроде как покричать: «Я не хочу, вы делаете мне больно!», ну, или конкретные темы просил обсудить, про президента там, например…

Артем грустно улыбнулся.

– Ясно. Собирал компромат. Индивидуальный подход. Кого за изнасилование привлечь, кого подставить, если вдруг про всевышнего не так скажет… Все как всегда… Ну, и какое задание он дал по поводу Вульф?

– По поводу Вульф он не давал заданий, пока вы не появились. Я тогда ему просто рассказала, что один мой клиент кислоту попросил, мужа своей пассии отравить. Я думала, Анатолию это интересно будет. Но он сказал, что такой ерундой не занимается, не барское дело, это, мол, к ментам… А потом вдруг, когда я подробности рассказала, особенно про азотную кислоту, заинтересовался, стал расспрашивать.

– Что говорил конкретно, помните?

Светка наморщила лоб, предательски тут же сообщивший о ее уже зрелом возрасте.

– Что-то он такое сказал, странное мне показалось. Не связанное с моим рассказом, будто о своем думал.

– Что конкретно, Светлана? Можете вспомнить?

– Что-то вроде «Вот, тут он может и проявиться».

– История с «Одноклассниками» и перепиской Вульф – его идея или ваша?

– Его, конечно. Вообще, вся история – его рук дело. Я так поняла, я и Николай, мы оба работали на него, только как бы порознь… Конечно, Николай его знал, Коля же – наш «главный евнух». Теперь уже бывший…

Артем встал. Глянул на Светлану сверху вниз, повелительно сказал:

– Едем!

Глаза Светланы повлажнели.

– Куда? – голосом, полным безнадежного отчаяния, спросила она.

– Пока ко мне в офис. Тут рядом. Потом разберемся. Здесь сидеть точно небезопасно, как вы понимаете. Расскажете, что касается меня в это истории.

Светлана долго не колебалась. Подхватила телефон, послушно пошла за Артемом.

* * *

– Вам предложить что-нибудь? Чай, кофе? – Тина излишне внимательно оглядела вошедшую с Артемом Светлану с головы до ног, прежде чем задать этот традиционный вопрос.

– Зеленый чай, если есть. Спасибо! – Светлана вежливо улыбнулась.

– Для меня есть что-нибудь? – спросил Артем.

– За эти полчаса, пока вас не было, всего лишь одно приглашение на телевидение и телефонный звонок из приемной ФСБ, – отрапортовала Тина.

Светлана вздрогнула при упоминании конторы и испуганно взглянула на Артема.

– Они оставили телефон? Куда перезвонить? – Артем немного растерялся.

Такой скорости реакции на его, можно сказать, дурацкое заявление ожидать не приходилось. Если это коллеги Глыбы, то вряд ли бы они звонили, представлялись, просили связаться. Если это настоящие чекисты, то странно им придавать значение рядовому заявлению по поводу «мирового заговора». Городских сумасшедших, пишущих подобные доносы, небось, каждый день по десятку.

– Очень вежливый оперативник сказал, что уже на пути к нам. И, если надо, подождет, когда вы появитесь! – с гордостью за шефа и свою должность у него сообщила Тина.

– Угу… – неопределенно бросил Артем под пристальным взглядом Светланы. – Пройдем в мой кабинет?

Открыл дверь, пропустил девушку вперед.

– Присаживайтесь вот сюда, – показал рукой на черный кожаный диван. – Тут ведь гораздо удобнее, не правда ли, чем в кафе?

– Смотря чего ждать, – философски заметила Светлана.

– Это да, – согласился Артем. – Чего ждать… Светлана, скажите…

Артема прервал звонок мобильного.

«Вызывает… Олег П.», гласила надпись на фоне портрета самого звонящего.

«Принять звонок» – привычное движение большого пальца по экрану смартфона.

– Брат, ты жив? – голос Олега звучал встревоженно.

– Плохие парни живут долго, ты же знаешь! – привычно отшутился Артем. – Что случилось? Ты чего такой взволнованный?

– Да просто… Сейчас перезвоню тебе на WhatsApp.

Через секунду несколько нот мелодии Вотсапа снова озвучили появление Олега на экране.

– Старик, ты меня слышишь?

– Слышу, что?

– Ты ж уехал с Анатолием Александровичем. Ты доехал с ним, куда следует?

– А чего ты интересуешься? Мы почти поехали, но я вспомнил, что у меня дела. И не поехал куда следует. А куда, кстати, следовало доехать?

– Перестань, Артем. Мне тут просто сообщили… Где-то час назад машину Анатолия Александровича взорвали. Вместе с ним. Причем по-взрослому так, только остов остался. Килограмма два шарахнуло в эквиваленте.

– Большому кораблю большая торпеда, – почему-то не к месту вырвалось у Артема.

– Ты шутишь там так, да? Шутник, – прошипел Олег.

– Нет, брат, извини, на нервах просто. Во сколько это было?

– Я ж говорю, где-то час назад.

– Олег, я перезвоню.

Нажал кнопку внутренней связи:

– Тина, во сколько ты отправила мейл в веб-приемную ФСБ? Время точное?

– Сейчас… Один час двадцать минут назад, – бойко сообщила Тина.

– Через двадцать минут, значит… – произнес Артем.

– Что через двадцать минут? – Тина была готова выполнить указание в любое время.

– Это я не тебе, – сказал Артем.

Отключил громкую связь, посмотрел на дрожащую от страха Светлану. Подмигнул ей.

– Что-то случилось? – спросила та.

– Вероятно, теперь у вас будет новый работодатель из конторы. Со временем. Этого сняли с довольствия.

– Что-то с Анатолием Александровичем?

– Я не знаю. У него машина сломалась. Это точно.

– Артем Валерьевич, к вам пришли, – раздался из селектора голос Тины. – И включите скайп, я вам пишу, пишу, а вы не в сети.

Артем послушно включил компьютер. Запустил скайп. Квакнули дюжиной лягушек упавшие сообщения. Три из них от Тины.

Тина: К Вам пришел человек. Видимо, опер тот. Пускать?

Тина: Пускать???:(

Тина: Я его в переговорную, он очень ждет.

Отстучал Тине сообщение:

Пока он в переговорной, посади мою гостью в свободный кабинет. Чтоб не пересеклись. И тогда опера ко мне.

Тина вошла, увела Светлану. Та уходила с таким лицом, будто на расстрел. Ничего не понимающая, испуганная, беззащитная. Артему стало жаль ее, подмигнул еще раз ободряюще.

Написал смс Олегу: «Извини, брат, чуть позже позвоню. Дела».

Вошедший оперативник оказался довольно взрослым мужчиной, постарше Артема. Немного прихрамывал, костюм явно не «Бриони», но и не «Большевичка», вполне приличный. На руке часы с символом ФСБ, такие дарят на праздники отличившимся сотрудникам. Рубашка из разряда «средний класс», галстук неброский. Присев на предложенный стул, оперативник первым делом достал из внутреннего кармана удостоверение в мощной обложке из кожи и металла. С достоинством вручил Артему для изучения.

«Иванов Иван Иванович, подполковник, старший оперуполномоченный».

Информации, как обычно, недостаточно. Какое управление, кого курируют – непонятно.

– Я сразу к делу. Мы расследуем убийство нашего сотрудника. Произошло сегодня.

– Быстро вы, – Артем улыбнулся. – Я его не убивал. Я никого сегодня не убивал.

– Мы это знаем и ценим, Артем Валерьевич. Тем более вы же член Общественного совета нашей службы.

– Мне только недавно поступило такое лестное предложение войти в его состав, – Артем пожал плечами.

– Ну, вы же не откажетесь? – корректно, без капли намека на что-либо недостойное, сказал Иван Иванович.

– Я подумаю, – не менее корректно подтвердил Артем.

– Так вот что нас привело к вам. Во-первых, вы прислали сообщение в приемную директору. Оно было прочтено им лично.

– Ого! – Артем никак иначе выразить эмоцию не смог.

– Да, бывает, бывает… Но вы же член Общественного совета… Конечно, прочел. Но получилось так, что через двадцать минут сотрудника, на которого вы… о котором вы написали в заявлении, не стало. Полагаем, это не несчастный случай.

– Вы хотите спросить, что я знаю по этому поводу? Объяснения будете брать? – Артем был не прочь.

– Потом… сначала я все выясню для себя. А потом пригласим, напишете. Нас привело к вам не только то, что вы написали. А еще два момента. Первый – этот сотрудник, Анатолий Александрович Агарков, не рядовой какой-то оперативник вроде меня, он – фигура. И он сам ездил в полицию для общения с вами. Значит, то, что вы написали в заявлении, может оказаться правдой. Второй – в его кабинете мы сразу провели обыск. И нашли вот что. Вот по этому поводу я попросил бы вас дать комментарий.

С этими словами Иван Иванович достал из кожаной папки, которую до сих пор держал на коленях, листок бумаги. Фотокопия документа, вероятно, изъятого в ходе обыска.

– Нашли заложенным в книгу С. А. Андреевского «Защитительныя речи» 1909 года. На странице с речью в защиту Евдокии Вольфрам. Посмотрите?

Но Артема не надо было упрашивать. Он уже впился глазами в листок как в недостающий кадр всего этого триллера, просмотренного им за последние дни.

Глава 39

То, что увидел Артем, представляло собой схему, какую обычно в служебных целях рисуют для себя некоторые оперативные сотрудники старой закалки. Глыба не был исключением: вероятно, ему проще думалось этими символами, знаками, зачеркиванием и рисованием овалов с именами и событиями на бумаге. Современные гаджеты хороши для типовых презентаций; для аналитики хороши мозг, перо и чистый лист.

Артем вгляделся в кружочки и стрелочки, эти частицы материализованного сознания Анатолия Агаркова, в настоящее время, вероятно, зависшего между материальным и духовным мирами. Агент Свеча – информация Совпадающие (прямые и косвенные) признаки: Вульф – Вольфрам Елизавета – Евдокия Федор – Федор Игнатьев – Игнатьев(ич) (отчество)

Пьющая мать (отца нет) – Отсутствие родителей

Приезд в Москву – Приезд в Питер (в столицу)

Случайная встреча

Совместная жизнь, свадьба, венчание

Муж запил

Продажа имущества (ателье, вещи – швея, портниха?)

Долгое расставание

Сожительство с Игнатьевым

Обстоятельства убийства – сообщник, АЗОТНАЯ кислота, способ (!!!)

Суд присяжных —???

Относительный процент совпадения – 85 (очень высокий)

Защитник – С. А. Андреевский. Защитник —???

Контакт Андреевского – Кони

Кони – Персона «А»

Персона защитника —???

Контакты Вульф – Ателье (отработано)

Адвокат – Малугин??? Вероятность – 20%

Друзья семьи – отработано (исключается)

Контакт – телефонная книга (отработано)

Кременецкий П. А. – отработано (близкий контакт)

Адвокат – Каховский Артем Валерьевич (отработано)

Аналитика (комп.)

Вероятность – 80 % (защитник)

Анализ ситуации:

Вероятность обнаружения ТВС – 90%

Вероятность появления Хран. – 60%

Ускорение процесса (Агент Евнух) – вероятность плюс 25%

– Вы можете мне объяснить, что означает все это? – Иван Иванович чуть тронул пальцем изучаемый Артемом документ.

– Я думаю, в процессе расследования вы во всем разберетесь, – сказал Артем, не отрывая взгляда от бумаги. – Я пока вижу подтверждение оснований своего заявления: каким-то образом господин Агарков был замешан в убийстве Николая Иванова.

– Из чего вы это заключили?

– Агент Евнух – скорее всего, Николай и есть. Его так называли подчиненные «гейши». И я с этим Николаем встречался, аккурат перед моей командировкой в инфекционную больницу. Справки можете навести. Так вот, кроме как из чаепития с этим Николаем, я солями бария закидаться не мог. Зачем меня травить Николаю или этому Агаркову, я без понятия.

– Вы упомянули в своем заявлении Светлану. Это сожительница Николая. Она могла быть причастна к вашему отравлению? Это она, по-вашему, агент Свеча, раз уж Николай – Евнух? – спросил пытливый Иван Иванович.

– Она могла, конечно… Но, скорее всего, не причастна.

– Почему?

– Потому что она сидит сейчас в моем офисе и боится. Была бы причастна, не сидела бы, – ответил Артем, вглядываясь в серые глаза оперативника, стараясь разглядеть там его истинные намерения.

«С чем он пришел? Выведать, что мне известно, и, если что – разложить на атомы, как своего коллегу Глыбу? А Светлана? Они ее все равно найдут, лучше ее выдать им сегодня, тогда есть шанс, что поживет еще. Все-таки – официальная встреча в офисе у адвоката, какой-никакой, а элемент безопасности в этом есть», – так думал Артем, проникая взглядом сквозь узкие хрусталики глаз собеседника в его мысли.

Но Иван Иванович их надежно будто за стальными шторами спрятал, так что Артем напрасно напрягал зрение.

– Это хорошо, что она у вас. Не надо искать. Вы дадите мне возможность с ней побеседовать?

– Да, конечно! Всегда рад помочь вашему ведомству. Видите, не зря меня пригласили в ваш Общественный совет, – Артем натянуто улыбнулся.

– Я вам об этом как раз и говорю, – исключительно вежливо произнес Иван Иванович. – Вы позволите?

Он вынул изучаемый Артемом листок из-под его ладони.

– Да, конечно, но вдруг я что вспомню? Можно мне сделать копию? Я вам сразу тогда сообщу, – Артем надеялся оставить каракули Глыбы у себя и еще немного поразмышлять над ними.

– Нет, к сожалению, пока нельзя. Придете для дачи объяснений по проверке вашего заявления или на допрос по делу об убийстве Агаркова, попросите у следователя. А я, увы, не в полномочиях. Но, я уверен, у вас хорошая память на документы. Вы же хороший адвокат? Все говорят – да. А у хороших адвокатов прекрасная зрительная память на документы. Из опыта знаю.

Иван Иванович дружески улыбнулся.

– Ладно, я постараюсь не забыть детали, – Артем улыбнулся в ответ. – Давайте я вас представлю Светлане. И дам вам переговорную для общения. Всегда рад помочь.

Артем был сама любезность.

Проводив оперативника общаться с перепуганной Светкой, Артем вернулся в кабинет и быстро набросал на бумаге только что виденный вещдок. Склонил над получившимся голову.

«Итак, с агентом понятно… “Свеча” – Светлана. О совпадениях – очевидно, залез в “Избранные речи” Андреевского. Сравнил. Как он догадался, где искать? В интернете по ключевым словам, фразам… Ключевая фраза… Артем, брось, сейчас не до этого».

Артем тряхнул головой, словно пытаясь выбросить из нее эту несвоевременную идею о ключевой фразе.

«Итак, Кони – Персона “А”. Вероятно, хранитель. Защитник Вульф под вопросом. Глыба явно вычислял, кто защитник? Листок этот ведь не за один день нарисован. Пробил контакты Лизы, через ателье нашел одного потенциального адвоката. Какой-то Малугин. Низкий процент вероятности. Пробил контакты Лизы из телефонной книги. Там Кременецкий. Конечно, небось, посмотрел с ним переписку, понял, что Павел помогал девушке, сделал вывод, что и в этот раз поможет. Аналитик-очкарик весом в полтора центнера, надо же! А Павел и действительно помог, нашел меня».

Артем вспомнил тот звонок Павла с просьбой помочь несчастной, но очень хорошей девушке.

«И тут мне Глыба присвоил большой процент вероятности. Тоже объяснимо: Павел – друг, я ему не откажу, тем более Павел и гонорар оплатит, парень не бедный.

Молодец, Анатолий Александрович! Прочел, небось, где-нибудь мою анкету в соцсетях, что “хобби – антикварные книги”. Труда не составило догадаться какие. Конечно, юриспруденция. А значит, Кони и Андреевский на моей полке стоят.

Что такое ТВС? Вероятность обнаружения ТВС… ВС – Верховный суд? Нет. Возврат средств? Артем, прекрати, отключи голову, включи воображение. О чем речь? Вероятность обнаружения ТВС, далее вероятность появления Хран. Хранителя? Ну да, может появиться хранитель, с вероятностью 60 %. Но его появление можно ускорить. Агент Евнух. Евнух-Николай меня отравил. И я отправился к Кони-хранителю, в его время, в тело человека, близкого к Хранителю, в тело его помощника, который был в ситуации, схожей с моей на 85 %. То есть меня ускорили…Точнее, как того терминатора, отправили в прошлое, чтобы изменить будущее… А ТВС – это? Что он говорил тогда в допросной…»

Артем напряг память, вспоминая его первую встречу с Глыбой. От яркости картинки заныли перетянутые скотчем запястья и лодыжки, почудился вкус клейкой ленты на губах.

«Он говорил про Бога, сотворение мира, кадильницу… – Артем вспоминал: – “Бог больше с нами не говорит… Дал нам заповеди, законы, живите, мол…” И еще сказал про реперные точки. Т – это Точка! Точно! Глыба сказал: “Он расставил точки восстановления справедливости, вроде как реперные точки во времени и пространстве. Вот вокруг них все и крутятся…” Вот оно! ТВС! Точка Восстановления Справедливости! Ситуация с Вольфрам и Андреевским. И ситуация с Вульф. Вероятно, это дело Лизы – и есть ТВС! И я не избран Богом для хранения важного символа веры и власти, я просто оказался в ТВС, вероятность моего возникновения была ускорена. Глыба вычислил ситуацию, а не меня. А меня он, по сути, создал сам. Для чего? Очевидно, ему нужна кадильница. Где она – они не знают или добраться не могут. Но вычислить следующего – чистая логика или даже математика».

Артема очень позабавила мысль о том, что он не избран Всевышним для выполнения почетной миссии поддержания мирового порядка, а назначен обиженной оппозицией в лице подполковника российской спецслужбы!

«И такого гениального парня просто так взорвали? Только потому, что я донос написал? Кто? И как он такое мог позволить с собой сделать?»

С этой мыслью Артем вышел из кабинета, подошел к переговорной и, приоткрыв дверь на щелочку, попросил беседующего с явно успокоившейся Светланой Ивана Ивановича выйти на секунду.

– Иван Иванович, у меня к вам вопрос. Взорвали машину Глы… Агаркова. Он же один не ездил. Погибли оба – водитель и он? Тела опознаны?

– Генетики сейчас работают. Там мало что осталось. Но, вероятнее всего, в машине были именно те двое: Агарков и его водитель. Мы обнаружили частицы одежды, так что по ткани можно будет определить, ну и по генетическому материалу, само собой…

– «Бриони», значит… – задумчиво сказал Артем.

– Что, простите? – переспросил Иван Иванович.

– Я говорю, Агарков носил «Бриони». Так что точно… если ткань «Бриони», точно он. Даже ДНК не надо собирать, – задумчиво поделился сведениями Артем.

– Стандартная процедура. Найдем ДНК, значит, человек юридически умер. Со всеми вытекающими…

– Ну да, ну да… Умер, значит, умер. Жаль, не сможет вам дать пояснения… Очень жаль… Очень… – Артем криво улыбнулся.

Глава 40

– Кони говорил: «Не суда бойся, бойся судьи!» – сказал профессор Красевич, прихлебывая ароматный зеленый чай в кабинете своего ученика.

Уже полтора часа Артем мучил наставника идеей «ключевой фразы». Завтра начало процесса по обвинению Лизы Вульф, а у Артема – ничего. В последние дни все не получалось сесть и подумать над вступительной речью, 24 часа в сутки сплошной детектив вместо привычного интеллектуального кино.

Не давали покоя Артему слова Анатолия Кони, сказанные им тогда, лично ему в 1907-м на даче под Питером. В ответ на сомнения Артема в существовании ключевой фразы Кони сказал: «Ее нельзя употреблять к несправедливому, неверному тезису. Фраза не сработает, как не сработает фитиль для взрыва пороховой бочки, если в бочке вместо пороха – песок».

– А вот фразы, какую вы приводите, мой дорогой друг, я не припомню. В каком из своих трудов он ее высказал? – профессор поставил чашку и взглянул на Артема из-под очков, как он делал это в свое время, принимая экзамен.

– Я не вспомню сейчас уже… – Артем уже пожалел, что процитировал классика в оригинале, а не из книг.

Не объяснять же Красевичу, как он с легендой российской юриспруденции чаи гонял сто лет назад.

– А вы названия его работ помните хотя бы? – выстрелил Красевич в Артемово самолюбие крупным калибром.

– «Нравственные начала в уголовном процессе» я, конечно, помню. Ну и почти все речи судебные прочел. Плюс еще пару книг. Включая и неюридические.

Погода на лице профессора улучшилась.

– Да! «Как бы ни были хороши процессуальные правила деятельности суда, они могут потерять свою силу и значение в неопытных, грубых или недобросовестных руках, – так говорил Кони. – Честный гражданин может не подпасть под действие дурных уголовных законов, но он не может избежать дурного отправления правосудия, которое самый справедливый уголовный закон обращает в ничто».

– Он считал присяжных представителями общественной совести, какую фразу он мог бы им сказать, которую можно было назвать ключевой? Виктор Михайлович, ну вы же гений! Вы должны догадаться!

– Как я, по-вашему, должен догадаться, если у Кони есть такие речи, в которых и фраз-то, по сути, нет. Помните дело того мальчика-горбуна? Его судили за удар ножом однокашника-гимназиста?

– Помню, конечно, Кони там 37 раз успел сказать присяжным «Здравствуйте, уважаемые присяжные», пока не надоел. Они мальчика оправдали, так как поняли, до чего его достало вечное обращение «Горбун».

– Да! – Красевич развел руками. – И где в этой речи ключевая фраза? А Плевако со своей торговкой, закрывшей лавку раньше времени? Он тоже был немногословен.

– Я не про Плевако спрашиваю, я про Кони…

– А что Плевако – меньший гений? Нет, конечно! Защитник от Бога!

При этих словах Артем вздрогнул.

«Ну конечно! Как я раньше-то не понял! Вопрос не в словах, а в смысле! Энергия слова дает силу, а не буквы, из которых слово сложено».

– А что если Кони имел в виду Божьи заповеди? Слово Божье? Ведь молитва, например, она ведь понятна всем, с первых же слов.

– Вот тут вы, наверное, правы, – согласился профессор. – Кони в своих речах часто обращался к Богу. Он же как раз в упомянутом вами произведении и говорил о том, что приоритетнее писаных законов являются нравственные, неписаные начала, соблюдение которых поможет решать справедливо вопрос о судьбе людей не только правильно по форме, но и по существу, без унижения человеческого достоинства подсудимого. В «Нравственных началах», коллега, Кони доказывает, что судья не имеет права решать вопросы исходя из принципа «я так хочу», он должен руководствоваться положением «я не могу иначе». Важным для правосудия, по мнению Кони, является не только то, что произносят судья, прокурор или адвокат, но и то, как они это произносят. Очевидно, что именно Кони понимал под нравственными началами: он был человеком, искренне верующим в Бога.

«Искреннее и не бывает», – подумал Артем, а вслух произнес:

– Я читал, раньше в Англии перед слушанием каждого дела председатель требовал от присяжных присяги, а заканчивал свое напутствие словами: «Так да поможет вам Бог!»

– А в Германии? – подхватил Красевич мысль. – На слова председателя «Вы клянетесь Всеведущим и Всемогущим Богом исполнить в деле обвинения против подсудимого обязанности присяжного добросовестно и подать голос по крайнему разумению совести?» каждый присяжный отвечал, подняв правую руку: «Клянусь в этом. Так истинно да поможет мне Бог!» И во Франции каждый присяжный, подняв руку, отвечал утвердительно на слова председателя «Вы обещаетесь и клянетесь перед Богом и людьми исследовать с самым тщательным вниманием доказательства, предъявленные против подсудимого?..»

– Русские присяжные заседатели обещали и клялись Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием и животворящим Крестом Господним, – сказала незаметно вошедшая в кабинет начальника Тина. – Я в институте проходила. И еще говорили, что по совести нельзя оправдывать виновного и осуждать невинного. Каждый должен помнить, что ответ придется держать перед Богом на Страшном суде Его. Вот!

Красевич с восторгом посмотрел на Тину. Артем тоже был доволен, все-таки его помощник блеснула знаниями – и так удачно.

– Артем Валерьевич, звонил обвинитель по делу Лизы Вульф. Просил вас перезвонить.

– Хорошо, Тина, я перезвоню ему.

– Телефон знаете?

– Само собой, иначе бы попросил.

Тина заглянула в чашки собеседников, убедилась, что там пока есть чем занять паузы между фразами, и ретировалась.

– И что же получается? – Артем нахмурился. – Ведь все элементарно. Всегда присяжным напоминали о нравственных началах, о том, что прежде всего их справедливость – Божественная сила. И ответ они будут держать перед Ним, как бы ни были пристрастны судья с прокурором или изворотлива защита. «Да поможет вам Бог!» – вот то, чего сегодня не говорят. В статье 332 УПК в словах присяги сказано про свободного гражданина и справедливого человека, которым должен быть присяжный. О Боге ни слова.

– Само собой. У всех боги разные, у кого-то вообще нет веры ни во что. Так и судим. Как свободные граждане и справедливые «человеки». Вот поэтому я и говорю – смысла от суда присяжных нет. Наверное, вы скоро согласитесь, коллега?

– Нет, Виктор Михайлович. Не соглашусь. Может, раньше бы согласился, но после того, как… В общем, с недавних пор я в Бога поверил.

– Да, я слышал, вас выбрали в разные авторитетные органы? Поздравляю! – Красевич расплылся в улыбке. – Вы едете на форум в Питере, кстати? Про вас спрашивали мои коллеги-ученые, говорят, вы будете выступать. Хотят уточнить тему. А вы мне и не сказали, ай-ай-ай… своему любимому учителю…

Артем опешил.

– Вы шутите так, Виктор Михайлович? Кто выступать? Я вообще ехать-то не собирался, что там полезного в этих форумах, понять не могу?

– Ну, чтобы понять, надо приехать, это ж очевидно. А насчет выступать, вы в программе выступающим значитесь. Докладчик. Уточните тему мне-то хоть? А то обижусь.

Артем растерянно молчал.

Красевич встал.

– Ладно, потом. Я побегу. Наука не ждет!

Проводив наставника, Артем вернулся к рабочему столу. Сел, достал подборку документов из дела Вульф. Открыл папку с полностью отсканированным делом на своем компьютере. Загрузил файл с названием «Тезисы к речи по делу Вульф». Пробежал глазами – все вроде бы сходилось, но недоставало какой-то важной детали, возможно, совсем простой, даже элементарной. Артем достал с полки томик «Защитительных речей» Андреевского – тот открылся вовсе не на деле Вольфрам, а на окончании какой-то другой, посторонней речи:

«И да поможетъ нам Богъ!» – заканчивал адвокат свою речь перед присяжными.

Артем перелистнул несколько страниц. Речь в «Деле Наумова» заканчивалась фразами: «Господи, Научи мя оправданiямъ Твоимъ. ОнЪ просит самого Бога придумать для него защиту… И я готовъ повторить эту молитву для Наумова».

В окончании речи «Дела Тарновскаго» Артем обнаружил фразу: «Но если все это достоверно, то какъ винить человека за то, чего онъ не желалъ, что совершилось помимо его воли, неисполненiю чего он самъ, прежде другихъ, радовался, обращаясь съ неудержимою, глубокою благодарностью къ Богу?!»

Открыв следующую речь к «Делу Андреева», Артем уже без удивления прочел: «И верьте, что Андреевъ выйдет изъ суда, какъ говорится, “съ опущенной головой…” На дне его души будет по-прежнему неисцелимая рана… Его грехъ передъ Богомъ и кровавый призрак его жены – во всемъ своемъ ужасе – останутся с нимъ неразлучными до конца».

– Конечно, Бог!!! – Артем потер руки и сказал: – «И да поможет нам всем Бог!!!» Вот она!

Торжественный момент прервал звонок мобильного.

«Андрей Потемкин, ЧП» – гласила надпись на экране. Это как раз и был обвинитель по делу Вульф.

Артем ответил на звонок.

– Артем Валерьевич, здравия желаю!

– Приветствую Честного Прокурора! – «ЧП» было аббревиатурой исключительно для Потемкина.

– Да, – Потемкину нравилось, когда его называли именно так, несмотря на то что Артем украл для него звание «честного прокурора» из комедийного фильма. – Я вам звонил, просил перезвонить. А вы молчите, как рыба об лед. Я, между прочим, о вас заботу проявляю.

– И в чем она заключается, забота по-прокурорски? – не преминул подковырнуть ЧП Артем.

– Вот вы сидите сейчас и, небось, речь сочиняете. Так?

– Допустим!

– Вот! Время тратите только. А могли бы пить чай и отдыхать! – продолжал интриговать прокурор.

– С чего бы мне бросить работу и чаи гонять? – поинтересовался Артем.

– Потому что всю работу за вас сделало государство! – торжественно сообщил Потемкин. – Завтра я откажусь от поддержания обвинения в отношении Елизаветы Вульф. Так что можете не напрягаться сегодня. А Игнатьев признался во всем и написал заявление об отказе от ваших услуг. Просит наказать его «по всей строгости»… Такие дела. Так что заседание у нас завтра будет… даже не знаю какое. Я с судьей говорил, он плюнул и сказал: завтра придете – разберемся. Так что – расслабьтесь!

Артем встал с кресла и тут же сел. Новость была удивительнее всех предыдущих за последнее время. Перемещение во времени, взрывы автомобилей, сотрудник ФСБ в членах тайного общества – все это меркло по сравнению с этим событием – прокурор откажется от обвинения в суде. Нонсенс! Десять в минус пятидесятой степени вероятное событие.

– Так поблагодарите за новость, а то сидели бы сейчас и работали до утра! – обиженно проговорил Потемкин.

– Спасибо, товарищ Честный Прокурор! Я просто не нахожу слов, извините.

– Я сам удивился. Но начальство… В общем, до завтра!

Артем расслабленно откинулся в кресле. Собрался водрузить ноги на стол, как видел в адвокатских сериалах, но подумал, что такое расслабление для него слишком.

– Надо же… Мне везет, будто я правда избранный. Будто у меня кадило это…

Мысль о кадильнице немного подпортила настроение. И правда, теперь его надо искать. Или не надо? Глыбы нет, дело Вульф закрыто. Забыть Кони и всю эту историю, как увлекательный сон? Пить чай, как рекомендовал Честный Прокурор?

– Тина!!! – крикнул Артем, пытаясь пройти звуком сквозь дверь и стену. Почему-то он решил именно крикнуть, а не использовать селектор или скайп.

Ворвалась в кабинет помощник.

– Что случилось?! – задыхаясь, еле проговорила она.

– Вульф на свободе завтра, вот что! – торжественно доложил Артем. – Я не знаю, что там случилось со звездами, но прокурор отказывается от обвинения. Советует нам расслабиться и пить чай!

– Ура-а-а-а-а-а-а-а!!! – захлопала в ладоши Тина. – Я знала, я знала!!! Мы победили!!! Ура-а-а-а-а-а!!!

– Чай неси, «уракает» она! – с веселой строгостью скомандовал Артем.

– Я пулей!!! – Тина скрылась за дверью.

Артем встал, развел руки в стороны, изобразив «витрувианского» человека Да Винчи, и глубоко вздохнул. Закрыл глаза. Так и стоял звездой, глядя в потолок сквозь закрытые веки.

Вошла Тина.

– Артем Валерьевич, у нас кончился зеленый чай. Можно, я возьму ваш?

Артем, не открывая глаз, произнес:

– Какой мой? Тут все мое. Офис мой, помощник мой, чай и кофе – мои.

– Ну, ваш этот вот… В красной коробке, что я в «Ворлд Классе» взяла. Тот, что вы забыли там, в ячейке.

Артем выпрямился и из застывшей звезды превратился в идола острова Пасхи.

– Ты взяла чай? Мой? Из ячейки?

– Ну да, в красной коробке такой красивой. Китайский. Моя подружка работает там на ресепшене. Она мне позвонила, сказала: «Твой шеф чай забыл в ячейке, а завтра ж уик-энд начинается, он за ним не вернется. А у нас охрана его заберет, они сейфы опорожнять будут через сутки. Потеряется…» Ну, я пошла и забрала. Вам только забыла сказать. Что с вами?

Артем продолжал стоять каменным истуканом, не в силах двинуться или произнести хоть слово.

– Ти… Ти… – проговорил он.

– «Ти», да, «ти» – чай. По-английски «ти» – это чай, я знаю. Но коробка вроде китайская, – Тина пожала плечами. – Не помните, наверное?

– Ти-и-и-на… Принеси-и-и, – еле разжал челюсти Артем.

Тина отсутствовала минуту. Все это время Артем пытался размять онемевшие будто от микроинсульта губы.

– Вот! – Тина протянула Артему ту самую коробку из-под китайского чая.

– Она все время была здесь? – ошарашенно глядя на Тину, спросил Артем.

– Ну да… Лежала у меня в столе. Я ее на кухню сразу не унесла, а то народ у нас горячий, выпьет. Подумала, может, домой заберете…

Артем принял красную картонную коробку с иероглифами из рук Тины. Осторожно повернул крышкой вверх. Открыл.

Время вновь выдохнуло чернотой из знакомой глубины серебряной чаши.

Content

Рубен Валерьевич Маркарьян
Ключевая фраза

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40