Эбигейл Джонсон

Каждый второй уик-энд

© 2020 by Abigail Johnson

© Литвинова И., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается Грейди

Первого августа раньше мне вспоминался день, когда я сломала шею.

Спустя годы первое августа стал днем твоего рождения.

И теперь благодаря тебе я отмечаю первого августа годовщину лучшего, что случилось со мной в жизни.

Первый уик-энд

25–27 сентября

Адам

Голуби на парковке взмыли ввысь в лучах заходящего солнца, когда мы подъехали к многоквартирному дому отца. Я даже позавидовал этим маленьким летающим разносчикам заразы, способным вмиг исчезнуть. Но они вернулись на насиженное место, едва Джереми заглушил двигатель. А мы с братом в этот момент, словно по команде, подались вперед, чтобы через лобовое стекло впервые окинуть взглядом жилой комплекс Оук-Вилладж – он же новый дом отца и место, где отныне мы вынуждены проводить каждый второй уик-энд, пока нам не исполнится восемнадцать.

Джереми не стал бы говорить «вынуждены», но я именно так видел ситуацию.

– Ха! – усмехнулся Джереми, и его светлые брови приняли обычное положение, в то время как мои, рыжевато-коричневые, наоборот, сошлись. – Я думал, будет хуже.

Мамина зарплата учительницы музыки и отцовская разнорабочего могли бы позволить нам годами неспешно восстанавливать наш старый дом в деревне, но тогда у отца оставались бы сущие крохи на жизнь, после того как в прошлом месяце он решил от нас съехать.

Построенный чуть больше века назад, шестиэтажный многоквартирный дом выглядел так, будто дни его сочтены. На стенах темнели пятна воды от кондиционеров, несколько окон были заколочены искривившимися старыми досками. А описать зеленую краску на дверной коробке как облупившуюся язык не поворачивался – это все равно что называть торнадо ветерком.

Можно было представить, насколько «уютно» внутри. Неудивительно, что хозяин, папин друг из другого штата, охотно сдал в аренду пустующую квартиру в обмен на то, что отец приведет ее в порядок.

Я медленно повернулся к брату.

– Думаю, то, что надо для него.

Джереми выдернул ключ из замка зажигания и толкнул дверцу.

– Мы тут всего на две ночи, Адам. Так что не болтай лишнего.

Обычно я не давал брату спуску, даже в мелочах, но после получасовой поездки из сельской Пенсильвании, которая была моим домом всю жизнь, в перенаселенный и тесноватый пригород Филадельфии чувствовал себя слишком подавленным, чтобы спорить. Выйдя из машины, я едва успел вытащить свой рюкзак из багажника, прежде чем Джереми захлопнул крышку. Его битком набитая дорожная сумка по объему раз в пять превосходила мой рюкзак. Это наглядно демонстрировало отношение каждого из нас к тому, что наши родители разошлись.

Всю прелесть нового жилища – пусть и временного – я ощутил, когда мы подошли к стеклянной парадной двери. В ее углу расползалась трещинка, похожая на паутинку, а бордовый ковер в холле казался полосатым от протоптанных дорожек. По стене справа тянулись маленькие металлические почтовые ящики, а левую стену покрывала неокрашенная штукатурка. Мама и пяти минут не продержалась бы, чтобы не заглянуть под ковер и не проверить качество деревянного пола. Еще десять минут – и она бы уже ковырнула штукатурку, надеясь обнаружить кирпичную кладку. Папа стоял бы рядом и ухмылялся.

Ему и следовало стоять рядом, только не здесь, а там – дома. С мамой.

Два с половиной года. Джереми, казалось, не понимал серьезности ситуации. С другой стороны, в свои семнадцать он, возможно, оценивал это иначе: ему нужно продержаться всего лишь год. И Джереми не рассматривал эти уик-энды как повинность. Он с нетерпением ждал встречи с отцом. Тогда как я предпочел бы в эти дни ночевать где-нибудь в переулке.

Я прошел мимо Джереми к лифту, но после того, как целую минуту пытался нажать кнопку, решил подняться по лестнице.

– Ты прав, Джереми. Это место намного лучше, чем наш сухой, чистый, неубитый дом, где мама осталась одна.

Мой рюкзак оказался не таким увесистым, как сумка Джереми, – в отличие от брата, я захватил с собой только самое необходимое на ближайшие сорок восемь часов обязаловки. Так что лишь неохота гирями висела на ногах, пока я преодолевал лестничные пролеты. Мы остановились на шестом этаже и оглядели на удивление широкий коридор, куда выходило по три двери с каждой стороны. Одна из лампочек судорожно мигала, что усиливало мое отвращение к этому месту и необходимости здесь находиться.

– Которая? – спросил Джереми.

– Разве это имеет значение?

Джереми заглянул в свой телефон, затем указал на среднюю дверь справа, 6-3. Когда я подошел к нему, он уже стучал в квартиру. Каждый удар костяшек его пальцев заставлял меня вздрагивать. Я не видел отца уже три недели, с тех пор как он приходил забрать оставшиеся вещи. Он попытался обнять меня на прощание, но я отстранился. Он сделал свой выбор, когда ушел от нас, и я не хотел облегчать ему жизнь.

– Похоже, его нет дома. – Джереми нахмурился, глядя на дверь.

– Отлично. Тогда пойдем отсюда.

Джереми еще больше нахмурился, не сводя глаз с двери.

– Я не останусь, раз его нет. Я позвоню маме, чтобы она забрала меня.

Джереми резко повернул ко мне голову и свирепо зыркнул.

– Меня уже тошнит…

Открылась дверь квартиры 6-5, и оттуда вышла симпатичная кореянка в небесно-голубых шароварах для йоги и спортивном бюстгальтере в тон.

– О, привет! Вы, должно быть, Джерри и Адам!

Обнаженный живот кореянки лишил моего брата дара речи. А я был слишком взбешен происходящим, чтобы обращать внимание на такие глупости.

– Да, но мы как раз собирались уходить. – Я схватил Джереми за руку.

– Пол попросил меня присмотреть за вами. Ему нужно было отлучиться по каким-то делам, но он рассчитывал вернуться к вашему приезду. – Она оглядела пустынный коридор. – В любом случае заходите к нам. – Она повернулась и крикнула кому-то в своей квартире: – Джо, познакомься с новыми соседями.

Ни Джереми, ни я не двинулись с места.

– Упс. Забыла представиться. Меня зовут Шелли, я живу здесь с бойфрендом, Робертом. Это так здорово, что на этаже появятся новые лица. – Она рассмеялась и уперлась бедром в дверной косяк, так что я невольно обратил на нее внимание, несмотря на мерзкое настроение. – Вон те пустуют. – Она указала на две квартиры напротив нашей. – А по другую сторону от вас, в 6-1, живут Шпигели с новорожденным ребенком, но не волнуйтесь, малыш не плаксивый. В 6-2 живет парень, но он не часто здесь бывает, и, честно говоря, у меня от него мурашки по коже. Ужас, да? Этот дом будто притягивает подозрительных личностей. – Она скорчила гримасу. – Я знаю, ваш отец собирается делать ремонт, но пока здесь что-то вроде помойки.

Она подняла руку, словно заслоняя глаза от мерцающей лампочки.

– Мы бы не оказались в этой дыре, если бы бывшая жена Роберта, та еще сука, не забрала все при разводе – в смысле все. Дом, машины, его спортивные трофеи. – Она принялась загибать пальцы. – Вы не поверите, через что ему пришлось пройти, чтобы добиться разрешения забирать к себе Джо на выходные два раза в месяц. – Шелли покачала головой. – Так что сегодня мы имеем то, что имеем. Впрочем, внутри все выглядит симпатичнее, милости просим. Кажется, у нас еще осталась пицца.

Она нырнула в глубь квартиры, и мне показалось, что Джереми вот-вот упадет в обморок от вида ее пятой точки.

– Джо, ты съела всю пиццу? Джолин? – Вернувшись к двери, она закатила глаза и улыбнулась: – Эта девчонка – сущий кошмар, и я определенно не вхожу в число ее любимчиков.

Я опешил от того количества информации, что вывалил на нас, в сущности, совершенно незнакомый человек.

– Может, не стоит называть ее мать «той еще сукой»?

– Я знаю, но… – Шелли пожала плечами. – Точнее не скажешь, – выразительно подчеркнула она и снова рассмеялась. – Вы знаете, она усыпила их собаку, пока Роберта не было в городе. Я имею в виду, кто так делает? – Она подалась вперед. – Между нами, она еще и алкоголичка.

Джереми, похоже, не столько слушал, сколько наблюдал за тем, как вздымалась и опускалась грудь Шелли, когда она делала глубокий вдох – а вздыхала она постоянно.

Я наклонился к брату, пока Шелли продолжала делиться подробностями.

– Ты ведь понимаешь, что ей, вероятно, интересно, какого размера подгузники ты носишь.

Джереми отреагировал предсказуемо, с силой отшвырнув меня к противоположной стене. Его ноздри раздувались от гнева.

– Меня уже тошнит от твоего дерьма.

– Неужели? – я с улыбкой оторвался от стены. – Я вроде как…

Шелли затихла на время нашей потасовки, но снова затараторила, как только увидела нашего отца, поднимающегося по лестнице.

– А вот и Пол. – В ее голосе прозвучало облегчение, как будто она ожидала, что мы с братом вытянемся по струнке, встречая отца. Когда-то так оно и было.

Папины руки были заняты сумками. Джереми кинулся ему помочь; я даже не пошевелился.

– Спасибо, Джер. – Потом отец пристально посмотрел на меня. Казалось, с тех пор как мы виделись последний раз, он постарел лет на десять: бородка торчала клочьями, в светло-каштановых волосах проступало больше соли, чем перца, а обычно загорелое лицо выглядело бледнее. Но он улыбался, и от этого мне захотелось выбить ему зубы. – Привет, дружище.

– Не переживай! – крикнула Шелли, снова привлекая к себе внимание. – Они только что приехали. Мы как раз успели познакомиться. Пол, ты мне не говорил, какие симпатичные у тебя сыновья. Джереми – вылитый ты, и у Адама очень милая улыбка. – Она приветливо усмехнулась, но я так и не улыбнулся. Папа поблагодарил ее и повел нас в свою квартиру.

Тогда-то мне и открылась первая ложь Шелли: внутри оказалось ничем не лучше. Две крошечные спальни, маленькая кухня-столовая и гостиная чуть больше прихожей: в ней едва помещались диван и телевизор.

– Что ж… – папа хлопнул в ладоши, – …кому нужна экскурсия? – Мы с Джереми молчали. – Полагаю, мне следовало бы приберечь шутки на вечер после ужина, а? У меня много планов, и я надеюсь, что вы, ребята, поможете мне осуществить некоторые. У этого здания крепкий каркас, сами увидите.

– Да, – сказал Джереми. – Поможем. – Он попытался поймать мой взгляд, но я отвернулся.

Папа указал на закрытые двери комнат справа:

– Я отдаю вам спальни, ребята. В одной есть балкон, зато другая немного просторнее.

– Адам – младший, так что может расположиться на диване.

– Зато ты практически хоббит, – парировал я. – Как будто я помещусь на этом диване. – Джереми был старше меня почти на два года, но уже давно стало ясно, что я самый высокий в семье. За последний год я подрос на пять сантиметров. Джереми был метр восемьдесят в ботинках, а я – почти метр девяносто босиком. Джереми покраснел от злости, и я, насладившись зрелищем, направился в спальню с балконом.

– Ладно. Адам, у меня есть подушка для шезлонга, но балкон, наверное, проржавел, так что будь осторожен. – Отец полез в один из пакетов. – Дама в магазине сказала, что подушку можно оставлять на улице даже в снег – и, похоже, в этом году он выпадет рано.

Я закрыл за собой дверь, и голос отца затих. Стены были тонкими как бумага, так что несколько натянутый разговор папы и Джереми погнал меня на балкон. Он подрагивал, но все-таки казался достаточно прочным. Какой вид открывался… Короче, на стену соседнего здания.

А дома окно моей комнаты выходило в яблоневый сад.

Я достал телефон и нажал кнопку повторного набора. Мама ответила после первого же гудка:

– Адам, милый?

– Привет, мам.

– О, неужели все так плохо? – Она догадалась по моему скупому приветствию.

– Нет, пока я дышу ртом – все отлично.

– Всего два дня – и ты будешь дома. Зато в эти дни можешь делать все, что угодно. И потом, Джереми с тобой. – Мама жила в отрицании моих разногласий с братом. Для нее мы все еще оставались маленькими мальчиками, которые вместе строили крепости. – Ваш отец соскучился по вам.

Я стиснул зубы, чтобы удержаться от ответа на это набившее оскомину замечание. Какой смысл напоминать ей, что если отец скучает по сыновьям, то ему некого винить, кроме самого себя?

Она задала еще несколько осторожных вопросов о папиной квартире. На этот раз я не стеснялся в выражениях:

– Это настоящая помойка, где и крысы-то не стали бы жить.

Мама рассмеялась, чего мне и хотелось.

– Значит, мне лучше не говорить, что я только что видела оленя на заднем дворе?

– Можешь повторить? Я не расслышал тебя, тут этажом ниже какая-то наркоманская разборка. – Донесся смешок, не мамин, и я шагнул на звук к краю балкона.

– Мне вас очень не хватает, – сказала мама и добавила, уже еле слышно: – В доме так тихо.

– Да, я тоже по тебе скучаю. – Я несколько отвлекся, когда перегнулся через разделительную стенку, чтобы заглянуть на соседский балкон.

Там сидела миниатюрная девушка, с виду моя ровесница, смуглая, с каштановой косой до пояса, перекинутой через плечо. Она медленно водила громоздкой камерой, снимая пару голубей, примостившихся на перилах перед ней.

– Мам, перезвоню. – Я нажал отбой. – Эй, – сказал я, дожидаясь, пока девушка повернет камеру ко мне, и еще дольше ожидая, пока она ее опустит. – Ты могла бы сказать что-нибудь или, не знаю, спрятаться.

– Извини, – коротко ответила она, не поясняя.

Она развалилась на складном стуле, свесив ноги набок, и ярко-красный огонек сигареты освещал ее свободную руку. Мне было холодно в толстовке, так что она, должно быть, и вовсе окоченела в джинсах и черной футболке с принтом SAVE FERRIS[1], но виду не показывала.

– Ты, наверное, Джолин. – Либо я угадал, либо она незаконно проникла на балкон Шелли.

Она улыбнулась:

– Я предпочитаю «Сучье отродье».

Джолин

Это выглядело симпатично: он покраснел, когда до него дошло, что я слышала, как Шелли называла мою маму. Одним из многих преимуществ Оук-Вилладж было полное отсутствие приватности.

– А ты кто? – спросила я.

– В смысле?

– Ну, ты Джерри или Адам?

– Адам.

– В таком случае спасибо, Адам. – Когда он сдвинул рыжевато-коричневые брови, я уточнила: – Ведь это ты сказал Шелли, что не стоит называть мою маму «той еще сукой». Это было очень мило с твоей стороны.

Его брови разгладились.

– Я подумал, что она может и не быть беспристрастной.

Я рассмеялась. Потом еще раз. И с трудом удержалась от того, чтобы не расхохотаться в третий раз.

– Это уж точно. Я имею в виду, что моя мама, конечно, далеко не ангел, но то же самое можно сказать про отца и его малолетнюю подружку.

– Погоди, она же не…

– Была малолеткой, когда я впервые увидела ее. – Я решительно стряхнула с себя эти воспоминания.

Адам скорчил гримасу, в которой отразились мои чувства.

– Да, – сказала я.

– Что, серьезно?

– Ага, разве что сиськи не по возрасту. Я уверена, мой отец повелся на них два – или три? – года назад. Точно не помню. Хотя нет, все-таки три. В тот год мы не могли наскрести денег на брекеты для меня, но, очевидно, моего отца больше волновали эти буфера, так что он сделал свой выбор. – Я улыбнулась, показав щербинку между передними зубами. Если на то пошло, мне она даже нравилась, но это не могло изменить того факта, что мой отец – идиот. – Эй, ты куришь? – Я помахала сигаретой.

Адам покачал головой.

– Это очень плохо. – Я опустила сигарету, пропустив затяжку.

Он покраснел еще больше.

– Может, и тебе не стоит?

Какой милый паренек.

– Да я и не курю. – Я стряхнула пепел. – Шелли говорит, что ее тошнит от этого запаха, и запретила мне курить, так что… – Я пожала плечами.

– Но ты не куришь?

Я сморщила нос.

– Пыталась закурить, но меня чуть не стошнило, и дым мешал съемке. – Она кивнула на камеру. – Теперь я просто позволяю сигарете дымить и наслаждаюсь результатом. И все же было бы намного проще, если бы ты курил. Так бы вместе столько вони наделали вдвое быстрее, понимаешь? А то торчать здесь холодновато. – Он удивил меня, когда, перекинув ногу через перила, запрыгнул на мой балкон, спугнув голубей. Остроумно, решила я. Он выхватил у меня сигарету и сделал несколько длинных затяжек, не кашляя и не задыхаясь, в отличие от меня. – Я думала, ты не куришь.

Настала его очередь пожать плечами.

– Моя мама когда-то курила. Как-то раз она застукала меня, когда я полез к ней в сумку за сигаретой, и я пообещал бросить, если она тоже это сделает.

У меня руки чесались схватиться за камеру, но я боялась его спугнуть. Докурив до фильтра, он протянул мне сигарету, как будто это великое сокровище.

– И она бросила?

– Ага.

Такой простой ответ, но его смысл мне не понравился.

– Выходит, ты не составишь мне компанию в курении?

– Извини, – сказал он, как будто и впрямь чувствуя вину. – Это была одноразовая акция.

Ох уж эти симпатичные парни, храбро выкуривающие за тебя сигарету, – проблема в том, что они, как правило, отвлекают. Я уже мысленно снимала сцену, как он прыгает на мой балкон и его силуэт вырисовывается в угасающем свете дня. Камера скользила по его рукам, сжимающим перила, и, приближая изображение, я видела пятна ржавчины на его пальцах, когда он брал мою сигарету. Я подалась вперед, чтобы проверить ракурс, и совершенно забыла о возможности вторжения извне, пока не распахнулась балконная дверь.

– Джолин, я… – Шелли сморщила нос, и ее взгляд упал на окурок в моей руке. – Серьезно? Ты как будто нарочно делаешь то, что я тебе запрещаю.

Сцена тотчас вылетела из головы, и я удержалась, чтобы не показать ей язык, но с трудом.

– Никотин манит так сладко – устоять невозможно.

Шелли выхватила у меня пачку сигарет и окурок из моих беспомощных пальцев. – Тем легче не церемониться с тобой, раз ты занимаешься таким дерь… – Она осеклась, заметив Адама. – Откуда ты взялся? – Она округлила глаза и перевела взгляд на соседний балкон. – Ты что, с ума сошел? Ты же мог разбиться!

Ледяной ветер пронесся над нами, и Шелли зябко поежилась. Я посмотрела на Адама – интересно, заметил ли он, что делает холодный воздух с ее прелестями, пленившими в свое время отца. Он глянул, но лишь мельком. Нет, определенно, мальчишка с каждой минутой становится только симпатичнее.

– Ты в порядке? – Шелли шагнула к нему, как будто собираясь обнять, но Адам отступил назад.

– Да, только предпочел бы, чтобы меня не трогали.

Я ухмыльнулась ему.

– Кажется, мы подружимся?

Шелли недовольно фыркнула.

– Успокойся, Шелли. Он в порядке. И у нас все хорошо. Можешь спокойно вернуться в дом, где тепло, прежде чем у кого-нибудь глаза вылезут из орбит при виде твоих штуковин.

Шелли, следуя примеру Адама, залилась краской и, сложив руки на груди, попятилась. – Вы оба, домой прямо сейчас. – Я не пошевелилась, как и Адам, к моему большому удовольствию.

– Шел, похоже, мы пас, но все равно спасибо за заботу.

Шелли прикусила губу и закатила глаза.

– Джолин, я думала, мы обо всем договорились.

– О чем же? Что ты вламываешься в мою комнату, когда захочешь?

– Я постучала. Ты не ответила. Мы договорились, что ты не будешь здесь курить. – Она издала сердитый звук. – Если ты думаешь, что я собираюсь поговорить с твоим отцом о той летней киношколе…

Я напряглась каждой своей клеточкой.

– Ты о чем? – я знала, о чем. Но непонятно, откуда знала Шелли. Я ни с кем не делилась грандиозными личными мечтами, не говоря уже о том, чтобы откровенничать с отцовской подружкой препубертатного возраста.

– Киношкола в Калифорнии. Они прислали по почте пухлый информационный пакет. Честно говоря, я чуть не выбросила его, потому что ты никогда не говорила, что ждешь письма, но, когда открыла конверт, увидела твое имя и…

Шелли все говорила, но я практически отключилась и лишь беззвучно вопила, не в силах двинуть ни единой мышцей. Краем глаза я увидела, как Адам втягивает ноздрями воздух. Стало легче, хотя и немного, от сознания того, что не я одна заметила, как Шелли пересекла черту, даже не поморщившись.

– …я думала, ты просто любишь смотреть старые фильмы. Не это ли ты снимаешь все время? – Она потянулась к моей камере, и я резко дернулась в сторону, чуть ли не рыча.

Я догадывалась, что к категории «старых» Шелли причисляла фильмы 1980-х. А мне они особенно нравились, поскольку отражали атмосферу тех лет, когда мои родители еще не встретились и не потеряли голову настолько, чтобы пожениться и произвести меня на свет. В общем, старые добрые времена. Но не сказать, чтобы я смотрела только «старые» фильмы.

– Может, если бы ты не скрывала от меня, чем живешь, мне не пришлось бы рыться в твоей почте или врываться на балкон, чтобы что-то узнать. Я просто… – Она стиснула зубы. – Мне это надоело. Я не могу контролировать то, чем ты занимаешься у своей матери, но здесь ты должна следовать правилам отца.

Я заглушила свой безмолвный крик. Не совсем, но почти. Будь моя воля, я бы так и молчала, но мне хотелось, чтобы она ушла и рассказала обо всем отцу. – Он никогда не устанавливал для меня никаких правил. Видишь ли, для этого ему пришлось бы время от времени здесь появляться.

У Шелли дернулось веко, и ее голос смягчился:

– У него сейчас очень много работы…

– Адам, смотрел в последнее время хорошие фильмы? – Не знаю, заткнулась ли Шелли, когда я перебила ее, или мне просто удалось заглушить ее болтовню. Я уже не раз слышала от нее эту фразу и не собиралась выслушивать все снова.

– Мы договорились, что я отвечаю за тебя, когда ты здесь.

Мое сердитое «я» редко добивалось чего-то, разве что рождало мое плачущее «я», которое задерживалось надолго. Поэтому, наплевав на все инстинкты, я заставила свой голос звучать бодро и весело:

– Я не подписывалась на это. И каковы же условия договора?

Шелли уперла руки в бока, ее ноздри раздулись от гнева.

– Никаких условий в пятнадцать лет, мала еще, ну да ладно, делай что хочешь. Ты всегда поступаешь по-своему. – Она швырнула мне пачку сигарет и махнула рукой в сторону балкона Адама. – Пожалуйста, не перелезай через перила, когда будешь уходить. – А мне бросила на прощание: – Я оставила пакет с материалами на твоей кровати. О, и я пришла сюда, чтобы сказать, что твой отец сегодня не придет ночевать. Ума не приложу, с чего бы это.

У меня защипало глаза и стало больно дышать, но я ничем себя не выдала. Шелли, не оглядываясь, закрыла за собой балконную дверь. Только со второй попытки мне удалось прикурить еще одну сигарету. Я уставилась на тонкую струйку дыма, что тянулась вверх. Адам смотрел вслед Шелли, слегка приоткрыв рот и широко распахнув глаза.

– Подожди, скоро и ты свою получишь, – сказала я ему.

Он моргнул и словно очнулся от испуганного оцепенения.

– Получу что?

– Свою Шелли. Или у твоего отца уже есть подружка?

– Что? Нет. У него нет подружки. Мои родители только что расстались. Они еще даже не говорят о разводе.

– С каких пор это имеет значение? Шелли появилась в кадре задолго до того, как началась бумажная волокита. В тот год Рождество прошло просто на ура. Все знали, что всем все известно, но, поскольку моя мама официально еще не спустила курок, праздновали в нашем доме с размахом. В этом году родители находились в состоянии войны, сражаясь за право отмечать со мной рождение Спасителя.

– Нет, – сказал Адам. – У моих все не так. Не было никаких романов на стороне или чего-то еще. Я даже не могу себе представить, чтобы у моего отца была подружка.

– Но ты же не видел, как он смотрит на Шелли. В отличие от тебя, он не шарахается, когда она пытается его обнять. – По выражению лица Адама я догадалась, что он уже стал свидетелем подобной сцены в коридоре. – Или я могу ошибаться. – Только я не ошибалась.

Адам все еще хмурился, но на этот раз из-за меня, а не из-за неприятной идеи, которую я ему навязала.

– Он не… ты понятия не имеешь о том, что происходит в моей семье. Очевидно, что в твоей семье все серьезно испорчено. У меня же… – он запнулся, – обычная путаница. Мой папа не собирается ни с кем встречаться, а моя мама – не какая-то там…

– О, я надеюсь, ты закончишь эту фразу. Учитывая, что твое мнение о моей матери целиком и полностью сформировано Шелли, твоя мысль, должно быть, на редкость свежа. – Я подперла подбородок кулаками и уставилась на него широко распахнутыми, выжидающими глазами.

Румянец, окрасивший его шею и щеки, на этот раз показался мне отнюдь не милым. Адам пошевелил челюстью, как будто физически заставляя себя сказать совсем не то, что хотел.

– Наши родители разные, понимаешь? Это все, что я пытаюсь объяснить.

– Тогда выкладывай. Ты говоришь, что никто из твоих не ходил налево, но, возможно, они просто хорошо это скрывали.

Адам посмотрел на меня, как на дерьмо, в которое вляпался. Мне не привыкать, так что я спустила это на тормозах.

– Да что с тобой такое? Ты совсем запуталась, понимаешь?

К тому времени моя сигарета уже догорела и я достигла порога страданий-чтобы-разозлить-папу-через-Шелли с точки зрения температуры. Совершенно задубевшая от холода, я переосмысливала свои первые впечатления об Адаме. Фильм, крутившийся в голове, внезапно обрел зловещую тематику, превращаясь в ужастик.

– Ладно, как скажешь. Я собираюсь вернуться в свою комнату, но ты можешь остаться, докурить мои сигареты, если хочешь. – Я кивнула в сторону почти полной пачки. – Может, это разозлит и твоего отца.

– Воздержусь. Мне не нужно прибегать к таким мелким пакостям, чтобы наказать своего отца.

Я ухмыльнулась во весь щербатый рот:

– Просвети меня – о мудрейший! – насколько взрослым нужно быть, чтобы звонить мамочке через две секунды после того, как прибыл на место.

Он ничего не сказал, просто подошел к стене и полез обратно на свой балкон.

– О нет. Так скоро нас покидаешь? У меня в запасе еще полно мелких пакостей, которые мы могли бы сделать вместе.

Адам высунул голову из-за перегородки, как только очутился на своем балконе.

– Слушай, а ты часто здесь бываешь?

– Каждый второй уик-энд.

Он повесил голову.

– Я тоже.

Я не стала утруждать себя фальшивой улыбкой.

– Ура.

Адам

Какого. Черта.

Я оглядел свои ладони, содранные в кровь после спешного и чуть не стоившего мне жизни возвращения на собственный балкон. Перила, внизу шершавые от ржавчины, сверху стали скользкими от недавнего дождя. Тошнота, холод и жжение пронзили меня в ту долю секунды, когда я оступился и едва не рухнул с шестого этажа навстречу смерти.

В холодном поту, я чувствовал, как колотится сердце. Мне, конечно, хотелось списать это на едва не состоявшееся падение или, может, выкуренную сигарету, но я не мог. Это из-за нее. Джолин. Из-за сказанных ею слов. Вернувшись в свою комнату – вернее, комнату, в которой остановился, – я упал в изножье своей – нет, просто – кровати и обхватил голову руками. Я чувствовал себя каким-то придурком, но в то же время не хотел зацикливаться на этом, особенно когда за стенкой звучал смех отца и Джереми.

Отец расстался с мамой не потому, что встретил другую женщину. Что бы ни заставило его уйти, я считал это трусостью, а не изменой.

Я схватил наушники и телефон и врубил музыку на максимальную громкость, просто чтобы не слышать отца с братом или себя.

Не знаю, сколько времени я провалялся на кровати, в конце концов вошел Джереми и выдернул из моих ушей наушники.

– Папа спрашивает – ты ужинать будешь?

Я хотел было снова закрыть глаза, но Джереми вцепился в меня мертвой хваткой. Я бросился на брата, впечатывая его в комод. Мы оба оказались на полу, и в следующее мгновение меня подняли и отшвырнули на бугристый матрас.

– Довольно! – Отец стоял между нами, раскинув руки в стороны. – С каких это пор вы грызетесь, как звери?

Я взглянул на Джереми и увидел крошечную струйку крови у него на губах. Должно быть, я толкнул его локтем, когда мы падали. Мы оба тяжело дышали, и он не смотрел мне в глаза. Не дождавшись от меня ответа, отец повернулся к Джереми.

– Кто-нибудь, скажите хоть слово.

– Да ничего особенного. Мы просто валяли дурака. – Джереми пожал плечами.

Я не видел папиного лица, но сомневался, что он купился. Я бы точно не купился. Поэтому я удивился, когда он опустил руки и прекратил допрос.

– Это не самая приятная ситуация для любого из нас. Я понимаю, вы, ребята, оказались меж двух огней, но, если вы сможете продержаться, мы справимся.

– Справимся? – Я медленно покачал головой. – Ты бросил маму. Как именно ты хочешь, чтобы мы справлялись с этим?

Папа опустил глаза, и мой брат, вытирая окровавленную губу, заговорил со мной тоном, в котором не осталось ни капли былой враждебности: – Да ладно тебе, Адам. Мы только приехали. Разве мы не можем просто… – Он замолчал, когда до него дошло, как я надеялся, что мы ничего не можем. По крайней мере, я не мог.

– У меня нет никакого плана. Это не то, чего я хотел, – и не то, чего хотела ваша мама, – добавил отец, когда я медленно поднялся с кровати. – Но на данный момент все обстоит именно так. Я… я работаю над этим, хорошо? – Он перехватил наши взгляды и удерживал их, а мне хотелось притвориться, что я не замечаю слез в его глазах. – А пока, может, договоримся больше не устраивать здесь бои без правил?

– Конечно, папа. Извини. – Джереми положил руку ему на плечо жестом, который, видимо, заставлял его чувствовать себя взрослым.

– Адам?

Я был слишком занят тем, что смотрел на брата-слабака, и не счел нужным ответить. Раньше – до всего этого – именно Джереми вступал в споры с отцом. Он никогда не юлил, даже если это казалось самым разумным. Он как будто наслаждался напряженностью, ему доставляло удовольствие видеть, как отец выходит из себя. Но потом все пошло наперекосяк. Отец в конце концов съехал, мама сломалась и впала в отчаяние, и Джереми сделал свой выбор. Он встал на сторону труса. В отличие от моего брата, я не собирался улыбаться и кивать папе, делая вид, будто меня не колышет то, что он бросил маму. Она плакала все утро, даже когда говорила нам, как рада, что мы увидимся с папой. Наверное, до сих пор плачет, а в это время мой брат извиняется перед отцом. Я снова почувствовал желание разбить в кровь губу Джереми.

– Я буду считать это согласием. – Отец похлопал нас обоих по плечам и вышел из комнаты. – Ужин остывает.

Мы с Джереми мельком встретились глазами, прежде чем он последовал за отцом, а я, оставшись один, дождался зова желудка и присоединился к ним.

Ужином оказалась еда навынос из какого-то местного заведения, о котором я никогда не слышал, но в Филадельфии трудно испортить чизстейк. Я думаю, что на троих мы съели штук восемь. И отлично, нам было не до разговоров, пока на барной стойке, за которой мы теснились, не осталось ничего, кроме смятой фольги и пустых пакетов.

Первым заговорил Джереми, похвалив папу за то, что тот успел подыскать хорошую закусочную с едой навынос. Я сжал руку в кулак, чтобы не ударить его.

Папа пустился в рассказ о том, как он нашел это заведение и обнаружил, что здесь закусочные даже лучше, чем в нашем Реддинге. Начались какие-то добродушные споры, и с каждым словом пища у меня в желудке все сильнее превращалась в камень.

– Пусть Адам нас рассудит, – сказал отец. – Чей чизстейк лучше? От Майка или у меня, из закусочной Сонни?

Я посмотрел на отца, застывшего в нетерпеливом ожидании ответа. Он отчаянно нуждался в этом «обычном» общении со своими сыновьями. Я увидел в этом знак того, что мы втроем сможем справиться. Даже не имело значения, какую закусочную я назову лучшей. Он просто хотел, чтобы мы снова разговаривали. Он не питал иллюзий насчет того, что с этого момента все наладится или что его убитая квартира станет тем местом, где нам захочется остаться, но казалось, что именно сейчас решается наше будущее.

В то время как мама незаслуженно страдала от одиночества.

– Я думаю, что оба на вкус как дерьмо. – Я спрыгнул с табурета и скрылся в комнате, где в обозримом будущем мне предстояло ночевать по выходным два раза в месяц. Через минуту я вытащил телефон и прослушал сохраненное голосовое сообщение двухлетней давности – последнее, что мне прислал мой старший брат Грег.

– Адам, Адам, Адам. – Его слегка поддразнивающий голос заставил меня улыбнуться, хотя сердце сжалось от боли. – И зачем тебе вообще телефон? Ладно, слушай, я приведу домой еще одну собаку, но пока не нашел дом для Балу, так что, разумеется, мама и папа не должны ничего знать. Мне нужно, чтобы ты переселил Балу в другую клетку в сарае – ту, где стоит голубая собачья лежанка. Но следи за его лапой, потому что он тебя укусит, если ты потянешь швы. Может, попросишь Джереми помочь? – Его голос зазвучал тише, как будто он отвел трубку от губ. – Сделаешь? Спасибо, старик. – В голос вернулась прежняя громкость. – Неважно. Дэниел заскочит и позаботится о Балу. Скажи маме, ладно? О Дэниеле, а не о собаке. Может, если она засуетится вокруг него, то не заметит, что новый парнишка вырвал кусок из моей ноги. – Он засмеялся над какими-то словами Дэниела. – Ты хочешь сказать, что не стал бы кусаться, если бы парочка парней не пыталась снять колючую проволоку с твоей шеи? – Послышалось низкое рычание, и смех Грега стих. – Ладно, мне пора идти, но я твой должник, братишка.

Я помнил это сообщение наизусть, но прокрутил еще пару раз, пока пелена слез не застлала глаза.

Я отправил сообщение маме: Иду спать. Позвоню завтра. Люблю тебя.

Джолин

Шелли демонстративно прикрыла рот и нос ладонью, когда я наконец вышла из своей комнаты. Я даже не потрудилась показать ей, что приняла душ. Мне казалось, что моих мокрых волос вполне достаточно, чтобы она догадалась, но, опять же, эта женщина сразу, как только переселилась к моему отцу, заявила – вполне себе серьезно, – что хочет, чтобы я относилась к ней как к сестре. Я прямо-таки описалась от смеха, что явно не понравилось моей самозваной сестренке.

Я решила больше не пилить ее за то, что она вскрыла мою почту. В конце концов, я сама устроила так, чтобы важные для меня документы присылали именно на этот адрес. Если бы информацию о кинопрограмме отправили в дом моей матери и она бы вскрыла конверт, для нее это означало бы, что мы с отцом сговорились снизить причитающиеся ей алименты, отослав меня куда-то на лето. И мне бы устроили выволочку посерьезнее, чем на балконе с Шелли. Мама раздула бы из мухи слона, в то время как отцу это совершенно безразлично. Такова моя жизнь, если в двух словах.

Как бы то ни было, долгожданный пакет я получила, и оставался шанс, что Шелли больше не заговорит об этом. Кроме того, если бы я исчерпала все другие возможности – а это наиболее вероятно – и мне пришлось бы обратиться к отцу с просьбой об оплате учебы, то я бы сама это сделала. Я бы предпочла спать с крысой в постели, чем доверить ей такое.

Если отбросить паразитов, я собиралась схватить что-нибудь на кухне и провести остаток вечера в своей комнате, просматривая документы на зачисление в киношколу, но вид сморщенного лица Шелли в ответ на несуществующий запах сигарет заставил меня сменить курс. Я устроилась на диване и вытянула ноги.

Так выглядела игра, которую вели мы двое: Шелли и я. В игре действовало лишь одно негласное правило: когда я входила в комнату, она уходила; когда она входила в комнату, уходила я. Мы играли уже довольно давно, и я не видела причин что-то менять, но время от времени Шелли все-таки пыталась это сделать. По тому, как она сейчас дышала – глубоко и через нос, – я могла сказать, что это как раз один из таких случаев.

– Мне очень жаль, что пришлось сказать все это в присутствии твоего друга.

– Хм? – Мне стало труднее отключиться от нее, когда она примостилась на противоположном валике дивана.

– Я думаю, если мы обе начнем относиться друг к другу с бо́льшим уважением, все пойдет намного проще.

Слушать Шелли об уважении – все равно что атеиста о Боге.

– Ты имеешь в виду уважение, которое ты не выказала мне только что на балконе? Или когда просматривала мою почту? Или еще раньше, в коридоре, когда поносила мою маму перед совершенно незнакомыми людьми? Такого рода уважение ты имеешь в виду?

– Я как раз пытаюсь попросить прощения.

Я предпочла выразительно промолчать. И этим все сказала.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы раскусить Шелли, после того как она прописалась в нашей жизни. Я бы не назвала ее золотоискательницей, выкачивающей жизнь и деньги из моего отца; она хуже. Шелли думала, что любит его. А пресловутая вишенка на торте обмана? Она полагала, что он любит ее. Не знаю, может, поначалу и любил. Но вот какая штука: мой отец умел быть невозможно обаятельным. Наверное, потому и стал хорошим торговцем. Он продавал что угодно с таким азартом, что, по-моему, сам верил всему, что говорил. Когда они познакомились, Шелли, должно быть, показалась ему лучиком солнца в мрачной рутине жизни. Она всегда улыбалась и хвалила его, никогда не жаловалась на то, что он много работает, не замечала, как редеют его волосы. Я уверена, она сделала все, чтобы рядом с ней он почувствовал себя мужчиной, и это случилось с ним впервые в жизни. А в ответ он щедро баловал ее подарками и поездками, пока не вскружил ей голову настолько, что она и не задумывалась о том, что у него уже есть жена и дочь.

И вот теперь Шелли застряла в убогой квартире, где он запер ее – и меня, – вынужденная терпеть его восьмидесятичасовую рабочую неделю после двух с лишним лет пустых обещаний, включая не появившееся до сих пор – а на самом деле и не планируемое – обручальное кольцо.

Думаю, можно сказать, что Шелли пролетела со счастливым будущим, которое нарисовала себе в мечтах, и разочарование оказалось крайне тяжелым. Каждый уик-энд, проведенный со мной, служил ей напоминанием о тех жизнях, что она помогла разрушить. Будь я милосердна, возможно, могла бы оценить то, что она не заставляла моего отца страдать от вины, помимо безрассудной глупости, но Шелли почему-то пробуждала во мне худшее.

Ее плечи поникли.

– Ладно. Даже не знаю, почему я пытаюсь наладить с тобой отношения.

– Да уж, твоей жизни не позавидуешь.

– В том-то и дело. Но так не должно быть. – Шелли подвинулась к кофейному столику напротив меня. – А тебе не надоело изображать капризного подростка? Потому что, если честно, я устала быть объектом травли.

– А что я могу сказать? Ты меня вдохновляешь.

Шелли робко протянула руку в попытке коснуться моих волос.

– Я все еще помню, какой ты была раньше. – Призрачная улыбка промелькнула на ее губах. – Ты позволяла мне заплетать тебе косы, просила научить новым позам йоги. Мы были подругами. Я знаю, ты это помнишь.

Я не могла забыть. Когда Шелли начала работать у моих родителей персональным домашним тренером, она казалась мне исполненным желанием, о котором я даже не подозревала. Энергичная, дружелюбная и такая симпатичная, она восхищала меня. В отличие от моих родителей, вечно занятых какими-то неотложными делами, из-за чего ей приходилось подолгу дожидаться их возвращения, Шелли не отвлекалась на свой телефон и полностью посвящала себя общению со мной. Она делала мне прически, рассказывала о колледже, сетовала на то, что парни из ее окружения такие инфантильные. Более того, она интересовалась, как прошел мой день, чем я живу, и слушала так, словно это имело значение.

Изменилось все настолько незаметно, что мой тринадцатилетний мозг не уловил этого момента. От расспросов о футбольных тренировках она перешла к выпытыванию подробностей о колких отношениях моих родителей и проявлению сочувствия ко мне, когда я проболталась. К тому времени, как я осознала, что происходит, было уже слишком поздно. Папа начал встречаться с Шелли в своем офисе, а мама, чтобы не отставать, наняла себе профессионального тренера по фитнесу по имени Хью, и то, чем он с ней занимался, легально оплачивалось только в Лас-Вегасе. Спустя три месяца были поданы бумаги на развод, адвокаты объявили войну, а у мамы начался страстный роман с «Джеком Дэниелсом»[2].

И Шелли никак не могла понять, почему я не позволяю ей заплетать мне косы?

Мне потребовалось все мое терпение, чтобы не отшатнуться от нее. В конце концов, мне уже далеко не тринадцать. Я смотрела на ее прошлую дружбу со мной как на грязное пятно и не собиралась избавлять ее от возможных угрызений совести, притворяясь, что это не так.

Я встретилась с ней взглядом.

– Я помню все.

Шелли кивнула мне раз, другой и опустила руку.

– Ладно. Я поняла. Ты меня ненавидишь. На твоем месте я тоже могла бы ненавидеть, только вот думаю, что поступила бы умнее.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Я многое терплю, и не только от тебя и твоей мамы.

Я подперла голову рукой и вскинула бровь.

– О нет. Только не говори мне, что в раю проблемы.

– Ты нарываешься на пощечину, да?

Поднялась и другая моя бровь. Что бы Шелли ни говорила – а болтала она много, – я ни разу не слышала от нее угроз. Я и не думала, что она способна на такое. Однажды я видела, как мама выволокла ее из дома за волосы, а Шелли только расплакалась. Неужели за фасадом куклы Барби скрывался монстр?

Я полагаю, что угроза взрослого ударить тебя вызывает естественный страх, но Шелли даже этого не могла мне внушить. Она превосходила меня в весе килограммов на пять – это без учета сисек, – хотя преимущество в возрасте было не столь значительным. У некоторых моих друзей были братья и сестры гораздо старше ее.

Похоже, Шелли и сама догадалась, что ее тактика запугивания провалилась. Она вздохнула.

– Скоро здесь все изменится. Я тебе обещаю.

– Даже не сомневаюсь в этом. – Я выудила из-под подушки пульт от телевизора и жестом попросила ее отодвинуться, чтобы не закрывать мне обзор. Она даже не шелохнулась.

– Я знаю, ты считаешь меня временным вариантом, но одна из нас жестоко ошибается.

Я включила телевизор и устроилась поудобнее, чтобы сосредоточиться на экране.

– Ты же не думаешь, что он собирается жениться на тебе?

Шелли вскочила на ноги и не совсем уверенно взмахнула рукой.

– Зачем ему нужно, чтобы ты бывала здесь? Ты когда-нибудь думала об этом? – Ее брови взлетели. – В отличие от твоего нового друга-соседа, отец не проводит с тобой время, не так ли? Сегодня выходной, а он предпочел быть на работе. Снова.

Я сжала пульт так крепко, что побелели костяшки пальцев, но голос мой звучал ровно:

– В этом и заключается фундаментальная разница между нами, одна из многих. Я нахожусь здесь, потому что моему отцу доставляет удовольствие отбирать что-либо у моей мамы, даже то, что ему даром не нужно. – Я почувствовала, как дернулось у меня веко от такого признания, при всей моей уверенности. Я не могла полностью раствориться в безразличии, которое пыталась демонстрировать перед Шелли. Я одарила ее улыбкой из тех, что обычно приберегают для видео с кошками, неловко преодолевающими препятствия. – Ты здесь потому, что мой отец считает нелепостью платить за секс.

Думаю, Шелли все-таки влепила бы мне пощечину, если бы находилась на расстоянии удара. Вместо этого она посмотрела на меня полными слез глазами, а затем решительно прошагала в комнату, которую делила с моим отцом. Она так сильно хлопнула дверью, что одна из картин на стене с грохотом упала на пол.

Я не стала поднимать.

Схватив ближайшую подушку, я пощелкала пультом, нашла ситком «Полный дом» и провела остаток вечера в волшебной телевизионной стране. Или, по крайней мере, пыталась. Возможно, мне следовало выбрать сериал, где семья больше походила на мою собственную. Что-нибудь на канале Animal Planet[3] с сюжетом, в котором отец уходит, а мать съедает своих детенышей.

Я вцепилась в несчастную подушку так крепко, что она чуть не лопнула.

Адам

Я почуял неладное, как только проснулся. Меня насторожила какофония мелочей, которые сложились в картину неправильности, как бывает, когда берешь напрокат обувь в боулинге. Еще не открывая глаз, я почувствовал колючую жесткость простыней, царапавших кожу при малейшем движении. И звуки резали слух. Никаких птиц. Вместо щебета и трелей – приглушенный шум уличного движения, время от времени прорезаемый ревом клаксона. Потом что-то щелкнуло, и с глубоким, стонущим хрипом в комнату хлынул теплый воздух. Ощущение неправильности не рассеялось, когда я открыл глаза, но пришло осознание происходящего.

Тонкие занавески цвета ржавчины на раздвижных балконных дверях пропускали тусклый сентябрьский свет, давая мне возможность разглядеть вокруг много больше того, что мне хотелось бы. Прошлым вечером я намеренно не стал включать настольную лампу, предпочитая, чтобы тени скрывали обстановку, заранее вызывавшую у меня отвращение.

Отец и сам только что переехал сюда, и ему предстояло капитально отремонтировать квартиру, так что не сказать, будто бы я ожидал какого-то убранства, но вид спартанской мебели с барахолки явно не улучшал настроения. Меня доконала гравюра над кроватью. Вид яблоневого сада. Мне стало интересно, отец повесил ее нарочно или она шла в комплекте с квартирой. В любом случае ее издевательский намек заставил меня вскочить с постели, как если бы меня окатили холодной водой.

Дома я мог бы выглянуть в окно и увидеть настоящие яблони, вдохнуть свежий, чуть сладковатый воздух. Ни один звук проезжающей машины не резанул бы слух, не говоря уже о грохоте сотен других. Мы жили отнюдь не на ферме и не в сельской глуши – просто в доме, стоящем в стороне от главной дороги, окруженном деревьями, тишиной и, как мама напомнила мне вчера, с изредка забредавшими к нему оленями.

Неужели это было только вчера? Прошлым вечером? Я сел на кровать спиной к гравюре с садом и выудил телефон из кармана джинсов, валявшихся на полу. Телефон прозвонил дважды, прежде чем она ответила:

– Алло?

– Мам, на экране твоего телефона высвечиваются мое лицо и имя, когда я звоню.

Она рассмеялась, но в ее смехе прозвучало больше облегчения, чем веселья.

– Я знаю, но что, если твой телефон оказался у кого-то другого?

– Это как если бы его украли? С какого перепуга они стали бы звонить моей маме?

– Может, это не вор, а добрый самаритянин? Или Джереми.

– У Джереми есть свой телефон, и я сомневаюсь, что в радиусе двадцати кварталов отсюда найдется хоть что-нибудь доброе. – Я подумал о Джолин и Шелли. Повисла пауза, пока мама пыталась сообразить, как реагировать на мой негатив. Я громко зевнул. – Я просто устал. Матрасы здесь – как мешки, набитые старьем.

Еще одна пауза.

– Это шутка, мама.

Снова дрожащий смех. Должно быть, у нее ночь выдалась хуже, чем у меня.

– Я не всегда могу угадать, что ты меня дразнишь.

– Ладно. – Я встал и потянулся. – Больше никаких шуток. – Ты в порядке? Поспала хоть немного?

– О, конечно. – Она придала своему голосу чрезмерную бодрость. – Просто готовлю завтрак на одного.

Я представил себе, как она стоит на кухне, намертво вцепившись в столешницу. Наверное, она уже несколько часов на ногах. Я бы не удивился, если бы она успела перекрасить полдома или что-то в этом роде.

– А ты как? Хорошо провели время с отцом вчера вечером?

Я думал, как ответить на вопрос, задать который ей наверняка стоило огромных усилий. Что бы я ни сказал, это причинит ей боль. Она почувствует себя еще более одинокой, скажи я, что нам здесь хорошо, и будет винить себя, услышав от меня правду. Так что, в порыве восторга или безумия, я выпалил единственное, что пришло мне в голову:

– Я встретил девушку.

– Ты… что? – наконец-то вырвался спонтанный ответ.

– Она живет в этом же доме, точнее – в соседней квартире.

– Подожди, подожди, подожди. – В трубке что-то звякнуло. – Сейчас налью себе кофе, а потом хочу услышать все-все-все. Как ее зовут?

Я с облегчением улыбнулся. Мама заговорила как мама впервые за нереально долгое время.

– Джолин.

– Как в песне Долли Партон?[4] Интересно, ее назвали в честь… о нет. Скорее всего, нет. Там она вроде как разрушительница домашнего очага. Хотя сама песенка очень милая.

– Она красивая, – сказал я, впервые осознав, что это правда. Ну, по крайней мере, объективно, если не думать об остальном. – У нее замечательная улыбка с щербинкой между передними зубами и извращенное чувство юмора, но мне это даже нравится. – Я поймал себя на том, что рассказываю маме о Джолин – во всяком случае, то, что знаю о ней сам, – старательно опуская детали, которые не могли бы никак исказить картину, которую я рисовал. Когда я закончил, даже мне стало ясно, как бы я втрескался в эту девчонку, если бы все пошло немного по-другому.

– А что я тебе говорила? – сказала мама. – Я знала, что тебе непременно кто-нибудь понравится. Когда ты снова увидишь ее?

– Хм. Не знаю. Мы ведь только познакомились.

– О, конечно, но это просто замечательно, понимаешь? Джереми не хочет говорить со мной о девушках, и… в общем, это очень мило с твоей стороны.

Грег часто говорил с ней о таких вещах. Я почувствовал, как давняя, но неугасающая грусть вспыхнула с новой силой, когда мамин голос загустел от подступивших слез. Я пытался сохранить ровный тон.

– Обещаю, что буду и впредь рассказывать тебе о ней. Я постараюсь увидеть ее снова сегодня.

– Может, тебе удастся ее сфотографировать? – сказала мама и добавила: – Ей даже необязательно знать, что ты ее снимаешь.

– Мам, это называется скрытым преследованием, что большинству девушек не нравится.

– Ты опять меня дразнишь, да?

– Да, но все равно не буду тайком фотографировать, даже ради тебя.

– Мой смешной мальчик. Ты заставляешь меня еще больше скучать по тебе.

– Больше, чем по Джереми. Так себе любезность.

– Я скучаю по вам обоим.

Я закатил глаза, но телефон сводил эффект на нет.

– Ну да. Он тебе хотя бы позвонил?

– Позвонит. Он, наверное, еще спит.

– Это легко исправить. – Я опустил трубку и издалека услышал, как мама просит не будить брата, в то время как я направился в соседнюю комнату, чтобы сделать именно это.

Бугор под одеялом на диване подсказывал, что папа еще спит. Оказавшись в другой, полутемной комнате, я, уже не церемонясь, толкнул своего паршивого братца.

– Вставай и поговори с мамой. – Я не стал обзывать его вслух, потому что мама могла услышать.

– Адам, что за… – пробурчал не-Джереми. Отец заморгал спросонья. – Что с мамой? – Он оказался шустрее меня и схватил телефон, прежде чем я успел исправить свою оплошность. – Сара? С тобой все в порядке?

А потом мне пришлось выслушивать приглушенные мамины объяснения, что я должен был дать трубку Джереми. Мне стало еще более неловко, когда отец объяснил, что после того, как я лег спать, они с Джереми решили поменяться местами. Проблема была не в самом разговоре, а в том, что мои родители общались как чужие и это причиняло боль. Папа с его хриплым сонным голосом, который он все пытался замаскировать, мама с ее болезненной чрезмерной вежливостью. Они не производили впечатления людей, женатых уже двадцать лет. Имеющих общих детей. Натянутые фразы «как дела?», которыми они обменялись перед тем, как повесить трубку, заставили меня страдать еще больше.

– Извини, – сказал я, когда папа вернул мне телефон.

– Может, в следующий раз перенесешь побудку на более поздний час?

– Я думал, тут Джереми.

– Он вызвался лечь на диване.

– Я понял. – На этом я закончил самый долгий разговор, состоявшийся у нас с отцом за последние недели. Я вышел из комнаты, предоставив ему самому решать – встать, или снова заснуть, или еще что. Когда я возвращался к себе через гостиную-прихожую, Джереми уже сидел на диване и почесывался.

– Что это было?

– Все из-за того, что ты – осел, – сказал я. – Позвони маме.

Джолин

Звонок в дверь раздался в самое неподходящее время. Я просматривала материал, отснятый вчера на балконе, пытаясь решить, считать ли плохое освещение крутой стилистической особенностью или я все-таки испортила фильм. Я уже собиралась нажать «паузу» на своем ноутбуке, но тут пошли кадры последних нескольких секунд – те самые, когда Адам подглядывал за мной со своего балкона. Угасающий солнечный свет освещал только половину его лица, делая заметной легкую складку между бровями, которая выдавала скорее любопытство, чем недовольство.

И я решила, что освещение просто идеальное.

Вздохнув, я пошла открывать, рассудив, что для доставки заказанной мной китайской еды рановато, если только разносчики не передвигаются на машине времени. Я и не ожидала, что прибудет мой обед, но, когда открыла дверь, не меньшее удивление, чем путешествующие во времени курьеры, вызвал у меня тот, кто стоял на пороге.

– Пришел покурить, что ли? – спросила я.

Адам покраснел, и если накануне вечером я находила милым румянец, разливавшийся по его шее и лицу, теперь он не казался мне таким уж привлекательным.

– Я хочу попросить тебя об одной услуге.

Я прислонилась плечом к дверному косяку.

– Еще чего. Ты вчера понес такую чушь, что я не намерена помогать тебе.

– За тобой должок, – сказал он, и румянец расползся до ушей. – За сигарету.

– Неверный ход. Попробуй еще раз. Никто не заставлял тебя прыгать на мой балкон и брать у меня сигарету. И я точно не принуждала тебя курить.

– Серьезно?

– Серьезно. Чего ты хочешь? – Любопытство взяло верх над желанием изображать самодовольное превосходство. Губы Адама вытянулись в тонкую линию, и мой интерес возрос. Похоже, его совсем не радовало то, о чем он хотел меня попросить.

– Мне нужно тебя сфотографировать.

Мои брови взлетели вверх.

– Прошу прощения?

Адам смотрел куда угодно, только не на меня.

– И в каком же виде?

– Обычная фотка.

– Зачем?

Я не думала, что можно покраснеть еще сильнее, но у него получилось.

– Это для моей мамы.

– Даже не знаю, как это понимать, но в любом случае оставь эту идею. – Я попыталась закрыть дверь, но Адам придержал ее ногой.

– Послушай, я вовсе не пытаюсь тебя преследовать…

– Но именно этим и занимаешься, так что отпусти мою дверь.

– Я не останусь в долгу. Выкурю столько сигарет, сколько захочешь, да что угодно.

Наша борьба за дверь прекратилась. Похоже, он настроен серьезно. Его карие глаза впились в меня, и, хотя при желании я могла бы рывком закрыть дверь, по всему было видно, что он в отчаянии и ему позарез нужна моя фотография. Я почувствовала, как покалывает кожу.

– Хорошо, слушаю.

– Да?

Когда я кивнула, он отпустил дверь. Какая доверчивость. Меня так и подмывало в назидание захлопнуть ее перед его носом. Но я этого не сделала. В конце концов, мои сигареты сами собой не выкурятся.

– Вчера вечером я сказал тебе, что мои родители разошлись…

– Вчера вечером ты много чего сказал.

– И я хочу попросить прощения за то, что наговорил лишнего, просто позволь мне сделать эту фотографию.

Я могла бы сказать ему, что начинать с извинений, если хочешь обратиться с просьбой, лучше всегда, но жестом разрешила ему продолжить.

– Моя мама предпочитает делать вид, что с ней все в порядке. Они оба так себя ведут. Но то, что мы здесь, ее убивает. Она не очень хорошо справляется с одиночеством. – Он сглотнул, и в какое-то мгновение мне показалось, что он вот-вот разрыдается. Эта перспектива заставила меня отступить назад. Я и представить себе не могла, что боль моей матери может быть настолько сильной, чтобы стать и моей болью. – Я думаю, она боится, что мы с Джереми отдалимся от нее, решим, что нам больше нравится здесь, с отцом. – Он тряхнул головой, как будто ужасаясь нелепости этой идеи.

Я сложила руки на груди.

– Похоже, тебе нужно послать ей фотографию вашей квартиры. Никто не стал бы по своей воле проводить время в Оук-Вилладж, если только к этому не обязывает соглашение об опеке, как в моем случае, или это не попытка убедить судью в бедственном финансовом положении, не позволяющем платить больше алиментов, как в случае с моим отцом.

– Это даже не для того, чтобы доказать маме, что я хочу остаться с ней, – сказал Адам. – Нельзя допустить, чтобы она думала, что мне здесь плохо, иначе ей станет еще больнее и она будет винить себя за то, что заставила меня пройти через это. Я не хочу добавлять ей страданий.

Вся эта история в духе «Даров волхвов» начинала меня бесить. Кожу уже не просто покалывало, она горела, и я чувствовала, как что-то подступает к горлу.

– Давай ближе к делу, Адам.

– Я сказал ей, что встретил девушку. Тебя.

– Ты действительно встретил девушку. Меня. – Я намеренно косила под дурочку, но мне показалось справедливым заставить его немного помучиться, пока его родители воюют за него, потому что оба хотят его видеть. Подступающая желчь обожгла горло, разливаясь горечью во рту, прежде чем я смогла сглотнуть ненавистный ком вместе с ядовитыми мыслями.

– Я убедил ее, что у нас завязалось общение.

– То есть ты не говорил ей о том, как называл мою семью испорченной и осуждал мою мелочность? – Я погрозила ему пальцем. – Ты не должен лгать своей матери, Адам.

– Спасибо тебе за урок морали. Дело в том, что я рассказал ей о девушке из соседней квартиры, и это ее обрадовало. Мне нравится делать ее счастливой, и она будет по-настоящему счастлива, если я покажу ей твою фотографию.

– Но почему именно мою? Почему бы тебе не найти фотографию какой-нибудь девушки в интернете и не выдать ее за меня? – Я закатила глаза, увидев его невербальную реакцию. – У тебя есть какое-то условие? Ты краснеешь. – Конечно, от моего замечания он стал и вовсе пунцовым.

– Просто ты… не такая, как все.

Ах, так он все-таки пытался найти случайную девушку в интернете. Я театральным жестом перебросила через плечо свою косу до пояса.

– Красота иногда сама себя наказывает. Мне постоянно говорят, что я могла бы стать моделью, если бы была повыше ростом, имела другое лицо и другую фигуру. – Увидев, что он даже не улыбнулся, я со вздохом опустила руки. – Кажется, кто-то хотел принести мне извинения.

Все та же неловкость заставила его сжать губы. По-видимому, извинения вызывали ступор не меньший, чем просьбы об одолжении.

– Я ничего не знаю о твоей семье, так что был не прав, когда выносил свои суждения.

Мы оба уставились друг на друга.

– И это все? – спросила я. – Ты вообще попадаешь в неприятности?

– Что?

– Забудь. Очевидно, нет, потому что ты не умеешь извиняться. Ты должен был просто сказать мне, что сожалеешь о том, что я обиделась. Так ты снимаешь с себя всякую ответственность.

Он ждал, что я скажу что-нибудь еще, и, когда я промолчала, его ноздри раздулись и он повернулся, чтобы уйти, очевидно решив, что не готов терпеть меня даже ради счастья своей матери.

Я попыталась вспомнить, что чувствовала, когда в моей семье все пошло наперекосяк. Пожалуй, летучую смесь уязвимости и… Нет, тогда все сводилось к одной лишь уязвимости. Толстой кожей я обрастала в течение долгих месяцев, разрываясь между адвокатами, горькими обвинениями и еще более уродливыми признаниями, пока не обнаружила, что безразличие служит мне гораздо лучшую службу, чем горячие и холодные эмоции.

Адам явно находился на той стадии, когда хочется всех убить, так что, наверное, вчерашним вечером я приняла не самое мудрое решение, играя на его чувствах. И, честно говоря, я ведь тоже ничего не знала о его семье.

Я понимала, что, если позволю ему уйти, мне придется торчать одной, пока не вернется Шелли, и это казалось весомой причиной позвать его обратно. Во всяком случае, это выглядело логичным, если бы не противный холодок в животе, напоминавший о том, что он не единственный, кто переступил вчера черту.

– Слушай, ты меня тоже извини за шутку насчет подружки твоего отца. – Я стиснула зубы, заставляя свои внутренности успокоиться. Вообще-то я тоже не умела просить прощения. – Давай уже, делай свои фотки.

Адам остановился, но не вернулся.

Меня бесило то, как ловко ему удалось разыграть обратную ситуацию, где мы поменялись местами. Теперь я перед ним извинялась.

– А если я пообещаю впредь вести себя лучше, это поможет? – По крайней мере, я могла бы постараться. Мне не привыкать.

Адам вернулся, хотя и неохотно.

– И, может быть, нам следует избегать разговоров о наших родителях, – добавила я.

– Я – за.

– Так мы будем фотографироваться?

Он вмиг достал телефон, и его большой палец завис над экраном. Но снимок он так и не сделал.

– Может, выйдем на улицу или еще куда-нибудь? – Он огляделся вокруг, выразительно посмотрев на мерцающую лампочку. – Как-то…

– Очень мрачно и уныло в этом коридоре?

– Да, – сказал он. – Именно.

Как будто я могла предложить ему что-либо более привлекательное в столь же мрачной и унылой квартире моего отца.

– Ты водишь машину?

Адам отрицательно покачал головой.

– Мне будет шестнадцать только в феврале.

– У меня день рождения в январе, – сказала я. – А как насчет твоего брата? Он же за рулем?

– Я лучше останусь в коридоре.

– Серьезно? – Адам даже не ответил. – Ладно, тогда пойдем пешком. В паре кварталов отсюда есть чудесное местечко, где подают чизстейки… – начала я, но он меня перебил:

– Можем просто найти какое-нибудь дерево поблизости или что-нибудь в этом роде.

Я пожала плечами.

– Ладно, это твоя фотография. Подожди, возьму куртку.

Я захватила и видеокамеру и последовала за ним к лестнице. Мы играли в молчанку всю дорогу вниз; я помалкивала, потому что все, что приходило на ум, строго говоря, не укладывалось в категорию хорошего поведения. Мне теперь приходилось следить за собой рядом с Адамом. А он, похоже, проявлял вежливость на автопилоте. Даже открыл передо мной дверь.

Чудик.

Адам

В местечке под названием Оук-Вилладж[5] оказалось на удивление мало дубов. За ужином отец что-то говорил о планах благоустройства территории, но что в первую очередь нужно заняться самим домом.

Мы нашли дерево в полуквартале от нас, и Джолин, постучав по стволу ногой, повернулась ко мне лицом.

– А что мне за это будет?

– В смысле что? – переспросил я.

– Проехали. Так пойдет? – Она прислонилась к дубу и слегка склонила голову набок. Когда она улыбнулась, сверкнула щербинка между зубами, и мне даже понравилось, что она не пытается это скрыть.

Я поднял телефон и сделал снимок.

– Ну-ка, дай посмотреть. – Она прижалась ко мне сбоку, и я вдохнул нежный аромат жимолости, исходивший от ее волос, когда она заглянула в телефон через мое плечо. – Ты что, снимал с закрытыми глазами?

– Что? – Я поймал себя на том, что слишком часто произношу это в ее присутствии. – Нет.

– Просто это худшая фотография, когда-либо сделанная со мной. – Она взяла у меня телефон и придержала его перед нами на вытянутой руке. – Улыбочку. – Послышался щелчок. – Вот так. Гораздо лучше. Видишь, теперь не кажется, будто у меня только один глаз? Вау, а мы хорошо смотримся вместе. Ха.

Она наклонила телефон, чтобы я мог увидеть фотографию. Нас двоих. Она все проделала так быстро, что я даже не успел почувствовать себя неловко. Когда она прижималась ко мне, от нее пахло чем-то сладким, как от дерева, к которому она прислонялась до этого. На фотографии она улыбалась, а я смотрел на нее с беззаботным выражением лица.

– Да, только я не могу послать это своей маме.

– Почему нет? – Она снова забрала у меня телефон, чтобы рассмотреть фотографию.

– Сейчас ты просто милая девушка, которую я встретил. Если она увидит это, ты вдруг станешь девушкой, с которой я фотографируюсь, и… что ты делаешь? – Она возилась с моим телефоном.

– Посылаю фотографию твоей маме. Я полагаю, она и есть контакт с пометкой «Мама». Ничего себе, ты ей часто звонишь.

Я вырвал у нее телефон, но расслышал звук отправки.

– Зачем ты это сделала?

– Ты сказал, что хочешь сделать свою маму счастливой. Как раз эта фотография ее и осчастливит. Сам посмотри. Какая я симпатичная и как мило ты смотришь на меня

– Верно. Спасибо, – отрывисто произнес я.

Отметка о доставке сообщения словно издевалась надо мной, пока я пытался сообразить, как объяснить маме эту фотографию и сгладить ситуацию. Я сунул телефон обратно в карман.

– Ладно, увидимся. – Я пошел обратно к дому, но успел сделать лишь пару шагов. Джолин остановила меня, потянув за рукав.

– Сильно обижаешься? Это всего лишь фотка. Я же не облизывала тебе лицо или что-то в этом роде.

– Ты не понимаешь. – Я попытался стряхнуть ее, сначала мягко, но с чуть большей силой, когда она оказала сопротивление. – Можно мне вернуть свою руку?

– Чтобы ты смог рвануть в свою квартиру? Нет.

Я удивленно поднял брови, как бы говоря: Ты серьезно? В ответ она тоже вскинула брови.

– Возьми себя в руки на пару секунд и объясни, почему ты так злишься из-за того, что я послала нашу невинную фотографию твоей маме.

– Вот именно, что нашу. – Я расслабил руку, чтобы она последовала моему примеру. – Она подумает, что ты больше, чем просто соседская девчонка.

– Ты хочешь сказать, что это не так?

Я почувствовал, как мое лицо вспыхнуло.

– Я оценил качество съемки, но эта фотография… она должна была изображать тебя, а не нас. Твое фото просто должно было отвлечь ее, чтобы мама не зацикливалась на том, что она одна в нашем доме впервые с тех пор, как… – Я тяжело сглотнул, чувствуя жжение в глазах. Пришлось сделать глубокий вдох, сосредоточиваясь на том, как прохладный воздух наполняет легкие, пока я не взял себя в руки. – Получилось все гораздо серьезнее, чем есть на самом деле. Во всяком случае, она так подумает. – Я снова достал телефон и вывел на экран фотографию. – Ты действительно не понимаешь, в чем проблема?

Ее брови сошлись, и она затеребила нижнюю губу, изучая мое лицо, даже не взглянув на телефон.

– Ты хочешь сказать, что мне следовало облобызать тебя? – Она расхохоталась, когда я стиснул зубы. – Вау, как ты напрягся. Я просто шучу. И да, мне понятна твоя извращенная точка зрения. – Наконец она отпустила мою руку. – Стало быть, ты попал в переплет, и это моя вина. – Она искоса посмотрела на меня, ожидая подтверждения. Я сложил руки на груди. – Честно говоря, я думаю, что ты слишком узко смотришь на все это. Ты хочешь успокоить свою маму. Отлично. Симпатичная девушка по соседству, – она указала на себя и слегка присела в реверансе, – сама по себе хороша для того, чтобы отвлечь маму на пару уик-эндов или, может, на три? А что будет дальше, когда новизна одного моего существования исчезнет? Конечно, я потрясающая и очень милая, так что, может, ты растянешь удовольствие и на четыре уик-энда, но всему есть предел. Так что же ты планируешь после этого? – Она едва выдержала паузу, прежде чем продолжить: – Видишь, вот почему я нужна тебе не только из-за моей зашкаливающей фотогеничности. Я как единица имею ограниченный срок годности. Я и ты, мы, – она похлопала ладонью себя и меня по груди, – это уже совсем другое дело. Небо – вот предел. – Она наклонилась ко мне и вскинула руку, размахивая над нами невидимым знаменем. Я вдыхал запах ее волос, как законченный псих, поэтому резко отстранился, чувствуя, как пылает мое лицо.

Когда я уставился на ее воображаемое небесное знамя, она сбросила шутовскую маску и посерьезнела.

– Послушай, я просто хочу сказать, что на самом деле помогла тебе. Если твоя мама действительно переживает трудные времена, тогда идея взаимного чувства сделает для нее гораздо больше, чем твоя односторонняя влюбленность. Ты хотел подарить ей картинку. Вместо этого подкинул целую историю.

Я не мог не задуматься: в ее словах прозвучало много разумного. Все шло к тому, что мама еще тяжелее будет переживать наши выходные вдали от дома. Может быть, затея с этой фотографией не так уж и плоха.

Джолин широко улыбнулась, когда поняла, что до меня дошло.

– Да, хорошо. И, пожалуй, спасибо тебе, – сказал я.

– О, но я еще не закончила свои добрые дела на сегодня.

Я хотел было возразить, когда она достала и направила на меня свою видеокамеру, но рассудил, что все должно быть по-честному, поэтому позволил ей поснимать меня, потом ее, потом нас – и все это за разговорами и обсуждением ракурсов.

– Хоть ты и предложил мне свою услугу взамен, я решила, что подвергать тебя риску рака легких только для того, чтобы позлить моего отца и Шелли, – это, пожалуй, чересчур для такой мелкой особы.

Я рассмеялся. И удивился сам себе. Пару минут назад я чуть не потерялся в воспоминаниях, которые могли меня сломать.

– Я сдуру брякнул про мелочность. И я все понимаю. Знакомство с Шелли многое прояснило. Но твоя идея мне нравится.

Она склонила голову к камере и пожевала губу, прежде чем внезапная улыбка заставила ее остановиться.

– Вообще-то ты довольно милый, Адам. – Когда я опять раскраснелся, она подошла ко мне и выставила камеру перед нами. – И посмотри, какая я милая.

Мой рот непроизвольно дернулся, и я жестом указал на камеру.

– Ты что, одна из тех, кто постит каждую секунду своей жизни в социальных сетях?

– Нет, я одна из тех, кто запечатлевает моменты, чтобы рассказать историю, как он этого хочет, он же кинорежиссер.

– Ах да, – подхватил я, вспоминая, как Шелли говорила что-то о программе киношколы накануне вечером. – Значит, ты снимаешь фильмы?

– Я снимаю классные фильмы. Пока только короткометражные и без сценария – скорее срезы жизни, – но полнометражные художественные фильмы – мое будущее. – Вздохнув, она опустила камеру. – Как сейчас, но лучше, потому что я смогу контролировать результат, вырезать то, что мне не нравится, и оформить остальное так, как я хочу.

– Вау, круто. – Это прозвучало искренне, но в то же время как-то грустно. Я помахал рукой с телефоном. – И еще раз спасибо. За то, что была так мила, и не только со мной.

– Знаменитая мама. Скажи мне, почему ты так стремишься сделать ее счастливой?

– Помимо того, что она моя мама?

Джолин кивнула и внимательно посмотрела на меня. И я ответил более искренне, чем намеревался:

– Она думает, что все это – наша распавшаяся семья – ее вина. Но это не так. Мой отец, это он нас бросил. – Я закрыл глаза, вспоминая то утро, когда он ушел, и жалея о том, что не смог его остановить. – Она несчастлива уже очень давно, и больше всего на свете я хочу это исправить.

Вздох Джолин вернул меня в реальность.

– В предисловие к тому, что я хочу сказать: я действую из лучших побуждений. Постарайся не принимать близко к сердцу, если у тебя не получится сделать свою маму счастливой.

Джолин

– О, мамочка! Твоя дражайшая дочь вернулась домой! Давай, осыпай меня поцелуями и слезливыми историями об одиночестве.

Эхо моего голоса отскочило от сводчатого потолка прихожей и вернулось ко мне единственным ожидаемым ответом, так что я не удивилась. Был воскресный вечер, и это означало, что моя мама, наверное, еще торчит в спортзале. Я поволокла свою сумку к себе наверх и, бросив ее возле кровати, потащилась на кухню. Как и практически весь дом, она была девственно чистой и ослепительно белой – от застекленных белоснежных шкафов до столешниц из каррарского мрамора и сверкающей хрустальной люстры. Все это великолепие померкло, как только я уловила запах лазаньи, которую миссис Чо оставила для меня в духовке.

Формально в обязанности миссис Чо входила только уборка в доме три раза в неделю, по утрам, пока я в школе, – это правило мама ввела для того, чтобы исключить мое общение с тем, кого я открыто предпочитала ей самой. Но эта милая женщина начала и готовить для меня, когда мама решила, что пресловутый ключик к ее счастью привязан к количеству сброшенных килограммов, и перестала употреблять в пищу все, что не умещалось в бокале для мартини.

Я откинула фольгу и утонула в аромате сырной, чесночной вкуснятины.

– Я тоже скучала по тебе, – сказала я своему ужину. Блюдо оказалось слишком горячим, и я, конечно же, обожгла рот, так что пришлось смириться с болтающимся под небом лоскутком кожи, но на что только не пойдешь ради лазаньи миссис Чо.

Внезапная догадка погнала меня через всю кухню к холодильнику, и, распахнув дверцу, я заплясала от радости. На второй полке стоял чизкейк, усыпанный сочными красными вишнями. Я проверила наш тайник в хлебнице на рабочем столе и нашла лучший подарок: записку, написанную бисерным почерком миссис Чо.

Я смотреть фильм про человек ведет машину. Мне больше всего нравится фильм про собаку. Я готовить тебе сырный ужин и сырный десерт. Будь умницей.

Мой смех эхом разнесся по кухне. Я знала, что психологический ужастик «Куджо» ей понравится больше, чем сочная криминальная драма «Драйв» – в конце концов, она работала на мою мать. Мы с миссис Чо недавно организовали киноклуб. Она хотела улучшить свой английский, и я только радовалась возможности рекомендовать ей фильмы. В ближайшее время я собиралась испытать ее нервы на менее кровавом, но, возможно, более ужасающем детективно-сатирическом фильме «Прочь».

Я стала читать дальше. Ее записки обычно не отличались многословностью, а эта была самой короткой из всех, но именно последняя строчка, которую она всегда добавляла, наполняла мое сердце теплом, а глаза – слезами: Я скучать моя девочка. Я помнила, как приходила домой из школы, и миссис Чо ждала меня, чтобы обнять и усадить за кухонный островок, и я помогала ей стряпать. От нее всегда пахло свежим хлебом и моющим средством Windex, и она почесывала мне спину, пока я вымешивала что-то в мисках размером больше меня самой. В то время она почти не говорила по-английски, а я знала лишь несколько корейских слов, которым она меня научила, но мы всегда понимали друг друга.

Я перевернула листок и своим более смелым, твердым почерком написала названия еще пары фильмов, которые рекомендовала посмотреть, а затем горячо поблагодарила за весь сыр, что собиралась съесть этой ночью, и добавила, что тоже скучаю по ней. Моя рука дрожала, когда я прятала записку, чтобы миссис Чо нашла ее завтра.

Наши записки могли показаться пустячными, но мне пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы эта боль сняла тяжесть в груди, и только после этого я смогла отправить в рот первый кусочек пушистого чизкейка.

Если бы мама знала, сколько я съедаю за день, она бы вышвырнула меня на улицу и закидала камнями. Возможно. Наверное. Но скорее всего, она бы использовала это как предлог, чтобы лишний раз пройтись по отцу и его проклятым генам стройности, которые я унаследовала. Одержимость калориями не продлилась бы долго. Мама поняла бы, что в четвертом размере она так же несчастлива, как и в восьмом, и тогда переключилась бы на что-то другое.

Вернувшись в свою комнату, я достала из кармана телефон и посмотрела на фотографию, которую сама себе прислала с трубки Адама. Я попыталась представить себе, что подумала его мама, когда увидела это. Фотография удачная, ничего не скажешь. Я выглядела счастливой, и мои губы не кривились, как иногда бывало, слишком обнажая десны. Солнце светило под правильным углом, окрашивая мои каштановые волосы золотом и играя желто-красными оттенками последних дубовых листьев на дереве позади нас.

Но я недолго разглядывала себя, и мама Адама, наверное, тоже не стала бы уделять мне чересчур много внимания. Мой взгляд изучал его: рыжеватые волосы падали ему на лоб, а глаза светились, но не для камеры, а для меня. Это потому, что я удивила его, наклонившись и украдкой сфотографировав, но любой другой посмотрел бы на этот снимок и позавидовал мне. Не потому, что Адам был Адонисом или кем-то в этом роде – хотя мне очень нравилась его квадратная челюсть, – а потому, что выражение его лица, его глаза – все в нем говорило о том, что он смотрит на что-то прекрасное.

С укоризненным вздохом, адресованным исключительно самой себе, я швырнула телефон на подушку и наклонилась, чтобы распаковать камеру и ноутбук, пока не разбирая остальные пожитки, которые вынужденно таскала взад-вперед между домами моих родителей. Я держала самые необходимые вещи в обоих местах, но у меня была единственная, затертая чуть ли не до дыр футболка с лого Клуб «Завтрак»[6], в которой я любила спать.

Открыв ноутбук и Final Cut Pro[7], я пересмотрела видео с Адамом и мной, которое загрузила накануне. Ни один из кадров не запечатлел тот волшебный миг, что поймала камера мобильного телефона, поэтому я загрузила и это изображение. Мои проекты всегда начинались одинаково: со случайных кадров, сваленных в кучу, пока постепенно история, которую я хотела рассказать, не обретала форму. Мой кумир, Сьюзан Сильвер, описывала свой режиссерский процесс примерно так же. Отснятые кадры по-прежнему оставались для меня загадкой, но я знала, что история обязательно сложится.

Я уже закрывала ноутбук, когда зажужжал мой телефон и на экране появилось сообщение от папы. Внутри у меня все сжалось еще до того, как я его прочитала.

Напряженные выходные. Ты понимаешь. Шелли сказала, все прошло хорошо. В следующий раз поужинаем вместе. Обещаю.

Пальцы стали ледяными, когда я вцепилась в телефон. Да, конечно, поужинаем. Я едва могла вспомнить, когда видела его последний раз, не говоря уже о том, чтобы посидеть с ним за столом. Может, в мой прошлый день рождения? Из чистого любопытства я пролистала его недавние полдюжины сообщений. Везде повторялось практически одно и то же. Пара из них и вовсе выглядели так, словно их тупо скопировали. Интересно, неужели он думает, что я настолько глупа, чтобы этого не заметить, или ему просто все равно? В животе все туже затягивался узел.

Я ничего не ответила. Я никогда не отвечала ему.

При желании я могла бы положить конец его родительской «удаленке». Одно слово маме или ее адвокату – и уик-энды без отца прекратятся… пока его адвокат не нароет что-нибудь новое на маму. И так до бесконечности.

Нет уж, спасибо.

Да и потом, разве эта история лучше той, что я уже пережила?

Чьи-то руки разбудили меня, прервав мой сон, где я была Тарзаном. В короткое мгновение замешательства сон и реальность сошлись, а потом виноградная лоза, на которой я раскачивалась, вырвалась из моей хватки.

– Джолин. Джолин! Просыпайся!

Мои лозы – или простыни, как я увидела их приоткрытыми глазами, – сбились в изножье кровати, и мама склонилась надо мной.

– Вот и хорошо. Ты проснулась. – Она улыбнулась, показывая крупным планом идеальные белые зубы.

Мамино заявление о том, что я проснулась, было не совсем правдой. Мои глаза еще слипались, и тело заплеталось вокруг уже не существующей виноградной лозы/простыни. По правде говоря, я почти не двигалась, разве что невольно скатилась к ней, когда она уселась на матрас рядом со мной.

– Ты ведь не принимаешь наркотики, правда? – Большим пальцем она приподняла мое веко, и я зашипела и отпрянула, как вампир, столкнувшийся с солнечным светом.

Ее руки снова легли на меня, и опять началась тряска.

– Я хотела тебя увидеть. Неужели трудно было дождаться меня?

Один глаз открылся, и я взглянула на нее.

– Который час?

– Начало третьего, – ответила она без тени раскаяния.

– Тогда – да.

Мама сидела на кровати вся такая чопорная и правильная; ее гладкие, сияющие каштановые волосы струились по плечам. Вырез коротенького топа, правда, был низковат, и я видела очертания ее грудной клетки, помимо мускулистых смуглых предплечий. Неужели за последние два дня она еще больше отощала? Мои глаза говорили «да».

Ее карие глаза блестели слишком ярко, но даже без этой визуальной подсказки я почувствовала запах алкоголя и схватилась за угол подушки. Эти ночные разговоры обычно случались только после небольшой помощи от «Капитана Моргана»[8] и никогда не предвещали ничего хорошего.

Она всегда начинала с одного и того же вопроса:

– Как поживает твой отец?

– Прекрасно.

– А разрушительница домашнего очага?

– Мам.

– Что мам? Разве я не имею права спросить о женщине, которую твой отец выбрал, чтобы вместе воспитывать тебя? Разве мне, как матери, не положено знать, насколько хорошо она к тебе относится? Разве…

– С ней все в порядке. Все хорошо. Никто меня не бил, не морил голодом и не заставлял вступать в секту. Нет, папа не упоминал о тебе. Нет, у меня не было ощущения, что они с Шелли расстаются. Нет, я не нашла тайного мешка с деньгами, помеченного «Спрятать от Хелен». Я вообще ничего не знаю. Я никогда ничего не знаю. А теперь я могу снова заснуть?

Но мне это не удалось. Потому что она разревелась. И мне пришлось ее обнять. Потому что она никогда не обнимала меня.

– Том говорит, что я должна получать больше денег.

– Кто такой Том? – спросила я через несколько минут, уже с мокрым от слез плечом.

– Том. Ты знаешь Тома.

Я не знала никакого Тома.

– Я встретила его в спортзале, и он сказал, что Роберт ни за что не раскроет все свои активы. – Она подняла голову, и после того как я перестала разглядывать потеки туши на ее лице, до меня дошло, что она смотрит на меня так, будто ждет ответа.

Я вздохнула и опустила руки. Хотя бы раз она разбудила меня, потому что на самом деле соскучилась по мне, а не ради очередной разборки на почве чувства вины. Я почти не сомневалась в том, что отец уводит какие-то деньги на счет, открытый на имя Шелли. Мама тоже так думала, но до сих пор ей не удалось это доказать. Ее попытки заставить меня шпионить для нее провалились. Какая мне разница, кто из них будет шиковать на отцовские деньги? Пока продолжалась эта свистопляска, никому из них такое счастье не светило.

Все это мелочи жизни.

– Я же сказала тебе, что ничего не знаю ни о каких деньгах.

Мама фыркнула и отпрянула.

– Он где-то прячет их. Ты знаешь, что я права. – Она поводила пальцем у меня перед носом, и я отмахнулась. – А с чего бы этой шлюхе оставаться с ним?

Я уже давно не думала, что кто-то из моих родителей особенно привлекателен, поэтому промолчала.

Мама положила голову мне на плечо.

– А ты не могла бы просто…

– Нет. – Я крепче сжала подушку и ссутулилась, чтобы сбросить мамину голову с плеча. Она пыталась играть в милую, ласковую маму, но мое сердце разрывалось от этой фальши. – Я не собираюсь рыться в его вещах. Сколько раз я должна это повторять?

Она оторвалась от моего плеча.

– Полагаю, ты хочешь, чтобы я осталась без крыши над головой.

– У тебя огромный дом.

– А если он заявит, что должен платить меньше? Тогда я могу потерять все.

– Мам, перестань. Ты переживаешь из-за пустяков.

– Может, потому, что я единственная, кто останется бездомной? – Она издала гортанный звук, напоминающий издевательскую усмешку. – Ты ускачешь к своему отцу, как это делаешь каждый второй уик-энд…

– Я, как известно, обожаю кочевать. – Я воздержалась от комментариев по поводу графика посещений, потому что мама знала – по крайней мере, трезвая знала, – что меня лишили права голоса в этом соглашении.

– …и я окажусь в какой-нибудь подворотне, где буду торговать собой за наркотики.

Я не смогла удержаться от смеха.

– При таком раскладе ты довольно быстро превратишься в шлюху-наркоманку.

Меня бросило в жар, когда она влепила мне пощечину.

– О! – Обеими руками она прикрыла рот. – Джолин. Дорогая, я не хотела. Моя Джолин. – Она кинулась обнимать меня, укачивая и успокаивая, как будто это я плакала. Но я не плакала. Никогда себе этого не позволяла. Сердце билось неровно, лицо саднило, но глаза оставались сухими. – Ты – единственное хорошее, что есть в моей жизни, ты знаешь об этом? Я так тебя люблю, так люблю, так… – Наконец она уложила меня в постель, подтянула сбившиеся простыни и укрыла меня одеялом.

Перед тем как уйти, она поцеловала меня в щеку, по которой до этого ударила.

Адам

Я ждал в машине, пока Джереми и папа обнимались на прощание. Сам я отказался от прощальных объятий, ограничившись скупым: «Пока». В результате мы с Джереми не разговаривали всю дорогу до дома. Поездка заняла полчаса, так что молчание потребовало от нас обоих немалых усилий.

Джереми свернул с шоссе, и даже с закрытыми глазами – по хрусту колес и тряске – я догадался, что мы приехали. В поле зрения показалась гравийная дорога, тянувшаяся на полмили до самых ворот, и мама стремительно спустилась с крыльца. Ее короткие, до подбородка, золотисто-каштановые волосы разметались вокруг светлого овала лица.

Я позволил маме обнять меня так крепко, как ей хотелось. Следом за мной Джереми послушно обнял ее и, как положено, поцеловал в щеку. Она вцепилась в наши руки и впилась в нас зелено-голубыми глазами, слишком воспаленными, чтобы мы могли купиться на ее улыбку.

– Вы стали выше ростом. Клянусь, вы оба подросли.

– Мам, не подавай Джереми пустых надежд. К тому же коротышки ничем не хуже других.

Джереми выругался на меня прямо перед мамой, но она не стала его отчитывать. И это не дало разгореться той вражде, что вечно вспыхивала между нами двумя.

– Кто голодный? Я приготовила жареную курицу, а на десерт – яблочный пирог. – Мы оба охотно откликнулись и, пропуская ее вперед, зашли в дом, обменявшись взглядами. Никаких улыбок и беззвучных слов, но я знал, что мы оба сделаем все возможное, чтобы заставить ее забыть о том, что она провела выходные в одиночестве. Джереми воздерживался от того, чтобы возлагать вину на кого-либо из наших родителей, и пусть бы он оставался «и вашим и нашим» – сейчас я большего от него не требовал.

Спустя час мама притворно ужаснулась, увидев, что мы с Джереми умяли весь пирог.

– Есть еще? – спросил я. Тогда она действительно не на шутку перепугалась, но, вероятно, больше из-за угрызений совести, потому что не испекла второй пирог на всякий случай. – Мам, шучу. Если серьезно, из меня уже обратно все лезет. Это не шутка. Я бы остановился после пары кусков, но, когда Джереми потянулся за третьим и последующими, у меня включился комплекс неполноценности младшего брата.

– Я могу испечь еще один. – Она уже отодвинула стул, чтобы выйти из-за стола, но я остановил ее, положив руку ей на запястье.

– Мам. Сиди. Не такой уж он и вкусный.

Мама выдохнула, но это перешло в смех.

– Я знаю, ты нарочно дразнишь меня. Сам уминал за обе щеки.

– Тот, последний кусок я съел чисто из жалости. Пирог ужасный. Терпеть не могу яблоки.

Мама снова засмеялась, еще более искренне.

– Мне понравилось, – сказал Джереми, и мама потянулась через стол, чтобы похлопать его по руке.

– Спасибо тебе, милый.

Мама попыталась прогнать нас, чтобы мы распаковали вещи, пока она моет посуду, но я задержался на кухне после ухода Джереми.

– Мам?

Она стояла у раковины, ополаскивая тарелки и загружая их в посудомоечную машину. Она посмотрела на меня через плечо.

– Передумал насчет пирога?

Я взял у нее только что очищенную тарелку и поставил ее в посудомоечную машину.

– Я рад, что вернулся домой, вот и все.

Она все крутила в руках другую тарелку под краном.

– И я тоже. Я… я не думала, что это будет так трудно. Сколько матерей хотели бы проводить по нескольку дней в одиночестве? В следующий раз мне будет легче. Я придумаю, чем себя занять, и время пролетит быстрее. – Она кивнула мне и наконец оставила тарелку в покое. – С отцом все в порядке?

– Наверное, в порядке. – Я мог бы добавить, что на самом деле не знаю, потому что мы почти не разговаривали весь уик-энд, но тогда она терзалась бы чувством вины. Вместо этого я поднял тему, которая так хорошо послужила мне в прошлый раз и помогла поднять ей настроение: – Ты получила фотографию?

– Так вот что это было? Мой телефон чирикнул, и я никак не могла понять, что мне дальше делать. – Мама воспитывалась в среде меннонитов[9] и, даже будучи взрослой, не спешила осваивать современные технологии. Она насухо вытерла руки полотенцем и принесла из соседней комнаты сумочку. Протягивая мне телефон, она уже улыбалась.

– Прежде чем у тебя появятся какие-то идеи, пожалуйста, помни, что я только что познакомился с этой девушкой.

– Адам, я знаю. – Она старалась говорить спокойно, но чуть ли не подпрыгивала от нетерпения, что разрушало эффект. Моя затея могла обернуться либо самым умным, либо самым глупым поступком, который я когда-либо совершал. Думая о Джолин, я решил, что это, вероятно, и то и другое.

Я вывел на экран фотографию, стараясь не задерживаться на ней взглядом. Судя по выражению лица мамы, я катастрофически недооценил то воздействие, которое окажет фотография. Мамина улыбка, только что широкая и яркая, потускнела у меня на глазах.

– Мам? – Когда я попытался забрать у нее телефон, она схватила меня за запястье и издала звук, похожий на крик раненого животного.

– Извини, извини. – Она уткнулась в телефон, и я смотрел, как ее взгляд скользит по экрану. – Она очень хорошенькая, Адам. – А потом она снова сунула трубку мне. – В следующий раз сделай для меня еще одну фотографию, ладно? – Когда я кивнул, она улыбнулась. – Наверное, стряпня меня утомила. Сегодня я собираюсь пораньше лечь спать. – Она коснулась поцелуем моей щеки. – Рада, что ты дома.

Когда она ушла, я посмотрел на телефон в своей руке, и мне потребовалась всего секунда, чтобы понять, что я пропустил раньше. Ее реакция не имела никакого отношения ни к Джолин, ни к нам двоим. Просто на этой поспешно сделанной фотографии я выглядел точной копией моего покойного брата.

Грега.

Второй уик-энд

9–10 октября

Джолин

Есть такой известный научно-фантастический фильм 1950-х годов об инопланетянах, захватывающих Землю, только люди не догадываются об этом вторжении, потому что пришельцы похищают людей и заменяют их братьями по разуму, которые выглядят точно так же. Там еще что-то про капсулы. Наверное, мне стоило бы выбрать время и посмотреть этот фильм, хоть я и не фанат научной фантастики, снятой до 1970-х годов.

И все же было бы полезно узнать, как люди победили инопланетян в том фильме – ведь они победили, не так ли? – потому что я была уверена на девяносто шесть процентов, что один из пришельцев поселился у меня на кухне.

Он выглядел в точности как моя мать. Оливковая кожа, гладкий темный пучок, руки «Сары Коннер из “Терминатора-2”». Но инопланетянка допустила одну роковую ошибку – нацепила фартук.

– Попробуй сказать мне, что ты пришла с миром.

– Ради всего святого, Джолин, у меня чуть сердечный приступ не случился. – Моя мать, инопланетянка, отмахнулась от меня и снова склонилась над гигантской кастрюлей, стоявшей на плите.

Держась по периметру кухни, я придвинулась ближе, пока не добралась до раковины на рабочей поверхности «островка». Я смочила пальцы водой и стряхнула капли на нее.

– Прекрати, Джолин. Что с тобой сегодня?

– Хм, значит, ты тоже видела «Знаки»[10]. Я всегда думала, что пришельцы с их водобоязнью, прибывающие на планету, которая на две трети покрыта этим веществом, слишком глупы, чтобы выжить в таких условиях.

– Так вот ты о чем? Ты видишь во мне И-Ти?[11]

– Скорее королеву из фильмов «Чужой». – Я выудила из ящика стола зажигалку для свечей и щелкнула ею, выбивая пламя. – А я – Эллен Рипли[12].

– Ты смотришь слишком много фильмов.

– Кто-то же должен меня воспитывать.

Моя мать, инопланетянка, помолчала, а потом повернулась ко мне.

– Обидно, когда ты говоришь такие вещи.

В другой жизни, в другом фильме эта нотка боли в ее голосе заставила бы меня остановиться. Но все это не напоминало умильную сцену, в которой мать и дочь сначала ругаются, а потом одна из них разряжает обстановку, обсыпая другую пригоршней муки, и ссора перерастает в веселую кулинарную бойню с нежным примирением в финале. Мы с мамой никогда не дотягивали до хеппи-энда, и, если у меня и оставались какие-то сомнения относительно ее мотивов в тот день, коричневая стеклянная бутылочка, которую она тайком пыталась засунуть в карман фартука, избавила меня от них. В животе поселился знакомый холод. Эта бутылка явно не из кухни.

Я открыла рот, потом закрыла и снова открыла.

– Извини.

– Как дела в школе? Футбольная тренировка?

– Поучительно, как всегда. – Ладони взмокли, когда я уставилась на выпуклость в кармане ее фартука. – Как у тебя… Ты опять за свое?

Моя мать-инопланетянка пропустила вопрос мимо ушей.

– Ты голодная?

Все сжалось у меня внутри.

– Неправильно. Моя мать никогда бы не задала такой вопрос. И у нее нет фартука.

– Вообще-то фартук у нее имеется. И она стряпала еще до твоего рождения. Во всяком случае, некоторые блюда.

– Я тебе не верю.

Она вынула ложку из кастрюли и протянула мне, чтобы я попробовала.

Я с опаской посмотрела на суп. Как и моя мать инопланетянка, он выглядел совершенно безобидным снаружи, но я-то знала, что это лишь видимость.

Ее рука задрожала, когда я не ответила.

– Это минестроне[13]. Я приготовила его для тебя.

– Сначала ты.

Ложка с грохотом упала на рабочий стол, и кипящая оранжевая жидкость расплескалась во все стороны.

– Проклятье, – прошептала она. И тут же хлынули слезы. – Почему ты не можешь быть доброй и открытой? Почему не можешь улыбнуться и съесть тарелку супа? Черт возьми.

Я дрожала всем телом, наблюдая за ней. Откуда мне знать, что она положила в этот суп? Логично предположить, что мое состояние после еды будет оцениваться как нечто среднее между «слишком больна, чтобы ехать к отцу» и «не настолько больна, чтобы мчаться в больницу». Она проделывала такое раньше – не часто, но этого хватило, чтобы я больше не ела ничего из ее стряпни перед отъездом к отцу на выходные.

– Ты обожгла себе руку.

– Я знаю. – Красные рубцы поднимались вдоль костяшек пальцев и тянулись к самому запястью. – Это просто суп, Джолин.

Никогда ничего не бывало просто чем-то.

– Теперь все труды насмарку. – Она подняла огромную кастрюлю с супом, которого хватило бы, чтобы накормить дюжину человек, и вылила содержимое в раковину. Крошечные овощи и половинки макарон засорили слив, не давая оранжевому бульону стекать быстро. Она повернулась ко мне, опускаясь на пол. – Почему бы тебе не поесть суп?

Живот скрутило так, словно я его уже отведала.

– Ты никогда не варила мне суп. Ты никогда ничего для меня не готовила.

– Я не инопланетянка.

Но другого объяснения я не находила; моя реальная мать никогда не крутилась на кухне.

– Именно так и сказал бы инопланетянин.

Все еще в слезах, она улыбнулась мне:

– Умница.

Прошло несколько минут, но из моей груди больше ничего не вырвалось. Из ее груди тоже. Суп все еще наполнял раковину. Мама по-прежнему сидела на полу – вернее, снова на полу, на этот раз в обнимку со стаканом, наполненным янтарной жидкостью, который подносила к губам.

Я обхватила себя руками.

– Ты же должна отвезти меня к отцу.

Долгий глоток был ее ответом.

– Я не сяду с тобой в машину, и у меня нет времени идти пешком.

Отцовская квартира находилась всего в десяти минутах езды от нашего дома, но добираться туда пешком пришлось бы гораздо дольше.

Она восприняла это замечание как тост.

Я опустилась на пол напротив нее, и мой голос дрогнул, когда я заговорила.

– Зачем ты это делаешь?

Вопрос так и остался открытым – на меня устремился безучастный взгляд, пока стакан не опустел и не наполнился снова. Смакуя вторую дозу, она остановилась и нежно провела пальцами по рубцам на своей руке.

– Иногда я думаю… была бы я до сих пор замужем, если бы у меня не появилась ты?

Если бы так сказала моя мать, меня бы это более чем покоробило. Я посмотрела на инопланетянку.

– А разве папа изменял тебе до того, как ты родила меня?

Инопланетянка уставилась в пустоту.

– Он всегда мне изменял. – Затем ее взгляд переместился на меня и дорожную сумку, которая все еще висела у меня на плече. – Иди и убери это.

Я медленно закрыла глаза и тут же снова их распахнула.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Джолин. Не спорь со мной сегодня.

– Я должна быть в квартире отца к шести часам.

– Это мои выходные.

Даже если она вдруг забыла – чего с ней никогда не бывало, – папин адвокат наверняка уже позвонил и напомнил ей, что, без сомнения, и вызвало демонстрацию домашнего ужастика с супом. Ярко-красные рубцы на ее запястье и руке явно причиняли ей боль. Даже трезвой ей было бы трудно вести машину. У меня возникло подозрение, что она это знала и, возможно, намеренно ошпарила себя, с одной-единственной целью.

Я подтянула колени к груди.

– Когда ты борешься с этим, всегда получается еще хуже.

Мой телефон зазвонил прежде, чем она успела ответить. Мы обе знали, что это папин адвокат, еще до того, как я посмотрела на экран.

– Здравствуйте, мистер Кантос. Да, я знаю, что это выходные у отца… Она здесь… – Я взглянула на инопланетянку, которая смотрела прямо перед собой, осушая второй стакан. – К сожалению, она не сможет меня подвезти.

Легкая улыбка заиграла на ее губах.

– Я вызову Uber, но могу немного опоздать… Нет, в этом нет необходимости… – От ужаса мой голос повысился на октаву. – Я действительно не думаю… мистер Кантос… – Я отвернулась и попыталась говорить шепотом, чтобы не услышала инопланетянка. – …Все мы знаем, что бывает, когда они приближаются друг к другу. – Я прикусила внутреннюю сторону щеки и осторожно подбирала слова, чтобы не ляпнуть чего-нибудь такого, что потом навлекло бы на меня неприятности. – Уверена, вы понимаете. – Я закончила разговор и уставилась прямо перед собой, как моя мать-инопланетянка.

За мной должна была приехать Шелли.

Адам

Это казалось невозможным, но папина квартира выглядела хуже, когда я увидел ее во второй раз. Конечно, я знал, что ремонтом он занимается, но все еще чувствовал мамины пальцы, вцепившиеся в мою рубашку, когда она обняла меня перед отъездом, и ощущал ее дрожь, которая передалась мне, когда она заставила себя отлепиться.

Так что да. Все выглядело хуже.

– Да ладно тебе, старик. – В голосе Джереми не угадывалось ни капли недовольства. Хотя мама цеплялась и за него. – Мы позвоним ей после ужина. Завтра и в воскресенье тоже. – Он закинул обе наши сумки в багажник и захлопнул крышку. Прямо-таки Эверест добродушия этот наш Джереми.

Два года назад я бы оценил этот жест.

Два года назад Грег не только сгладил бы острые углы, но и заставил бы нас вовсе забыть об их существовании.

Два года назад отец еще не съехал от нас и я не стоял на изрытой выбоинами парковке, в то время как моя мама проводила очередной уик-энд без сыновей. Я уже приготовился оглушительно хлопнуть дверцей машины, чтобы вконец разозлить Джереми, когда меня опередили – кто-то зверски хлопнул дверцей другой машины.

– Джолин! Я еще не закончила с тобой разговор!

Я оглянулся и увидел, как Джолин отходит от красной спортивной машины – с сумкой на одном плече и косой, перекинутой через другое плечо. Она повернулась, пятясь, чтобы ответить Шелли, которая стояла у распахнутой дверцы своей машины.

– Но тебе давно пора его закончить.

Шелли с таким же остервенением захлопнула свою дверцу.

– Я не виновата в том, что твоя мать швырнула мне в голову стакан.

Я почувствовал, как у меня округлились глаза, и взглянул на Джереми. Тот тоже, похоже, ошалел.

– Нет, но ты должна была сидеть в машине, – произнесла Джолин, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – С запертыми дверями и работающим двигателем. Вот что от тебя требовалось.

– Мы договаривались, что ты будешь ждать меня на улице.

Джолин остановилась. Она даже сделала несколько шагов в сторону Шелли, и я обратил внимание на ее растрепанную косу.

– Но ты ведь не хочешь знать, почему меня там не было? Ты не хочешь знать, что она напилась и повалила меня на пол, когда раздался звонок в дверь, или что до этого она пыталась отравить меня, чтобы я осталась в постели на выходные. Ты не захочешь ничего этого знать, потому что не можешь рассказать моему отцу или его адвокату, иначе суд решит, что мне лучше жить здесь постоянно.

Мы с Джереми оба повернули головы в сторону Шелли и увидели, как на ее лице сменилось несколько оттенков красного, прежде чем она отвела взгляд.

– То-то и оно. – Джолин отвернулась и зашагала к дому. – Вот почему тебе пора заткнуться. – Она рывком распахнула дверь и тут наконец увидела нас с Джереми. Надо отдать ей должное, выражение ее лица ничуть не изменилось. Она удерживала мой взгляд достаточно долго, чтобы у меня запылали лицо и шея, после чего вошла внутрь. Мгновение спустя Шелли проскользнула вслед за ней.

– Все еще хочешь жаловаться на жизнь? – спросил Джереми и, задевая меня плечом, направился к дому.

Я замер на пороге, уставившись на нее и гадая, не галлюцинация ли это. Голоса папы и Джереми вывели меня из ступора и заставили шагнуть в комнату. Я закрыл за собой дверь и запер ее на замок.

– Что ты здесь делаешь? Как ты вообще сюда попала?

Она, следуя моему примеру, понизила голос:

– Я переняла твою технику лазания по балконам. Хотя, скажу тебе, это гораздо труднее без преимущества в росте. Да и мокрый металл очень скользкий. Ты это знал?

Я едва заметно покачал головой.

– Подожди, давай начнем со «что».

– Что я здесь делаю? – Она жестом обвела кровать. – В твоей комнате?

В подтверждение я широко распахнул глаза, прежде чем метнуться взглядом к двери, которую фактически забаррикадировал своим телом. Если бы папа или Джереми услышали ее… Впрочем, Джереми уже ее слышал – мы оба слышали – там, на парковке. Когда она выкрикивала какие-то странные вещи о своей маме. Мой взгляд медленно скользнул по ней. Я еще раньше заметил ее небрежно заплетенную косу, но вблизи увидел торчащие во все стороны спутанные пряди, как и порванные на одной коленке джинсы – что не выглядело как дизайнерский замысел. Довершала картину царапина на щеке.

– Это все твоя мама? – спросил я, не в силах скрыть беспокойство в своем голосе.

– Что? – Она окинула себя взглядом и чуть не рассмеялась. – Ах это. Нет. Волосы растрепались от ветра, который так и норовил сбросить меня с крыши, пока я перелезала через перила, царапина – от слишком тесного контакта со стеной, а джинсы я порвала, когда приземлилась на твой балкон. Хотя в целом вышло изящно.

Я не очень-то ей поверил, но, прежде чем успел спросить что-нибудь еще, в дверь забарабанили кулаком.

– Адам. Выходи. Мы едем ужинать.

Я посмотрел на дверь, потом перевел взгляд на Джолин. Стук продолжался.

– Эй, открывай. Пойдем.

Она вскинула брови, словно ей было любопытно, как я выйду из положения, скрывая у себя в комнате девушку, в то время как отец и брат стоят за дверью. Учитывая, что она рисковала гораздо большим, чем просто сломанной ногой, перелезая на мой балкон, самое малое, что я мог сделать, – это послать брата куда подальше.

– Не могу. Меня тошнит. – Я расправил плечи, шагнул к двери и повернулся к Джолин вполоборота.

– Ты просто мелкий… – Ручка задребезжала, когда Джереми попытался силой открыть дверь. Отец спросил, в чем дело, и стук прекратился. – Все в порядке. Но Адама тошнит. Надо было остановиться где-нибудь по дороге, чтобы его вырвало.

Дверную ручку снова дернули, на этот раз более деликатно.

– Адам, с тобой все в порядке? Тебе что-нибудь нужно?

За меня ответил Джереми:

– Он в порядке. Пусть остается и отоспится.

Послышался разговор, но я особо не вслушивался. Все кончилось тем, что Джереми убедил папу уйти и оставить меня в покое.

– Мы тебе что-нибудь привезем, если потом тебе станет лучше, – сказал папа. – У тебя есть мой сотовый. – Входная дверь открылась и закрылась через минуту.

– Тебя ведь не тошнит на самом деле? – спросила она, пристально глядя на меня.

– Нет, это мой обычный цвет кожи. Я бледнолицый.

– Так я могу побыть у тебя немного? Не всю ночь, конечно, только до тех пор, пока Шелли не заснет?

– Да. – Я уселся в изножье кровати, довольный собой. Надо же, так легко избавился от Джереми и папы! – Оставайся сколько захочешь.

Она лучезарно улыбнулась мне и, когда я почувствовал, что снова начинаю краснеть, сжалилась надо мной и окинула взглядом комнату.

– Все очень даже мило. Похоже на номер в дешевом мотеле из ужастиков с резней. – Ее брови взметнулись. – В общем, уютненько.

Я огляделся. Пожалуй, это похоже на правду.

– Не расстраивайся ты так. Твоя квартира могла быть залита кровью, и я все равно нашла бы ее гораздо более привлекательной, чем моя хибара.

– Из-за Шелли? – спросил я, и мой взгляд упал на картинку с яблоневым садом над кроватью.

– Ну не умен ли ты?

Я вовсе не чувствовал себя умным. Меня как будто… загипнотизировали. С тех пор как я переступил порог, мне удавалось отвлечься от нее лишь на несколько секунд. Она приковывала к себе мое внимание, даже не прилагая к этому усилий. К тому же она много говорила. Ее голос становился немного сдавленным, когда ей не хватало воздуха, но она успевала выпалить еще одну-две фразы, прежде чем сделать глубокий вдох и продолжить. Шелли тоже поражала меня этим, но ее беспрерывная болтовня казалась удушающей. Напротив, многословность Джолин меня совсем не утомляла.

Она бродила по комнате, заглядывая в ящики комода и в шкаф. Все мои вещи лежали в сумке, так что я не возражал.

– Хочешь, я помогу тебе распаковать вещи?

– Зачем?

– Ты не собираешься их выгружать?

– Не планировал.

Джолин примостилась на углу кровати. Ее каштановые волосы были настолько длинными, что она практически сидела на них. Я никогда еще не видел таких волос в реальной жизни.

– Хочешь дам совет? Как товарищ по несчастью, ребенок разведенных родителей? – Она тут же вскинула руки, когда я попытался возразить. – Извини, как ребенок разведенных ребенку раздельно проживающих родителей. – По ее тону можно было догадаться, что она считает это различие формальностью. Я почувствовал, что во мне пробуждается злость, знакомая мне по первой нашей встрече. – Не трать энергию на пустяки.

– Пустяки?

– Да, ты знаешь, все эти мелкие акты бунта вроде жизни на чемоданах и…

– Курения?

Ее губы дернулись, и она сдержала улыбку, столь неуловимым движением мгновенно остудив мой гнев.

– Ладно, да, и курение тоже. Хотя в свою защиту могу сказать, что я вынуждена прибегать к средствам, которые напоминают обо мне даже в мое отсутствие, поскольку я почти не видела отца в течение нескольких месяцев. В последний раз, когда он стоял у моей двери и умолял меня пойти с ним поужинать… – она жестом показала на мою дверь, – это было… о, никогда.

– Серьезно?

– Нет, – ответила она, теребя свою косу. – Я все это выдумываю, чтобы ты меня пожалел.

И зачем она это говорит?

– Мне жаль.

– Не будем о нем. Давай лучше поболтаем о тебе. – Она снова вскарабкалась на колени, перекинула косу через плечо и стала расплетать пальцами спутанные пряди. – Ты так и не сказал мне, что твоя мама думает о нашей фотке. Понравилась, да?

Я недоуменно заморгал. Мне снова вспомнилась мама на кухне и выражение ее лица, когда я показал ей фотографию. С того момента я смотрел на фото глазами матери и видел на ней Грега.

– Дай-ка угадаю. – Джолин перекатилась на живот и свесилась через край, выискивая что-то под кроватью, так что ее невероятно длинные волосы растеклись по полу. – Она считает, что я слишком симпатичная для тебя. Не расстраивайся, – добавила она. – Когда выйдешь из лопоухого возраста, ты станешь невыносимо милым. – Тут она подняла глаза и увидела мое лицо – пылающее, но не от ее поддразнивания, а от мыслей о Греге. – Вау, какой ты чувствительный. – Она повернулась и села лицом ко мне, откинув волосы с глаз. – Я просто подкалываю тебя. И даже если не так, ты и сейчас сносно милый, Адам. Сносно – это, считай, милый. К тому же мне нравятся твои уши. Они у тебя первыми загораются, как светящий нос Рудольфа[14], когда ты смущаешься.

Словно по команде, кровь прилила к моим ушам.

– Честно говоря, более чем сносно милый, но ты, вероятно, и сам это знаешь. Слушай, так вот почему ты так сильно краснеешь? А ты можешь использовать это как суперсилу флирта?

Своей неугомонной болтовней она буквально оттащила меня от края пропасти, даже не догадываясь о том, где я оказался и почему. Печаль, таившаяся в глубине моего сознания, когда я думал о Греге, отступила, когда щербатая улыбка Джолин затмила собой весь мир и заставила меня улыбнуться. И она еще думала, что это я обладаю сверхспособностями.

– Ну, так как? Как твоей маме фотография?

Оправившись от первоначального потрясения, мама довольно долго разглядывала портрет, после чего заметила, что Джолин очень симпатичная. И с этим не поспоришь. Оба раза, когда мы виделись в прошлые выходные, я обращал внимание только на ее косу, но теперь рассмотрел и сами волосы, густые и слегка волнистые. Красивые. И улыбалась она тоже красиво. Ее верхняя губа была чуть тоньше нижней, а подбородок немного заострен, и улыбка делала ее похожей на эльфа или другое сказочное существо. Озорное, склонное к чему-то опасному.

Я не думал, что мама смотрела на ту фотографию и видела что-то помимо Грега. Но она попросила сделать для нее еще одну фотку, и я не мог ей отказать, понимая, что маме нужно за что-то цепляться, когда нас с Джереми нет рядом, пусть даже это всего лишь картинка.

– Ей понравилось, – сказал я. – Так что да, миссия выполнена. И она ждет еще одну фотографию, если ты не против.

– Ну, не знаю. Ты опять будешь злиться на меня?

– Пока ты не лобызаешь меня в кадре, думаю, обойдется без скандала.

Джолин несколько раз постучала себя указательным пальцем по подбородку.

– Хм. Обычно я не люблю работать с такого рода творческими ограничениями, но если ты настаиваешь… – Она на коленях проползла ко мне через кровать и протянула руку. – Адам, как там тебя, думаю, это начало прекрасной дружбы.

Я бы назвал это началом просто чего-то.

Джолин

В субботу, когда я проснулась и выглянула в окно, мне открылась сверкающая белоснежная страна чудес – зрелище невероятно редкое для начала октября. Улицы еще не чистили, и машины внизу выглядели пушистыми белыми шарами. Впервые с тех пор, как начались мои выходные у отца, я не сразу натянула одеяло на голову в надежде сократить день, проспав как можно дольше. Какое странное ощущение, когда пробуждение одаривает не привычной хандрой, а бурей эмоций, не говоря уже о мурашках предвкушения. Идеи плясали в голове, когда я спрыгнула с кровати и снова подбежала к окну. Я схватила камеру и запечатлела туман моего дыхания на стекле, а потом нарисовала улыбающееся солнце высоко в углу.

Я замешкалась у двери, прислушиваясь. Тишина. И все же я медленно и осторожно повернула ручку. Шелли называла себя «жаворонком», но за все это время лишь пару раз встала раньше меня. Не то чтобы я горела желанием состязаться с ней. Я пробежалась глазами по гостиной, прежде чем распахнула свою дверь.

На цыпочках я поплелась на кухню, соорудила себе завтрак и даже обыскала овощной ящик Шелли: мне кое-что оттуда понадобилось для осуществления моих планов на день. Экипировавшись по-зимнему, я тихонько, как ниндзя, проскользнула в коридор, развлекаясь тем, что представляла себя в боевике в стиле Джона Ву[15]: прижимаясь к стене, пробираясь бочком к квартире Адама. Я едва удержалась от попытки исполнить виртуозный номер паркура[16], который мне наверняка бы не удался, но выглядел бы так круто в серии крупных планов.

Я остановилась перед квартирой Адама и прислушалась. Он сказал, что обычно просыпается намного раньше отца и брата. Я собиралась проверить это утверждение и тихонько постучалась.

Первое, о чем я подумала, когда он открыл дверь: как несправедливо, что его укладка «только что с постели» выглядит настолько стильно, когда у меня на голове творился такой шухер, словно я спала в реактивном двигателе. А следом пришла мысль о том, что он улыбнулся, увидев меня. И от этого мне вдруг стало жарко в пальто.

– Привет, – сказал он хриплым ото сна голосом. Видимо, это первое слово, он произнес сегодня.

– Привет. – Я раскачивалась взад-вперед на носках, необъяснимо возбужденная. – У меня есть идея насчет нашей следующей фотографии для твоей мамы. Это станет одновременно и сценой для фильма, над которым я работаю, если ты не возражаешь против небольшой услуги за услугу.

Он оглядел мой прикид, включающий шарф, шапку и перчатки.

– Конечно, дай мне секунду почистить зубы и все такое, а потом я хватаю пальто, и мы идем.

Видимо, у мальчишек сборы растягиваются на целую вечность. Шли минуты, и я вздохнула, опуская сумку с камерой.

Из квартиры напротив, через одну от Адама, вышел парень лет под тридцать с редеющими светлыми волосами и улыбнулся мне. Не знаю, чем это объяснить, но его улыбка меня совсем не тронула, не то что улыбка Адама.

– Привет. Не думаю, что мы встречались раньше. Я только что сюда переехал.

Я переступила с ноги на ногу, поворачиваясь к нему спиной, и вытащила свой телефон. У меня не было настроения любезничать с соседями. Ну, со всеми, кроме Адама.

– Сожалею, – пробормотала я.

Парень рассмеялся слишком громко для шутки, а я сделала вид, что отвечаю на звонок, надеясь, что он уловит намек.

Намек он понял, хотя и не сразу.

– Ладно, не отвлекаю. Надеюсь, как-нибудь поутру еще увидимся. Мы, ранние пташки, должны держаться вместе, верно?

Я вроде как кивнула и рассеянно махнула рукой в его сторону, делая вид, что увлечена разговором по телефону. После того как он ушел, мне пришлось прождать Адама еще пять минут, он появился в верблюжьем пальто с флисовым воротником. От укладки «только что с постели» не осталось и следа, зато поблескивали влажные волосы. Легкая щетинка на подбородке тоже исчезла, и теперь его кожа выглядела совершенно гладкой. Мне стало интересно – он побрился для фотографии или для меня?

Я подхватила свою сумку.

– Я себя сегодня чувствую пятилетней.

– Да ладно, – произнес он с неуверенной улыбкой. – А что это значит?

Я вытащила из кармана морковку от Шелли.

– Когда ты в последний раз лепил снеговика?

– Может, в детском саду.

– Тогда мы перенесемся назад, в те времена, когда ели зубную пасту и спали по часам. – Я схватила его рукой в перчатке, отчего он округлил глаза, и потащила к лестнице. – Не то чтобы я когда-нибудь ела зубную пасту. – Я оглянулась на него через плечо. – Но ты вроде как похож на тех, кто это делал.

– Ты довольно злая для девушки, которой я позволил болтаться в своей комнате весь вечер, – сказал он, но в его голосе прозвучал намек на смех.

– Ты не отрицаешь любовь к зубной пасте.

– А что ты тогда делала в детском саду?

– Я была воришкой. Таскала все самое вкусное из ланч-боксов других детей. А потом как ни в чем не бывало разгуливала с пакетами чипсов, спрятанными в колготки. Поверь, я бы предпочла быть пожирателем зубной пасты.

– Так ты была девочкой со странностями?

– О нет, я была очень популярна. – Я ухмыльнулась ему и толкнула двойные стеклянные двери подъезда. – У меня была самая вкусная еда.

Я повела его на площадку у соседней начальной школы, огороженную невысоким забором, перепрыгнуть через который не составляло труда. Конечно, дети могли уничтожить нашего снеговика в понедельник, но мне хотелось дать ему шанс.

Я наснимала много кадров с акцентом на руках Адама, пока мы скатывали фрагменты туловища и громоздили их друг на друга, после чего отступили назад, чтобы оценить результат.

– Хм, – ухмыльнулась я.

– Да, кажется, мы что-то не то сделали.

– Или, наоборот, сделали блестяще. Смотри, он будет снеговиком средних лет с пивным животом.

– Или мы случайно поменяли местами нижнюю и среднюю части туловища.

– В любом случае я его украшу. – Я добавила нос-морковку и отыскала два камешка для глаз. Он все еще выглядел незаконченным, но поблизости не оказалось ни одного дерева с ветками, до которых мы могли бы дотянуться, поэтому я размотала свой шарф и завязала его на шею снеговика. – Так гораздо лучше. – Я осмотрела наше безрукое творение и сделала медленный панорамный снимок. – Вот что чувствовал доктор Франкенштейн. Ха.

– Не совсем то, на что ты надеялась?

– Не совсем. Я имею в виду, посмотри на него. У него нет рта. Он не знает, как выразить свои чувства. – Я подалась вперед. – Ты счастлив, Мистер Снеговик? Ты будешь обвинять нас в своем паршивом детстве? – Я показала на нашего снеговика и повернулась к Адаму. – Ну, я ничего не могу сделать, когда он в таком виде. Может, у тебя получится поговорить с ним?

Адам шагнул вперед и положил руку на плечо Мистера Снеговика, одновременно проделывая что-то другой рукой, чего я не могла видеть. – Вот, – сказал он, отступая в сторону. – Он простил нас и готов воспитывать собственных неполноценных детей.

У Мистера Снеговика под носом был вырезан полукруг. Он улыбался. И я тоже.

Мы расположились перед Мистером Снеговиком, убедившись, что он хорошо виден на заднем плане, и сделали снимок. Адам не позволил мне даже прикоснуться к телефону и целую минуту внимательно рассматривал фотографию, прежде чем решил, что все получилось.

– Доволен собой? – спросила я, когда мы отправились на детскую площадку в поисках аттракционов, не успевших покрыться льдом.

В ответ он лишь пожал плечами. Ну и ладно.

Качели оказались единственным доступным развлечением.

– А твои родители ладят друг с другом? – спросила я, работая ногами и снимая на камеру свои коленки, в то время как Адам лишь слегка покачивался.

– Уточни, что значит ладят.

– Они могут разговаривать друг с другом без адвокатов? Или находиться в одном помещении, не выкрикивая непристойностей? Пристают к тебе с просьбами шпионить для них?

– На прошлой неделе моя мама испекла папе его любимый пирог и передала с братом. Просто так.

– Вау. Это… даже не знаю, как это назвать.

Адам повернулся ко мне, обвивая рукой цепочку качелей. Я не могла удержаться и на несколько секунд подняла камеру, делая вид, будто хочу убрать ее в сумку, а на самом деле – чтобы запечатлеть его.

– Все так запутанно. Люди расстаются, когда больше не любят друг друга. Когда мой отец съезжал, мама помогала ему собрать вещи. Они в буквальном смысле делали это вместе.

– Ты наверняка догадываешься, почему они разбежались.

Адам опустил взгляд на свои руки. Похоже, я задала не тот вопрос. Может быть, произошло что-то ужасное, как если бы его родители узнали, что они родственники. Я подавила дрожь и сменила тему разговора, пока Адам окончательно не впал в ступор.

Мы покинули качели и нашего снеговика и побрели обратно. Снег повалил крупными хлопьями. Чем ближе мы подходили к дому, тем медленнее протекал наш разговор, пока не иссяк на парковке.

– Что ж, было весело, – сказала я.

– Да. – Адам держал руки в карманах и с таким интересом разглядывал здание, словно забыл о моем существовании.

Супер.

Я взглянула на наш этаж.

– А там будет совсем не весело.

Его губы едва шевелились, когда он ответил:

– Да.

Я бы могла сказать, что уже и сейчас не весело, но сомневалась, что он услышит. Наверное, наивно было думать, что ему захочется весь день развлекать меня, спасая от Шелли, поэтому вместо того, чтобы показать свое разочарование, я приняла бодрый тон и попятилась к двери.

– Ну что ж, думаю, еще увидимся.

– Погоди, ты что, уходишь? – Он чуть не споткнулся, когда побежал за мной, не заметив выбоины в асфальте.

Я замедлила шаг.

– Ты получил фотографию, я провела съемку, и ты явно хочешь остаться наедине со своими мыслями, так что… – Я отступила назад.

Он слегка кивнул.

– Да, справедливо. Мне очень жаль, но я еще не знаю, как с этим быть. – Он бросил быстрый взгляд на окна квартиры своего отца и снова посмотрел на меня.

Я пожала плечами и тихо сказала:

– Никто не знает, как с этим быть.

– Но мы все равно должны это терпеть.

На это я ничего не ответила.

Он целеустремленно направился ко мне, и мое сердце неожиданно забилось быстрее, когда мне пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Сегодня действительно было весело. И, честно говоря, даже не знаю, что бы я делал, если бы ты не пришла и не забрала меня с собой. Я пойму, если тебе нужно идти, но, может, ты не… – Приподнялась его рыжевато-коричневая бровь, и у меня участился пульс.

Мои губы дернулись, и он покраснел.

– Мне не нужно идти, во всяком случае, если ты можешь предложить что-нибудь получше.

– Уточни, что значит получше.

– Только не Шелли.

Адам усмехнулся.

– Заметано.

Адам

Наверное, я – худший в мире игрок в покер.

Отец и Джереми уехали в закусочную, а мы с Джолин сидели на ковре в нашей гостиной с опустевшей миской из-под попкорна и растущей кучей соленых крендельков, конфет и всякой всячины, пригодной для ставок. Я поймал ее на слове, когда она попросила предложить что-нибудь получше, чем Шелли, и мы долго бродили по окрестностям, прежде чем вернулись в квартиру моего отца, как только они с Джереми уехали.

День получился на удивление веселый, хотя она практически обчистила меня час назад и уже присматривалась к моей футболке с лого «Филадельфия Флайерз»[17]. Когда я проиграл еще одну партию, она закатилась злодейским смехом, подгребая к себе весь выигрыш.

– Ты жульничаешь.

– Почему неудачники всегда так говорят? – Она подмигнула мне и принялась сдавать карты.

– Нет. – Я откинулся назад и положил голову на сиденье дивана. – С меня хватит. Мне больше нечего проигрывать.

Джолин тоже откинулась назад, опираясь на руки.

– Я бы так не сказала.

Когда она снова покосилась на мою футболку, я расхохотался.

– На мне она будет смотреться гораздо лучше.

– С этим не поспоришь. – На ней все хорошо смотрелось, даже пухлое пальто, которое она надевала на прогулку. – Но я все равно завязываю.

Она направила на меня видеокамеру. Я уже начинал привыкать к этому, учитывая, что она почти не выпускала из рук свою игрушку.

– Да ладно тебе. Я прямо-таки чувствую, что на этот раз проиграю.

Я рассмеялся.

– Ты еще и врушка. Нет, ни за что. Я не собираюсь в прямом и переносном смысле проигрывать в карты последнюю рубашку. Оставь мне хоть каплю достоинства, ладно?

– Достоинство переоценивают. К тому же… – Она нахмурилась и зарылась в куче своей добычи. – Кажется, я выиграла его в последней партии. – Я пихнул ее ногой в носке, и она в ответ, отложив камеру, швырнула в меня печеньем «Орео». Я потянулся и поймал его ртом.

Мы оба хохотали, обстреливая друг друга мелочевкой, когда вошли папа и Джереми. Мой смех тут же оборвался. Джолин же потребовалось с полминуты, чтобы прийти в себя. И еще больше, чтобы последовать моему примеру и встать. Она то и дело поглядывала на меня, словно не зная, как реагировать, как будто ее никогда не застукивали за тем, что она не должна делать, и ей не устраивали головомойку наподобие той, что ожидала меня.

Папа бросил взгляд на наши карты и нехитрую снедь, а потом повернулся к холодильнику и сунул туда пакеты с едой навынос. Джереми стремительно шагнул ко мне.

– Ты – ничтожество, тебе это известно?

Мышца дернулась на моей щеке.

– Я не собираюсь ездить с ним обедать, чтобы облегчить ему чувство вины за то, что он ушел от мамы.

Джереми сделал еще один шаг ко мне, и Джолин пришлось отступить, чтобы он в нее не врезался. Она поскользнулась на разбросанных по полу картах и схватила меня за руку, чтобы не упасть. Я уже собирался отпихнуть Джереми, когда она восстановила равновесие и улыбнулась.

– Я в порядке. – Она посмотрела на моего брата. – Кстати, меня зовут Джолин. А ты, должно быть, Джереми. – Она представилась без малейшей неловкости, как будто не мой брат только что едва не сбил ее с ног. Он сглотнул, и на мгновение показалось, что ему стало стыдно. Затем его лицо снова посуровело.

– Я просто…

Джолин кивнула и уселась на пол, скрестив ноги, после чего собрала карты и начала их тасовать.

– Что скажешь, Джереми? Хочешь, тебе тоже сдам?

Мы оба с одинаковым изумлением уставились на нее.

– Полагаю, ты знаком с Техасским холдемом[18]. Кстати, сколько, по-твоему, стоят твои часы?

Джереми хмуро посмотрел на нее, потом повернулся ко мне.

– Уведи ее отсюда.

Я оттолкнул его одной рукой.

– Ты так разговариваешь с девушками, но меня называешь ничтожеством?

– Да, и могу это повторить. – Джереми подался вперед. – Ты ноешь, жалуешься на головную боль, чтобы снова пропустить ужин с нами, а потом приглашаешь к себе подружку?

Мое лицо вспыхнуло, и я сжал кулаки.

– Это его право, – подала голос Джолин, открывая три карты. – И ты напрасно кипятишься.

Джереми все еще пытался пригвоздить меня взглядом. Эффект получился не таким угрожающим, как ему хотелось бы, потому что я был выше ростом.

Как будто осознав, что ему нужно увести Джолин из квартиры, пока его сыновья не перегрызлись, папа вернулся в гостиную.

– Адам, – сказал он. – Ты собираешься меня представить?

С огромным усилием я перевел взгляд с Джереми на него. На мгновение моя ярость из-за поступка брата перекинулась на отца. Но, когда он посмотрел на Джолин, выражение его лица оказалось полной противоположностью тому, что продемонстрировал Джереми. Он даже улыбнулся ей. Я кивнул и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

– Это Джолин. Из соседней квартиры. Джолин, это мой папа.

– Джолин? Так ты приходишься Шелли…

– Я – никто Шелли, – перебила она его, на мгновение почувствовав себя неловко, как и должно быть в подобной ситуации. – Шелли просто «встречается» с моим отцом. – Она добавила воздушные кавычки. И тут же мой гнев начал рассеиваться.

– Ну что ж, Джолин, приятно познакомиться. Ты можешь приходить в любое время, когда мой сын бывает здесь, пока я тоже дома, но Адаму не разрешается приглашать девочек, когда он один.

Она выглядела так, словно хотела рассмеяться, но у нее хватило здравого смысла сначала встретиться со мной взглядом. Настроение у меня поднялось, но губы лишь дрогнули.

– О, вы это серьезно? – спросила Джолин.

Джереми указал на дверь.

– Ага, так что лови намек и проваливай.

Отец не колебался ни секунды. Он схватил Джереми за плечо и потащил его на кухню, откуда вскоре донесся резкий шепот.

– Я все равно уже ухожу, – крикнула Джолин и похлопала меня по руке. Одним губами она произнесла «извини» и дернула уголком рта. Когда она наклонилась за камерой и туфлями, я тоже нагнулся.

– Ты не сделала ничего плохого, и тебе не нужно уходить.

– Да, – сказала она, поглядывая в сторону кухни, где отец распекал моего братца. – Но, думаю, мне пора. К тому же на сегодняшний вечер у меня запланировано пылкое свидание с Феррисом Бьюллером[19].

Я сказал что-то насчет того, чтобы прогуляться завтра, и в этот момент, очевидно по настоянию отца, Джереми вернулся и принес самые скупые извинения.

Джолин попятилась к двери и открыла ее ровно настолько, чтобы протиснуться боком.

– Расслабься, Джереми. Именно понимание делает возможным для таких людей, как я, терпеть таких, как ты. Пока, Адам.

Я опустил голову, чтобы скрыть улыбку, и прошел в свою комнату, не взглянув ни на отца, ни на Джереми.

Между выходными

Адам:

Привет.

Джолин:

Привет. Это что-то новенькое.

Адам:

Чем занимаешься?

Джолин:

Пытаюсь сообразить, как общаться с тобой вне работы.

Адам:

Вне работы?

Джолин:

Да. Строго говоря, мы не на рабочем месте.

Адам:

Поэтому?

Джолин:

А вдруг ты в реальной жизни еще больший чудик?

Адам:

Это ответ на вопрос, злюка ли ты в реале.

Джолин:

Ты же не думаешь, что я злюка.

Адам:

Ты же не думаешь, что я чудик.

Джолин:

А если я могу думать так про тебя – значит, и ты можешь – про меня?

Адам:

Да.

Джолин:

Я загнана в угол.

Адам:

Ну и…

Джолин:

Почему ты мне пишешь?

Адам:

Просто захотел поболтать с тобой.

Джолин:

Адам, ты пытаешься сказать, что скучаешь по мне?

Адам:

Я бы не заходил так далеко.

Джолин:

Готова поспорить, ты сейчас краснеешь. Пришли мне фотку.

Адам:

Да зачем? Я нисколько не изменился.

Джолин:

Где фотка?

Адам:

Камера барахлит.

Джолин:

Обманщик.

Адам:

Ты дома?

Джолин:

Да, а ты?

Адам:

Выгляни в окно.

Джолин:

Ты не знаешь, где я живу.

Адам:

Что-то ты слишком долго отвечала. Значит, все-таки выглянула.

Джолин:

Только потому, что у тебя ярко выраженная тяга к преследованию.

Адам:

И это говорит девушка, прокравшаяся в мою спальню.

Джолин:

Говорит парень, который постоянно фотографирует меня для своей мамы.

Адам:

Сдаюсь.

Джолин:

Могу поспорить, что у тебя на потолке коллаж из моих фоток в форме сердца.

Адам:

На внутренней стороне дверцы моего шкафа.

Джолин:

Было бы круто, если бы ты жил по соседству.

Адам:

Да.

Джолин:

Или тебе не было бы так трогательно пятнадцать.

Адам:

Напомни-ка мне, сколько тебе лет?

Джолин:

Быть пятнадцатилетним трогательно только для парня.

Адам:

Это несправедливо.

Джолин:

Но верно.

Адам:

Это странно, но мне почему-то хочется, чтобы уже наступил следующий уик-энд.

Джолин:

Ты скучаешь по моим подколкам?

Адам:

Да.

Джолин:

Поистине странно.

Адам:

Может, ты не такая уж злюка.

Джолин:

Может, ты не такой уж чудик.

Джолин

Я пригнулась, увиливая от летевшего мне в лицо футбольного мяча, когда вышла из дома в субботу утром моего второго уик-энда «не у отца». Мяч все-таки ударил по моему плечу, к великой радости Черри и Гейба, которые обменялись приветственными хлопками ладоней, поджидая меня у минивэна. Блеск ослепительно белых зубов, какие могут себе позволить только дети двух дантистов, контрастировал с их темной кожей.

– Потрясающе. – Я даже не улыбнулась. – Шутка никогда не устареет.

– Тогда приходи вовремя! – хором воскликнули они и нахмурились, потому что терпеть не могли, когда невольно говорили в унисон.

Черри поймала отбитый мной мяч и швырнула его брату-близнецу, а потом переключилась снова на меня.

– Ты готова сражаться? – Она приставила ладонь к уху. – Готова побеждать? Ты готова заставить этих девчонок из «Элкинс Парк» пожалеть о том, что они вообще появились на свет?

– Да! – Я спрыгнула с последней ступеньки крыльца, и Черри встретила меня спонтанным ударом в грудь. Мы обменялись приветствиями «дай пять», и она обвила мою шею чуть ли не мертвой хваткой, подталкивая меня к переднему сиденью.

Я улыбалась. В полусогнутом положении, но улыбалась. Это побочный эффект общения с Черри, которым я особенно дорожила после развода моих родителей. Мы с Черри и раньше были друзьями, но скорее из тех, что здороваются, сталкиваясь где-то вне школы. Теперь же мы перешли на ту стадию дружбы, когда можно попросить оценить запах твоего дезодоранта, что Черри и сделала сейчас, учитывая близость моего носа к ее подмышке.

– Ты пахнешь как летний луг, слившийся в экстазе с ополаскивателем для рта, – сказала я.

– Да? – Она улыбнулась уголком губ, открывая пассажирскую дверь. – Класс.

– Эй, Тин Спирит[20], – крикнул Гейб с водительского сиденья. – Поехали уже!

– Еще раз спасибо, что согласился подвезти, – сказала я ему, запрыгивая на переднее сиденье.

Черри закатила глаза.

– Он такой лузер. Мне достаточно потрясти ключами от машины из любой точки дома, и он тут же примчится.

Гейб завел мотор с дикой ухмылкой, напомнившей мне, что водительские права он получил всего пару недель назад. Вскоре в машине загрохотала музыка, она отдавалась вибрациями в ногах и лишала меня возможности услышать, что говорила Черри. А она говорила: ее блестящие фиолетовые губы открывались и закрывались, как у рыбы, выброшенной на берег. Она наклонилась вперед и похлопала Гейба по плечу, показывая на стереосистему.

Он поддал громкости, так что, казалось, и кончики моих пальцев задергались в такт музыке. Черри закатила глаза и с удвоенной силой налегла на плечи брата, пока тот не убавил звук.

– Мы уже оглохли, Гейб, – недовольно фыркнула Черри, откидываясь на спинку кресла. – Ты, наверное, и колонки убил.

– Моя машина, мои правила.

– Минивэн мамин, а ты просто жалок, – огрызнулась Черри.

Я попыталась сдержать смех, но Гейб заметил это и сам расхохотался.

– Завидуешь, сестренка? Ну да, – произнес он и запел: – Завидуешь минивэну, завидуешь минивэну.

– Ты трагически убог.

– Говорит шестнадцатилетняя чувиха без прав. Я угораю! – Он прикрыл рот одной рукой, а другую протянул мне, чтобы я хлопнула по ней в знак солидарности.

Я посмотрела на Черри и слегка хлопнула по руке Гейба.

– Что такого? Он добровольно везет нас на час раньше на наш футбольный матч. За это ему благодарность.

Недовольная моим ответом, Черри прищурилась и отвернулась, так что теперь я видела лишь сбоку ее короткие обесцвеченные волосы, уложенные шапочкой в стиле афро[21].

– А ты не тупи, – сказал Гейб сестре. – Подтянись по учебе, и предки разрешат тебе получить права.

На первый взгляд это звучало жестоко, но только Черри и Гейб были суперумными. Я никогда не видела, чтобы Черри получала меньше пятерки с минусом за любой тест. Она просто не любила делать домашку. Мне не верилось, что водительские права могут быть недостаточной мотивацией для учебы, но факт остается фактом: почти год прошел с тех пор, как ее родители поставили такое условие, а она все никак не могла выровнять свои оценки. Я между тем планировала встретить свой шестнадцатый день рождения в автосалоне, даже если мне придется тащиться туда одной.

– Эй, слышь? – Гейб легонько шлепнул меня по руке. – Как тебе песня, которая играла, пока некоторые невежественные люди не заставили меня вырубить музыку? – Он прищурился, поглядывая на сестру в зеркало заднего вида.

– Ни в коем случае! – Я снова включила звук – хотя и не на ту громкость, от которой лопались барабанные перепонки, – и прислушалась к песне.

Теперь, вся внимание, я различила хрипловатый голос Декстера и глубокий бэк-вокал Гейба. Настала моя очередь шлепнуть его по руке и ухмыльнуться. Вообще-то я не особо увлекалась альтернативным роком, но для группы «Ядовитый кальмар» делала исключение. Конечно, это субъективное отношение, поскольку я дружила со всеми ребятами из группы, но даже Черри признавала, что они – не отстой. Эту новую песню я слышала раньше в урезанном варианте, когда Грейди, ведущий гитарист, работал над мелодией, пока я снимала ролик для их первого музыкального клипа (мой первый опыт музыкального видео, и он оказался намного лучше, чем я ожидала). Но в той версии не было слов. И вот я слушаю песню о парне, который вынужден смотреть, как любимая девушка предпочитает ему кого-то другого. Перед глазами у меня вырисовывалась парочка крупным планом; потом камера медленно удалялась от них на протяжении всей песни, а заканчивалась история длинным кадром, показывавшим расстояние, которое девушка установила между ними. У меня перехватило горло.

– Эй, Джо, ты что, плачешь? Я хорош!

Я тихонько рассмеялась и сморгнула слезы.

– Да, хорошая. Я представляла себе видео, которое могла бы снять.

Гейб усмехнулся.

– Черт возьми, конечно. С первым роликом мы получили больше тридцати тысяч просмотров. А в этот раз, может, даже сумеем расплатиться с тобой не только купонами на бесплатные объятия.

– Пришли мне ее, – я кивнула на колонки, – и я начну работать.

– Круто, – сказал Гейб. – Спасибо.

– Знаете, я пешком дошла бы быстрее, – вмешалась Черри, наклоняясь вперед и упираясь подбородком в спинку моего сиденья. – Просто говорю.

Гейб прибавил скорость и, подъехав к школе, так резко затормозил, что мы с Черри дернулись вперед, натягивая ремни безопасности, а потом нас отбросило назад.

Черри смачно шлепнула его, и он застонал гораздо громче, чем требовалось в ответ. Не я одна это заметила. Мы с Черри проследили за его взглядом, и тут мне пришлось сдержать свой стон.

Нам навстречу шел Меник, бывший и нынешний бойфренд Черри, размахивая правой рукой, будто слушал только для него играющую музыку. Даже в приступах ненависти к нему Черри говорила, что у Меника сумасшедшая харизма. Он действительно обращал на себя внимание бархатной темной кожей, худощавым мускулистым телосложением и такими точеными скулами, что за него боролись несколько модельных агентств. К тому же он учился в выпускном классе и ездил на собственной машине задолго до того, как Гейб получил эксклюзив на минивэн.

Я не видела в нем ничего привлекательного помимо красивой внешности – ну, разве что он возил нас по разным местам. Меник не выглядел таким уж симпатичным, когда отчитывал Черри за то, что она не отвечала на его сообщения достаточно быстро, или обвинял ее во всех смертных грехах, когда она хотела тусить со своими друзьями, вместо того чтобы проводить с ним каждый вечер. Он не был жестоким, не изменял ей, ничего такого, но зато мастерски манипулировал ею, предъявлял на нее особые права и пытался контролировать каждый ее шаг. Он лишил ее выбора, свободы, поддержки. Убедил в том, что он – единственное, что у нее есть в этой жизни, и ему каким-то образом удалось внушить моей веселой и бесстрашной подруге, что она больше ничего и не хочет. По крайней мере, когда он рядом.

Их недавний разрыв оказался самым долгим, после того как Меник взорвался из-за того, что Черри навещала свою бабушку в больнице, вместо того чтобы пойти на его баскетбольный матч. Он прямо сказал ей, что бедро у бабушки останется таким же сломанным и после матча. Никакие уговоры и уверения в том, что она нужна ему как счастливый талисман, не сработали, и я получила счастливый, свободный от Меника месяц с Черри, надеясь, что это продлится вечно. Но одного взгляда на расплывшееся в улыбке лицо Черри мне хватило, чтобы понять, что они снова вместе.

Она выскочила из фургона и подбежала к Менику, запрыгнула на него, приклеилась к нему губами, и я случайно ударила локтем в клаксон, когда повернулась, чтобы схватить с заднего сиденья наши спортивные сумки. Будь я Меником, мне бы удалось продать эту историю. Поскольку я не доросла до его харизмы, меня одарили суровым взглядом и искусно изогнутой бровью.

– Береги себя, – сказал Меник, притягивая ее к себе для последнего поцелуя. – Все будет хорошо. – Он сказал «малышке», что позвонит ей позже, и устремился к своей машине, а я присоединилась к Черри. Выходит, она была обязана присутствовать на всех его играх, но для него такого правила не было.

– А как же обещание «Я больше не хочу тратить ни одной секунды своей жизни на этого придурка»? – спросила я скорее устало, чем сердито.

Черри взяла свою сумку и отвернулась к футбольному полю, избегая моего взгляда.

– Не грузи меня, ладно?

– Эй, – сказала я, подстраиваясь под ее шаг. – Я просто цитирую твои же слова. Послушай, он того не стоит. Ты согласилась с этим, и…

Ее глаза вспыхнули, когда она наконец встретилась со мной взглядом.

– Прекрати. – Она вздохнула, качая головой. – Вот почему я тебе ничего не сказала. Ты просто не понимаешь. Ты никогда не была влюблена.

Мои щеки вспыхнули. Да, я не была влюблена, но невольно стала ходячей и говорящей жертвой всей этой любви. Потому и не хотела иметь к ней никакого отношения. Любовь – романтическая ее разновидность – существовала только в фильмах Норы Эфрон[22], а нам не суждено в них жить.

– Меник и я? Мы всегда будем возвращаться друг к другу. Либо ты понимаешь это… – она закинула сумку на плечо, – …либо нет. – Она обошла меня и побежала через парковку к нашей команде.

Матч мы с Черри провели без обычного трепа и смеха. Подруги по команде заметили это и начали приставать с расспросами, но никто из нас не ответил.

Не сговариваясь, после матча мы разыграли шоу для ее родителей, делая вид, что ничего не случилось, но по дороге домой Черри включила музыку на полную громкость, как только Гейб завел двигатель.

Адам

– Эй, Адам. Есть минутка? – В понедельник днем Эрика Портер помахала мне рукой, приглашая к себе за столик в школьной столовой, что вызвало ворчливые комментарии моих друзей, Гидеона и Рори. Когда я направился к ней, Рори пробормотал:

– Счастливчик, сукин сын, – и я не смог сдержать улыбку. Внимание со стороны Эрики Портер ценилось не меньше, чем звание выпускника, произносящего прощальную речь.

Чем ближе я подходил к ее столику, тем сильнее колотилось сердце, и мне казалось, что она видит это сквозь мою рубашку. Эрика с ее медово-белокурыми волосами, карими глазами и безупречной загорелой кожей была не просто красива, а настолько ослепительна, что глазам становилось больно, когда они смотрели на нее. Это все равно что долго глядеть на солнце. Конечно, существовал шанс ослепнуть, но устоять перед ней было невозможно, и ты все равно рисковал.

– Ребята, вы ведь все знаете Адама? – Эрика оглядела свою свиту за длинным прямоугольным столом, и все закивали. Я действительно знал большинство из них. Чирлидеры; их бойфренды; младший брат Эрики, Питер; и две ее лучшие подруги.

– Привет, – сказал я.

– Что ж, – продолжила Эрика, как только я скользнул на скамейку, присаживаясь рядом с ней, – ты, наверное, знаешь, почему я позвала тебя.

На какое-то мгновение мне пришла в голову мысль, что она, как и Джолин, находит «очаровательным» мой неудержимый румянец, потому что чувствовал, что краснею, как помидор.

– Ты охотишься на мою порцию пудинга?

Эрика рассмеялась, и от этого смеха, прозвучавшего так близко от моего уха, у меня по коже побежали мурашки.

– Меня больше интересует партнерство в проекте «Беовульф» по британской литературе.

Я всегда думал, что умру от счастья, если она хоть раз в жизни посмотрит на меня так, словно я и только я мог сделать что-то для нее.

– О да, конечно.

А потом она обняла меня.

– Адам, ты – лучший. – Эрика отпустила меня, прежде чем я успел испугаться, что она почувствует обильное количество пота, которое вдруг взялось вырабатывать мое тело. – Ненавижу эти групповые проекты. Обычно все заканчивается тем, что я делаю всю работу, а лодыри получают ту же оценку. – Она наколола вилкой клубнику. – Я больше не хочу проходить это снова, понимаешь?

Хоть я и сам терпеть не мог групповые задания, мой рот вымолвил бы согласие со всем, что бы она ни сказала.

– Да.

– Как бы то ни было, мы с тобой лучшие ученики в классе, и я подумала, что, если мы объединимся, мне больше не придется делать доклад и презентацию в одиночку. Я обещаю не отлынивать, а работать на равных.

Мы с Эрикой ходили в одну школу с пятого класса, и она всегда была одной из лучших учениц. Я не беспокоился за ее активность в проекте, меня пугало то, что мой мозг перестанет функционировать, если я буду сидеть рядом с ней слишком долго.

– Я бы с удовольствием поработал с тобой, но мистер Коньер всегда сам назначает партнеров. Не думаю, что он поставит нас вместе.

Эрика пожевала клубнику и подняла указательный палец.

– Я уже обо всем позаботилась. Он всегда составляет пары из сидящих рядом друг с другом, так что, если ты не возражаешь сесть рядом со мной… – Эрика улыбнулась, потому что даже она знала, что возразить невозможно.

– Ради хорошей оценки, думаю, смогу потерпеть.

Эрика улыбнулась.

– Вот и отлично.

После уроков мне пришлось дожидаться Джереми на парковке. У меня не было ключа, чтобы отпереть машину, поэтому я простоял на холоде целых десять минут. Как только мы сели в машину и он завел мотор, я включил обогреватель на полную мощность.

– Мерзнешь, как маленькая девочка, – усмехнулся Джереми. – Это потому, что ты такой тощий.

– Не всем повезло с природным утеплителем вроде твоей жировой прослойки.

– Кое-кто слишком дерзок. – Джереми натянуто улыбнулся, но я ожидал удара по тормозам или резкого поворота, когда он выезжал с парковки. Чего-то такого, что могло бы тряхануть меня или заставить биться головой о стекло в ответ на оскорбление. Улыбка Джереми не предвещала ничего хорошего. – Это как-то связано с твоим свиданием за обедом?

Конечно, Джереми уже в курсе. Даже старшеклассники тащились от Эрики Портер.

Все парни из числа моих знакомых были наполовину влюблены в нее, а я так по уши – еще с тех пор, как в пятом классе она обскакала меня в диктанте по орфографии. Не то чтобы Джереми подтрунивал надо мной из-за того, что она умная, – я мог поспорить, что это больше связано с тем, как она выглядела в форме чирлидера. Это зрелище и меня не раз лишало дара речи.

Я попытался как можно скорее прекратить разговор.

– Я обедал с ней, потому что мы вместе работаем над заданием. – Я опустил ту часть, когда она на глазах у всех позвала меня к своему столику, а потом бросилась в мои объятия, получив от меня согласие стать ее партнером.

– Я слышал другое.

Я знал, что лучше не спрашивать, но ничего не мог с собой поделать.

– И что же ты слышал?

Ровно одну милю[23] пути Джереми изображал застенчивость.

– Ты же знаешь, что она сейчас одна.

Этот соблазнительный слух дошел до меня только сегодня утром.

– И она, очевидно, рассталась со своим парнем, потому что ее интересует кто-то другой. – Джереми покачал головой. – Мой маленький братец и Эрика Портер. А я-то думал, у нее есть вкус.

Я ничего не ответил. Разговаривать с Джереми было непросто хоть о чем. А уж о девушках тем более. Мои нынешние отношения с Эрикой не выходили за рамки учебы, но, как я ни старался убедить в этом свое лицо, оно по привычке наливалось краской.

Возможно ли, что она ко мне неравнодушна? Мы всегда общались по-дружески, но сегодня она впервые обняла меня, и объятия были достаточно долгими, чтобы слухи дошли до Джереми.

– Так что же Эрика думает о твоей подружке выходного дня?

Этот вопрос очень быстро вывел меня из задумчивости. В последнее время мама все чаще расспрашивала меня о Джолин, и, поскольку я позаботился о том, чтобы на наших следующих фотографиях выглядеть самим собой, с радостью разглядывала их и свободно комментировала каждую деталь, даже в присутствии Джереми.

– Эрика ничего не знает о Джолин, которая мне просто друг. Они обе – мои друзья.

– О да? Так ты не будешь возражать, если я покажу Эрике твою последнюю фотографию с этим «другом»?

Он говорил о той фотке, которую мы с Джолин сделали прямо перед нашим с Джереми отъездом домой в прошлые выходные. Пока Джереми прощался с папой наверху, мы гуляли вокруг дома и остановились под одним из заколоченных окон, когда Джолин заметила птичье гнездо, выглядывающее из разбитого верхнего угла.

Когда она пожаловалась, что не может увидеть, есть ли там яйца, я нагнулся и предложил ей сесть мне на плечи. Жест казался вполне безобидным, пока я не принял позу, а ее холодные пальцы не обхватили мой подбородок. Не думаю, что она догадывалась о том, что я едва не уронил ее, когда она издала тихий довольный звук и прижалась ладонями к моему лицу.

Яиц в гнезде не оказалось, но на шее Джолин болталась вездесущая камера, и она согласилась расстаться со своей драгоценной вещицей, позволив какому-то прохожему сфотографировать нас, а потом прислала снимок мне. На фотографии Джолин улыбалась, показывая на пустое птичье гнездо, а я с усмешкой смотрел на нее снизу вверх.

На сегодняшний день это была моя любимая фотография.

И определенно не та, которой следовало хвалиться перед другой девушкой, которая мне нравилась.

Джереми все пытался подколоть меня и разговорить об Эрике, но я отвечал скупо, пока он наконец не сдался. Странно, как легко мне удалось переключить мысли с Эрики на Джолин, почувствовав лишь укол сожаления.

Эрика – та, о ком я мечтал долгие годы, – пригласила меня к себе домой на следующей неделе, чтобы пораньше приступить к проекту.

Джолин – та, кто чаще всего дразнил меня и выводил из равновесия, охотно согласилась помочь мне осчастливить мою маму. В тот день за обедом с Эрикой я усиленно потел и нервничал, но с Джолин все складывалось иначе: чем больше времени мы проводили вместе, тем легче мне становилось.

Даже сидя в промерзшей машине Джереми, я ждал встречи с Джолин в следующий уик-энд у отца с бо́льшим нетерпением, чем встречи один на один с Эрикой. И это самое странное.

Третий уик-энд

23–25 октября

Адам

– Не двигайся! – Джолин вцепилась в мой подбородок и снова повернула его вперед. – Иначе будешь выглядеть как Ллойд Кристмас, и не по моей вине. – Она встала передо мной и еще несколько раз провела расческой по моим волосам, прежде чем подстричь кончики ножницами.

– Я понятия не имею, кто это.

– Ну ты даешь. Джим Керри в фильме «Тупой и еще тупее». Это первый фильм, снятый братьями Фаррелли по их же сценарию. Твоя жизнь пугающе скучна. – Она опустила ножницы и нахмурилась. – Вообще-то, я думаю, это их единственный фильм, который Питер снял сам.

Я отстранился, когда она снова нависла надо мной с ножницами.

– Погоди, и это называется чуть-чуть? Я думал, ты просто собираешься подровнять концы. Ты сама так сказала, когда вернулась со своего футбольного матча.

Тогда она наступила мне на ноги, пригвоздив меня к стулу, хотя я уже хотел вскочить, чтобы посмотреться в зеркало. Она уперлась ладонями в мои колени, вероятно чтобы удержать меня на месте, а не с целью отдавить мне ступни.

– Ты такой нервный. Я же профи в этом деле. Будешь выглядеть круто, если перестанешь дергаться каждые две секунды. Ну-ка, сиди спокойно.

Я послушался. Она подошла ко мне сбоку и продолжила кромсать волосы. Я поморщился пару раз, но она зашипела на меня, сжимая губами расческу с мелкими зубьями.

– Между прочим, я смотрел «Тупой и еще тупее». Просто не запомнил имена персонажей.

– А почему? Фильм-то хороший – первый, я имею в виду, а не сиквел.

Холодный металл ножниц коснулся моего уха, и я оцепенел, ожидая худшего. Но пришедшее вместо боли ощущение заставило меня мертвой хваткой вцепиться в сиденье стула.

Джолин подула мне на шею.

И сделала это еще раз.

– Вуаля! – Она сняла с меня полотенце, победно взмахнув им, как матадор. – С тобой, мой друг, покончено.

Я вроде как и почувствовал себя трупом, когда провел рукой по шее и коже, все еще покалывающей от ее дыхания.

Она сунула мне в руки зеркало.

– Что скажешь?

– Неплохо, – сказал я, глянув в зеркало и пытаясь выровнять дыхание.

– Ты едва посмотрел. Вот, оцени. – Она встала позади меня и выставила зеркало перед нами. На этот раз она прижималась к моей спине, почти как в тот день, когда держала мой телефон и делала нашу первую фотографию. И все-таки не совсем так. Она руками прочесывала мои волосы, разметывая их туда-сюда, пытаясь укротить непослушные вихры. Она задавала мне какие-то вопросы, говорила, что я больше не похож на Чубакку из племени вуки[24]. Наши глаза встретились в зеркале – ее, искрящиеся смехом, и мои, упивающиеся каждой черточкой ее лица. Ею всей.

В первый раз инстинктивное желание поцеловать ее стало не более чем реакцией на близость красивой девушки. Сейчас близость тоже сыграла роль, но причина охватившего меня волнения крылась в том, что красивой девушкой была Джолин. Я бы позволил ей побрить меня наголо, если бы она захотела, лишь бы как можно дольше стояла так близко ко мне. Еще ближе.

Но она этого не захотела. Мы сфотографировались для моей мамы, а потом она отошла в сторону и плюхнулась на диван. Косы, уложенные кольцами, обвивали ее голову.

– Почему ты никогда не распускаешь волосы? – Интересно, что она сделает, если я ее поцелую? Посмеется надо мной? А как поступил бы я, если бы она попыталась меня поцеловать?

– И это говорит парень с волосами длиной два дюйма. Сколько времени у тебя занимает прическа? Скажем, когда ты хочешь выпендриться?

– Выпендриться? – Я невольно улыбнулся ее странному выбору слов.

– На то, чтобы высушить мои волосы, уходит не меньше часа. И это настоящее испытание – с фенами, сыворотками для укладки, щетками и… – Она фыркнула от отвращения. – У меня руки отваливаются от одной только мысли об этом.

– А почему бы тебе не отрезать их? – Я видел ее с распущенными волосами лишь однажды, в тот вечер, когда она сидела на моей кровати, такая красивая, что от одного только воспоминания у меня слегка закружилась голова.

– Потому что я тщеславна и не могу этого сделать.

Я посмеялся: она произнесла это так, словно призналась в преступлении.

– Это правда. – Она оторвала голову от спинки дивана и посмотрела на меня. – Ты не знал этого обо мне, но я бессовестно тщеславна. Еще в детстве мне говорили, что у меня красивые волосы, и я решила, что чем больше у меня будет волос, тем красивее я буду. Теперь это кажется смешным и нелепым. В смысле, когда я надеваю джинсы, мне приходится вытаскивать волосы из-за пояса. Я знаю, что надо бы их отрезать, но это уже как болезнь. Каждый раз, когда кто-то восторгается моими волосами, я отращиваю их еще на дюйм. Скоро я буду на них наступать. – Она откинулась назад.

– Они такие красивые, твои волосы.

Она застонала.

– О нет, и ты туда же. Все кончится тем, что мне придется носить капюшон. И правда, надо бы их отрезать.

– Но ты этого не сделаешь.

– Не-а.

– А расплетешь их когда-нибудь для меня?

Она уселась поудобнее и скрестила ноги.

– Ты совсем не краснеешь. Как тебе это удается?

Она заметила? В самом начале нашего знакомства я постоянно краснел рядом с ней. Ей достаточно было взглянуть на меня, и мое лицо тут же вспыхивало. Но с недавних пор все изменилось. Сначала я думал, это из-за того, что я стал проводить много времени с Эрикой – как будто произошло выгорание от общения сразу с двумя красивыми девушками или что-то в этом роде, – но Эрика никогда не вызывала во мне таких чувств, как Джолин, даже в тот первый вечер. Джолин все так же подкалывала меня, но я перестал смущаться. Более того, я чувствовал что-то другое. И это не вгоняло меня в краску.

Мне стало стыдно от того, что мы так сблизились с Эрикой.

– Может, ты потеряла хватку. – Я присоединился к ней на диване.

– Это плохо.

– Для тебя, может, и плохо. А меня это не очень-то радовало.

– Но ты утратишь свое очарование, если станешь как все.

Я бросил на нее быстрый взгляд.

– Ты все еще считаешь меня милым?

Она вздохнула.

– Да, пожалуй. Но ты ведь будешь краснеть иногда, правда? Для меня? Если я соберусь расплести волосы, тебе придется зарумяниться. Хотя бы ушки, а?

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, приподняв брови. Ее приоткрытые губы стали ярко-красными от леденца Atomic Fireball, который она сосала, пока стригла меня. Я мог бы наклониться и поцеловать ее. Я мог это сделать. Во рту у нее наверняка привкус корицы.

Даже если бы не раздался ее восторженный визг, я бы догадался, что лицо мое стало пунцовым.

Я не рискнул поцеловать ее.

Мы смотрели «Тупой и еще тупее» у нее в комнате, привалившись к спинке кровати, и она заснула, положив голову мне на плечо.

Джолин

Когда Шелли привезла меня к маме в воскресенье вечером, я немало удивилась, увидев на подъездной дорожке две машины. Миссис Чо не садилась за руль, да и мама разрешала ей приходить только днем, пока нас нет дома, так что один автомобиль явно не ее.

Мама распахнула дверь, лишь только я потянулась к ручке. Она выглядела… хорошо. Я хотела бы сказать, что как обычно, но… обычное состояние моей мамы слишком далеко от хорошего. Она была босиком, в джинсах и уютном белом свитере, слегка спадающем с плеча. Но больше всего меня поразили ее глаза, ясные и яркие. Трезвые.

Ее взгляд стал жестче, когда она заметила Шелли на подъездной дорожке, но вскоре она переключила внимание на меня и улыбнулась. Не маниакальной, тонкой или расчетливой улыбкой, а той, что излучает радость, простую и чистую.

У меня внутри все похолодело, и я почувствовала инстинктивное желание развернуться и побежать за машиной Шелли.

Прежде чем этот инстинкт ударил мне в ноги, мама мягко притянула меня в прихожую, обнимая за плечи. Она спросила, как прошел мой уик-энд, чем я занималась, смотрела ли хорошие фильмы. Ни слова о Шелли и никаких вопросов об отце.

Узлы медленно завязывались и стягивались у меня в животе.

Она вела себя как… раньше. Когда все было не так уж замечательно, но далеко от нынешнего ужаса, на фоне которого все казалось замечательным.

Мы завернули за угол и прошли в парадную гостиную, куда меня редко пускали, и я сразу поняла, в чем дело.

Мама жестом показала на мужчину, стоявшего у белого рояля, за который никто и никогда не садился.

– Джо, это мой друг Том. – Она положила руки мне на плечи и слегка сжала их. – Том, это моя дочь Джолин.

Том оказался довольно привлекательным парнем лет под пятьдесят – старше той крысы из спортзала, которую я ожидала увидеть. Стройный, без пивного живота, с нерастраченной шевелюрой, он смотрелся неплохо, если бы не слишком белые зубы и не искусственный загар, следы которого я заметила на его ладонях. Рубашка поло открывала короткие, жилистые руки тираннозавра Рекса, дико непропорциональные по отношению ко всему телу – похоже, он пропустил слишком много спортивных тренировок.

– Знаменитая Джолин. – Он устремился ко мне с протянутой для пожатия рукой, а я просто смотрела на него, пока мама не уперлась большими пальцами мне в плечи. Я пожала Тому руку, и он улыбнулся, сначала мне, потом маме. – Я знаю, ты говорила, что ей шестнадцать, но у меня в голове сложился образ маленькой девочки. – Он перевел взгляд на меня. – Извини, пятнадцать. Твой день рождения 26 января, верно? – Он подмигнул мне и добавил заговорщическим шепотом: – Я тоже Водолей.

Его попытка установить мгновенный контакт казалась настолько агрессивной, что мне захотелось отпрянуть. Все в этом парне кричало о нападении – от подавляющего мускусного одеколона до слишком громкого голоса, который эхом отражался от сводчатых потолков.

Мама отпустила меня и встала рядом с Томом.

– Я так рада, что вы познакомились. Мы с Томом много времени проводим вместе.

Том обнял ее одной рукой и притянул к себе.

– Я составляю компанию твоей маме, пока ты у отца, пытаюсь отвлечь ее от тоски по тебе. Хотя, честно говоря, мне не удается преуспеть на этом фронте. Тебя невозможно заменить, Джолин Тимбер.

Мама и Том одинаково выжидающе уставились на меня, и узлы в животе, хотя и перестали сжиматься, беспокойно завертелись.

Все это казалось таким… фальшивым. Даже отрепетированным. Я посмотрела на маму, ее легкий, непринужденный прикид, и живот опять схватило, пока я не заставила себя расслабиться.

– Да, – пробормотала я. – Мне нужно распаковать вещи. – Я подняла свою крошечную дорожную сумку и направилась вверх по лестнице.

Мама, должно быть, претендовала в тот вечер на «Оскар», потому что отлепилась от Тома и сказала:

– О, тебе помочь, дорогая?

С точки зрения кинематографа сцена была поставлена не так уж плохо, гораздо лучше, чем вторжение инопланетян, которое мы недавно разыграли. Но я не настолько глупа. Все шло по заранее написанному сценарию, и кадры, сменяя друг друга, манипулировали аудиторией, создавая ощущение чего-то особенного. Скажем, я знала, что должна умилиться показной привязанностью моей бедной, одинокой матери к приветливому, хотя и немного банальному Тому. По идее, я должна быть обезоружена и, возможно, даже призадуматься.

Но я знала и то, что мои глаза не должно щипать от слез и в животе не должно бурлить. Я моргнула сухими глазами, прежде чем повернуться лицом к матери, к ним обоим.

– Спасибо, мам, но с меня довольно. Я собираюсь лечь спать пораньше. Это был длинный уик-энд, и вчерашняя игра меня выпотрошила.

Как и следовало ожидать, оба напряглись. Я отошла от сценария.

Мама сделала еще шаг в сторону от Тома.

– Но ты только что вернулась домой, я не видела тебя несколько дней.

Она могла бы прийти вчера на мой футбольный матч. Ей нравилось заявлять, что она не может смотреть, как мне делают больно, потому что, как вратарь, я должна бросаться вперед, вступая в схватку за мяч. Меня часто пинали, однажды я получила сотрясение мозга, и, разумеется, мне крепко доставалось, но мама не ходила на матчи совсем по другой причине.

Она держалась в стороне, потому что в моем футболе не находила ничего интересного для себя.

Другое дело – тот фарс, который она тут разыгрывала сейчас.

Том удержал ее, положив руку на плечо, и посмотрел на нее, прежде чем снова переключиться на меня.

– Конечно. Эти уик-энды, должно быть, даются тебе нелегко. Я хочу, чтобы ты знала: я понимаю, может быть, даже лучше, чем твоя мама, что это такое. Мои родители развелись, когда мне было примерно столько же, сколько тебе, и да, именно дети страдают больше всех. Как бы то ни было, основываясь на всем, что рассказала мне твоя мама, и теперь, когда я лично познакомился с тобой, думаю, что ты действительно хорошо справляешься.

Я постаралась не выказать презрения и, должно быть, кое-как справилась с этим, потому что он улыбнулся.

– Я надеюсь, что скоро мы сможем проводить какое-то время вместе. Твоя мама и правда особенная, и у меня такое чувство, что мы втроем станем хорошими друзьями.

На меня обрушилась еще одна волна одеколона, и я едва сдержалась, чтобы не сморщить нос. У меня даже мелькнула мысль, как мама вообще дышит, стоя так близко к нему. Хорошие друзья. Надо ж такое придумать! Я не могла понять, то ли он настолько глуп, то ли надеялся, что я настолько глупа, поэтому решила устроить ему проверку.

– Вау, Том. Это… довольно громкое заявление.

Он важно выпятил грудь, как будто я сделала ему комплимент.

– Ну, мы получаем то, что даем, и я из тех, кто дает. А как насчет тебя?

– О да, – сухо ответила я. – Давать – это самое оно. – И, когда я уже приготовилась списать его со счетов как идиота, он встретился со мной взглядом, и его тон утратил всякую дружелюбность.

– Я рад слышать это от тебя, Джолин, действительно рад, потому что, думаю, ты могла бы давать немного больше. – Он демонстративно притянул маму обратно к себе. – Ты устала, так что мы сегодня не будем углубляться, но полагаю, что с таким отношением и небольшим ноу-хау от меня, – он постучал себя по виску, – мы будем очень счастливы.

Последнее, что я увидела, перед тем как скрыться в своей комнате, – это мамин обожающий взгляд, устремленный на Тома.

Позже вечером, когда в животе наконец улеглось, я сидела на кровати, изучая заявку на обучение в киношколе. Я практически все помнила наизусть: киношкола находилась в Лос-Анджелесе и работала все лето. Если бы меня приняли, я бы на три месяца оказалась на другом конце страны, вдали от родителей, не говоря уже о том, что мне посчастливилось бы проводить время на крупных студийных площадках – и не только смотреть фильмы, но и принимать участие в их создании.

Мне так этого хотелось, что кожу покалывало от предвкушения.

К сожалению, список требований сводил на нет всякое покалывание. Мне предстояло написать эссе о том, почему я хочу стать кинорежиссером и какие истории собираюсь рассказать на экране, получить рекомендательное письмо от кого-либо, кто мог бы «оценить мои творческие способности в отношении кино и кинопроизводства», и представить на конкурс три короткометражных фильма. С фильмами как раз проблем не было: у меня был снят первый музыкальный клип для «Ядовитого кальмара», по второму клипу я уже начала раскадровку, а третий проект, пока без сценария, как раз снимала с Адамом. Вся загвоздка в том, что в моей школе не преподавали курс кинематографии, поэтому я не могла обратиться ни к кому из учителей с просьбой о рекомендательном письме, а эссе висело на мне тяжелым бременем. Я знала, как рассказать историю визуально – мысленно видела ее еще до того, как брала в руки камеру, – но общение образами сильно отличалось от общения словами.

Впрочем, письмо и эссе были не самыми страшными препятствиями.

Перспектива моего отъезда на три месяца повергла бы в ужас моих родителей. Нетрудно догадаться, как они будут вопить, рвать на себе волосы и угрожать самоубийством. Из-за чего бы они стали драться не на жизнь, а на смерть, если бы меня не было рядом?

И еще: стоимость обучения. У папы были деньги. У мамы, вероятно, тоже, но как заставить их раскошелиться? Задача казалась мне совершенно непосильной, когда я смотрела на цифры.

Я вцепилась в листок анкеты, чувствуя, как острые края бумаги режут кожу, но не обращала внимания на боль. Я должна была найти способ заглянуть в будущее, где могла бы рассказывать свои истории, вместо того чтобы играть главную роль в бесконечном кошмаре по сценарию, написанному для меня родителями.

Я встала на колени на кровати и, представляя себя Вивьен Ли из «Унесенных ветром», принесла свою клятву.

– Бог свидетель…

Мне почему-то вспомнился Адам. Будь он рядом, я бы попыталась заставить его произнести слегка измененную реплику Кларка Гейбла:

– Честно говоря, моя дорогая, пришло время наплевать.

Думаю, он бы тоже так поступил.

Он мог бы даже позволить мне нарисовать ему усы.

И я знаю, что он предложил бы мне помощь в написании эссе.

Он по-прежнему был чем-то новым в моей жизни, но в моих мыслях появлялся уже постоянно. В тот момент я представила себе, как он сидит за моим столом, перепроверяя домашнее задание, которое принес с собой, и время от времени оглядывается через плечо, чтобы оценить мои успехи. Уголки моих губ слегка изгибаются, когда он хмурится, заметив, что я даже не открыла свой лэптоп.

– Я закончил полугодовые работы для получения дополнительных баллов по всем предметам углубленной программы, а ты еще даже не начинала? – возмутился бы воображаемый Адам.

– Моя муза придет ко мне, когда будет готова, – ответила бы я.

– Видишь ли, я думаю, так дело не пойдет, – возразил бы воображаемый Адам. – По мне, так нужно положить на бумагу какие-то первые слова, потом добавить еще слов и так далее. Хороших слов, ужасных слов, неправильных слов.

– Звучит дико неэффективно.

– В отличие от того, чтобы вообще ничего не писать? Набросай побольше неправильных слов, а потом отсекай лишнее.

– Хм, – усмехнулась бы я. – Может быть, ты больше, чем просто хорошенькая мордашка.

Воображаемый Адам подмигнул бы мне. Ладно, даже воображаемый Адам не сделал бы этого, но он бы улыбнулся и заставил меня открыть лэптоп.

И, хотя Адама не было рядом, я набрала полные легкие воздуха и задержала дыхание, пока не стало больно, после чего шумно выдохнула, открыла новый документ и набрала первые строчки текста.

Я хочу стать кинорежиссером, чтобы сбежать от своих родителей.

Я написала еще одно предложение, а потом еще одно. Заполнила целую страницу ужасными, неправильными словами, и среди них, возможно, только лишь возможно, затесалось несколько толковых мыслей.

Между выходными

Джолин:

Ты еще не говорил мне, как собираешься одеться на Хеллоуин.

Адам:

Я тоже не знаю, какой у тебя костюм.

Джолин:

Не уверена, что тебе следует это знать.

Адам:

Это еще почему? Если только ты не нарядишься сексуальным садовым гномом или вроде того.

Джолин:

Думаю, будет неловко, если мы оденемся одинаково.

Адам:

Ха-ха.

Джолин:

Ладно, но готовься к подколкам, в каком бы костюме ты ни появился.

Адам:

Понял.

Джолин:

Я – Чубакка!

Адам:

Круто.

Джолин:

Нет, в том смысле, что я взяла напрокат костюм Чубакки. К нему даже прилагаются мини-ходули, чтобы я сравнялась ростом с настоящим вуки. Типа выйду такая из «Звездных войн», и все будут кричать: «Эй, Чуи».

Адам:

Класс! Ты должна прислать мне фотку.

Джолин:

Заметано. Мои друзья, Черри и Гейб, каждый год устраивают эту вечеринку, и я никогда не выигрываю конкурс на лучший костюм, но против Чуи никто не устоит. Ладно, теперь ты.

Адам:

Я помогаю с карнавалом на Хеллоуин в нашей церкви, так что особо некогда заниматься костюмом.

Джолин:

Но ты ведь готовишь что-нибудь?

Адам:

Нашел фиолетовый костюм на Goodwill, купил зеленый спрей для волос и раскраску для лица.

Джолин:

Иии?..

Адам:

Я – Джокер.

Джолин:

В версии Хита Леджера или Джареда Лето?

Адам:

Классический Джокер.

Джолин:

Значит, Джек Николсон. Очень круто! Пришли мне тоже фотку.

Адам:

Обязательно.

Джолин:

Что будешь делать вечером? Только не говори, что начнешь делать домашку на следующую неделю, иначе твой статус ботаника вырвется за пределы времени и пространства.

Адам:

Не совсем так.

Джолин:

Нееееееееет. Я права?

Адам:

Я должен пойти кое к кому домой, чтобы поработать над групповым проектом для школы.

Джолин:

Так это все равно домашка, ботан. Что за проект?

Адам:

По английской литературе.

Джолин:

Английская литература? Я действительно уловила нотку недовольства? Дай-ка угадаю, твой напарник забил на все и играет в видеоигры, пока ты корпишь над докладом?

Адам:

Это напарница, и нет, она тоже вносит свою лепту.

Джолин:

Девушка? Как зовут?

Адам:

Какое это имеет значение?

Джолин:

Просто любопытно.

Адам:

Эрика.

Джолин:

Ты всегда ходишь к ней домой?

Адам:

Пока да. А что?

Джолин:

Да так, ничего. Вы уже на финише?

Адам:

Близко. Ты мне не сказала, что сама будешь делать сегодня вечером.

Джолин:

Думаю, займусь своим групповым проектом. Я начала снимать клип для рок-группы моего друга.

Адам:

Круто.

Джолин:

Пока это просто съемка их исполнения одной песни, но у меня есть кое-какие идеи насчет истории, которую я буду снимать следующей. Мне пора.

Адам:

Мне тоже пора. Поговорим после.

Джолин:

Я бы пожелала тебе хорошо повеселиться, но ты и так будешь занят школьной фигней, а что может быть веселее?

Джолин:

Что, без ответа?

Джолин:

Адам?

Джолин:

Ладно, пообщаемся позже.

Адам

Уже не в первый раз Эрика Портер обвивала меня руками, но вряд ли я когда-нибудь мог привыкнуть к этому ощущению.

– Адам, привет! – Она задержала меня в объятиях чуть дольше, чем в прошлый раз, когда я приходил к ней домой, и прижималась ко мне так, что это вытеснило все рациональные мысли из моей головы – даже тот факт, что ее отец маячил у нее за спиной, пока мы стояли на крыльце. – Проходи. – Она отстранилась, и мне пришлось напомнить себе, что пора выпустить ее из рук. – Папа, ты же помнишь Адама?

Я переступил порог и пожал ему руку.

– Мистер Портер.

Хотя и некрупного телосложения, он выглядел внушительно, и рукопожатие его было сильным и уверенным. Я встретил его твердый и пристальный взгляд, в котором читалось, что он способен защитить свою дочь, если понадобится, и что лучше до этого не доводить.

– Как поживаешь, Адам? Готов приступить к работе? – Хоть я и бывал в доме Эрики не раз с тех пор, как мы стали напарниками, с ее отцом я познакомился только на прошлой неделе, когда он вернулся из командировки по линии военного ведомства.

– Да, сэр.

– Вы вдвоем хорошо работаете. Должно быть, уже заканчиваете проект?

По правде говоря, в наших частых встречах не было никакой необходимости. Презентация в PowerPoint близилась к завершению, и доклад был уже наполовину готов.

– Это только четверть того, к чему мы стремимся. Нам нужно, чтобы все было идеально. – Эрика улыбнулась отцу, и тот направился к лестнице, предупредив, что всегда рад помочь, если нам что-то понадобится.

– Извини за отца, – бросила она через плечо, провожая меня на кухню, где мы обычно работали за дубовым столом в деревенском стиле. – Он думает, что каждый парень, которого я привожу домой, только и ждет момента, чтобы наброситься на меня. Он смягчится, когда узнает тебя поближе.

Я мог поспорить, что этого не случится, но оставил эту мысль при себе, пока Эрика доставала из холодильника пару банок вишневой колы, а я раскладывал на столе бумаги. Готовый соглашаться с ней во всем, я совершил ошибку, когда в первый же день сказал, что вишневый – и мой любимый вкус, и теперь мне каждый раз приходилось давиться этой гадостью. Я улыбнулся, когда она протянула мне банку.

– А как твой отец?

Я закашлялся, и газировка ударила мне в нос.

– Э-э, нет. Не сказать, что у него крутой нрав.

– Хм. Но у тебя же нет сестер, только братья?

– Брат, – поправил я, и глаза обожгло.

Банка замерла у нее в руке у самого рта, а потом Эрика медленно опустила ее на стол.

– Верно. Прошло уже много времени, и я на секунду забыла. Извини.

Я покачал головой:

– Все в порядке. Как ты и сказала, это было давно.

– Я не знала его, но у меня сохранилось воспоминание о том, как Грег помог моей подруге Мисси, когда ее кошка провалилась под лед посреди пруда возле начальной школы несколько лет назад. Он тут же прыгнул в прорубь, даже не скинул ботинки. Кошка до сих пор жива. – Ее взгляд стал рассеянным от нахлынувших воспоминаний, прежде чем она моргнула и сделала еще один глоток, не обращая внимания на то, что моя банка смялась в руке. – Он был очень храбрым.

– Да, – произнес я низким, хриплым голосом. Она продолжала говорить о том, каким удивительным был Грег в тот день, но я даже не слышал слов. Я знал эту кошачью историю. На самом деле таких историй было немало. Грег все время геройствовал, совершенно не думая о собственной безопасности. Он мог погибнуть, спасая кошку Мисси: оказаться в ловушке проруби, сломать пальцы о края льдины, когда пытался выбраться обратно, работая одной рукой, потому что в другой держал перепуганное животное. Он мог замерзнуть насмерть, пока Эрика и ее подруга наблюдали за ним с берега.

– О, – Эрика подошла ко мне и провела пальцами по моему лицу. Я попытался отмахнуться, но она лишь придвинулась. – Все в порядке, – сказала она. – Я здесь, с тобой.

Она была здесь, со мной, и от нее пахло вишней, а ее пальцы мягко скользили по моей щеке. Мы были одни на кухне, и самая красивая девушка из всех, кого я когда-либо видел в реальной жизни, прикасалась ко мне. Я не мог ясно мыслить. В груди разливалась боль, как будто я сам оказался в ловушке под толстым слоем льда; мои конечности стали вялыми и тяжелыми, пока я боролся, пытаясь вырваться из плена воспоминаний, даже нереальных.

Грег не погиб в пруду и не попал в ледяную ловушку. В тот день он вернулся домой замерзший, но радостный, смеялся, когда рассказывал маме о своем недавнем подвиге за чашкой дымящегося какао.

– Тебе разве не было страшно? – спросил я его тогда.

– Конечно, я испугался, – ответил он, отправляя в рот маршмеллоу. – Но еще страшнее смотреть, как на глазах маленькой девочки тонет ее кошка, видеть панику в глазах животного и знать, что я мог бы помочь, но не сделал этого. – Он усмехнулся. – К тому же я толстокожий. Мне лед нипочем. – Но зубы у него все еще стучали, а губы оставались синеватыми, несмотря на горячее какао.

Позже тем вечером я слышал, как папа просил его быть более осторожным. Как сказал папа, это не значит, что в следующий раз не нужно спасать животных, просто надо подумать обо всех нас – маме, младших братьях, – о том, что мы будем чувствовать, если он не вернется домой. Грег дал отцу обещание.

Но мы все равно похоронили его год спустя.

И вот я стоял на кухне в доме Эрики Портер, в окружении банок из-под печенья, которые собирала ее мама, и с трудом сдерживал слезы. Я попытался сосредоточиться на Эрике и на том, как ее пристальный взгляд опускается к моим губам.

Я отчасти знал, что может произойти в этот момент, когда мы с Эрикой вдвоем и она совсем рядом и придвигается все ближе. Удивительное дело – хоть я и мечтал об этом много лет, теперь, когда это происходило, чувства как-то ослабли. И не то чтобы меня подкосило свежее воспоминание о брате, отчего все смешалось в голове. Просто я ожидал большего волнения. Ну да, я волновался, но в основном почему-то думал о том, что волосы у Эрики недостаточно длинные и жаль, что зубы у нее идеально ровные. Это одна из тех туманных мыслей, что проплывают в сознании, не оставляя никакого следа. Не успев толком оформиться, она тут же рассеялась, а девушка моей мечты была в дюйме от меня. Только идиот упустил бы такой момент.

А я не идиот.

Четвертый уик-энд

6–8 ноября

Джолин

Адам стал паразитом в моей жизни, но только не тем мерзким ленточным червем, что вьется в кишечнике и крадет питательные вещества из твоего тела. Он был скорее доброкачественной особью, которая массирует мышцы и клетки мозга, делая тебя умнее и сильнее одновременно. Не думаю, что такие паразиты существуют, но как было бы здорово, если бы существовали. Я бы назвала их адамитами.

Адам не согласился с моей паразитической метафорой.

– Я паразит? Я? Это ты забралась в мою комнату!

– После того как ты забрался на мой балкон.

– В наших отношениях ты – главный паразит. К тому же я почти уверен, что адамиты – это какой-то древний культ.

– Ну почему ты такой всезнайка? Ладно, мы изменим название. Как насчет червя в составе названия? Многие паразиты называются червями.

– Как насчет того, чтобы вообще не называть меня паразитом?

– Даже таким, который наращивает мышцы и мозг?

– Да. И как тебе вообще пришла в голову эта мысль?

– Ну, сам посуди. Обычно я проводила здесь выходные, не вылезая из своей комнаты, где целыми днями смотрела фильмы. С тех пор как ты появился, мы ходим по разным местам, все время о чем-то разговариваем. Я двигаюсь и думаю. Это именно те паразитические свойства, которые я тебе приписала.

– Ха.

– Что значит «ха» в данном контексте?

– Я оскорблен чуть меньше.

– О, хорошо. Я как раз хотела мягко оскорбить тебя и в то же время сделать тебе комплимент, так что… куда мы, кстати, идем?

– Что значит «куда мы идем»? Я шел за тобой.

В субботу после полудня мы с Адамом, очевидно, бесцельно бродили по окрестностям. День выдался чудесный, снежный. Землю укрывало белое одеяло с ледяной коркой, отчего снег поблескивал в ярком солнечном свете и хрустел под ногами. Ни ветра, ни облачка. Стоял такой холод, что все в природе, включая воздух, казалось чистым.

Адам не позаботился о том, чтобы утеплиться, и вышел на прогулку без шапки и прочих атрибутов, хорошо хоть в пальто с флисовым воротником. Я уже жалела о своем шарфе, подаренном снеговику. Он бы мне сейчас пригодился.

– Можно прогуляться, – предложила я. – Потрепемся, поспорим о чем-нибудь, поприкалываемся.

– Мы только этим и занимаемся. Не в смысле, что ничего другого не делаем, просто всегда разговариваем.

– Я знаю, но ты же понимаешь, что мы еще очень многого не знаем друг о друге. Мы вроде как пропустили раунд «вопрос-ответ», через который проходит большинство людей.

Адам рассмеялся.

– Потому что мы оба подозревали, что застряли по соседству надолго.

– Именно.

– Так и вышло.

– А вдруг ты узнаешь, что я тайный джедай, или я узнаю, что ты Брони?

– Что еще за Брони?

– Парень, фанат сериала для девочек «Мой маленький пони».

– ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ? – взревел Адам. И, когда мой смех затих, добавил: – Видишь? Слишком поздно. Мы все равно уже друзья.

– У меня все же остались вопросы.

– Думаю, и у меня. Ты особо не рассказываешь о киношколе.

Я слегка ссутулилась.

– Да в общем-то рассказывать нечего. – Я затеребила застежку «молнии» на куртке. – Короче, в Лос-Анджелесе есть одно заведение для старшеклассников. Если меня примут, я узнаю все о кинематографе и, в моем случае, о режиссуре.

Брови Адама поползли вверх, и я не могла сказать, то ли он впечатлен, то ли считает это глупостью.

Я еще сильнее сгорбилась.

– Как я уже сказала, это не так важно.

– Тебя обязательно примут. Ты такая командирша, а музыкальный клип, который ты мне показала, просто потрясающий.

Я подавила улыбку и поморщилась.

– Неужели я действительно командирша?

– О да, но разве это не обязательное условие для режиссера?

– Я очень на это надеюсь, – сказала я совершенно серьезно.

Адам рассмеялся.

– Я думаю, что это круто.

– Правда?

Он кивнул.

– Ну, и как туда попасть?

– Я должна написать эссе, представить несколько короткометражных фильмов и получить рекомендательное письмо от кого-то, кто может… – здесь я добавила воздушные кавычки, – «…оценить мои творческие способности в отношении кино и кинопроизводства».

– И к кому ты собираешься обратиться за рекомендацией?

– Понятия не имею. Но я обязательно найду кого-нибудь. – К счастью, он не спросил о короткометражных фильмах, особенно о том, с его участием, потому что я еще была не готова показать результат.

– Кажется, мой отец говорил, что в этом доме поселился новый парень, какой-то кинокритик.

Я обеими руками схватила Адама за плечо.

– Ты это серьезно?

– Вроде да. Я постараюсь выяснить.

– Я поклянусь любить тебя вечно, если ты найдешь его для меня.

– Не далее как вчера ты заставила меня смотреть фильм о том, что любовь нельзя купить. – Он покачал головой, и я со смехом отпрянула.

– Ладно, теперь моя очередь задавать вопросы.

– Валяй.

– Где ты живешь?

– В маленьком городке под названием Телфорд, – сказал он. – Это в получасе езды отсюда на север, если без пробок. А ты где?

– Дом моей мамы здесь, в городе. Можем пешком дойти как-нибудь, если захотим совершить самоубийство.

Адам остановился.

– Это из-за дома или его хозяев?

– В последнее время из-за того и другого.

Неловкое выражение лица Адама говорило о том, что я вызвала у него грусть и вину.

– Не из-за моей мамы, по крайней мере не полностью из-за нее. Я рассказывала тебе о парне из спортзала, с которым она встречается. По его словам, он – финансовый эксперт. Может, и так, я не знаю. Но это он накручивает ее из-за денег, которые мой отец от нее утаивает.

– Это правда? Я имею в виду твоего отца?

– Абсолютно. До развода мой отец мог десять раз купить и продать этот гребаный Оук-Вилладж, а теперь сам живет здесь и утверждает, что не может позволить себе ничего лучше – ничего личного, но это место стало почище с тех пор, как твой отец затеял ремонт. – Я остановилась. – Я уже начинаю говорить как Том. Он пытается уговорить мою маму нанять бухгалтера-криминалиста, чтобы тот проверил финансы отца и выбил из него больше алиментов. Но мой отец не идиот, поэтому я сомневаюсь, что они что-нибудь найдут, а это значит, что, если она хочет больше денег, ей придется найти работу и заняться чем-то еще, кроме фитнеса и выпивки. Может быть, она повзрослеет и начнет заботиться о ком-то, кроме себя. Может, они оба. – Я дышала как бык, изо рта валил пар. Адам не знал и половины того, что я вывалила на него только что. Никто не знал.

Мне нужно было вернуться на более безопасную и не столь болезненную для нас обоих территорию.

– Ладно, забудь все, что я тут наговорила. Я просто хочу сказать, что, пока у нас не появится возможность сесть за руль, мы обречены болтаться по окрестностям. – Мы сделали полный круг и снова приблизились к нашему дому. Прошли мимо вывески, и никто из нас даже не взглянул на нее.

В ответ Адам лишь кивнул и сунул руки в карманы.

– Давай еще несколько вопросов, – предложила я. – Любимый цвет?

– Красный. А у тебя?

– Фиолетовый. Конфеты?

– «Джелли бинс». А твои?

– Леденцы «Фаербол». Праздник?

– Хеллоуин. У тебя?

– То же самое. Конфеты и костюмы рулят. – Мы ходили взад-вперед, пока оба не стряхнули с себя тяжесть моих откровений. Пара белок с пушистыми серыми хвостами пронеслись прямо перед нами, одна гналась за другой по веретенообразной березе. Мы рассмеялись, и все снова стало хорошо.

– Вопрос посерьезнее. Какая твоя любимая песня?

– Всех времен и народов? Classical Gas[25].

Я ткнула его кулаком в грудь.

– Моя тоже!

Он ухмыльнулся.

– Неужели?

– Нет. Кто ставит слово «газ» в название песни?

– Мейсон Уильямс. А если серьезно, не наезжай на песню.

Я подняла руки, сдаваясь.

– Ладно, согласна, она классная. Но название… – Я покачала головой.

– А какая твоя любимая песня?

– «Джолин» Долли Партон. – Я дернула плечом, когда он искоса взглянул на меня. – А что тут скажешь? Я – нарцисс. – К тому же никто, кроме Долли Партон, не вкладывает в песни столько боли. – Книга?

– «Властелин колец».

Я скорчила гримасу.

– Что такое?

– Просто она такая длинная. А все эти песни? – Я издала рвотный звук. – Короче, я не осилила.

Адам резко остановился.

– Погоди, ты не читала «Властелина колец»?

– Я начинала читать, но потом решила, что лучше заняться чем-нибудь другим. Ладно, у тебя такое лицо, будто я только что пнула тебя по яйцам. – Он выглядел бледным даже для него. – Да брось ты. Я смотрела фильмы, понятно? Если не считать склонности Питера Джексона к бесконечным крупным планам, они мне понравились.

– Фильмы – это здорово, но они ничто по сравнению с книгами.

– Ну, просто книги у меня не пошли.

– Ты сказала, что начала и сдалась. На чем ты остановилась? До «Возвращения короля»?

Я бросила на него непонимающий взгляд, на что он слегка зарычал.

– Третья книга.

Я бы рассмеялась, не будь он так серьезен.

– Скорее на третьей главе первой книги.

На его лице снова появилось то же страдальческое выражение, что и в прошлый раз. К его чести, он быстро пришел в себя и зашагал вперед.

– В следующий уик-энд я привезу тебе свой экземпляр «Братства Кольца». Мы найдем какое-нибудь тихое местечко, и я прочту тебе не только первые главы.

В его голосе прозвучало столько решимости, что я не стала с ним спорить. Мне понравилась идея слушать его в течение нескольких часов. Даже если он собирался говорить об эльфах и волшебниках.

– Знаешь, боюсь спросить тебя, какой твой любимый фильм. Мы чуть не убили нашу дружбу из-за книги о троллях.

– Я уверен, ты знаешь, что их называют хоббитами. Но да, я никогда не скажу тебе, какой фильм мой любимый.

Я едва сдержала улыбку.

Мы еще немного погуляли, хмуро поглядывая на проезжающие мимо чужие машины.

– О, у меня еще один вопрос. У тебя есть девушка? – Как я и предполагала, этот вопрос заставил Адама покраснеть. Но его ответ стал для меня неожиданным.

– Да.

Я оцепенела, даже сердце перестало биться.

– Серьезно?

Он тоже остановился, и его кадык дернулся, когда он сглотнул.

– Да. Тебе это кажется странным?

– Нет. – Хотя на самом деле – да. Мое сердце снова забилось, но слишком быстро, слишком сильно. – Ты никогда не вел себя так, будто у тебя есть девушка.

Адам снова сглотнул, но явно пытался делать вид, будто не понимает, что в наших отношениях только что произошел огромный, монументальный сдвиг, на чем настаивало мое колотившееся сердце.

– А как ведет себя тот, у кого есть девушка?

– Я не знаю. – Мы снова зашагали, и мои конечности двигались рывками, когда я пыталась скрыть, что земля у меня под ногами внезапно закачалась. Я держалась позади него, ступая в оставленные им следы, казавшиеся огромными для моих ножек. – А она знает обо мне? Что мы болтаемся вместе по семьдесят два часа два раза в месяц?

– Мы только недавно стали встречаться. Она знает, что я навещаю своего отца, но я не упоминал конкретно о тебе. Это… Эрика, девушка, с которой я работаю над школьным проектом.

Я вспомнила нашу странную переписку, когда он рассказал мне о ней. Он вел себя как-то не так, говорил уклончиво, а потом и вовсе перестал отвечать. Я думала, он торопится сесть за домашку, но, выходит, просто волновался перед встречей с девушкой. Я содрогнулась, и легким стало больно от глубокого вдоха.

– Теперь это будет выглядеть нелепо.

– Только если ты постараешься, чудачка. – Он попытался подтолкнуть меня локтем, но я рванула вперед, первой пробивая ногами снег.

Я действительно вела себя нелепо, но ничего не могла с собой поделать. Мой организм просто не знал, что делать с этой явно нежелательной информацией.

– Нет, это обязательно произойдет. Ты расскажешь ей об удивительной девушке, с которой проводишь свои выходные, она начнет ревновать, и тебе придется выбирать между нами, и, конечно же, ты выберешь ту, с кем целуешься, а не оторву, что запихивает снег за пояс твоих джинсов. – Адам не догадывался о том, что я на взводе, а не просто разыгрываю драму для пущего эффекта. Ну да, я слегка драматизировала, но мое сердце все еще чувствовало себя раненым.

– Это ее плюс и твой минус.

Сердце сжалось при мысли о том, что он целуется с ней.

– Как ее зовут, напомни?

– Эрика.

– Эрика. Когда будешь рассказывать ей обо мне, скажи, что я ее ненавижу. – Я повернулась и пошла задом наперед. – Не ее конкретно, а то, что она собой представляет.

Адам рассмеялся.

– Я уверен, что ей все равно.

– А я теперь уверена в том, что у тебя никогда раньше не было девушки. – Ей не могло быть все равно. Адам даже не был моим бойфрендом, а я уже чувствовала удушающую ревность к той, кто претендовал на то в нем, о чем я никогда и не думала. И вдруг это стало всем, о чем я отныне могла думать. – Эй, а как же наши фотографии? А твоя мама знает об Эрике? – Я снова остановилась, когда эта мысль пронеслась над остальными. – Ты заставляешь меня не очень хорошо думать о твоей маме. Вчера мы отправили ей нашу фотографию!

Кстати, очень милую. Мы установили таймер, а потом свесились вниз головой с моего дивана так, что наши головы оказались в нескольких дюймах от пола, а ноги согнутыми над спинкой. И вот теперь он все испортил. Я не могла заставить свои веки сомкнуться, и пульс наверняка зашкаливал, судя по тому, что меня била нервная дрожь.

Адам стоял совсем близко, поэтому я не преминула ткнуть его в грудь пальцем.

– А твоя мама не возражает, что у тебя подружка в каждом порту?

– Эй, ой. У тебя костлявый палец.

Я продолжала тыкать его в грудь.

– Отвечай на вопрос.

– Нет, она ничего не знает про Эрику. А теперь прекрати это. – Он отошел в сторону, иначе я бы истыкала его. Либо просто ударила. Но я не могла опуститься до этого, ведь он не сделал ничего плохого. Формально – нет. Ох, как я ненавидела формальность.

– Выходит, ты лжешь всем своим женщинам? – Я как будто играла с ним, но вроде бы и нет. Обычно ему нравились мои драматические выпады, и я чувствовала особенный прилив вдохновения. Ну, а что мне оставалось делать?

– Нет, но собираюсь начать. Слушай, а я тебе не рассказывал про девушку, которой у меня нет?

Я шумно выдохнула, что прозвучало обиженно, хотя мне хотелось выглядеть оскорбленной.

– И кто из нас чересчур чувствительный? Почему ты делаешь из мухи слона?

– Вовсе нет. – Хотя и да. Как он мог не понимать, что на самом деле это проблема? Разве для него это ерунда?

– Насколько я знаю, у тебя есть парень. – Он произнес это немного рассеянно, и его пристальный взгляд метнулся к моему лицу, как будто хотел засечь мою первую реакцию. От этого у меня еще сильнее сжалось сердце.

– Я бы тебе сразу сказала. Во всяком случае, что-то вроде: «Слушай, Адам, я знаю, что мы не целуемся и все такое, но у меня есть парень, с которым я целуюсь».

Его лицо полыхало огнем.

– Я правильно понял: ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

– Нет! Я просто говорю… – Жарко стало и моему лицу, и я отвернулась. Я сама не знала, что говорю, и впервые не могла сказать, краснеет он потому, что я смутила его, или потому, что ему стало стыдно за меня. – Я бы тебя предупредила.

– На случай, если я захочу тебя поцеловать?

Я вскинула руки.

– Во-первых, да. Но в основном – нет.

Краска начала сходить с лица Адама, но задержалась на его ушах. Еще одна вспышка ревности пронзила меня, когда я подумала о том, что Эрике это, наверное, тоже очень нравится.

– Я не знаю, что с этим делать.

– Ну, теперь это не имеет значения. Она уже существует.

– Это самый странный разговор из всех, что мы когда-либо вели.

– Скажи спасибо Эрике.

Адам

В субботу вечером, выходя из квартиры Джо, я наткнулся на отца в коридоре. Он чинил один из вечно мигающих светильников, предварительно обесточив сеть. Я поднял бровь, удивленно разглядывая пару фонариков, аккуратно разложенных на полу позади него.

– Пытаюсь не убить себя проводом под напряжением, – объяснил он, спускаясь с маленькой стремянки. – Уже поздно, но я хочу, чтобы к утру все было отремонтировано и заменено. – Он вытащил свой сотовый телефон и постучал по экрану. В динамике послышался голос Джереми.

– Готово?

– Да, – сказал отец. – Иди врубай выключатель для шестого этажа.

Цепочки ровных, ярких огоньков зажглись по обеим сторонам коридора. Папа усмехнулся.

– Получилось? – спросил Джереми.

– Один этаж готов, осталось еще пять. – Отец оглядел идеально работающие светильники и, нагнувшись, чтобы сложить стремянку и подхватить ящик с инструментами, обратился ко мне: – Нам бы не помешала твоя помощь. – Он старался не смотреть на меня. Не знаю, то ли не хотел видеть мое лицо в момент отказа, то ли думал, что, избегая визуального контакта, скорее получит от меня согласие. – Ладно, – сказал он, так и не дождавшись моего ответа. – Я дал тебе шанс поступить по-мужски, но если ты предпочитаешь отмалчиваться, как мальчишка, тогда я решу за тебя. – Он прошел мимо меня, как случайный прохожий на улице. – Бери фонари и жди меня на пятом этаже.

Мы молча ремонтировали правую часть этажа – четыре лампы, – и, несмотря ни на что, я был впечатлен мастерством отца. Я знал, что в свое время они с мамой разобрали наш дом практически до последнего гвоздя и построили его заново, но основные работы проходили, когда я был слишком маленьким, чтобы понимать, какие навыки пришлось приобрести отцу. Он совмещал в одном лице электрика, сантехника, архитектора и плотника. И весьма успешно. Мама занималась дизайном, хотя не ограничивалась лишь выбором цвета краски. Она заново полировала полы и восстанавливала камины; мастерила мебель и укладывала плитку. Оглядывая этот коридор, я не мог не думать о том, как бы ей хотелось быть здесь, работать с нами.

Выражение моего лица, должно быть, выдало что-то из этих мыслей, потому что отец остановился в процессе укладки проводов для следующего светильника.

– Что с лицом?

Я протянул ему еще одну заглушку. Сказались то ли поздний час, то ли моя усталость, но я решил ответить ему честно:

– Маме бы это очень понравилось.

Я заметил, как на его губах заиграла улыбка, когда он снова принялся за работу.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, чем мы занимались в наш медовый месяц?

– Папа. – Я надеялся, что он услышал предупреждение в моем голосе.

– Нет-нет. – Он отмахнулся и продолжил: – Мы только что купили дом, так что у нас не было денег, чтобы куда-то поехать. Тогда мы решили отправиться в Поконос и снять там небольшую хижину в горах – дело было летом, так что нам не угрожали толпы лыжников. Мы не торопились в дороге, ехали по проселкам, останавливались где хотели. И вот, когда мы были в пути уже около часа, твоя мама внезапно хватает меня за руку и кричит, чтобы я остановился. Я так сильно жму на тормоза, что у нас обоих на груди остаются синяки от ремней безопасности.

– Она увидела, как олень выскочил на дорогу или что-то в этом роде? – спросил я с любопытством, несмотря на желание оставаться безучастным.

– Кто-то распахнул двери в большой старый сарай, она случайно посмотрела в ту сторону и увидела то, что, как она клялась, было столовым гарнитуром XIX века из дуба радиального распила.

Я рассмеялся, живо представляя себе маму. Это было так на нее похоже.

– Наш обеденный стол? – спросил я, уже зная ответ.

– Ей потребовалось меньше двадцати минут, чтобы убедить хозяина продать нам гарнитур за те деньги, на которые мы собирались арендовать жилье в горах, и мы провели ту ночь в нашем доме, уплетая пиццу и попивая дешевое вино, пока я отскабливал стол, а она обдирала старую обивку со стульев. – Он снова улыбнулся. – У нас тогда еще не было никакой другой мебели, а на верхнем этаже – целой секции крыши, поэтому мы спали на одеялах возле камина. Это была одна из лучших ночей в моей жизни. – Его голос треснул. – А через девять месяцев у нас появился Грег.

И точно так же мою грудь стянуло обручем и стало нечем дышать. Я бы предпочел не видеть отца настолько убитым горем. Казалось, он предает что-то, показывая мне свою слабость, как будто лишает меня гнева, который все еще во мне кипел. И ему для этого потребовалось рассказать мне всего одну историю, дать мне услышать боль, которую он чувствовал, даже когда улыбался, – и от моей суровости, которой я обычно его наказывал, не осталось и следа. Вместо этого я кусал губы, сжимая в руках инструмент, напрягая мышцы, чтобы не сломаться вместе с ним, ради него, глядя, как он скорбит по своему сыну.

Он не пытался скрыть от меня свои эмоции, как делал это раньше. На этот раз он не встал и не пошел в другую комнату; он стоял на стремянке, крепко схватившись за мое плечо, как будто только это и удерживало его в вертикальном положении, в то время как мои глаза полнились слезами, никогда в жизни я не чувствовал себя слабее.

Я не мог плакать в присутствии отца – это походило бы на вторжение в мое личное пространство. Более того, я знал, что если разрыдаюсь вместе с отцом, утром уже не смогу его ненавидеть.

Между выходными

Адам:

Ты не прислала мне сообщение с миллионом восклицательных знаков, из чего я делаю вывод, что финал не удался.

Джолин:

Так дипломатично ты хочешь спросить, не проиграла ли моя команда?

Адам:

Да.

Джолин:

Мы проиграли.

Адам:

Отстой. Жаль, что я не смог прийти на игру.

Джолин:

Моих родителей – и то там не было. Поверь, к тебе никаких претензий.

Адам:

Тебе здорово досталось?

Джолин:

Мне бы хотелось сказать «да», но ведь обманывать нехорошо, не так ли?

Адам:

Должно быть, соперник был серьезный.

Джолин:

Не-а. Мы обыграли их в начале сезона и по всем расчетам должны были победить сегодня.

Адам:

Что же случилось?

Джолин:

Никто из наших не выложился на все сто, и прежде всего я, а это значит, что, если ты будешь продолжать писать мне, я сорвусь и скажу какую-нибудь гадость.

Адам:

Все нормально. Можешь срывать злость на мне.

Джолин:

Нет, это совсем невесело, когда ты так утешаешь.

Адам:

Я могу быть и злым. Просто представлю себе, что бы ты сказала.

Джолин:

Только хорошее.

Адам:

Я бы понял, если бы ты расстроилась из-за проигрыша в таком крутом виде спорта, как баскетбол, но футбол – это самый утомительный спорт на свете. Бывает, проходят целые матчи, где никто не забивает. Я имею в виду, что хуже только лакросс или что-то в этом роде. Так что не принимай близко к сердцу.

Джолин:

Все не так плохо. Я имею в виду, что футбол – это потрясающе, но чего ожидать от парня, который думал, что ФИФА имеет какое-то отношение к французским пуделям.

Адам:

Твоя взяла. По крайней мере, в оскорблениях.

Джолин:

А это уже серьезный наезд.

Адам:

Я чувствую себя придурком.

Джолин:

И все же ты каким-то образом заставил меня улыбнуться.

Адам:

Да?

Джолин:

Да. Хочешь почувствовать себя еще большим придурком?

Адам:

Пожалуй, нет.

Джолин:

Весной я играю в лакросс.

Пятый уик-энд

20–22 ноября

Адам

– Ты все неправильно делаешь. – Я стоял на обочине дороги и дрожал, наблюдая, как медленно восходит луна.

– Что ты понимаешь? – огрызнулся Джереми. – И, пожалуйста, перестань трясти фонариком.

– Я знаю, что замена спущенной шины занимает не больше получаса, – сказал я, но все-таки сжал фонарик обеими руками.

– Адам?

– Что?

– Ты не мог бы заткнуться на минутку? Дай мне закончить.

Я стиснул зубы, когда порыв ветра прорезал мое пальто насквозь. Был вечер пятницы, и мы ехали к отцу. Хотя у меня уже зуб на зуб не попадал и дело шло к переохлаждению, я радовался этой вынужденной задержке. Вспоминая наш последний уик-энд… короче, я повел себя так, как будто все у нас могло наладиться, или, по крайней мере, мы двигались в этом направлении. Я помог отцу с освещением, немного поболтал с ним, позволил ему расчувствоваться передо мной и ни разу не напомнил, что из-за него мама в этот самый момент горюет дома совсем одна.

Когда у нас лопнула шина, я почти убедил себя в том, что это знак, исполнение желаний. Тридцать минут спустя на ледяном холоде я уже переосмысливал этот вывод. Джереми явно понятия не имел, как поменять колесо, да и я оказался никудышным помощником. Я только планировал освоить этот навык. Джереми, видимо, тоже.

– Черт возьми, Адам! Если ты не прекратишь дергать фонарем, клянусь…

– Что ты сделаешь? Будешь шевелиться еще медленнее?

Джереми вскочил на ноги.

– Ты хочешь, чтоб я вырубил тебя?

– Я хочу, чтобы ты починил колесо и мы смогли ехать дальше. Разве не ясно?

Торцевой ключ – думаю, все-таки торцевой ключ, хотя стыдно сознавать, что я не был в этом уверен, – лязгнул об асфальт, когда Джереми отшвырнул его сгоряча.

– Тогда делай сам.

Как бы мало Джереми ни знал о замене спущенной покрышки – на самом деле очень мало, – я в своих познаниях отставал от него на несколько световых лет. Я уставился на торцевой ключ. Потом на брата. Еще какое-то время мой взгляд метался между ними, прежде чем Джереми брезгливо фыркнул и снова присел на корточки перед колесом.

– Ты никчемный, знаешь это?

Можно сказать, догадывался. Но я не стал утруждать себя ответом. Вместо этого я наблюдал, как брат изо всех сил пытается поменять колесо, возможно первый раз в жизни. В этом зрелище не было ничего особенно трогательного. Он сидел на корточках, и сползшие джинсы открывали взору расщелину ягодиц. К тому же он ворчал и ругался себе под нос, сражаясь с гайкой – в этом термине я не сомневался. Но я чувствовал, как жар злости опаляет меня изнутри.

– Почему отец не научил нас этому? Почему не убедился, что ты знаешь азы, прежде чем разрешил тебе сесть за руль?

Джереми покачал головой и выдавил из себя смешок.

– Ты не понимаешь, когда пора заткнуться, так ведь? – Он посмотрел на меня снизу вверх, и злобная улыбка сошла с его губ. В этот раз я его не дразнил, и он это знал. Ума не приложу почему. Может, забыл. А может, у него просто не было времени. Нам было ни до чего, когда мне исполнилось шестнадцать.

Все наши праздники и дни рождения после смерти Грега стали мрачными событиями. Без него праздновать что-либо никому не хотелось.

– Ты видел маму перед отъездом? – спросил я.

Руки Джереми замерли на гайке, которую он снова принялся раскручивать. Он ничего не ответил.

– Так видел или нет?

– Да, видел. – Он издал хрюкающий звук, продолжая выдавливать болты.

– И?..

– И что? – Джереми поднялся на ноги и пнул колесо. – Проклятая штука сильно заржавела.

Я опустил руку с фонариком.

– Ты ей что-нибудь сказал?

– Конечно, сказал.

– И что именно?

Джереми повернулся ко мне – сначала головой, потом всем туловищем.

– А что я должен был сказать? «Эй, мамочка, пожалуйста, не проводи выходные, заворачивая рождественские подарки для своего покойного сына, как ты делала это в прошлом году»?

Я направил луч фонарика ему в лицо, а потом снова опустил руку, когда он даже не потрудился прикрыть глаза.

Джереми закончил менять колесо. Ему ни разу не пришлось напоминать мне о свете.

Не спрашивая разрешения, Джереми включил обогреватель, когда мы вернулись в машину. Остановившись на следующем светофоре, он положил руки на руль, и красный сигнал осветил полоску масла на костяшках его пальцев. Салфетку найти не удалось, и он обтер ладонь о джинсы.

– Мы должны быть с мамой.

– Мы и были с ней, – сказал Джереми. – А сегодня вечером будем с папой.

Я замотал головой.

– Что неправильно, и ты это прекрасно знаешь.

– Неправильно то, как ты обращаешься с папой. Когда же ты наконец повзрослеешь?

– Как я обращаюсь с папой? Я? Да что с тобой такое, черт возьми? Мама сейчас совсем одна в нашем доме, а папа…

– А папа все время один. Почему тебя это не волнует?

Я заставил себя отвернуться к окну, прежде чем сделать какую-нибудь глупость вроде того, чтобы ударить брата на скорости восемьдесят километров в час. Может, еще и ударю, решил я, когда притормозим.

– Тебе нужно быть добрее к отцу. У него дела не очень. Ты бы знал об этом, если бы проводил с ним хоть какое-то время.

– А кто, по-твоему, помогал ему со светом, а?

– Да, а потом за все воскресенье ты не сказал ему ни слова.

– Если бы он не ушел от нас, мы бы даже не заводили этот разговор.

Джереми покачал головой.

– Ты опять за свое. Подумай, каково это для него. Каково ему с тех пор, как умер Грег. Она не может его отпустить.

– А если мы и дальше будем оставлять ее одну в таком состоянии, это поможет ей отпустить Грега?

– Не знаю. Но это была не папина идея – разъехаться.

– Но и не мамина.

– Нет, они оба так решили. Вместе. Как бы ты ни злился на него за то, что он ушел, тебе стоит так же злиться и на нее.

Я крепко зажмурился. Я не видел в этом смысла, уход отца, даже если с согласия мамы, был ошибкой. За последние несколько месяцев стало совершенно очевидным, что она никак не может смириться с одиночеством. Каждый раз, когда мы с Джереми уезжали, она буквально рассыпалась у нас на глазах. Будь папа хоть немного мужчиной, он бы это заметил. Джереми знал это так же хорошо, как и я.

– Отец один, потому что он трус. Мама одна, потому что вышла замуж за труса.

Я хотел бы почувствовать удовлетворение, когда Джереми ничего не ответил, но – увы.

Джолин

Не могу сказать, сколько времени я провела в холле в ожидании Адама, но на улице совсем стемнело – и не от туч, – когда на парковку наконец заехала машина его брата. Я сознавала, насколько жалко выгляжу, карауля его в дверях, но мне было все равно, и я не собиралась притворяться, будто занята чем-то еще, кроме того, что жду. Адама.

Мне пришлось переосмыслить свое так называемое безразличие, когда Джереми первым вошел в подъезд. Он бросил на меня взгляд, нахмурился и, пробормотав что-то себе под нос, рванул вверх по лестнице. От этой встречи, длившейся пару секунд, мне стало как будто тесно в собственной коже. Но тут появился Адам.

Он хмурился точно так же, как и его брат, пока не увидел меня. Тогда он остановился на полпути и глубоко вздохнул, не сводя с меня глаз. После чего бросил свою сумку на пол и пересек вестибюль в три длинных шага, отчего мое сердце заколотилось.

Его руки обвились вокруг меня, и я почувствовала, что мои ноги отрываются от земли, когда он уткнулся лицом мне в плечо. Если он и заметил, как я напряглась в его объятиях, то виду не показал.

– Мне очень нужно было, чтобы ты оказалась здесь, прямо здесь. Я бы и шагу больше не сделал. Как ты догадалась?

Адам все еще обнимал меня, даже слишком крепко. От него так хорошо пахло, какими-то пряными яблоками, и все мое тело наконец растворилось в этом аромате.

– Вообще-то я спустилась сюда за почтой.

Он рассмеялся мне в плечо, и его дыхание задело мою шею, посылая волну мурашек. Наконец Адам отпустил меня, в последний раз сжимая в объятиях.

– Полегче, Адам. Знаешь, мне кажется, ты только что сломал мне ребро, – сказала я, пробежавшись пальцами по боку.

– Нет, просто ты к этому не привыкла.

Что-то защипало у меня в глазах, но я проигнорировала это и пошла за сумкой Адама. Я все время чувствовала на себе его пристальный взгляд.

– Извини, глупость сказал.

– Неприятности в раю, как я понимаю? – Я кивнула в ту сторону, куда ушел Джереми. До нас все еще доносился топот его шагов по лестнице. – И можешь считать меня чокнутой, но я думаю, что твой брат влюбляется в меня.

– Дело не в тебе, – сказал Адам, не купившись на мою беззаботную шутку, предложенную в качестве спасательного жилета, и сосредоточенно посмотрел на пустынную лестницу. – Он считает, что я должен проводить время с нашим отцом.

– Я уже поняла, что ты в команде мамы после раскола в семье.

– Никакого раскола быть не должно. – У него задергалось веко. – Если бы папа остался, а не ушел, когда мама нуждалась в нем, нас бы здесь не было. Мы были бы дома и все вместе тосковали по нему.

О.

Не в том смысле, что о, я прекрасно понимаю, что происходит, просто добавился еще один штрих в общую картину. Неудивительно, что Адам так расстроился, когда я намекнула, что один или оба его родителя изменяют другому. Похоже, они кого-то потеряли.

– По кому?

– По моему старшему брату, Грэгу.

Он по-мужски сжал челюсть крепко, до хруста, и попытался сделать все, чтобы его глаза не выглядели слишком блестящими. Мне следовало бы прикоснуться к нему или что-то сказать – ведь так поступают люди, когда кто-то раскрывает перед ними нечто подобное? Но похлопать его по спине или сказать, что мне очень жаль, было бы совершенно неуместно.

– Недавно?

Адам сгорбился и, вынув руку из кармана куртки, потянулся к телефону, который я заметила в кармане его джинсов.

– Да. То есть нет. – Его пальцы напряглись, как будто он заставлял себя не прикасаться к трубке. Он снова сунул руку в карман куртки.

– Это случилось пару лет назад, но я не хочу…

– Тебе и не нужно этого делать. Я просто… мне очень жаль. Это жесть.

– Да, так и есть.

Его взгляд стал отстраненным – еще более отстраненным, – и я могла сказать, что ему не нравилось ни одно из тех мест, куда его уводили мысли, поэтому я сменила тему.

Глядя на улицу сквозь стеклянные двери, я сказала:

– У тебя когда-нибудь возникало такое чувство, что земля ненавидит нас? Я имею в виду, посмотри на это. – Самая настоящая снежная буря полностью скрывала вид. Все стало серым, завывающим и совершенно непроницаемым. – Разве это не вылитая глубоко укоренившаяся ненависть?

– Я сейчас особенно остро чувствую себя нелюбимым, – признался он. – Но, возможно, это больше связано с тем, что мне пришлось провести какое-то время с Джереми. – Он посмотрел на меня. – Тебя сегодня забирала Шелли?

Я скорчила гримасу.

– Ага. Она не выходила из машины, и я выбежала сразу, как только она подъехала. Все прошло не так уж плохо. Хотя в основном из-за того, что я спрятала мамины часы и телефон и перевела стрелки всех часов в доме за час до того, как она проснулась, так что она даже не узнала, во сколько я уехала.

– Шелли пыталась говорить с тобой всю дорогу?

– Хм? О нет. – Я ухмыльнулась. – Я делала вид, что болтаю с тобой по телефону.

Он слегка улыбнулся.

– Знаешь, ты ведь могла бы и в самом деле поболтать со мной по телефону.

Я пожала плечами. Когда я уезжала от мамы на выходные, мне всегда требовалось немного времени, чтобы прийти в себя, и вряд ли мне хотелось, чтобы Адам видел – или слышал – меня, когда я теряю равновесие.

Еще один порыв ветра сотряс стекла дверей, и мы оба уставились на кажущиеся тонкими панели.

– Они ведь выдержат напор? – спросил Адам.

– В прошлом году выстояли.

– Это хорошо.

– Но, может, они уже так ослаблены, что в любую секунду могут разлететься на куски, пронзая нас большими осколками стекла.

Адам посмотрел на меня.

– Почему ты так говоришь?

Я снова пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, мне следует смотреть меньше фильмов.

– Да, но я думаю, что дело не в этом.

Если бы он только знал.

– Так куда ты хочешь пойти?

– Для начала подальше от потенциально смертоносных стеклянных дверей. Я полагаю, Шелли дома?

– Как и твои отец и брат?

– Да. – Адам на мгновение затих, и это молчание царапнуло мне кожу. – Слушай, а почему я никогда не вижу твоего отца?

Я ступала по выпирающему шву ковра, как по натянутому канату. Я немного помедлила, а потом снова зашагала вперед.

– А что ты хочешь услышать? – Когда он не ответил, я спрыгнула с линии и повернулась к нему лицом. – Это ведь не вопрос с подвохом?

– Нет, просто я не понимаю.

– А ты разве не умный мальчик? – Мой подбородок слегка опустился, как и плечи. – Ты его не видишь так же, как и я. Я могла бы рассказать тебе о его адской работе, которая позволяет ему содержать безумно дорогих адвокатов, и те с беспрецедентной жестокостью сражаются с моей мамой, чтобы заполучить меня на два уик-энда в месяц, но все это лабуда. Дело не в деньгах, а во мне. Я даже не думаю, что он держал бы рядом с собой Шелли, если бы по закону не был обязан обеспечить присмотр за мной. Ему абсолютно наплевать на меня. Это очевидно. – Я пнула ногой свежевыкрашенный плинтус. – Ты же сам сказал, еще в первый день, что я мелочна. – Я покачала головой с легкой улыбкой. – Я ничего не имею против отца. Моей маме каким-то образом удалось убедить его, что я нужна ей больше всего на свете, поэтому он, конечно же, решил забрать меня у нее. Если бы он думал, что, убив меня, заставит ее страдать, за мной гналась бы дюжина наемных убийц.

– Господи, Джолин.

– Звучит слишком зловеще для тебя? Извини и все такое, но ты сам спросил.

– Ты только что говорила, что твой отец замышляет убить тебя из злобы.

– По-моему, я говорила о мелочности. – Шаг за шагом, я снова шла по своему импровизированному канату, пока Адам не потянул меня за руку.

– Не могла бы ты остановиться на минутку? Разве ты не видишь, как все запутано? Скажи об этом своей маме, или ее адвокату, или еще кому-нибудь.

Я рассмеялась.

– Моя мама попытается использовать это как рычаг, чтобы получить больше алиментов, а отец, вероятно, отомстит, применив ко мне репрессии, – разве это лучше, чем убийство?

– Нет. – На его лице застыло выражение, заставившее меня нахмуриться.

– Успокойся и возьми себя в руки.

– Я пытаюсь тебя взять в руки. – Мой взгляд встретился с его глазами, широко распахнутыми и немигающими. Он покраснел и добавил: – Я вовсе не это имел в виду. Я имел в виду… сам не знаю что.

– Давай забудем, ладно? Я не хочу, чтобы мы тратили свое время на споры о том, что не имеет значения. Я здесь, ты здесь. И, очевидно, ты соскучился по мне. – Я снова потерла бок, надеясь на улыбку или что-то еще, кроме той гримасы, что так и приклеилась к его лицу. – И я не тороплюсь к Шелли, так что… – Ну же, Адам. Давай…

– Нет, – сказал он после небольшой паузы. – Нет, это имеет значение.

У меня вырвался стон.

– Ладно, это имеет значение, но… – снова застонала я. – Ты такой идиот, что заставишь меня сказать это.

– Я – идиот?

– Ты глупый. Это не имеет значения из-за тебя. Два уик-энда в месяц. Неплохой компромисс.

У меня в животе творилось черт знает что, пока я ждала ответа. Дни, проведенные с ним, стоили того, чтобы пережить все остальное с моими родителями – присутствие одного и отсутствие другого. Он, конечно, придурок, что заставил меня произнести это. В глазах снова защипало, и ему нужно было что-то сказать. Быстро.

Я все еще держала сумку Адама, и его пальцы скользнули по моим пальцам, теплым и гладким, когда он перехватил ее у меня.

– И для меня тоже.

– Что тоже? – Я перевела взгляд с наших рук на его лицо.

– В моей семье сейчас тоже не лучшее время – по другим причинам, но все же. Два уик-энда в месяц. Это неплохой компромисс.

А потом он улыбнулся мне как дурак.

И я улыбнулась в ответ.

Адам

– С чего вдруг ты решил покататься на коньках? – спросила Джолин в воскресенье днем, когда я открыл перед ней дверь на каток.

– Зима. Снег. Лед. Любопытно будет посмотреть, как ты рыбкой полетишь вперед, прежде чем мы разъедемся по домам. – И, мысленно напомнил я себе, чувствуя, как тепло хлынуло к лицу, предлог, чтобы подхватить тебя, если ты потеряешь равновесие.

Она усмехнулась.

– А почему ты думаешь, что я не фигуристка олимпийского уровня?

– А это так?

– Не знаю. Я никогда не каталась на коньках.

– Что, ни разу в жизни?

Джолин покачала головой, глядя на меня.

– Нельзя быть симпатичным и умным, верно? Да, никогда значит никогда. Я так понимаю, ты родился на льду?

– Не совсем. Мой отец когда-то играл в любительский хоккей, поэтому хотел, чтобы его сыновья тоже научились. Раньше мы все время катались на коньках.

– О, так мы обречены на грустное катание?

– Что?

– Мы будем кататься на коньках, и я исполню потрясающее тройное сальто назад только для того, чтобы оглянуться и увидеть тебя погруженным в «Поле мечты»?[26]

– С чего бы мне лить слезы?

– С того, что ты будешь думать о своем отце, и потому, что мои прыжки будут настолько потрясающими.

Я не ответил. Вместо этого я ухватился за возможность сообщить девушке в прокате размеры наших ботинок. Отец поставил нас на коньки чуть ли не раньше, чем мы научились ходить. Мы ездили на каток всей семьей почти каждую неделю; родители все еще держались за руки, как подростки. И… я мысленно отругал себя, потому что уже чувствовал, что теряю контроль над собой.

Мы двинулись к скамейке, но Джолин опередила меня.

– Послушай, это была явно плохая шутка. – Она взяла меня за руки, как будто собиралась открыть свою душу. Тихим и нежным голосом она сказала: – Если ты почувствуешь, что хочется плакать, просто дай мне знак, и я врежусь в тебя, сбивая нас обоих с ног, – тогда все подумают, что ты плачешь, потому что я заехала тебе коленкой по яйцам.

Я рассмеялся, и уже не в первый раз за этот день. Может, и не в пятый, но все-таки, а ведь мы встретились всего полчаса назад. Мое сердце вошло в привычный ритм для времени, проводимого с Джолин, – иначе говоря, билось учащенно, когда я слишком долго смотрел на нее.

– А если серьезно, ты в порядке? – спросила она. – Потому что мы можем заняться чем-то еще, не связанным с обувью напрокат.

– Я в порядке. – И рядом с ней так оно и было. – К тому же я хочу показать тебе, что такое катание на коньках. Это все равно что летать.

Смешно сморщив нос, Джолин взяла коньки и принялась переобуваться.

– Смотри, надо потуже затягивать шнурки. – Сидя напротив нее, я схватил ее обутую ногу и положил на скамейку между своих ног.

– Кажется, ты просто перекрываешь мне кровообращение.

– Так надо. Давай другую. – Она послушно вытянула ногу, и я зашнуровал ботинок. – А теперь иди сюда. – Я опустил ее ногу и потянул за руки, помогая подняться. Я еще не переобулся, так что, когда она встала на коньки, получив преимущество в росте, наши глаза оказались почти на одном уровне. – Ну как, ногам удобно? Лодыжки не вихляют? – Мой голос дрожал от близости к ней, но мне было все равно.

– У меня такое чувство, что я на первой стадии китайского бинтования ног[27].

– Хорошо. Мне нравится, что ты такая высокая.

– Да? Это почему же?

Я почувствовал, что краснею, но оставил это без внимания.

– Ну, не знаю. Никому не приходится задирать или опускать голову. Наши глаза на одном уровне.

– И рты тоже. Удобно.

Когда она произнесла это – а на самом деле еще раньше, в тот миг, когда я увидел высоту ее коньков, прежде чем она их надела, – я представил себе, что стою рядом с ней, почти касаясь ее губ. Я и подумать не мог, что меня это так возбудит, но с Джолин ничего нельзя было предугадать. И мне это очень нравилось. Как нравилось и то, что рядом с ней невозможно думать ни о чем и ни о ком другом.

– И не забывай, что у тебя есть девушка.

Ее слова ударили меня под дых. Эрика. Верно. Черт. В последнее время это случалось все чаще и чаще: я забывал об Эрике, когда был с Джолин. И мне совсем не хотелось прослыть ловеласом.

– Готов показать мне все движения на льду?

– Вперед.

Часом позже я почти убедился в том, что Джолин катается на коньках хуже, чем я играю в покер. А я в покере – полный ноль.

– Фильмы меня обманули. Все эти монтажи с фигурным катанием, где новичок оказывается гением после единственной тренировки? Ни фига. Ни в чем. – Джолин стиснула зубы, когда я в миллионный раз помог ей подняться на ноги. – Ой.

После первого полумиллиона падений я уже не испытывал особого сочувствия к ней.

– Оставь эти попытки делать вращения. Просто скользи по прямой.

– Но вращения – это так красиво.

– Только не в твоем исполнении.

Она расхохоталась и взяла мою протянутую руку в перчатке. Она шаталась, даже с моей поддержкой, поэтому я взял ее за другую руку и покатил спиной вперед, лицом к ней.

– Есть такая штука, называется терпение.

– Есть еще одна штука, называется снисходительностью.

Мои губы дернулись в усмешке.

– Я просто хочу сказать, что невозможно добиться безупречности с первого раза. Катание на коньках требует практики.

Она сжала мои руки, и у меня участилось сердцебиение.

– Я просто ненавижу эту начальную стадию, когда мне хочется выглядеть намного лучше, чем я есть. Я хочу сразу перейти к самой веселой части, где могу сама решать, что делать, и мое тело послушно отвечает: «О да, не проблема».

– А в какой жизни вообще бывает такое?

– В кино.

Я закатил глаза, но улыбка на моем лице смягчила эффект.

– Я имел в виду реальную жизнь.

– Кино может быть более реальным, чем жизнь. Фильмы показывают жизнь, какой ее хочет видеть режиссер, или жизнь, которую он должен предъявить миру, или жизнь, которая его пугает. Это настоящая жизнь, даже если она не совсем реальная.

Мы плавно остановились, и моя улыбка замерла вместе с нами.

– Именно так тебе и нужно начать свое эссе.

Вместо ответа она проследила взглядом за маленькой девочкой, с виду только что из подгузников: малышка пронеслась мимо нас с завидным мастерством и уверенностью.

– Джолин. – Мы стояли неподвижно, так что можно было и не держать ее за руки, но я все равно не отпускал ее. Я старался говорить мягко, пока ее взгляд не вернулся ко мне. – Это и есть ответ на вопрос, почему ты хочешь стать кинорежиссером. Напиши об этом.

– Я пыталась, – сказала она, осторожно высвобождая сначала одну руку, потом другую. – Вот почему я хочу быть режиссером, а не сценаристом. К тому же очевидно, что писатели играют далеко не главную роль в создании фильма. Я имею в виду, вспомни хотя бы тот, что мы смотрели в прошлые выходные. Сценарий был ужасен, но из него сделали блокбастер на миллион.

Я проигнорировал ее язвительный комментарий.

– Я тебе помогу.

Она приподняла руки, словно хотела обхватить себя, но тут же резко опустила их.

– Мне не нужна помощь.

На этот раз я позволил своему недовольству образовать морщину хмурости между глаз и чуть отъехал назад. Ее руки тут же потянулись ко мне в поисках опоры.

– Если ты позволяешь другим людям помогать тебе, это еще не значит, что ты слаба или беспомощна. Иногда это просто означает, что тебе хватает ума понять, что не все обязательно делать в одиночку.

Я снова предложил ей руку, только одну, потому что, по правде говоря, ей больше и не требовалось.

Она посмотрела на мою протянутую руку, потом на мое лицо, а в следующий миг вскинула голову и проехала мимо меня.

Мы пробыли на катке еще час, и она продолжала падать, отвергая все мои попытки помочь ей подняться.

Почему она такая упрямая? Что плохого в том, чтобы принять мою помощь? Я и раньше слышал ее рассуждения о кино. Мы вместе посмотрели кучу фильмов, и, хотя во время просмотра не разрешалось разговаривать, – Джолин буквально испепелила меня гневом, когда я впервые допустил эту ошибку на «Кроличьей норе», – потом она разбирала их по косточкам и делилась своими соображениями. Она указывала на какие-то детали истории, которые я упустил, или обращала мое внимание на то, как некоторые сцены подчеркивают эмоции или психологию персонажа. Она замечала мельчайшие детали, за которые я никогда бы не зацепился, и, более того, у нее возникали идеи о том, как бы она сняла те или иные сцены.

Я уже знал, что ее эссе о кино будет таким же страстным и проницательным, как и она сама, и если ей понадобится небольшая помощь, чтобы отшлифовать какие-то фразы, разве это умалит ее вклад в то, что получится?

Я десятки раз тянулся к телефону, чтобы объяснить ей это, но я знал Джолин. Если ее подталкивать, она еще больше заупрямится, что бы я ни сказал.

Вздохнув, я плюхнулся обратно на кровать и уставился на залитый лунным светом потолок.

Спустя час – а может, и три – зажужжал мой телефон.

Джолин:

Привет.

Адам:

Привет.

Джолин:

У меня болит задница.

Адам:

Это пройдет.

Джолин:

Хуже быть не может.

Адам:

И я об этом.

Джолин:

Болит сильнее, чем должно.

Адам:

Все падают. Я тебя поддержал.

Я ждал, что она ответит, но шли минуты, и ничего не происходило. Мои большие пальцы зависли над экраном, хотя я не знал, что писать.

Джолин:

Проверь свою почту.

Улыбка расцвела на моем лице, когда я открыл почтовый ящик, где верхней строчкой висело письмо от Джолин с темой «Эссе».

Джолин:

Оказывается, нужно приземлиться на задницу ровно 429 раз, прежде чем до тебя дойдет, что будет не так больно, если позволить кому-то помочь тебе.

Джолин:

Сразу предупреждаю: эссе слабоватое. Если в какой-то момент глаза нальются кровью, можешь не продолжать читать.

Адам:

Не нальются.

Джолин:

Все возможно.

Адам:

Спасибо, что разрешила прочесть.

Джолин:

Только не читай прямо сейчас!

Джолин:

Адам?

Адам:

Я прочту завтра.

Джолин:

У меня ноет задница, и меня тошнит.

Адам:

Спокойной ночи, Джо.

Джолин:

Спасибо, Адам.

Я тут же прочитал эссе Джолин.

Кровоизлияния в глаза не произошло.

Между выходными

Джолин:

Забудь все, что ты собирался делать сегодня. У меня есть план.

Адам:

Я чувствую, мне пора насторожиться.

Джолин:

Более подходящее слово – возбудиться. Я бы приняла и другой вариант – распсиховаться.

Адам:

Ты же знаешь, что у нас сегодня занятия в школе.

Джолин:

А завтра День благодарения. Ты же не скажешь мне, что ждешь его с нетерпением.

Адам:

Моя мама потрясающе готовит, а я делаю отвратительный пирог из сладкого картофеля.

Джолин:

А мне нравится толстеть на картофельном пюре. Но это не меняет того факта, что я скорее воткну вилку себе в глаз, чем буду обедать с мамой и ее бойфрендом. Кстати, оставь мне кусочек своего пирога.

Адам:

Так вот чем ты занимаешься? С отцом и Шелли будешь отмечать?

Джолин:

Я скорее воткну две вилки в один глаз и сделаю что-нибудь такое же ужасное с другим. К счастью, нет. Только не в этом году. А ты приедешь к отцу?

Адам:

Нет. Мы едем к моим бабушке с дедушкой, а это очень далеко.

Джолин:

Думаешь, твоя мама будет плакать?

Адам:

О да. А мы с Джереми опять сцепимся, и дед будет кричать на нас по-голландски, а бабушка забудет, что Грег мертв, и будет спрашивать о нем каждые несколько минут. Мама извинится и уйдет плакать в ванную, а на обратном пути все два часа будет просить прощения за то, что испортила нам день. Или, не знаю, вдруг все пройдет не так, как в прошлом году.

Джолин:

Хочешь, дам тебе одну из моих вилок для выкалывания глаз?

Адам:

Спасибо, но я в порядке.

Джолин:

Обманщик. Вот почему у меня есть план на один потрясающий день, прежде чем наступит этот отстойный праздник. Так ты со мной?

Адам:

Скажи мне, в чем именно состоит твой план, о гений.

Джолин:

Во-первых, я полностью одобряю это прозвище. Во-вторых, ты смотрел «Феррис Бьюллер берет выходной»? И, в-третьих, слышал что-нибудь о параде тут поблизости?

Адам:

Джолин.

Джолин:

Так ты намекаешь на то, что у нас нет машин и мы не можем никуда поехать.

Адам:

Зато у нас есть школа.

Джолин:

Все так, но ты забыл одну очень важную вещь.

Адам:

Даже боюсь спрашивать.

Джолин:

У моей подруги есть бойфренд, полный лузер, и ради того, чтобы увидеться с ним, она пойдет на что угодно, даже забудет о нашей ссоре. Так вот, она уговорит его заехать за тобой, если потом я обеспечу ей алиби для ее родителей. Выше руки!

Адам:

Ты это серьезно?

Джолин:

Мы заберем тебя у школы через 20 минут. Кстати, где находится твоя школа?

Адам:

Если только бойфренд твоей подруги не водит какой-нибудь крутой «делориан», вам потребуется больше двадцати минут, чтобы добраться сюда.

Джолин:

! Считай, что тебе повезло, как парню из фильма «Назад в будущее». И я настаиваю на своей первоначальной цифре. Спроси меня почему.

Адам:

…

Джолин:

Потому что мы выехали пятнадцать минут назад.

Адам:

Ты с ума сошла. А если бы я сказал «нет»?

Джолин:

Ржу не могу.

Адам:

Я мог сказать «нет».

Джолин:

Ты просто умора. А теперь скинь мне адрес.

Адам

– Что это на тебе?

Джолин скорчила гримасу, когда девушка из машины выкрикнула:

– Я же тебе говорила.

– Да, я хожу в частную школу. Да, нас заставляют носить форму. Нет, школа не католическая. Клетчатая юбка нужна, просто чтобы помучить нас.

И меня, видимо. Юбка даже не была слишком короткой, но я чуть не споткнулся на ступеньках, когда вышел из дверей школы и увидел ее возле машины. В колготках и этой юбке.

На улице было холодно, и я надеялся, что она спишет мои красные щеки на морозец, но на всякий случай брякнул что-то, совершенно не связанное с тем, насколько сюрреалистичным мне казалось происходящее.

– Знаешь, этой утренней переписки можно было избежать, если бы ты просто прислала мне свою фотографию в форме. Я бы ни секунды не раздумывал.

– Серьезно? Мальчишки все-таки тупые.

Я с облегчением пожал плечами.

– А ты, должно быть, Черри. – Я протянул руку в открытое окно машины. – Привет, я – Адам.

Черри пожала мне руку и подняла брови, взглянув на Джолин.

– Еще и вежливый. Ты уверена, что мы должны его похитить? Кто-то будет скучать по нему.

– У меня с его девушкой соглашение о совместной опеке, так что все в порядке.

– У тебя… что? – Ладони вспотели при мысли об Эрике и о том, что она даже не догадывается о моем побеге с другой девушкой.

Джолин вздохнула.

– Я получаю тебя на два уик-энда в месяц. Два. Может она подарить мне один жалкий день, тем более что, как я предполагаю, она даже не узнает, что ты уехал со мной.

Я снова почувствовал, как пылают мои щеки, потому что она не ошиблась. Эрика вряд ли пришла бы в восторг от моей дружбы с Джолин – и можно ли назвать это дружбой, если я все время думал о ней? Мы переписывались каждый день, когда разъезжались по домам, и почти не расставались на уик-эндах у своих отцов. Джолин становилась моим лучшим другом, но меня никогда не ловили на том, что я разглядываю обтянутые колготками ноги друзей или думаю о друзьях, целуя свою девушку.

Да, я ненавидел себя за это и пытался остановиться, потому что это было несправедливо по отношению к Эрике. Или к Джолин, которая, несмотря на свою первую реакцию, казалось, смирилась с тем, что у меня есть девушка.

Я хотел, чтобы ей было хоть немного не все равно. Хоть капельку…

Я понимал, что надо рассказать об этом Эрике. Она почти не интересовалась, чем я занимаюсь, когда бываю у отца, но должна же она знать, что я не только сплю и ем. К тому же мне «повезло», что Джереми спонтанно решил участвовать в школьном спектакле, где играла и Эрика, и я бы не удивился, если бы рано или поздно он проболтался на репетиции. Он постоянно говорил мне, какой я подлец по отношению к ней, моей девушке, а не к другу-девушке, – хотя я бы сказал, что к обеим. Я знал, что поступаю плохо, даже если бы Джереми не выказывал свое отвращение ко мне.

– В чем дело, старик? – спросил парень за рулем.

– Это Меник. Он мой. – Черри обвила рукой шею долговязого парня рядом с ней.

– Привет. Спасибо, что подвез. – Я не получил ответа, поскольку разговор стал физически невозможен для них обоих. Я повернулся к Джолин и увидел, что она ухмыляется.

– Ты ради меня прогуливаешь школу, Адам Мойнихэн?

– Похоже, что да. – Я еще больше вспотел от этой перспективы. Я никогда раньше не сбегал с уроков. Ни у кого из моих друзей не было машин, так что я и не мог никуда поехать, и такая идея никогда и не привлекала меня, пока в моей жизни не появилась Джолин. Я не мог себе представить, чтобы мне не понравилась хоть какая-то из ее затей. Тем не менее я бы переживал сильнее, если бы мой приятель Ос из администрации школы не подстраховал меня, пообещав не звонить моей маме и не сообщать ей о прогуле.

– Симпатичная школа, – сказала Джолин, окидывая взглядом приземистое здание из красного кирпича. – Белые колонны – приятный штрих. Такое ощущение, что здесь мог учиться президент или кто-нибудь в этом роде. Скромное, но порядочное начало и все такое.

Я даже не потрудился оглянуться. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то выглянул в одно из многочисленных окон и увидел, как я уезжаю с девушкой, к тому же не своей.

– Президентов среди выпускников пока нет, но я дам знать, когда появятся. Наверное, нам пора ехать? – Я поспешил открыть ей заднюю дверь, и она присела в реверансе, прежде чем проскользнуть внутрь.

Как только мы уселись сзади, Меник отпустил Черри и выехал со школьной парковки.

– И часто ты этим занимаешься? – спросил я, настороженно наблюдая за тем, как парочка на переднем сиденье целуется во время движения.

– Не совсем, – ответила Джолин и, наклонившись, прошептала мне на ухо: – Я бы не доверила Менику и карандаш, а тем более автомобиль, хотя Черри с этим не согласна. Мы теперь почти не общаемся.

– Я имел в виду прогулы, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. От нее слишком хорошо пахло. Аромат жимолости становился моим любимым.

Джолин улыбнулась мне.

– Еще немного – и у тебя начнется крапивница. – Она рассмеялась. – Не переживай. Ты вернешься вовремя и успеешь обнять на прощание всех своих учителей до окончания уроков.

Я искоса взглянул на нее.

– Это просто догадка, что я так делаю?

– Я в этом уверена.

Я рассмеялся и попытался отвлечься от Джолин. Я с облегчением увидел, что счастливая парочка больше не терзает лица друг друга.

– Так чем же мы займемся в этот прекрасный день? – спросила Джолин чересчур бодрым голосом, и я заметил, что, хотя она обращалась вроде бы ко всем, ее взгляд был прикован к Черри. А еще я заметил, что она теребит подол своей юбки, и этот жест никак не вязался с ее непринужденным тоном.

Тихо, почти шепотом, Черри сказала Менику:

– Мы все вместе могли бы немного потусоваться, а? Хотя бы немножко?

Я видел, как Джолин крепче сжала юбку, наблюдая за реакцией Меника.

Он стиснул челюсть и сжал пальцы на руле. Он даже не взглянул на Черри.

– Опять твоя мамочка за тобой увязывается.

– Нет, – сказала она, и я уловил в ее голосе нотку паники. – Вовсе нет…

– Прозвучало именно так, – голос Меника оставался ровным и холодным. – К тебе домой приходить нельзя, а когда я хочу побыть с тобой наедине, тебе нужно тусить со своими друзьями. Мы их куда-нибудь подбросим, и у тебя будет отмазка на эти выходные. Таков был уговор. Я должен был догадаться, что ты попытаешься втянуть меня в какую-то хрень.

– Меник… – Она потянулась к нему, но он отдернул руку. В следующее мгновение щелкнул замок ее ремня безопасности, и она практически забралась к нему на колени, убеждая в том, что хочет быть только с ним, больше ни с кем, вымаливая прощение. Ей пришлось столько раз повторять свои извинения, что мне стало не по себе. Когда я взглянул на Джолин, она уже решительно отвернулась к окну и больше не комкала мучительно подол юбки.

Вскоре Черри и Меник высадили нас возле молла, и не сказать, чтобы я огорчился, когда они уехали. Черри полностью сосредоточилась на Менике, пока мы выходили из машины, хотя он по-прежнему оставался холоден и выказывал ей безразличие. Все было испорчено, и Джолин явно не нравилось видеть, как ее подруга бесконечно извиняется – я так и не понял, за что.

– Эй, – сказал я, отвлекая внимание Джолин от тающих вдали задних фонарей машины Меника. – Мне очень жаль твою подругу.

Она подняла на меня усталый взгляд.

– А, да, но это она хотела завести себе бойфренда.

Я засмеялся, как будто она пошутила, но Джолин даже не улыбнулась. Мой смех быстро угас.

– Ну-у, это не значит, что с ней следует так обращаться. Ни одна девушка этого не заслуживает.

Джолин пожала плечами, отворачиваясь от меня. Я легонько схватил ее за руку, возвращая.

– Так не должно быть… – Я кивнул в ту сторону, куда уехали Черри и Меник. – Никогда. – Я почувствовал, как жар опалил мое лицо, когда прочитал во взгляде Джолин, что она мне не верит. Я хотел было продолжить, но тут же закрыл рот, думая обо всех примерах отношений в ее жизни и о том, что они, вероятно, определили ее цинизм в этом вопросе. – Послушай, этого просто не должно быть, понятно? Я хочу сказать, неужели ты всерьез думаешь, что я буду так же обращаться с девушкой? Заставлять ее… – Я был так возмущен сценой в машине, что даже не смог закончить фразу.

– Эрика, – сказала Джолин. Я нахмурился. – Ее зовут Эрика. Ты сказал про «девушку», но у тебя есть девушка, так что тебе следовало бы задать вопрос, думаю ли я, что ты когда-нибудь будешь так обращаться с Эрикой.

Теперь мое лицо пылало совсем по другой причине: я совсем забыл об Эрике. Опять.

– Ну ладно, тогда с Эрикой. – Я почти ожидал, что она пристально посмотрит на меня, словно обдумывая вопрос, но она ответила, даже не моргнув:

– Нет, ты никогда этого не сделаешь, но ты странный и особенный, а таких парней, как Меник, гораздо больше, чем таких, как ты. – Она снова пожала плечами.

– Странный и особенный? – повторил я, недоумевая, стоит ли считать это комплиментом, потому что ничего лестного в этом для себя не находил.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Честно говоря, я не знал, но и не собирался заставлять ее говорить обо мне то, что она сама не хотела сказать.

Она бросила последний взгляд вслед подруге и вздохнула.

– Меня просто бесит, что он так с ней обращается.

– Да, понимаю.

Затем она явно встряхнулась.

– Ладно, я действительно не хочу думать о них весь день. Мы собирались провести его весело. Феррис Бьюллер веселится. Так чем же мы займемся в этот прекрасный день?

Я просто хотел пойти куда-нибудь, где тепло. Джолин захотелось мороженого. Наши интересы совпали, когда мы выбрали кафе.

Она обхватила мою руку холодной ладонью, чтобы увлечь за собой, и, хотя отпустила меня, как только я сделал первый шаг, приятное тепло, успевшее наполнить мое тело, осталось со мной.

Когда мы вошли в кафе-мороженое, там никого не оказалось. Пахло ванилью и вафельными рожками, и Джолин сделала такой глубокий вдох, что чуть не вспорхнула.

– Как ты можешь хотеть мороженое в такой холод? – Рука у нее была ледяная, и я даже пошутил насчет проверки на обморожение.

Она пожала плечами и сделала заказ у сонного парня за прилавком. Когда он посмотрел на меня из-под опущенных век, я замотал головой. Он вручил Джолин ее рожок – покрытый таким слоем начинки, что невозможно было угадать, нашлось ли под ней место для мороженого, – и мы сели за столик. Я – чтобы оттаять, а Джолин – чтобы слизать языком мармеладных мишек с верхушки рожка.

Я очень быстро оттаял.

Я боялся, что еще секунда – и мой пристальный взгляд вызовет подозрения, поэтому сказал первое, что пришло в голову:

– Я прочитал твое эссе.

Джолин замерла с надкушенным мармеладным мишкой во рту, но ничего не сказала. Но даже когда она продолжила обезглавливать медведя, я видел, что ее тело оставалось напряжено.

– Джо, оно действительно хорошее.

Она не расслабилась. Только еще больше напряглась.

Обычно мне казалось, что Джолин открывается мне лишь наполовину. Она уклонялась от прямых ответов, защищаясь язвительным юмором и дерзким поведением. Иногда она позволяла мне видеть больше, но только иногда. Но вот ее эссе… Оно срывало все маски, обнажало ее душу.

И оно действительно хорошее.

Не будь я почти влюблен в нее до того, как прочитал эссе, это случилось бы после.

За исключением того, что с Джолин ничего не могло быть почти.

Если серьезно, пришло время поговорить с Эрикой. Независимо от того, получится ли у меня с Джолин что-то большее, чем просто дружба, я не имел права заводить подружку, когда испытывал такие чувства к кому-то другому.

Джолин выглядела настолько напряженной, что казалось, в любой момент могла сорваться, так что мне следовало действовать деликатнее и не лезть с откровенными комплиментами. Тем более что они всегда вызывали у нее неловкость, если только она не отвешивала их самой себе.

– Я сам не мог рассмотреть… – Я наклонился через стол и приблизил к ней свое лицо. – …Крови в глазах не осталось?

Улыбка облегчения расслабила ее лицо и тело.

– Я всегда так добра к тебе, а ты мне такое говоришь.

Я наклонился ближе.

– Посмотри, в левом слезном протоке. Кажется, его прорвало, когда я прочел последний абзац.

Джолин ткнула мне в нос рожок с мороженым.

Я убрал мармеладного мишку, сползавшего по моей щеке.

– Да ты просто ангел.

Было холодно, но она смеялась, и это я ее рассмешил.

– Ну, правда, – сказала она через несколько минут, наклонившись ко мне и внимательно разглядывая мой перепачканный подбородок, а потом вытерла его чистой салфеткой. – Оно не вызвало у тебя отвращения?

Я перехватил ее запястье. Несколько предложений можно было бы сгладить, да и первый абзац получился немного сумбурный, но сердце эссе – сердце Джолин – билось ровно и красиво.

– Нет, нисколько.

Она странно посмотрела на меня и откинулась на спинку стула.

– Значит, ты поможешь мне немножко? Мне нужно, чтобы люди из киношколы тоже не ужаснулись.

Следующий час мы провели, просматривая эссе в ее телефоне. Я предложил кое-что подправить, но в целом не лукавил, когда сказал, что написано хорошо.

Каким-то чудом Джолин не замерзла после съеденного мороженого, но задрожала в своей тонюсенькой униформе, как только мы вышли на улицу. Одежда у нас обоих не подходила для длительной прогулки на холоде, но я отдал ей свою куртку и стоически старался не стучать зубами, пока она снимала осыпавшие нас снежинки. Она снимала и меня и на мой вопрос, услышу ли я когда-нибудь рассказ о фильме, в котором вроде как играю главную роль, лишь улыбнулась и покачала головой.

– У меня была такая идея… Я еще не уверена, но, думаю… – Она снова поднесла камеру к глазам и попятилась от меня, шагнув с обочины в сторону припаркованной машины. Она ахнула, когда провалилась в подмерзшую грязь, и, вытащив ногу, рассмеялась. – Невероятно, но мне стало еще холоднее, чем секунду назад.

После этого она позволила мне уговорить ее вернуться в тепло, и мы зашли в закусочную, где пили горячий шоколад, ожидая, пока Черри и Меник заедут за нами. День закончился не совсем так, как выходной Ферриса Бьюллера. Скорее как фильм, в котором актеры бродят по маленькому сонному городку и едва избегают обморожения.

Это был один из лучших дней в моей жизни.

Джолин

Вернувшись домой после прогулянных уроков, я застала у нас Тома, который заехал за мамой, и, когда он приветствовал меня возгласом: «А вот и моя девочка!», я чуть не развернулась и не выскочила обратно за дверь.

Том по привычке окинул меня плотоядным взглядом, который, как ему казалось, очаровывал женщин всех возрастов. Только у меня он почему-то вызывал тошноту. Мы изредка разговаривали, с разной степенью неловкости, поскольку Том почти все пытался свести к теме денег: типа, моей маме денег катастрофически не хватает, а у отца их слишком много. И мне ничего не стоит помочь уравновесить это, если бы я только согласилась пошарить по отцовским сусекам. И, конечно, в этот день он не растерялся и сразу перешел к делу:

– Держу пари, ты с нетерпением ждешь встречи с отцом в следующие выходные.

– Сразу видно, что ты не игрок, Том. – Я прошла мимо него на кухню и схватила яблоко из холодильника, жалея, что уже прикончила жареный сиропный джалеби[28], приготовленный накануне миссис Чо. (На прошлой неделе я предложила ей посмотреть «Отель «Мэриголд»: Лучший из экзотических» и «Миллионера из трущоб», и с тех пор она испытывала на мне индийские десерты.)

– Знаешь, мы ведь никогда с тобой не говорили по душам.

– Здорово, правда?

Том усмехнулся. Мне стало чертовски жутко.

– Похоже, мне придется ходить возле тебя на цыпочках.

Я надкусила яблоко.

– Завтра День благодарения. Ты какое мясо предпочитаешь в индейке – белое или темное?

Я жевала яблоко.

– Послушай. – Том вскинул ладони в пятнах автозагара. – Я все понимаю. Я – бойфренд твоей мамы. Ты чувствуешь себя неловко. Я помню, как мне было тяжело делить каникулы между моими родителями, но я хочу, чтобы ты знала, что я никогда не попытаюсь заменить тебе отца.

– Спасибо тебе за эти слова, Том. Ты даже не представляешь, что они значат для меня.

Том склонил голову набок.

– Конечно. – Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг щелкнул пальцами, как будто его осенило. Да, точно. – Слушай, в следующий раз, когда будешь у своего отца, может, посмотришь там… – он неопределенно махнул рукой, как будто придумывал на ходу, – …ну, я не знаю, банковские счета или финансовые отчеты. Сделай несколько снимков, и все. Это действительно поможет. – Он вытащил из бумажника визитку и протянул ее мне.

Я посмотрела на визитку и хрустнула яблоком, медленно пережевывая кусок.

Том поджал губы.

– Ну же, Джолин. Пришло время вступить в команду. Твоя мама уже на пределе, и мы знаем, что твой отец скрывает доходы. Если у него есть возможность платить тебе и твоей маме больше, разве, ты думаешь, он не должен так делать?

– Моя мама далеко не нищая, но, если хочешь, я пошарю, может, и найду какую завалявшуюся мелочь в диванных подушках. – Когда я собралась выбросить огрызок в мусорное ведро, Том схватил меня за руку – не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно крепко, чтобы не дать мне уйти.

– Это вовсе не игра. Мама нуждается в тебе, и мы оба немного устали от твоего нежелания помочь. Я хочу, чтобы в следующие выходные ты проверила его стол, сделала несколько фотографий и отправила их мне по электронной почте. – Он сунул мне в руку визитку. – Это не так уж трудно для такой умной девушки, как ты, правда?

Я прищурилась и разжала руку, так что визитка полетела на пол.

– Давай поговорим по-умному, Том. Ты выбрал не ту женщину, если все, что тебе нужно, – сорвать денежный куш. На самом деле моя мама никогда не получит ни цента больше от моего отца, потому что он скорее сожжет все свои сбережения, чем поделится с ней. Так что, если тебе так нужны его деньги, добывай их сам.

– Тпру, тпру. – Том попятился и выдавил из себя смешок. – Разговор становится каким-то напряженным. Знаешь, я уже предвкушаю завтрашнюю трапезу и… открою тебе один маленький секрет. – Он наклонился ко мне и понизил голос, словно раскрывая какую-то тайну: – Я, когда голодный, несу всякую чушь. Дай-ка угадаю, ты тоже? – Он снова рассмеялся. – Э-э, лучше пойду перекушу, пока не сболтнул лишнего. Поговорим завтра, хорошо?

Я не ответила и пошла наверх, в свою комнату. Я сказала Адаму, что скорее воткну вилку себе в глаз, чем разделю трапезу с мамой и ее бойфрендом. Очевидно, я недооценила его. Нахмурившись, я закрыла за собой дверь, отгораживаясь от Тома, и рассердилась еще больше. Когда мне было двенадцать лет, мою спальню поместили на страницы какого-то глянцевого журнала как образец идеальной комнаты для девочек-подростков – в пастельных, воздушных тонах, со светлой деревянной мебелью. Ничего слишком женственного или юношеского. Чистые линии, мягкие ткани, полное отсутствие индивидуальности. Во всяком случае, чьей-то индивидуальности, но только не моей. Я не видела смысла в том, чтобы развешивать на стенах постеры кинофильмов или менять покрывало цвета морской пены с узором из зеленых листьев. Этой комнатой я дорожила не больше, чем той, где ночевала в квартире отца. Я знала, что когда-нибудь у меня будет своя комната, свое личное пространство. Она будет безвкусной и сумбурной, и пусть лучше краска облупится вокруг дверей, чем каждый год перекрашивать весь дом в одни и те же цвета.

И в моей будущей комнате мне будет хорошо.

Отпустив дверную ручку, я уселась на плюшевый матрас и вызвала воспоминания о прошедшем дне, чтобы стереть из памяти разговор с Томом. Как только лицо Адама встало перед глазами, мое сердце затрепетало. Он выглядел таким милым, когда увидел меня возле школы. И явно заволновался. И стал еще очаровательнее, когда попытался скрыть волнение. Я рассмеялась в своей тихой спальне с обложки журнала. Но счастливое чувство исчезло раньше, чем растаял смех.

Ему было из-за чего волноваться. Он провел полдня не со своей девушкой. Мне пришлось напомнить ему о ней. И приходилось делать это чаще, чем хотелось бы, всякий раз, когда мы были вместе. Не то чтобы он забывал о ее существовании, но иногда… бывая со мной, он как будто переставал думать о ней. И значит ли это, что он точно так же забывал обо мне рядом с ней? Сердце кувыркнулось – раз, другой. Имею ли я право ревновать? Я плюхнулась на спину, и одна из маленьких персиковых подушек упала мне на щеку. Гладкий атлас приятно холодил кожу, но не помогал унять бушующее во мне беспокойство.

Я не находила себе места не только из-за Адама и даже не из-за гадкого послевкусия от общения с Томом.

Повернувшись на бок, я вытащила телефон из кармана, и мне пришлось прокрутить список контактов слишком далеко назад, чтобы найти нужный номер. В трубке долго раздавались длинные гудки…

– Эй, ты рано. Моя мама еще не вернулась домой, и, если она не увидит, что ты звонишь… – Черри вздохнула, – …вообще-то, она наверняка захочет, чтобы я включила громкую связь, иначе подумает, что я опять вру. Я напишу тебе, когда позвонить, хорошо?

– Я не… я звоню не по поводу твоего алиби.

Голос Черри стал таким холодным, что я содрогнулась.

– Нет. Только не говори, что ты передумала, после того как мы проехали до школы Адама.

Я закатила глаза и заставила себя сдержаться.

– Я не отступаю от своих слов и обещаний. И скажу твоей маме все, что ты захочешь.

Последовала пауза.

– Ладно. – Еще пауза. – Тогда я напишу тебе, когда звонить.

Настала моя очередь взять паузу. Я снова закатила глаза, но на этот раз обращаясь к себе. Мы как будто разучились разговаривать друг с другом.

– Как он тебе?

– Адам? – Я уловила нотку удивления в ее голосе. Она наверняка вскинула бровь. – Ну, не знаю. Думаю, он очень милый. Часто краснеет.

Я почувствовала, как у меня запылали щеки.

– Да, но это же мило, правда? – Я сморщила нос, ожидая, когда она ответит. Но это случилось не сразу.

– Ты хочешь знать, думаю ли я, что парень, имеющий девушку, милый, потому что краснеет?

Казалось, матрас превратился в водяную кровать, хлюпающую подо мной, и меня снова накрыло тошнотворное чувство сродни морской болезни.

– По крайней мере, он не отчитывает меня за то, что я хочу тусоваться с моими друзьями.

– Угу. Это потому, что он никому не может сказать, что встречается с тобой. И должен лгать своей девушке, чтобы она о тебе не узнала. Так что да, Джо. Он действительно очень милый.

Я свернулась калачиком, прижимая атласную подушку к груди, и у меня задрожал подбородок, прежде чем я успела это предотвратить.

– Все совсем не так. Мы же друзья, так что нечего рассказывать.

– Тогда почему тебя волнует, милый он или нет? Почему тебя волнует, что я думаю о нем?

Мой голос стал совсем хриплым.

– Я просто хотела поговорить с тобой. Да, я хотела увидеть Адама, но и тебя тоже. Мы перестали ходить куда-то вместе.

– Я тебя умоляю. Ты все время торчишь у меня дома.

– Да, с Гейбом и его группой. Но не с тобой. Мы не болтаем, как раньше, а если и говорим, так только о том, чтобы я прикрыла тебя с Меником.

– Значит, я должна просить прощения за то, что у меня есть парень, а у тебя нет?

Я отшвырнула подушку и села на кровати.

– Кххе. – У меня вырвался звук, напоминающий зуммер игрового шоу. – Повтори-ка.

– Что именно?

– Дело не в том, что у тебя есть парень, а в том, что это за парень.

Черри коротко рассмеялась.

– Вау. Ладно. Если серьезно, я не хочу сейчас с тобой ссориться. Мы не можем просто?..

– Притвориться, будто не замечаем, что он обращается с тобой как с дерьмом? Как я смогу? Как ты сможешь? Серьезно, Черри? В глубине души я не могу себе представить, что тебе нравится быть той, кем он заставляет тебя стать рядом с ним. А как же Гейб? Ты же знаешь, он не фанат Меника, и кто любит тебя больше, чем твой брат-близнец? Или твоя мама? Разве здорово, что тебе приходится постоянно ей врать? Меник всегда настраивает тебя против всех, и я думаю, что если ты остановишься на секунду и посмотришь внимательно, то увидишь, что Меник – единственный, кто считает, что он тебе подходит.

– Ты закончила?

Похоже, она больше не хотела меня слушать.

– Он не должен так с тобой обращаться, ясно? Ты заслуживаешь лучшего. – После этого она долго молчала, так долго, что во мне шевельнулась надежда. – Ты же знаешь, я говорю это только потому, что забочусь о тебе.

– Да, но мне твоя забота не нужна. Мне нужно алиби. Я напишу тебе, когда позвонить маме. – И она повесила трубку.

ДНЕМ ПОЗЖЕ

Джолин:

Как прошел День индейки?

Адам:

Еда была очень вкусной.

Джолин:

Какой уклончивый ответ.

Адам:

Все было именно так, как я и ожидал.

Джолин:

Ты не говорил со своим отцом?

Адам:

Нет, он звонил и поговорил с Джереми, но я, к счастью, в это время помогал мыть посуду.

Джолин:

На тебя кричали по-голландски?

Адам:

Ja.

Джолин:

?

Адам:

Это «да» по-голландски.

Джолин:

Скажи еще что-нибудь по-голландски.

Адам:

Ja – пожалуй, мой предел. Это одна из причин недовольства моего деда. Предположительно.

Джолин:

Ссорился с Джереми? Мама плакала?

Адам:

Ja и ja. А как у тебя?

Джолин:

Ты когда-нибудь пробовал тофуйку?[29]

Адам:

Звучит ужасно.

Джолин:

Ужасно – слишком мягко сказано. К тому же мы с Томом недавно пособачились, и он держится холодно с моей мамой. Не знаю, от чего меня больше тошнит: от него или от фейкового мяса.

Адам:

Ты виделась с отцом?

Джолин:

Jo. Так будет «нет» по-голландски?

Адам:

Не-а. Nee.

Джолин:

Тогда nee, не виделась. Хотя он прислал сообщение.

Адам:

Да?

Джолин:

Текст такой: «С Днем благодарения». Не «Привет, ребенок, с Днем индейки». Даже моего имени в конце нет. Видимо, у него на телефоне установлено приложение, которое рассылает общие праздничные поздравления всем контактам.

Адам:

Я вспоминал, как мы с тобой прогуливали школу. Это помогло.

Джолин:

Я тоже.

Адам:

И я оставил тебе кусок моего сладкокартофельного пирога.

Джолин:

Что, правда?

Адам:

Большой кусок.

Джолин:

А я не оставила тебе ни ломтика тофуйки.

Адам:

Спасибо тебе за это.

Джолин:

С Днем индейки, Адам.

Адам:

С Днем индейки, Джолин.

Адам

Я не виделся с Эрикой уже целую неделю. Вернувшись в школу после прогулки с Джолин, я испытал облегчение, когда узнал, что Эрика уже ушла на репетицию спектакля (великое облегчение, поскольку прощальные объятия с Джолин на школьной парковке были слишком долгими, чтобы я мог объяснить это своей девушке). А потом Эрика заболела на День благодарения и пропустила несколько дней занятий, и у меня появилась куча времени, чтобы возненавидеть себя за то, как я с ней обращался.

Отвращение к себе было со мной и в следующий четверг, когда я помогал маме мыть посуду – я ополаскивал, она загружала в посудомоечную машину, – пока она не уперлась бедром в край стола и не перехватила мою руку на полпути к следующему стакану.

– Адам. – Она убрала прядь волос с моего лица. – Ты где-то очень далеко.

Так оно и было, и я мысленно добавил мамино имя к списку незаслуженно обиженных мною. Следующий уик-энд, уже шестой по счету, нам с Джереми опять предстояло провести вдали от нее, и признаки надвигающейся разлуки с каждым разом начинали проявляться раньше. Они угадывались в ее напряженных плечах, в ее шагах, порхающих мимо наших спален всю ночь напролет, в том, как она тянулась к нам, чтобы лишний раз прикоснуться, как будто пытаясь сохранить ощущение наших тел на те дни, когда нас не будет рядом. Это все равно что наблюдать, как ее сердце медленно разбивается на куски, и обычно ближе к пятнице я старался отвлечь ее какими-то делами и разговорами, развеселить и заставить смеяться. Но в тот день я изменил своим правилам и угрюмо молчал, пока ополаскивал посуду в раковине.

– Извини, мам. Я думал о том, что мне нужно сделать, и о том, как мне не хочется этого делать.

Я мог бы поговорить с Грегом о Джолин и Эрике. Он не стал бы глупо шутить, как это сделал бы Джереми. Он бы меня выслушал, дал совет, а потом похлопал бы по плечу и сказал, чтобы я оставался тем, кем хочу быть.

Я не хотел быть тем, кто изменяет своей девушке, и с каждым уик-эндом, проведенным с Джолин, мне становилось все труднее сдерживаться. Я уже слишком близко подошел к тому, чтобы переступить эту черту, и в следующий раз мог бы это сделать. Я знал, что так и будет. Вернее, я бы попробовал, и она, вероятно, содрала бы с меня кожу живьем. Джолин никогда бы не позволила мне заставить ее играть ту роль, которую сыграла Шелли.

И я бы никогда не поставил ее в такое положение.

– Это из-за девушки? – спросила мама.

– Девушек, – сказал я, делая ударение на множественном числе. Она отступила.

– Адам Ной Мойнихэн.

Я улыбнулся ей.

– Да ладно, мам, ты же знаешь, что я бы так не поступил.

Она склонила голову набок и улыбнулась в ответ.

– Ну, тогда расскажи мне, что ты подразумеваешь под девушками. Я думала, что ты и Джолин…

Опустив голову еще ниже, я вытащил свой телефон и ткнул пальцем в нашу первую фотографию, у дерева рядом с папиным домом, на которой я выглядел копией брата.

– Она не моя девушка. Она – моя соседка, которая мне даже не понравилась поначалу, я позировал для этих фотографий, чтобы отвлечь тебя.

– Ты… что? – Мамин голос дрожал, и я не мог сказать, связано это с фотографией, которая так поразила ее в первый раз, или с моим признанием.

– Теперь между нами нечто большее. – По крайней мере, для меня, но дело не в этом. – Я думал, что помогаю тебе, – добавил я, потому что она выглядела… обиженной.

– Обманывая меня?

– Я хотел, чтобы ты думала о чем-то еще, кроме того, что скучаешь по нам с Джереми. И по папе. – Я не назвал Грега, но она и так знала, что я имею в виду и его тоже.

– Адам, это не твое дело.

Разве?

Она подвела меня к усеянному янтарными пятнами обеденному столу с резной отделкой, и я невольно вспомнил отца, рассказанную им историю и его страдающее лицо. Впервые я позволил себе подумать о нем, одиноком в той квартире, тогда как мама, Джереми и я были вместе.

– Расскажи мне о девушках.

Я сложил руки на столе и рассказал почти все. Рассказал, как Джолин согласилась помочь мне сделать фотографии, как мы стали друзьями, как еще прежде, чем я осознал это, у меня возникли к ней более чем дружеские чувства, что делало меня полным придурком, потому что я наконец получил расположение девушки своей мечты здесь, дома.

На этом месте мама зажала рот рукой, и я уже начал беспокоиться, что мое признание серьезно понизило ее мнение обо мне, когда сквозь ее пальцы просочился смех, сначала приглушенный, а потом все более громкий, когда она оставила попытки сдержать его.

Я откинулся назад.

– Я рад, что ты находишь мою боль смешной.

– Нет, это не смешно. – Она потянулась к моей руке. – Дорогой, ты должен быть честен с той, другой девушкой.

– Ее зовут Эрика. И да, я все понимаю. Просто… она знает, что очень давно нравится мне, и если расстаться с ней так быстро, получится, что я просто морочил ей голову. Я не хочу так с ней поступать.

– Если она хорошо тебя знает, то никогда так не подумает.

Но я не был в этом уверен.

– К тому же Джолин знает, что у меня есть девушка, и, похоже, не возражает. Во всяком случае, не реагирует так, как это сделал бы я, если бы у нее был парень.

На это мама лишь улыбнулась.

– Дай мне посмотреть твой телефон. – Когда я протянул ей мобильник, она открыла нашу переписку и, придвинувшись ко мне, чтобы мы оба видели экран, прокрутила наши совместные фотографии, десятки и десятки фотографий нас двоих – гораздо больше, чем я намеревался снять для мамы. На одной из последних фоток мы лежали на снегу, замотанные одним красным шарфом, прижимаясь друг к другу головами. Виднелись только наши глаза, но было ясно, что мы смеемся.

Я хотел возразить, что эти фотографии сделаны исключительно для того, чтобы заставить ее поверить во что-то ненастоящее, но чем дольше я смотрел на них, чем отчетливее вспоминал каждое мгновение, тем меньше уверенности во мне оставалось.

– Может быть, она переживает больше, чем показывает, – сказала мама, возвращая мне телефон. – И больше не обманывай меня ради того, чтобы мне стало легче, хорошо?

– Я просто хочу, чтобы ты снова была счастлива, – сказал я, и почему-то это признание вызвало у нее слезы. – Мам?

Она тряхнула головой, пытаясь остановить их, но они все равно пролились.

– Мама, – повторил я, обнимая ее за плечи.

Она плакала очень, очень долго.

Я тяжело вздохнул, когда в пятницу утром увидел Эрику возле шкафчика в раздевалке. Момент настал, и я знал, что это должно случиться. Мне предстояло рассказать ей все, не только о Джолин.

Я слишком долго избегал этого разговора. Я не хотел быть просто другом для Джолин, и чем больше времени проводил с ней, тем сильнее хотел большего.

А это означало конец отношений с Эрикой.

Я отправлял ей сообщения, пока она болела, но не собирался расставаться с ней по телефону, то есть, как истинный трус, взял отсрочку.

У меня больше не было оправданий.

– Эрика, – произнес я, преодолевая последние несколько шагов. – Надеюсь, ты чувствуешь себя луч…

Она повернулась и влепила мне пощечину.

Шестой уик-энд

4–6 декабря

Джолин

– Здравствуй, Адам.

Он закатил глаза от моего официального тона и присоединился ко мне на лестнице. На улице шел сильный снег, такой сильный, что я даже подумала, не откажутся ли Адам с братом от поездки в такую непогоду.

Даже если бы случился апокалипсис, папин адвокат все равно заставил бы меня приехать. Если бы понадобилось – дойти пешком. Я послушно просидела на покрытой тонким ковром ступеньке больше часа, и наконец появился Адам.

– О, у тебя… – Он обнял меня одной рукой за спину, чтобы наклониться и выдернуть кусочек ворса из моей косы. Но потом он не отстранился, а уставился на меня, и, когда его глаза скользнули к моим губам, я вскочила на ноги.

– Во-первых, нет. Во-вторых, я устала постоянно напоминать тебе о твоей девушке. Ты… – я резко повернулась и посмотрела ему в глаза, – …не из таких.

– Я никого не предаю. Я…

Я перебила его:

– С этого момента, думаю, нам лучше держать дистанцию. – Для наглядности я снова уселась на ступеньку, предварительно убедившись, что нас разделяют целых два шага.

Адам оценил расстояние между нами и удивленно поднял бровь.

– Я думал, ты не против, что у меня есть девушка.

– Ладно, хорошо. – Я вскинула руки вверх. – Мне не нравится, что у тебя есть девушка. И нет, я не напрашиваюсь на то, чтобы занять ее место. И нет, я не хочу сказать, что быть твоей девушкой – это предел моих мечтаний. Мне просто надоело, что приходится взвешивать все, что я делаю, в свете того, как это отразится на чувствах какой-то девушки, которую я знать не знаю, или буквально отмерять расстояние между нами. – Я жестом окинула разделяющее нас пространство. – Ты здесь всего две минуты, а я уже устала.

– Тебе не нужно об этом беспокоиться.

– Ага, но я почему-то беспокоюсь. – Я округлила и выкатила глаза. – Становлюсь одержимым параноиком, как положено любимой девушке, но при этом не получаю никаких преимуществ. Поверь мне, я много думала об этом.

– Неудивительно, что ты так устала.

– Подожди, это не все, – предупредила я. – Ты еще не слышал моего запутанного и чересчур сложного решения. Готов?

Адам прислонился спиной к стене лестничного колодца.

– Вперед.

– Ладно. Сначала факты. – Я ткнула его пальцем в грудь. – У тебя есть девушка. А еще у тебя есть друг, тоже девушка. – Я ткнула себя пальцем в грудь. – Эти сосуществующие отношения уничтожат тебя и поглотят твою душу. Мы хотим избежать такого развития событий, если это вообще возможно.

– Я очень ценю твою заботу.

Я склонила голову набок.

– Как я это вижу, у нас есть три варианта. Первый: мы перестаем быть друзьями. Я возражаю против этого варианта по нескольким причинам. Прежде всего… – я подняла палец, – Шелли. Если я буду вынуждена терпеть ее общество в течение долгого времени, это приведет к ее смерти и моему тюремному заключению. – Я подняла второй палец. – Идем дальше. Шелли. – Третий палец. – И я отказываюсь прекращать нашу дружбу на том основании, что нахожу тебя бесконечно более сносным из всех, кого я знаю. И опять же, Шелли. Дальше…

– Сразу скажу, что первый вариант категорически не подходит. Какой второй вариант?

– О, ладно. Вариант второй: я знакомлюсь с Эрикой. Мы становимся лучшими подругами, и я медленно, но верно разрушаю твой образ в ее глазах, пока ей не станет тошно от одного твоего вида и она тебя не бросит.

– Интересно, продолжай.

– Третий вариант: ты расстаешься с ней навсегда, сказав: «Добро пожаловать в Даунлэнд, детка. Население – ты». Или что-то в этом роде. Вот, я тут составила для тебя список. – Я достала из кармана и протянула ему сложенный листок бумаги.

Он молча пробежался глазами по списку.

– Мне особенно нравится пункт пять. – Я наклонилась и ткнула пальцем.

– Это… это… я бы никогда не сказал такого девушке. Кроме того, я осуждаю тебя за то, что ты это придумала.

– Зато проблема будет решена.

– Да, но я не стану этого делать. – Он вернул мне бумагу. – Или скорее мне не нужно этого делать. Она больше не моя девушка.

Я не смогла сдержать улыбку, и она расползлась по моему лицу. Я планировала, после того как мы сыграем в мою маленькую игру, поговорить с ним серьезно о ситуации с Эрикой. Я собиралась спокойно и рационально убедить его, что одиночество – в копании со мной по выходным – куда более полноценно, чем жизнь в отношениях.

Но мне не пришлось этого делать.

Он порвал с ней. Уже. Сам, без всяких мучительных разговоров со мной. Я ухмыльнулась.

– Ты расстался с ней? И когда же?

Он покраснел.

– Сегодня утром. И, если быть точным, это сделал не я. – Он слегка повел челюстью. – Но я бы все равно это сделал, – добавил он. – В том смысле, что я собирался это сделать. До того, как снова увижу тебя.

Я сглотнула и крепко задумалась. Ну и что с того, что это она бросила его, а не наоборот? У Адама больше нет девушки, и это все, чего я хотела. Я перебросила косу через плечо и принялась теребить резинку, – Адам, все в порядке. Тебе не нужно…

– Нет, нужно! Это правда. – Он потянулся, чтобы успокоить мою руку, но остановился на полпути, стесняясь прикоснуться ко мне. – Она, э-э… я думаю, она видела нас на парковке в тот день, когда мы прогуливали.

Впервые с тех пор, как мы познакомились, запылало мое лицо. Там, на парковке, мы всего лишь обнялись – может быть, слишком долго держали друг друга в объятиях, но не более того. Хотя, если она видела, как я сдержала улыбку, когда он отпустил меня… Да, вряд ли ей это понравилось.

И это больно жалило. Я не была знакома с этой девушкой, и да, я ненавидела ее с того момента, как узнала о ее существовании, но она не заслуживала того, что я с ней сделала, что мы с Адамом сделали вместе.

Мы никогда не переходили серьезных границ, но и не держались от них подальше.

Адам хмуро разглядывал свои руки.

– Ты расстроен?

– Нет, – сказал он. – Я обидел ее, и от этого мне никогда не оправиться, тем более что я должен был расстаться с ней еще несколько недель назад. На самом деле мне вообще не следовало встречаться с ней.

У меня была сложная реакция на это заявление. Он имел в виду меня, когда говорил, что ему не следовало встречаться с ней. Я не могла отрицать этого, даже если бы попыталась. Но мне вдруг стало страшно, когда я подумала, что теперь в отношениях со мной он может дать волю своим чувствам, ведь его больше ничего не сдерживает. От этой мысли у меня вспотели ладони, и дыхание вырывалось резкими толчками, как перед панической атакой. Я не видела ничего хорошего для себя в том, чтобы стать ему больше чем просто другом, и знала, что лишь разочарую его, если он попытается перейти к чему-то более серьезному.

Мне пришлось бы напомнить ему, что мы можем быть только друзьями.

– Я хочу сказать, что да, мне нравилась Эрика, – продолжил Адам, все еще разглядывая руки. – Но я понял, что ты права. Если бы у нее был парень, с которым она проводила бы так много времени, это выглядело бы странно.

– Или если бы у меня был парень.

Адам резко вскинул голову.

– Только не говори мне, что у тебя есть парень. Я только что расстался с девушкой, о которой мечтал еще с пятого класса, из-за тебя – ради дружбы с тобой.

– Нет, я отвергла всех поклонников. Они, конечно, были раздавлены, но так им и полагается.

Адам шумно выдохнул.

– Ладно, хорошо.

– Значит, теперь мы можем быть друзьями и это не будет выглядеть странно?

Повисла пауза, и на мгновение мне показалось, что он собирается сказать что-то еще, но потом передумал.

– Верно. Это не должно выглядеть странно.

– Отлично.

– Ага.

Настала моя очередь сделать паузу. Я сморщилась.

– Только ведь это странно, правда?

– О да, – согласился он.

Мы оба вздохнули, и я откинулась назад на ступеньки, пока у меня не онемела задница. Это действительно казалось странным – дойти до такой точки в нашей дружбе, где мы оба противились тому, чтобы у кого-то из нас появился более значимый другой, и в то же время сами не хотели становиться более значимыми друг для друга.

– Ты все равно мой друг, даже если это и странно, – сказала я Адаму. Пока он не рассчитывал на большее, мы могли преодолеть любые странности.

– А ты – мой.

Я поднялась с облегчением – очень странное ощущение, когда не чувствуешь свою задницу.

– Тогда давай сделаем так, чтобы это не выглядело странно. Давай что-нибудь придумаем.

Он поднял взгляд.

– Что, например?

– Ну, мы на мели, а на улице метель, так что… вариантов бесконечное множество. Я полностью исчерпала ресурс своего мозга, когда решала твою проблему, так что теперь твоя очередь.

– Мою проблему? Я даже не знал, что это проблема, пока ты не взвилась.

– О, я тебя умоляю. – Я усмехнулась. – Вся эта история взорвалась бы у тебя перед носом, как только ты случайно поцеловал бы меня.

Брови Адама взлетели, и сам он взъерепенился.

– Я собирался случайно поцеловать тебя?

– Ну, не знаю. Возможно. Тогда мне пришлось бы дать тебе пощечину, потому что ты превратил бы меня в «другую женщину», а Эрика появилась бы в моем доме посреди ночи, и мы бы сцепились – кстати, я бы победила, – и тогда мы поняли бы, что ты – единственный, на кого мы злимся, и обстреляли бы твой дом сырыми яйцами, а твоя мама узнала бы и уже никогда не посмотрела бы на тебя так, как раньше, и тогда… – Я издала звук взрыва.

Адам начал медленно спускаться по лестнице, шаг за шагом, как будто находился в трансе.

– Я совершил огромную ошибку. Может быть, еще есть время вернуть Эрику, я позвоню ей прямо сейчас и… – Он хмыкнул, а потом рассмеялся, когда я запрыгнула ему на спину. – Я расскажу ей, как ты бросилась на меня, и буду умолять ее о помощи. – Он сцепил руки под моими коленями, когда я хотела отпустить его, и закинул меня еще выше на спину. – И ты ни за что не победишь в схватке с Эрикой. Ты весишь как насквозь промокшая десятидолларовая бумажка, да и то за счет волос. Так что Эрика разорвала бы тебя пополам.

Теперь мы оба улыбались. Я чуть было не сказала «как в рекламе странности», но решила, что это чересчур странно.

– Вот видишь, – сказала я, когда он бросился вприпрыжку вниз по лестнице, так что я подпрыгивала вверх-вниз с каждым его шагом, отбивая слова в ритме стаккато. – Мы… не смогли бы… делать это… если бы… у тебя… была девушка.

– Разве друг не может прокатить друга на закорках?

– Нет, если у него есть девушка. Нет, если только он не мерзавец.

– У меня нет девушки, и я не мерзавец. Так что держись.

Адам

В субботу утром отец уже был на ногах, когда я забрел на кухню.

– Доброе утро. Кофе?

– Да, привет. – Я достал кружку из шкафа и протянул ее отцу.

– Я тут подумал, мы могли бы пойти сегодня на каток и поиграть в хоккей.

– Я прогуляюсь с Джолин. – Я повернулся, чтобы уйти со своим кофе к себе, но отец остановил меня:

– Почему бы тебе не пойти со мной и Джереми? Ты же любишь хоккей.

– Вряд ли.

– Адам. – Он произнес одно только имя. Я обернулся. – А я думал, что мы двинулись вперед. Ты когда-нибудь сменишь гнев на милость? Я имею в виду – когда-нибудь?

– Чего ты от меня хочешь, пап?

– Для начала – чтобы ты пошел играть в хоккей со мной и братом. – Он с грохотом поставил свою кружку на стол, и кофе выплеснулся через край. – Я совсем тебя не вижу. Я получаю тебя на несколько дней в месяц, и ты проводишь их в своей комнате или с соседкой.

– И кто в этом виноват?

– Я стараюсь привести нашу жизнь в порядок. Мне нужно, чтобы и ты попробовал.

– Да, ты очень постарался. – Я обвел рукой комнату. – Посмотри, как ты стараешься.

– Я делаю все, что в моих силах.

– Нет, не делаешь. Лучшее, что ты можешь сделать, – это чтобы мы все вернулись домой. Чтобы мама не была одна. А мы с Джереми не жили на чемоданах. Это просто жалко. Ты же не пытаешься, так зачем мне что-то делать?

– Адам. – Он уронил голову. – Ты не…

– Нет, забудь. Это не имеет значения. Все, что ты скажешь, не имеет никакого значения.

– И так-то ты стараешься?

– Нет. Мне просто наср…

Папа резко вскинул голову, и то, как распахнулись его глаза, а потом сузились, остудило мой пыл.

Я закончил фразу словом «наплевать».

Но он знал, что я собирался сказать и от чего меня удержал один только его взгляд. Я вовсе не был настолько безразличен к нему, как утверждал.

Выиграв этот раунд, он взял наполовину пролитую кружку кофе и пошел в свою комнату. У меня не было времени подумать об этом, потому что Джереми уже проснулся и сидел на диване.

– И что ты будешь делать, когда он перестанет пытаться наладить отношения?

Я отхлебнул кофе.

– Да, ты такой крутой. Я все время забываю. – Он сбросил одеяло, и у него в спине что-то хрустнуло, когда он встал с дивана.

– Хорошо спалось? – Это был риторический вопрос. Диван больше походил на кушетку.

Джереми прошаркал мимо меня в ванную. Он никогда не закрывал за собой дверь даже дома, но здесь близкое соседство ванной комнаты и кухни делало эту привычку особенно отвратительной. Я пинком захлопнул дверь, когда он начал мочиться.

– Так ты действительно не пойдешь с нами? – спросил Джереми, когда вышел из туалета.

– У меня есть планы.

– Я слышал. Опять эта девчонка. Джолин. Она симпатичная, – продолжил он. – Отдаю должное твоему вкусу, но Эрика Портер… – Джереми покачал головой. – Ты либо самый большой идиот на планете, либо… Нет, ты все-таки самый большой идиот.

Я чуть было не сказал ему, что у нас с Джолин все не так, как он думает, но это уже смахивало на настоящий разговор, а в последнее время мы перестали разговаривать по душам.

– О, так ты теперь и со мной не разговариваешь?

– Почему, разговариваю. Вот, спросил, как спалось.

Джереми что-то пробормотал и насыпал себе в миску хлопьев Apple Jack.

– Расскажи мне о своей девушке, – попросил он, жуя. – Я уже знаю, что ты бросил Эрику ради нее. – Он снова покачал головой.

– Я никого ни ради кого не бросал. Мы расстались, вот и все. К тому же я почти и не встречался с Эрикой.

– Полшколы видело, как она дала тебе пощечину.

Я ничего не ответил.

– Да ладно тебе. – Джереми опустил ложку. – Ты же всегда хотел быть с ней. И вот добиваешься ее, а потом меньше чем за два месяца все портишь? – Он отправил в рот еще одну порцию хлопьев. – Обидно.

– Только не мне. – И это правда. Я боялся, что почувствую легкое сожаление, когда в следующий раз подумаю об Эрике, но единственное, о чем я сожалел, – то, как мы расстались, а не почему. Даже если Джолин как будто занервничала, а не обрадовалась, когда я сказал ей, что больше не встречаюсь с Эрикой. Я не ожидал, что она запрыгнет на меня и бросится целовать, – ну, она прыгнула на меня, но до поцелуев дело пока не дошло. Хотя я очень на это надеялся. Мне просто нужно было показать Джолин, насколько это здорово – быть больше, чем друзьями, и я не смог бы это сделать, продолжая тратить на пустые разговоры с братом то немногое время, что было у нас каждые вторые выходные.

– Ты слышал, что Марк Филлипс пригласил ее вчера на зимний бал? Она отказала. Мол, подожди немного, псих ты этакий.

– Она может встречаться с кем угодно. Пригласи ее сам, если хочешь. – Эта идея немного беспокоила меня, но гораздо меньше, чем могла бы еще несколько месяцев назад.

Джереми фыркнул, а затем взял паузу, как будто обдумывая, насколько я серьезен.

– Тебе действительно нравится эта девушка. – Похоже, он впечатлен. Я не удивился. У Джереми была пара подружек, но он бы вытолкал любую из движущейся машины ради того шанса, что выпал мне. Я знал это, потому что именно такие слова он сказал мне, когда я только начал встречаться с Эрикой.

– Твоя самая большая ошибка – ну, вторая самая большая ошибка – в том, что ты рассказал маме. Она же теперь от тебя не отстанет. Она уже выкачивает из меня информацию. Как будто у меня нет более важных дел, чем следить здесь за тобой.

– Ты и не следишь.

– Да, но она-то этого не знает. Я все время рассказываю ей о том, чем мы занимаемся с папой и…

– Подожди, ты… что?

– Рассказываю ей, как мы тут веселимся, хотя по факту это не так, но ей лучше этого не знать.

Я оперся обеими руками о стол и наклонился к брату. Он запихивал хлопья в рот, как будто в любую секунду у него могли отобрать миску.

– Нет, она должна это знать.

Джереми сделал паузу.

– Она… она… – Я долго не мог подобрать нужные слова. – Она так боится, что потеряет нас. Что однажды мы не вернемся домой. Она потеряла Грега, потом отца. Она паникует каждую секунду нашего отсутствия. Как же ты этого не понимаешь?

Джереми тупо уставился в свою миску, и я, улучив момент, смахнул ее в раковину.

– Ты бы знал это, если бы поговорил с ней, позвонил, послал сообщение или еще что, пока мы здесь. А вместо этого ты втираешь ей, как нам классно здесь, с отцом? – Я с отвращением отошел от стола. – Развлекайся, играй в хоккей.

Я схватил пальто и, уходя, хлопнул дверью.

Джолин

– К черту эту зиму. – Я погрозила кулаком затянутому тучами небу. Под моими ботинками хрустел толстый слой снега.

– Ты могла бы идти по тротуару, – сказал Адам. Его кроссовки выглядели почти сухими, потому что он последовал собственному совету, в то время как я предпочла тащиться рядом по заснеженной траве – ну или тому, что вырастет вместо травы весной. Если весна вообще наступит.

– Я не из-за снега. Кто ж не любит снег?

– Вся популяция автомобилистов.

– Значит, не ты? – Я ухмыльнулась, и Адам пнул снег, осыпая им меня. – Да ладно тебе. – Я потянулась, чтобы закинуть руку ему на плечо, наслаждаясь тем, что могу дотрагиваться до него, не чувствуя никакой вины. – Обещаю отвезти тебя куда захочешь, как только получу права. Не переживай.

Адам был на целых две недели моложе меня. Меньше чем через месяц мне исполнялось шестнадцать, и наступала свобода – ну, относительная. Эта разница в недели не давала ему покоя.

– Так все-таки, почему ты проклинаешь зиму? – спросил он.

Я знала, что он пытается увести разговор в сторону от получения водительских прав, строго регулируемого в его штате, и, поскольку мне не хотелось видеть его угрюмым, не возражала.

– Ну, хотя бы из-за твоей шапки.

У Адама порой бывало такое выражение лица, когда он кривил уголок рта и хмурился, если что-то казалось ему бессмысленным, как будто он сомневался в интеллекте собеседника. Иногда он бывал очень высокомерным. Я знала, что он все еще переживает из-за вождения, так что на этот раз не стала выражать недовольство. Однако я все-таки объяснилась, выбрав суперпокровительственный тон.

– Когда на улице холодно, у тебя краснеют нос и щеки. – Я постучала его по носу. – Но твои уши спрятаны под вязаной шапочкой. – Я приподняла ее и легонько ущипнула его за ухо. – Видишь? Теперь тоже красное.

Адам отстранился и снова натянул шапку на ухо.

– Все верно. Потому что холодно.

– Но я не вижу твоих ушей. Как, по-твоему, я могу знать, когда ты смущен или тебе стыдно? Все открытые участки кожи розовые, и – не хмурься, Адам, это очень привлекательно, – я не могу прочесть твои мысли. Это бесит, потому и ругаю зиму.

Хмурый взгляд Адама задержался, когда он посмотрел на меня сверху вниз, но вскоре смягчился.

– Какая ты странная девушка.

– Ты все еще думаешь о том, что я сказала насчет твоей привлекательности? – И, прежде чем он успел остановить меня, я сорвала с него шапку, за что была вознаграждена зрелищем ярко-красных ушей. – Ха! Я так и знала! – Когда Адам попытался дотянуться до своей шапки, я подняла ее высоко над головой, и он рассмеялся.

– Ты же знаешь, что только облегчаешь мне задачу.

Я подняла голову. В моей вытянутой руке шапка оказалась в пределах досягаемости для его пугающе длинных конечностей. Я резко опустила руку, когда он сделал выпад. Пытаясь отступить назад, я провалилась в сугроб и наверняка распласталась бы, если бы Адам не обхватил меня за талию и не притянул к себе.

– Попалась. – Красные уши и щеки заполнили собой все поле зрения. И его улыбка, а не хмурый оскал. Мое сердце кувыркнулось и радостно забилось от ощущения его объятий.

В тот миг мне захотелось поцеловать его. В отсутствие богатого опыта поцелуев мне не с чем было сравнивать, но отчаянно колотившееся сердце подсказывало, что целоваться с Адамом Мойнихэном наверняка очень приятно. От него вкусно пахло. К хрустящему, девственно чистому, как первый снег, запаху примешивался аромат одеколона, которым я недавно прыснула на него в молле. У него было замысловатое название, но запах напоминал рождественскую елку.

Я отстранилась, пока не натворила того, о чем потом могла пожалеть, и настала моя очередь хмуриться. Но в моем взгляде читалось не осуждение чьей-то глупости, а скорее искреннее недоумение.

– Что это было? – громко спросил он, эхом повторяя вопрос, который я мысленно задала себе.

– Ничего. Так, задумалась. – Я тряхнула головой, прогоняя глупые фантазии о том, какими мягкими могут быть его губы.

Мы снова тронулись в путь – он по тротуару, я по снегу. Я то и дело поглядывала на него и не скрывала этого.

– Что?

– Не знаю, – призналась я. – Ты кажешься каким-то другим.

– Ты меня смущаешь.

– Извини. – Я почувствовала укол вины, но все равно косилась в его сторону. Когда он вдруг остановился и вздохнул, я отвела взгляд. – Ладно, ладно. Смотреть только прямо перед собой.

Мы прошли еще полквартала, направляясь к кафе Wa-Wa, где хотели купить горячего шоколада, но я бы прошла мимо, если бы Адам не схватил меня за рукав.

– Ты разве не хочешь горячего шоколада?

– Да. Идем.

Из нас двоих любителем горячего шоколада был Адам. Мне этот напиток казался приторным, но я с удовольствием поднесла кружку к носу, вдыхая пар и аромат. Я купалась в их тепле, когда мы снова вышли на улицу, и меня вдруг осенило.

– Это из-за Эрики, – сказала я, с облегчением осознав, почему у меня возникло желание поцеловать его. – Ну да, и еще вчера вечером я посмотрела «Вечное сияние чистого разума».

Адам остановился.

– Хм, что из-за Эрики?

– Минуту назад у меня было желание поцеловать тебя, и я никак не могла понять почему…

– Постой. Ты хотела меня поцеловать? Только что?

Я снова двинулась вперед, и Адам помедлил, прежде чем присоединился ко мне. Видела я уши или нет, и без того могла сказать, что он смущен, – об этом говорили его плечи, ссутулившиеся от несуществующего ветра.

– Нет, все в порядке. Ничего я не хотела. А потом до меня дошло, что так на меня подействовало твое расставание с девушкой, да еще вчера я насмотрелась на Джима Керри и Кейт Уинслет в этом странном сюрреалистическом романе на снегу. – Я повела рукой со стаканом горячего шоколада. – Не могу поверить, что сказала тебе о своем придуманном желании тебя поцеловать.

Когда Адам не ответил, я вздохнула.

– Ладно, теперь твоя очередь рассказать мне, о чем ты думаешь, потому что я не вижу твоих ушей и у меня как будто только четыре чувства.

– Все в порядке, Джо. Я хочу сказать, это не значит, что я не думал о том, чтобы поцеловать тебя.

На этот раз он шел вперед, а я отстала. Я почувствовала, как изменилась в лице, словно кто-то попросил меня объяснить сюжет фильма Даррена Аронофски.

– И когда же?

– Не знаю. Думаю, несколько раз.

– Очень загадочно. А когда? – Он не ответил, и я отступилась. – Значит, впервые.

– Когда мы сделали ту первую фотографию для моей мамы, – признался он наконец.

– Так мы тогда только-только познакомились. – Я рассмеялась, прикрывая смехом покалывающее тепло, пронзившее меня насквозь. – Я тебе даже не нравилась, и ты хотел меня поцеловать? – Я чуть было не ляпнула: «Даже не хочу знать, что ты хочешь сделать со мной сейчас», но у меня хватило самоконтроля, чтобы сдержаться.

– Я подумал, что ты симпатичная, – сказал он. – Ты действительно симпатичная.

На этот раз я взглянула на него украдкой. Он так и не надел шапку, и я видела его уши – ни малейшего намека на румянец.

В то время как у меня уши горели.

Уголок его рта пополз вверх.

– И был момент, когда ты перестала болтать – я имею в виду, краткий миг. – Он показал, соединив большой и указательный пальцы. – И мне стало интересно, каково это – поцеловать тебя. – Он уронил руку. – Но потом ты что-то сказала про облизывание лица… – Он пожал плечами и поморщился.

Я толкнула его, и он рассмеялся.

– По крайней мере, мой порыв возник после того, как ты мне понравилась как личность. Ну, твоя пустая болтовня и все такое.

Он швырнул пустой стакан в ближайшую урну и протянул руку за моим почти нетронутым, но уже остывшим шоколадом.

– Знаешь, глупо все время покупать этот напиток, если ты не собираешься его пить.

– Как будто 65 центов меня разорят. К тому же он согревает мне руки.

– Перчатки тоже с этим справляются. Ладно, твоя очередь. Почему ты хотела поцеловать меня? – спросил он.

Я загребала ботинками снег, прокладывая себе путь.

– Это была всего лишь мимолетная мысль. Я едва не рухнула в сугроб, а в следующую секунду ты уже поймал меня. А потом ты оказался совсем близко и держал меня в руках. Если бы мы снимались в кино, это был бы идеальный момент для поцелуя.

Адам кивнул, но его лицо снова помрачнело:

– Ладно, проехали. Никто никого не поцеловал. Мы просто разговариваем, делимся случайными мыслями, которые иногда проносятся у нас в голове. Так ведут себя друзья.

Хмурый взгляд Адама смягчился:

– Ну а что, если я захо… – Но он как будто задохнулся, когда его взгляд скользнул мимо меня и замер. Я увидела, как кровь отхлынула от его лица, и, повернув голову, увидела черноволосого парня с бледной кожей и поразительно темными глазами, с виду на несколько лет старше нас. Он подходил к темно-синему джипу со стаканом кофе в одной руке и ключами в другой и, заметив нас, застыл на месте.

– Адам? – медленно произнесла я.

Он не ответил, просто двинулся навстречу парню, который тоже сменил курс и направлялся прямо к нему. Я уже забеспокоилась, что они идут на таран, потому что ни один из них не замедлил шага, но, вместо того чтобы столкнуться, они обнялись, хлопая друг друга по спине, как братья.

Адам

Меня могла бы смутить перспектива расплакаться на глазах у девушки, которой принадлежало мое сердце, но ничего такого не произошло. И в этом заслуга их обоих: Дэниела и Джолин. Он еще раз похлопал меня по плечу и наконец отстранился. И так же быстро, как нахлынули слезы, пришел смех. Так приятно было видеть его. Я как будто вернулся назад во времени и почти ожидал увидеть Грега у него за спиной.

Дэниел не расхохотался вместе со мной, но все же улыбнулся.

– Что ты здесь делаешь? – Я не видел лучшего друга своего брата со дня похорон Грега два года назад. Мой смех затих с этим осознанием.

– Да так, мотаюсь по разным местам. – Дэниел бросил стакан с кофе в урну и сунул руки в карманы, но я успел заметить сбитые костяшки пальцев на его правой руке.

Они с Грегом дружили с тех пор, как я себя помню, и все мы знали, как тяжело ему жилось дома. Теперь он был уже достаточно взрослым, чтобы съехать, но дела у него, по-видимому, все еще шли плохо. Мои родители не раз звонили в полицию, когда маленький Дэниел появлялся избитым на пороге нашего дома. Это никогда ни к чему не приводило, потому что мама Дэниела отказывалась выдвигать обвинения, даже когда стало ясно, что муж избивает и ее тоже, а Дэниел слишком заботился о ней, чтобы опровергать любые истории, которые она придумывала, чтобы объяснить происхождение их травм.

По мере того как Дэниел взрослел и мужал, травмы случались реже, но я сомневался в том, что его маме стало доставаться меньше. Я знал, что Дэниел переживал за мать больше, чем за себя. Но она не позволяла ему вмешиваться и помогать ей, даже обвиняла в том, что он только злит ее мужа.

Думаю, именно поэтому он помогал Грегу спасать раненых животных. Он не мог помочь своей маме, но мог помочь им.

– Как там все? – спросил он, отвлекая мое внимание от своей руки. – Как твоя мама?

Я никогда не завидовал теплым отношениям Дэниела с нашей мамой. Она неизменно брала его под свое крыло, насколько он это позволял, и была единственной, от кого он принимал утешение, когда обстановка в его семье приобретала угрожающий характер. Когда Грег был жив, Дэниел ночевал у нас дома чаще, чем у себя. Мама даже поговаривала о том, чтобы оборудовать на чердаке спальню для него, пока Дэниел не дал понять, что не может оставить свою маму. И все же я до сих пор помню множество ночей, когда, проснувшись, заставал их вдвоем за чаем на кухне, а один раз, еще мальчишкой, он даже позволил ей обнять себя и рыдал у нее на груди. Грег был ему как брат, но я почти уверен, что нашу маму Дэниел любил больше.

– Она, э-э… Да, она в порядке. У нас все хорошо.

Дэниел даже не кивнул. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я лгу.

– А как твоя мама? – Я не спрашивал его об отце, потому что… хоть я и надеялся, что он мертв, свежий шрам на левой брови Дэниела сказал мне все, что нужно. Дэниел попытался глубже засунуть руки в карманы. Его молчание тоже служило достаточным ответом.

Тут к нам присоединилась Джолин, с осторожной улыбкой поглядывая на нас обоих.

– Рискну предположить, что вы, ребята, знаете друг друга?

Я с трудом удержался, чтобы не взять ее за руку. Меня так ошеломила встреча с Дэниелом, что мне нужно было уцепиться за якорь спокойствия, и я вдруг испытал волнение и в то же время гордость от того, что она познакомится с лучшим другом Грега. Она никогда не узнает моего брата – и в скором времени я собирался рассказать ей о нем, – но, познакомив ее с Дэниелом, а он тоже мне как брат, я как будто разделил с ней память о Греге.

– Да, это Дэниел. Он был лучшим другом Грега. – Дэниел бросил на меня быстрый взгляд, когда я произнес имя Грега, не упоминая о том, что он мой брат, и я заметил, что он посмотрел на Джолин с бо́льшим интересом, чем раньше. – А это моя… это Джолин.

– Привет, – сказала она, и Дэниел ответил ей тем же.

– Мы с Дэниелом давно не виделись, – объяснил я.

– Я догадалась, – сказала Джолин.

Верно. Вообще-то я никогда не бросался на незнакомых людей.

– Так ты собираешься в какой-нибудь колледж или?..

Дэниел пробежался рукой – не той, что со сбитыми костяшками, – по волосам.

– Нет, вообще-то я готовлюсь к переезду. Моя мама… она в больнице, и… э-э… когда ей станет лучше, я заберу ее… Мы уезжаем. Она всегда хотела перебраться куда-нибудь в теплые края, так что мы попробуем Аризону.

Я судорожно сглотнул. Сердце разрывалось от боли за его маму. Я посмотрел на руку, все еще спрятанную в кармане, надеясь на то, что он сбил костяшки пальцев о своего ублюдочного отца. Грег тоже порадовался бы этому.

– Аризона звучит неплохо. – Я сказал бы еще что-нибудь, если бы не Джолин, но он встретил мой пристальный взгляд и понимающе кивнул.

Джолин заметалась взглядом между нами, а затем изобразила дрожь.

– Вау, я так замерзла. Пожалуй, мне пора вернуться к себе.

– Думаю, мы уже нагулялись. Сейчас пойдем вместе.

Джолин положила руку мне на плечо.

– Останься, – тихо сказала она. – Я найду дорогу.

Дэниел опустил голову:

– На самом деле мне тоже пора. Но я могу вас подвезти, ребята.

Я обрадовался тому, что присутствие Джолин избавило меня от объяснений насчет квартиры в доме, куда я попросил нас подвезти. Дэниел предположил, что там живет Джолин, а я с ней встречаюсь.

Мы забрались в джип Дэниела – я на заднее сиденье, Джолин на переднее пассажирское, – и на меня нахлынуло такое ошеломляющее чувство дежавю, что стало трудно дышать. Сколько раз я сидел здесь, а Дэниел и Грег впереди? Грег никогда не возражал, когда я хотел присоединиться к ним. Или, не знаю, может, иногда и возражал, а я просто забыл. Джереми тоже частенько увязывался за нами, и мы вдвоем толкались, боролись, стараясь протиснуться между передними сиденьями.

Джолин и Дэниел разговаривали о чем-то, пока я дрейфовал в воспоминаниях под звуки их сливающихся голосов.

Грегу понравилась бы Джолин. Я осознал это с такой силой, что мое сердце пропустило удар. А потом – еще один, когда до меня дошло, что именно в этот момент они как никогда близки к знакомству.

Джолин оглянулась на меня, заметила влажный блеск моих глаз и вернулась к разговору с Дэниелом. Не привлекая к этому внимания, она протянула руку между передними сиденьями и отыскала мою руку.

Всю дорогу до дома она держала меня за руку и отпустила ее, только когда Дэниел припарковался.

– Я подожду тебя внутри, – сказала она мне, а потом поблагодарила Дэниела и попрощалась с ним.

Мы смотрели ей вслед. Ну, во всяком случае, я смотрел. Дэниел наблюдал за мной.

– Так это твоя девушка?

– Да. – Я кивнул, не сводя с нее глаз. – Не знаю, насколько я ее парень, но она определенно моя.

– Она мне нравится, – сказал он. И я знал, что тем самым он говорит мне, что и Грегу она бы понравилась.

– Мне очень жаль твою маму. – И, поскольку я не мог не задать этот вопрос, добавил: – Он больше не сможет причинить ей боль?

Дэниел стиснул зубы, и его травмированная рука крепче сжала руль.

– Нет, он больше никогда не тронет ее.

Я кивнул, даже не думая о том, почему Дэниел говорит об этом с такой уверенностью. Его мама будет в безопасности, и, хотя я никогда не встречался с ней, я радовался за него чуть ли не больше, чем за нее.

– Когда вы уезжаете?

– Зависит от обстоятельств. – Он сглотнул. – От того, когда ее выпишут и как скоро она будет готова к переезду. Несколько месяцев.

– Но она же… поправится, я имею в виду?

– Да.

Дэниел подвинул пассажирское сиденье вперед, чтобы я мог вылезти. Когда мои ноги коснулись асфальта парковки, я снова повернулся к нему.

– Я знаю, что моя мама была бы рада тебя увидеть. Я думаю… думаю, ей это поможет.

По тому, как Дэниел опустил глаза, я догадался, что он с этим не согласен.

– Дэниел. Она знает, что это не твоя вина. Мы все это знаем. – Когда он не ответил, я добавил: – Я рад, что повидался с тобой. Я скучал по тебе.

– Да, я тоже. – Дэниел снова встретился со мной взглядом. – Приятно видеть, что ты наконец-то вырос.

Я рассмеялся, только было немного больно сознавать, что, вероятно, мы смеемся вместе в последний раз.

– Будь добр к Аризоне, – сказал я ему.

– Будь добр к своей девушке, – ответил он. – И скажи своей маме… – Он плотно сжал губы. – Скажи своей маме, что мне очень жаль, ладно? Скажи ей, что на его месте должен был быть я.

Он уехал, а я еще долго стоял перед домом.

Седьмой уик-энд

18–20 декабря

Джолин

Впервые я нервничала перед встречей с Адамом. Он почти ничего не говорил после общения с Дэниелом в ту субботу, а в воскресенье мы весь день смотрели фильмы. Мне пришлось буквально прикусить язык, чтобы заставить себя молчать.

Мы немного переписывались в последние две недели, но он был занят завершением школьного проекта, над которым работал вместе с Эрикой, хотя… да. Я догадалась, что они решили заканчивать его порознь.

Мои недели протекали так же безрадостно. Помимо того, что я всячески избегала маму с ее вспышками недовольства по поводу все более редких визитов Тома, я засиживалась допоздна, прорабатывая наконец-то оформившуюся идею фильма с Адамом и мной. Мне хотелось его закончить, и он уже был неплох. А еще я навещала Черри и Гейба, мы снимали музыкальный клип.

Я надеялась увидеть Черри и убедиться, что ее последнее свидание с Меником прошло удачно, но не тут-то было. Мы поздоровались и все такое, но в основном она проводила время с Меником – сколько позволяли родители, и постоянно висела на телефоне, когда встречаться им не разрешали.

Две недели между уик-эндами с Адамом измотали меня, и, поскольку мы мало общались по телефону, я понятия не имела, в каком он состоянии. Я не могла злиться на него за то, что он не рассказал мне о брате. Я не могла себе представить, каково ему было потерять Грега, каково это до сих пор, но хотела понять. Я хотела узнать о человеке, которого он любил так сильно, что даже спустя годы упоминание имени Грега или встреча с одним из его друзей выбивали Адама из колеи.

Он и его брат не разговаривали, когда вошли в пустой вестибюль, и Джереми сник, когда увидел меня на лестничной площадке второго этажа.

– Дай ему передохнуть, ладно? Он найдет тебя, когда захочет.

– Сейчас. – Адам оттолкнул Джереми сумкой и взлетел по лестнице, преодолевая сразу по две ступеньки. – Хочу сейчас.

Я попыталась скрыть свою радость, пожимая плечами в сторону Джереми.

– Почему бы тебе не пойти к себе? Он найдет тебя, когда захочет. – Потом я схватила Адама за руку, и мы помчались не вниз по лестнице, а вверх. Мы встречали слишком много соседей на нижних этажах, но на площадке последнего мало кто появлялся, даже в хорошую погоду, когда можно было подняться на крышу.

– Мне кажется, нам нужно поторопиться, – сказала я Адаму.

– Поторопиться с чем?

– С чем угодно. Со всем. – Он снова вел себя как Адам, был здесь и сейчас со мной, а не погружен в мысли, которыми не мог поделиться. – Что самое удивительное мы могли бы сделать на этой лестничной площадке?

– Ты смотришь на меня так, словно на этот вопрос есть очевидный ответ. – Он слегка нахмурился, а потом так же слегка улыбнулся мне. – Мы будем целоваться?

Этот дразнящий, небрежный комментарий заставил меня усмехнуться, даже при том, что мое сердце бешено колотилось.

– Лучше. – Я вытащил из кармана куртки карточную колоду и бросила ее на ступеньку между нами.

Он посмотрел на карты, потом перевел взгляд на меня.

– Значит, моя идея даже не обсуждается?

Мы все-таки не стали ее обсуждать, но говорили о многом другом, в основном о кино, потому что я всегда говорю о кино.

Я зарычала, когда он признался, что не смотрел «Крестного отца».

– Мы оба умрем раньше, чем я успею показать тебе все потрясающие фильмы, которые ты еще не видел. – Я привалилась спиной к стене и подтянула колено к груди, забыв про карты. – Тебя это не угнетает? Если бы мы смотрели по одному фильму каждый вечер всю оставшуюся жизнь, нам бы не удалось уложиться до самой смерти. И я даже не говорю о море новых фильмов, которые снимают каждый год. Это сводит меня с ума. Я обречена на незнание столь многого из того, что люблю.

– Ты действительно хочешь это сделать?

– Ну, может, я и не хочу посмотреть каждый фильм из когда-либо снятых, но даже на половину, хороших, уйдет больше лет, чем мне осталось.

– Ты говоришь об искусстве, которому всего лишь сто лет. Подумай обо всех книгах, которых ты никогда не прочтешь, или о песнях, которых никогда не услышишь.

– Ты мне не помогаешь, – сказала я.

– Ты сама заговорила о кино. Я лишь указываю на то, что есть много всего другого, чего ты никогда не испытаешь. И не только ты.

– Я о том же. Разве тебя это не беспокоит?

Он пожал плечами:

– Да не так чтобы очень. – Он наклонился ко мне: – Послушай, если смотреть на мир только как на список недосягаемых вещей, ты никогда не получишь удовольствия от того, что имеешь. Ты всегда будешь думать о чем-то другом, желая большего, когда, возможно, то, что у тебя есть, то, что ты видишь, читаешь, слышишь или что там еще, – это очень здорово. Ты никогда и ничего не сможешь оценить по-настоящему. – Он прислонился к стене напротив. – А вот это уже удручает.

– Какие мудрые вещи ты говоришь. – Я наклонила голову. – И ты сам во всем этом разобрался?

– Мне кое-кто помог.

– Кто же?

– Мой брат… Грег.

Я снова схватила колоду карт, небрежно перекладывая ее из руки в руку, чтобы он не увидел, как мне хочется, чтобы он продолжал говорить.

Иногда я замечала, как он сам удивлялся, когда упоминал о своем брате. Потом он весь напрягался, словно готовился к боли, которую я не могла увидеть, а уж тем более вообразить. Но в этот раз он повел себя иначе.

– Ты мог бы рассказать мне о нем, если захочешь. Я знаю, ты его очень любил. И не придавай этому слишком большое значение, но тебя тоже невозможно не любить.

Когда он поднялся со ступеньки, я отвела взгляд. И не только потому, что не хотела, чтобы он смотрел на меня, когда я, по сути, говорила ему, что его любят все, включая меня. Мне не хотелось, чтобы он думал, будто я пытаюсь заставить его сделать то, что он, возможно, никогда и не собирался.

Опустив голову, я видела только его ноги. Поначалу мыски его кроссовок смотрели куда-то в сторону, но потом повернулись ко мне.

Он заговорил о Греге.

Адам

Я вовсе не собирался говорить о Греге. Я ведь обещал ей рассказать о нем когда-нибудь и тянул не потому, что делал из этого какой-то секрет. Большинство моих друзей появились у меня еще до того, как не стало Грега, так что мне никогда еще не приходилось объяснять кому-то из тех, кто его не знал, насколько удивительным он был. Казалось, что это невыполнимая задача.

Но, снова увидев Дэниела, я понял, что с Джолин мне хочется попробовать это сделать.

– Грег был на пять лет старше меня и на три года старше Джереми, но мы с ним были особенно близки – ближе, чем когда-либо мы будем с Джереми. – Грустно было признавать это, но факт остается фактом. Роль старшего брата, волею судьбы перешедшая к Джереми, совершенно ему не подходила. Да и мне тоже. Джереми никогда не знал, что сказать и когда. Даже прилагая усилия, он не мог справиться и с половиной проблем, которые с легкостью решал наш брат. Он не был Грегом, и неизвестно еще, кто из нас острее чувствовал потерю. Он умер за неделю до своего восемнадцатилетия. Мой брат был… – Я замолчал, потому что никаких слов не хватило бы, чтобы рассказать о Греге.

– Чем он любил заниматься? – спросила Джолин, подсказывая, с чего начать, как будто заметив мою растерянность.

– Животными, – сказал я. – Он спасал животных, тех, кто ранен и умер бы без посторонней помощи, не только милых и ласковых. Он привлек к этому Дэниела, и они возвращались домой, истекая кровью от ран и укусов, держа в руках какого-нибудь грязного, мохнатого монстра, который все еще пытался расцарапать им лица… а Грег только смеялся. – Я тоже рассмеялся, чувствуя, как приятно вспомнить что-то такое, что не причиняет боли. – Он обещал братьям нашим меньшим – и зачастую не таким уж маленьким, – что позаботится о них. Дэниел не был таким беззаботным, как мой брат, но он никогда не жаловался на травмы, полученные при спасении раненых и испуганных животных. Эти травмы переносить было куда легче, чем те, что он получал от своего… – Я запнулся, и Джолин сделала вид, что не заметила. Она познакомилась с Дэниелом, но не знала его историю. К тому же я вызвался рассказать ей о Греге, а не о Дэниеле. Копируя любимую позу Дэниела, я сунул руки в карманы. – Как бы то ни было, Грег всегда выполнял свои обещания. Он чистил и кормил животных, оплачивал счета ветеринара деньгами, которые они с Дэниелом получали, мошенничая в бильярде, устраивал для них лежанки в нашем сарае – с виду более удобные, чем моя кровать. Он даже спал в сарае рядом с наиболее слабыми и испуганными.

Лицо Джолин сияло, пока я говорил о брате. Она рассмеялась, когда я рассказал, как в пятнадцать лет Грег украл отцовский пикап, чтобы вытащить оленя из ямы, но все кончилось тем, что он сам туда свалился, когда пытался намотать веревку на рога.

– Ему пришлось звонить домой и просить отца приехать и достать его оттуда. Отец пришел в бешенство, а Грега даже не волновало, что ему долго придется пробыть под домашним арестом, – главное, что вытащили оленя.

– И как долго он пробыл под домашним арестом? – спросила она.

– Предполагалось, что это на месяц, но, кажется, мои родители отпустили его уже через неделю. На него было невозможно злиться. – Моя улыбка исчезла, но я продолжал говорить.

Джолин наблюдала, как разрывается в клочья моя душа, пока я рассказываю о лучшем человеке, когда-либо жившем на свете. Я услышал, как скрипнула ступенька, когда она встала и подошла ко мне. Когда она обняла меня за талию и положила голову мне на грудь, мое сердце не забилось отчаянно, как бывало; наоборот, оно застучало ровнее и успокоилось.

Позже меня охватит волнение от того, что она увидела меня таким.

Позже я встрепенусь от того, что она прижалась ко мне.

Позже.

– Последним зверем был пес, похожий на гибрид волка и медведя, которого Грег окрестил Фоззи, он вырвал из его ноги такой кусок мышцы, что родителям пришлось отвезти его в отделение «Скорой помощи». Никто, кроме моего брата, не смог бы убедить их – пока он, истекая кровью, хромал по кухне, – что Фоззи просто нужно немного нежной заботы и ни к чему звонить в Службу ветеринарного контроля. До сих пор не могу понять, как ему это удалось, но, когда они вернулись из больницы, у мамы в руках была жевательная игрушка, а у папы – пакет с собачьим кормом.

Джолин подняла на меня взгляд и улыбнулась, но на ее лице отразилась легкая грусть.

– По условиям компромисса, Фоззи пришлось привязать к дубу во дворе и Грегу не разрешалось спать с ним на улице, пока не заживет нога. Дэниел сказал, что останется с собакой, но что-то случилось с его мамой, и он так и не появился.

– Я полагаю, твой брат ночевал не в доме, – сказала Джолин после небольшой паузы.

Я покачал головой и почувствовал, как у меня задрожал подбородок.

– Адам, – мягко прозвучал голос Джолин, когда я попытался отвернуться.

– Мы так и не знаем, что все-таки произошло. Может быть, Грег отвязал пса, или тот сам сорвался с привязи. Грег был слеп ко всему, кроме животного, о котором заботился. Он и раньше ползал на животе по замерзшим прудам, взбирался на деревья так высоко, что у меня кружилась голова, когда я смотрел, как он спасает их, – он бы и глазом не моргнув побежал за собакой по темному участку дороги в ночи.

В моей груди полыхал пожар. Я никогда раньше не делал этого, никогда не произносил эти слова.

– Водитель, сбивший моего брата, не был пьян. Он не превышал скорость и не лихачил на дороге. Он сказал, что перед машиной проскочила темная фигура, а Грег следовал за ней на расстоянии в полсекунды.

Полсекунды между тем, чтобы обойтись без единой царапины и мгновенно умереть.

Джолин крепче обняла меня, и я втянул в себя воздух, стараясь не поддаваться утешению, которое она пыталась мне дать, и выплеснуть все слова.

– Прошло два года, а тюфяки и пустые клетки все еще стоят в нашем сарае. Комната Грега осталась нетронутой. – Мой голос дрогнул, когда я сказал: – Мама меняет там простыни раз в неделю.

Она еще крепче обняла меня, но я продолжал говорить, как будто меня обуяло непреодолимое желание поделиться с ней всем.

Моя мама не столько отрицала смерть Грега, сколько укоренилась в привычке, расстаться с которой просто не могла себя заставить. И она жила ради тех мгновений, когда увидит его вещи точно такими, какими он их оставил, и ложь о том, что он все еще жив, согреет ее теплом и уютом, как старое пальто. На секунду или две.

Иногда и у меня бывали такие моменты. Когда мое сердце всплывало на поверхность и дрейфовало в воспоминаниях, пока обездвиживающая, зияющая пасть боли не хватала меня снова и снова.

Я не искал утешения. В этом мы с папой были похожи. Он решил пользоваться лестницей в задней части дома, чтобы не проходить мимо комнаты Грега. Всякий раз, когда мама случайно – ведь так? – ставила на стол лишнюю тарелку, он вставал и уходил. Иногда на всю ночь.

Иногда даже если она выставляла правильное количество тарелок.

Пожалуй, только Джереми выглядел удивленным, когда эти ночные отлучки растянулись на две ночи, потом на три, потом… Да.

– Когда мой отец съехал, стало и лучше, и хуже, – продолжил я. – Лучше, потому что на одну эмоциональную бомбу меньше. Хуже, потому что с его уходом мама начала пылесосить комнату Грега два раза в неделю.

Я почувствовал, как Джолин вздрогнула.

Грег знал бы, что сказать маме, как вызвать у нее улыбку. Джереми просто перенял папину привычку выходить из комнаты всякий раз, когда она делала что-то такое – скажем, пекла Грегу торт на день рождения.

Или чуть не утонула, когда вырубилась в ванне, осушив бутылку бренди той же ночью.

Когда что-то мокрое просочилось сквозь мою рубашку, до меня дошло, что Джолин беззвучно плачет.

– Джереми не хватило храбрости даже на то, чтобы помочь мне вытащить ее из ванны. Он только и твердил, что, может быть, нам стоит позвонить папе. Он не понимал или не хотел понимать, что папа переехал, чтобы избавиться именно от таких эпизодов. Звонок не помог бы, но он все равно позвонил, и отец вернулся домой. На месяц.

– Когда он съехал во второй раз, нас с Джереми, как багаж, отправили сюда. Отбывать каждый второй уик-энд.

Джолин

В воскресенье я, покусывая губы, смотрела, как Адам открывает мой подарок. Вполне ожидаемо он оказался одним из тех, кто аккуратно отдирает клейкую ленту и разворачивает бумагу, вместо того чтобы ее сорвать.

Мы решили обменяться рождественскими подарками заранее, потому что не смогли бы увидеться 25 декабря. Я боялась, что при таких темпах уик-энд закончится раньше, чем Адам вскроет подарок.

– Адам, – сказала я, стараясь не скрипеть зубами, когда он развернул бумагу с одной стороны коробки и принялся разглядывать другую сторону. – Он умрет раньше, чем ты достанешь его из коробки.

Адам приостановил хирургический процесс вскрытия подарка и уставился на меня.

– Надеюсь, там не растение.

Я ухмыльнулась, сверкнув щербинкой между зубами. Похоже, ему это нравилось.

– Это вовсе не растение, но серьезно. – Я кивнула на подарок. – Пока мы не умерли.

Поглядывая на меня, Адам осторожно просунул большой палец под заклеенный лентой край.

– О боже, просто отдай его мне. – Я рванулась за подарком, но Адам просто поднял руки над головой – и мне уже не светило добраться до заветной коробки.

– Тебе никто никогда не говорил, что терпение – это добродетель? – Он размахивал поднятой рукой, уклоняясь от моих наскоков.

– Что ты… – я сделала еще одну попытку и потерпела неудачу, – …о себе думаешь?

Адам сжалился надо мной и наконец содрал остатки оберточной бумаги, она полетела на пол лестничной площадки верхнего этажа. И вот он уже держал в руках мой подарок. Мне почему-то захотелось отвернуться, когда он поднял крышку.

Я бы не назвала этот подарок особенным. Мне он даже ничего не стоил, но я нервничала и отчаянно хотела, чтобы ему понравилось.

Флешка вывалилась ему на ладонь, и я подтолкнула к нему свой ноутбук.

– Что это? – спросил он, но с каким-то удивлением и предвкушением, что заставило меня сделать шаг назад, как только он открыл ноутбук.

– Просто… – Я кивнула на компьютер.

Он вставил флешку, и тут его глаза широко распахнулись. Дергая себя за косу, я смотрела, как улыбка медленно расползается по его лицу. – Джо, ты… – Он показал на экран, но я шикнула на него:

– Просто смотри.

И он уткнулся в экран; мы оба смотрели. Он – фильм, который я сняла, а я – на него.

Его улыбки – а их было много, как и смеха, что как будто застало его врасплох, – придали мне смелости, и я приблизилась к нему, вместо того чтобы отступить назад. Даже в те мгновения, когда улыбка гасла на губах, она оставалась в его глазах.

Я все еще изучала его лицо, когда он поднял на меня взгляд.

– Ты это сделала.

– Что меня выдало – мое имя или?.. – Я замолчала, когда почувствовала, как его пальцы переплетаются с моими пальцами.

Да, я и раньше держала его за руку и даже раз-другой запрыгивала ему на спину, но это всегда происходило по моей инициативе, а он просто… соглашался.

На этот раз он следовал собственному порыву. Тепло его кожи, его нежное пожатие – все это почему-то отдавалось в моем сердце. Я могла бы поклясться, что даже чувствую, как его пульс бьется в унисон с моим.

– Это пока еще черновой вариант, но… тебе нравится? – спросила я голосом, прозвучавшим почти робко, хотя я знала, что мое тело не знает робости.

Адам сильнее сжал мою руку, и волны колючих мурашек прокатились сквозь меня.

– Это лучшее, что мне когда-либо дарили.

Я убеждала себя в том, что он просто, как всегда, милый и добрый, даже без всяких усилий, но его рука, глаза и голос говорили, что за этим крылось большее.

– Это то, что ты снимала, но как тебе это удалось? Я имею в виду, с этими фотографиями?..

Фильм – как я его вольно интерпретировала – стал компиляцией наших совместных фотографий и всех отснятых мной кадров во время фотосъемок. К ним добавились и несколько случайных эпизодов с нами обоими. Я начала с видеоматериала, а затем вставила фотографии под тем же углом – и совместить их оказалось ох как непросто. Я наслаивала неподвижные изображения друг на друга, используя некоторые сценки наших прогулок, смягчая переходы между движущимися изображениями и фотоснимками, оставляя фоновое видео и создавая иллюзию непрерывного движения.

Нашего.

Получилась история, сотканная не только из фотографий, а с добавлением картинок и видео, о которых он не знал. Благодаря вахтеру, любезно впустившему меня в свою каморку, я даже получила записи с камер видеонаблюдения, недавно установленных снаружи, так что у меня появились эпизоды, где мы оба входим и выходим из дома, непринужденно болтаем друг с другом, настороженно поглядываем на остальных.

Словом, родилась история любви. Не совсем романтической, но той, что длится дольше страсти и душевной боли. Иначе говоря, история дружбы, со всеми ее возможностями, открывающимися впереди.

И это то, что было у нас с Адамом.

Я высвободила свою руку, чтобы вытащить флешку и закрыть ноутбук, потому что на сегодня мне хватило прикосновений.

– Теперь я чувствую, что мой подарок – полный отстой, – сказал Адам.

Я резко вскинула голову.

– Ты шутишь? Это самая крутая вещь, которая когда-либо оказывалась у меня перед глазами.

– Это не шутка.

Я взглянула на его подарок, слишком громоздкий, чтобы его можно было завернуть. Вместо этого Адам наклеил на него огромную золотую ленту.

Это было старинное режиссерское кресло, которое он отыскал на гаражной распродаже и несколько недель реставрировал. Оно выглядело так, будто сошло со съемочной площадки фильма 1950-х годов. Мое сердце разбухло от счастья, когда я смотрела на подарок и на Адама.

– Ты собираешься отправить этот фильм на конкурс, верно? Ты должна это сделать.

– Я как раз думала об этом. Над ним еще нужно поработать, но… ты не против?

– Против? – Адам взглянул на флешку, когда я протянула ее ему. – Ты сделаешь меня знаменитым.

Я рассмеялась.

– С наступающим Рождеством, Адам.

– С наступающим Рождеством, Джо.

Между выходными

Джолин:

С Рождеством, грязное животное.

Адам:

Я знаю эту цитату. «Один дома», верно?

Джолин:

Его крутят по телевизору весь декабрь. Хотя, если быть точным, это из сиквела.

Адам:

И тебя с Рождеством.

Джолин:

Я только что умяла пакет рождественских кукурузных ирисок. Сама себе противна.

Адам:

О, я наконец-то узнал о нашем соседе-кинокритике.

Джолин:

Как мило!

Адам:

Он действительно живет в том доме, но, похоже, много путешествует, и его не будет до февраля.

Джолин:

Мне нужно отправить заявку до конца апреля, так что все в порядке. Спасибо, что выяснил. Ты спрашивал у отца?

Адам:

Надо же с ним разговаривать.

Джолин:

Значит, перейдем к теме?..

Адам:

Как прошло с твоим отцом?

Джолин:

Целый пакет кукурузных ирисок, Адам. Мама звонила мне каждый час, потому что Том проводил день с семьей. А отец строчил Шелли эсэмэски, объясняя, что задерживается. В общем, это было самое волшебное Рождество в моей жизни.

Адам:

Джо…

Джолин:

Даже не начинай.

Адам:

Извини. Я бы хотел иметь возможность увидеться с тобой в Рождество.

Джолин:

Вини наших глупых родителей за то, что они рвут этот день на части и каждый тянет в свою сторону.

Адам:

Да уж.

Джолин:

Скажи мне, что твое Рождество прошло лучше.

Адам:

Мама положила под елку подарки для Грега. Каждый год она добавляет новые к тем, что завернула в прошлом году, так что подходишь к подаркам, как к минному полю.

Джолин:

Адам…

Адам:

Как это исправить?

Джолин:

Ты сейчас у отца?

Адам:

Да. По сути, тут было так же, только отец не плакал, а я не пытался улыбаться.

Джолин:

Я подумываю о том, чтобы съесть еще один пакет ирисок в твою честь.

Адам:

Не надо, я их терпеть не могу.

Джолин:

Тогда расскажи мне что-нибудь хорошее об этом дне.

Адам:

Вот сейчас. Говорю с тобой.

Джолин:

Ну, а до этого?

Адам:

Джереми плюхнулся на елочную игрушку, и она лопнула. От неожиданности мы все рассмеялись, даже мама. Я не думал, что услышу сегодня ее смех. Ладно, твоя очередь.

Адам:

Эй, ты еще здесь?

Адам:

Алло?

Джолин:

Я просто задумалась. Миссис Чо сделала мне пряничный домик, явно не для того, чтобы я его съела, но мне пришлось это сделать. И еще она подарила мне бокс-сет «Крепкий орешек», специальное издание, потому что я когда-то сказала ей, что это мой любимый рождественский фильм.

Адам:

«Крепкий орешек» – рождественский фильм?

Джолин:

Это самый настоящий рождественский фильм. А что? Какой твой любимый?

Адам:

Не знаю. «Эльф»?

Джолин:

Пожалуй, это самое печальное, что ты когда-либо говорил.

Адам:

Да ладно, он смешной.

Джолин:

Он… ладно, в следующий уик-энд пересмотрим кучу рождественских фильмов, начиная с «Крепкого орешка».

Адам:

Йо-хо-хо!

Джолин:

Все-таки ты намного лучше, чем кукурузные ириски.

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

Адам:

10

Джолин:

9

Адам:

8

Джолин:

Мы уже отстаем. 4

Адам:

3

Джолин:

2 и 1! С Новым годом!

Адам:

С Новым годом!

Джолин:

Ты где?

Адам:

В доме моего друга Рори с компанией.

Джолин:

О, вечеринка.

Адам:

Четверо парней и приставка для Xbox, так что – да. Тебе удалось вырваться на концерт «Ядовитого кальмара»?

Джолин:

Да, и сказать, что это заведение сомнительное, – значит ничего не сказать. Я стараюсь ни к чему не прикасаться.

Адам:

Сомнительное в смысле небезопасное? Родители Рори уже спят. Мы могли бы приехать и забрать тебя.

Джолин:

Тут классно. Я прямо у сцены с подружками Грейди, Одрой, и Гейб с Декстером тут, если кто-то вдруг начнет приставать. Но пока все спокойно. Браслеты несовершеннолетних спасают нас не только от пьянства.

Адам:

Черри там?

Джолин:

Нет. Меник забрал ее минут через пять после того, как мы сюда приехали.

Адам:

Сколько еще вы там проторчите?

Джолин:

Думаю, часик. А потом пойдем к Денни на пирог. Ням-ням.

Адам:

Тебе весело?

Джолин:

Конечно. А тебе?

Адам:

Неплохо.

Джолин:

Плохо то, что ты не смог приехать. Ты выигрываешь в Xbox?

Адам:

Кстати, именно так и следует это сформулировать. И да, жаль, что мы не смогли встретить Новый год вместе.

Джолин:

И ты мог бы познакомиться с моими ребятами!

Адам:

Я больше думал о том, чтобы поцеловать тебя в полночь.

Джолин:

Это так банально.

Адам:

Я бы назвал это классикой.

Джолин:

Ну, не знаю. Я только что видела, как парень рыгнул в рот своей спутнице. У тебя была бы жесткая конкуренция.

Адам:

Я так не думаю.

Джолин:

Слишком самоуверенный?

Адам:

В следующем году встретим Новый год вместе.

Джолин:

Я не знаю, где буду.

Адам:

Что это значит?

Джолин:

Это значит, что я подчиняюсь решениям адвокатов моих родителей. После их развода я сменила уже две школы. На следующей неделе могу оказаться и в третьей. Или в другой квартире. Или ты переедешь куда-нибудь.

Адам:

Твой день рождения – 26 января.

Джолин:

И что?

Адам:

А у меня 10 февраля.

Джолин:

Я знаю. При чем тут это?

Адам:

Я полагаю, твоему отцу не разрешат вывезти тебя за пределы штата.

Джолин:

Сомневаюсь.

Адам:

Тогда чуть больше чем через месяц я смогу приехать к тебе на машине, где бы ты ни находилась. Или через несколько недель ты сможешь приехать ко мне.

Джолин:

Ты это серьезно?

Адам:

Да.

Джолин:

Ты действительно поедешь ко мне?

Адам:

А ты ко мне – нет?

Джолин:

Я как-то не думала об этом.

Адам:

Это не вопрос с подвохом. Если что-нибудь произойдет и у нас не будет этих выходных, ты все равно захочешь меня видеть?

Джолин:

Да.

Адам:

Хорошо, потому что я хочу тебя видеть.

Адам:

Ты еще здесь?

Джолин:

Я теряюсь, когда ты так говоришь.

Адам:

Скажи еще раз.

Джолин:

Я бы хотела тебя видеть.

Адам:

У тебя все лучше получается быть милой.

Джолин:

Ты думаешь?

Адам:

О да.

Джолин:

Мне пора, но ты веселись там с Xbox.

Адам:

Увидимся завтра.

Джолин:

Формально – уже сегодня.

Адам:

Еще лучше. Спокойной ночи, Джолин.

Джолин:

Спокойной ночи, Адам.

Восьмой уик-энд

1–3 января

Джолин

Раздался стук в дверь, и я пригласила Адама войти.

– Надо проверять, кто стоит за дверью. Я мог бы оказаться серийным убийцей.

– Серийный убийца стучится в дверь? Такое поведение следует поощрять, ты так не думаешь?

Адам присоединился ко мне на диване, и я освободила ему место, подтянув колени к груди.

– Я почти уверен, что вежливость не компенсирует поножовщину. И вообще, почему ты не одета? – Он потянул за штанину моей бирюзово-зеленой пижамы.

– Потому что я чувствую себя паршиво и меня не так угнетает верхняя одежда, как перспектива общения.

– Твоя пижама сплошь усеяна маленькими ухмыляющимися акулами.

Я убрала ногу подальше от него.

– Неуместное замечание.

– Это самый веселый прикид.

– Ну, мне правда хреново.

– Ты хорошо выглядишь. Что с тобой и могу ли я это исправить?

– Спасибо. Колики. И нет, не можешь.

Адам окинул меня оценивающим взглядом.

– Я так понимаю, ты не хочешь никуда идти.

– Тебе медаль за догадливость?

– Нет, но, может, хотя бы не откусишь мне голову за то, что я сделал замечание. Могу я задать еще один вопрос?

– Все зависит от того, насколько он глупый.

– Я хотел попросить тебя еще об одном одолжении.

Я застонала и откинулась на подушку.

– Сейчас никаких фотографий. Я чувствую себя полным дерьмом.

– Это действительно связано с фотографиями, но они потребуются не раньше чем через пару недель.

– У меня нет сил разгадывать, чего ты хочешь, так что давай, выкладывай.

Адам нахмурился.

– Возможно, я передумал. Как долго ты будешь «не в форме»? – Он добавил воздушные кавычки.

Я невольно улыбнулась.

– Сегодня из меня плохой компаньон. Может, зайдешь завтра?

– Нет. Мой отец уже припахал Джереми к укладке новой плитки во всех ванных комнатах на первом этаже. И в любом случае я все равно предпочитаю тебя, даже в плохом настроении, всем остальным.

Кровь разом прилила к голове и застучала в висках. Он произнес это так небрежно, но таких приятных слов мне никогда еще говорили. Как это у него получалось так с комплиментами? Он даже не задумывался, просто сказал то, что захотел, как само собой разумеющееся.

Никто не отдавал мне предпочтения. Никогда.

Я была готова расплакаться, что выглядело просто смешно.

– К тому же это по твоей вине я оказался в таком положении, так что будет только справедливо, если именно ты вытащишь меня из него.

– Ой-ой. – Загадочная формулировка отвлекла меня от надвигающихся слез.

– Ты же знаешь, что мы с Эрикой расстались.

– А кто это?

Адам слегка улыбнулся моему притворному удивлению.

– Чего ты не знаешь, так это того, что мы расстались прямо перед зимним балом.

– Ох. – Не будь мне так погано, возможно, я бы испытала какие-то другие чувства, поскольку догадывалась, к чему он клонит.

– Только если ты откажешь мне.

– А ты приглашаешь?

– Да.

– Тогда приглашай по-настоящему. Как положено.

Он не колебался ни секунды:

– Джолин, ты пойдешь со мной на зимний бал?

На какое-то мгновение острые колики в животе превратились в перышки, щекочущие меня изнутри.

– А когда это будет? Дата известна? – Если это попадет на уик-энд у отца, мне, наверное, понадобится судебный ордер.

– Двадцать второго января.

Не отцовский уик-энд.

– Ты наденешь костюм?

– Да.

– А я смогу познакомиться с твоей мамой?

– Если она нас отвезет.

– Но ведь она считает нас парой, не так ли?

Адам густо покраснел и откашлялся.

– Ну, она вроде как знает про фейковые фотки.

– Честно говоря, я удивлена, что ты так долго не говорил ей. Ты же вроде маменькин сынок, Адам.

– Это только что всплыло. Она все равно любит рассматривать наши фотографии, даже если мы просто… неважно.

– Просто… кто? – Я захлопала ресницами, уставившись на него. – Знаешь, это самое романтичное приглашение на танцы, которое я когда-либо получала от парня.

Его румянец медленно отступал.

– Я пытался сказать, что моя мама не ожидает увидеть, как я пристаю к тебе у нее на глазах, если тебя беспокоит это.

– Значит, если я правильно понимаю, ты не станешь ко мне приставать, даже когда она отвернется?

Улыбка медленно расползалась по его губам.

– Это звучит как «да»…

– Потому что так оно и есть.

– Да?

– Да, я пойду с тобой.

Адам широко улыбнулся, и тепло загудело во мне.

– Ты как будто удивлен?

– Я почему-то думал, что услышу «нет».

– Адам, сколько раз тебе повторять: я немного смущаюсь, когда меня видят с тобой. К тому же танцы будут ночью, так что…

– Обязательно скажи что-нибудь подобное моей маме. Тогда для нее ты станешь еще большим ангелом, чем она тебя уже считает.

– Это что-то новенькое.

– Для ясности скажу, что ангелом она тебя называет, потому что еще не знакома с тобой.

– А какое слово употребил бы ты?

– Джолин.

– Хм. – То, как медленно и уверенно он произнес мое имя, повергло меня в восхитительную дрожь.

– Итак, вернемся к танцам. Как насчет того, чтобы немного поприставать?

– Твердое «нет».

– Подожди, пока не увидишь меня в костюме, – сказал он, потягиваясь и складывая руки за головой. – Посмотрим еще, кто к кому начнет приставать.

– Подожди, пока не увидишь мое платье, – парировала я. – Сегодня акул лепят на все подряд.

Адам

Костюм, которым я так хвастался, оказался мне мал: брюки доходили мне до середины икр.

Я вышел в коридор, чтобы показаться маме в воскресенье вечером.

– Это никуда не годится, – сказала она. – Ты в нем окоченеешь.

Я вытянул руки по бокам. Ткань так натянулась, что, когда я попытался согнуть локти, швы затрещали.

– Да, проблема как раз в том, что он не очень теплый.

– Я и не думала, что ты настолько подрос. Джереми до сих пор носит костюм со свадьбы твоей кузины Бекки.

– Джереми все еще мог бы носить и ползунки, если бы ему не нужно было расстегивать гульфик.

Мама подняла голову, отрывая взгляд от низа моих брюк.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты говорил такие вещи о брате. Он очень болезненно относится к своему росту. Пожалуйста, постарайся.

Когда мама говорила таким тоном, я чувствовал себя так, будто меня только что застукали за сжиганием семейных фотоальбомов или чем-то в этом роде. В ее голосе звучало столько боли и разочарования, что я, наверное, обнял бы Джереми на ее глазах, будь он рядом, а не у кого-то дома на последней репетиции спектакля. Ведь я хотел избавить ее от страданий, а не наоборот. Я пробормотал извинения и попросил разрешения пойти снять нелепый, отвратительно сидящий на мне костюм.

– Постой. Подожди. – Мама заглянула в мою комнату и вернулась с моим телефоном. – Скажи мне, как сделать фотографию, чтобы мы могли отправить ее Джолин.

Я оглядел себя со всех сторон. Мне как-то удалось одернуть брюки, но пиджак не сходился на груди, и всем своим видом я напоминал Халка в процессе трансформации.

– А? Нет. Я не буду фотографироваться. Это ужасная идея.

– Ей понравится.

Я не сомневался в том, что ей понравится, только не так, как мне бы хотелось.

– Ты знаешь Джолин только по милым фоткам. Настоящая Джолин умрет от смеха, когда увидит это убожество.

– Упс! – воскликнула мама, когда мой телефон издал звук, означающий, что фотография готова.

Она позволила мне забрать у нее телефон, и я быстро удалил фотографию, заметив при этом, что мамина улыбка померкла.

– Если бы твой папа прислал мне такую фотографию, когда мы были молодыми, я бы подумала, что он очарователен.

Скованный в движениях, я оставил попытки стянуть тесный пиджак с плеч. Всякий раз, когда она говорила о папе, как будто ничего не изменилось, меня это бесило, как жужжание комара над ухом. Обычно я мысленно отмахивался от этого как от незначительного раздражителя, но я не мог просто так отмахнуться от мечтательного взгляда, который заметил на ее лице при упоминании об отце.

Мы стояли в коридоре наверху, окруженные дверями всех спален – моей, Джереми, мамы и папы, Грега. Наша семья обычно спала на одном этаже, в одном доме. Теперь мы завтракали, обедали и ужинали в разных городах и уж точно не за одним столом. И я единственный, кто не понимал почему, а еще меньше понимал это, когда она с такой тоской упоминала об отце. У него это тоже иногда проскальзывало – даже больше, чем можно ожидать от того, кто мирно расстался со своей женой. Если бы они терпеть друг друга не могли, или ссорились, или проявляли взаимное безразличие, я бы понял. Я бы не согласился с этим и не принял этого, но понял бы, почему они живут врозь.

То, что они делали, не укладывалось у меня в голове.

– Я не понимаю, как ты можешь так говорить о папе, скучать по нему, но все равно хотеть, чтобы он ушел. – Я разговаривал с ней не так, как разговаривал бы с отцом. Я не пытался сдерживаться, чтобы не закричать или не выйти из себя. Я бы никогда не посмел повысить на нее голос.

– О, Адам.

– Нет. Мама. Я просто пытаюсь понять. Джолин… Ее родители устроили бы вечеринку на похоронах друг у друга. Ей никогда не приходится удивляться, почему они в разводе, – она удивляется, как они вообще оказались вместе. Я знаю, почему вы с папой поженились. Знаю это с самого рождения. Я не знаю, как ты можешь хотеть быть врозь, когда все еще любишь его… когда он все еще любит тебя?..

– Это очень тяжело для меня.

Я чуть было не спросил, не думает ли она, что ей одной тяжело.

– Тогда зачем ты это делаешь?

Она старалась не смотреть на меня.

– Потому что мы заставляем друг друга страдать. – Она сглотнула. – После того как Грег… Это почти уничтожило нас, ты же знаешь. – Она выпрямилась и взяла меня за руку обеими руками. – Мы переживали это день за днем, час за часом. Иногда минута за минутой.

Я действительно помнил. Пробуждения среди ночи от маминых рыданий и, что еще хуже, от плача отца. Праздники, когда один из них или оба уходили из комнаты и иногда не возвращались часами. То, как она сжимала мою руку, когда говорила.

– Мы решили, что, может быть, в разлуке нам будет не так грустно. Я слишком сильно его люблю и не хочу причинять ему боль, которой он не заслуживает. И он также любит меня.

– И это работает? Теперь тебе уже не так грустно – или стало не только грустно, но и одиноко?

Никто из нас не ожидал, что я скажу такое. Это не прозвучало резко или жестоко, но в словах звучала моя собственная грусть, и я видел, что мама это почувствовала.

– Не знаю. Иногда то и другое.

Девятый уик-энд

15–17 января

Джолин

– Надо было прислать фотографию! Ты правда удалил ее?

– Черт возьми, да, удалил. Не хочу, чтобы ты издевалась надо мной до скончания веков.

– Адам, как мило, что ты определил нашей дружбе столь долгий срок.

– А ты – нет?

Зрители на субботнем утреннем сеансе в кинотеатре «AMC» проявляли все больше нетерпения к нашим разговорам во время показа рекламных роликов. Парочка, сидевшая впереди, в нескольких рядах от нас, прошипела, чтобы мы говорили потише.

– Ну а ты как думаешь? – прошептала я. – Мы будем учиться в одном колледже? Жить в одном штате? Нет. Ты поступишь в какой-нибудь университет из Лиги плюща, женишься на Эрике 2.0, будешь жить в Вирджинии, тренировать хоккейную команду своего сына и по выходным бегать трусцой вдоль реки Потомак со своим золотист уикендым ретривером. А я собираюсь поступить в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, чтобы изучать кино, стать следующей Софией Копполой, а затем трагически умереть в своей квартире в одиночестве, не дожив до пятидесяти лет. – Я зачерпнула полную горсть попкорна из пакета, который держал Адам, и стала его жевать. – Вот видишь? Совершенно разные жизненные траектории. – Я потянулась за следующей пригоршней, но Адам отвел пакет в сторону.

– Во-первых, я – кошатник, так что золотистого ретривера у меня не может быть по определению. А во-вторых, если ты станешь знаменитым режиссером, я буду приходить на каждую твою премьеру. В-третьих, ты не умрешь трагически молодой или одинокой, даже если для этого мне придется объехать весь мир в поисках врача, который продлит тебе жизнь намного сильнее того, что считает морально приемлемым этическая медицина.

Я швырнула в него попкорном:

– Ладно, я передумала. Теперь ты навсегда останешься холостяком, а я иногда из жалости буду устраивать для тебя кастинги, которые ты все провалишь, являясь пьяным и без штанов.

Смех Адама привлек новые недовольные взгляды от впереди сидящей парочки.

– Стало быть, никакой золотой середины? Я не могу закончить жизнь разведенным, с бесперспективной работой для поддержания штанов?

– Нет, – ответила я. – Ты никогда не разведешься. И я не могу себе представить, чтобы какая-нибудь Эрика ушла от тебя. – Это было серьезное заявление с моей стороны, но и правда тоже. Ни одна женщина не отпустила бы Адама по доброй воле, разве что после осознания того, что он уже отпустил ее. Мне даже стало страшновато при мысли о том, что я и себя причисляю к этой категории.

На экране появились первые титры фильма.

– Хочешь знать, как я вижу наше будущее?

Я кивнула.

– Ладно. Смотри фильм, я скажу тебе, когда он закончится.

Я чуть не закричала на Адама за такую подставу. Я не рассчитывала фантазировать о будущем эти два часа, но именно этим мне и пришлось заняться, так как фильм уже начался. Картина оказалась заурядной научной фантастикой и не могла отвлечь меня настолько, чтобы я то и дело не возвращалась мыслями к тому, каким Адам видит наше будущее и станет ли оно, по его мнению, хотя бы наполовину таким мрачным, как в кадрах, мелькающих на экране.

Когда фильм закончился и мы вышли из кинотеатра, Адам вызвал для нас Uber и наконец взялся рассказывать нашу историю.

– Я поступаю в Браун[30], а ты – в свой Калифорнийский в Лос-Анджелесе. Ты плачешь в аэропорту, когда я тебя высаживаю из машины. Как только ты совладаешь с истерикой, я щекочу тебя под подбородком и отправляю на посадку. Следующие четыре года мы общаемся в видеочате каждые выходные. Я прилетаю к тебе на весенние каникулы, а ты ко мне – на День благодарения. В первое лето мы путешествуем по всей Европе как пешие туристы, а на следующее получаем работу в бродячем цирке. Третье лето мы проводим порознь, потому что ты проходишь стажировку у Джей Джей Абрамса[31].

Я не могла удержаться, чтобы не кашлянуть и не ввернуть имя Сьюзан Сильвер, после чего снова многозначительно откашлялась.

Адам улыбнулся:

– Ладно, ты получишь стажировку у Сьюзан Сильвер. Так лучше?

– Не хочу обидеть Джей Джей Абрамса, но да.

Адам покачал головой и продолжил:

– После окончания универа я еду через всю страну на премьеру твоего первого фильма и приезжаю как раз вовремя, чтобы застукать тебя целующейся с актером, играющим главного героя.

– Поворот сюжета!

– На какое-то время моя жизнь кажется бессмысленной, и я перескакиваю с одной работы на другую, потому что, как выясняется, диплом по философии – пустая трата времени, как и предупреждал мой отец. Однажды вечером я жалуюсь тебе на это в видеочате, ты же на съемках твоего первого серьезного студийного фильма.

– Ладно, могу я сказать, что от будущего, которое ты нарисовал для меня, дух захватывает?

– Можешь. Так вот, я жалуюсь, а ты в конце говоришь мне, что я уже достаточно настрадался, чтобы написать книгу. И меня цепляет эта идея. Я пишу книгу, она находит отклик в мире, и вдруг киношники стучатся в мою дверь, умоляя о правах на фильм. Я отказываюсь, потому что к тому времени уже слишком разборчив и знаю себе цену, чтобы думать о продаже своего искусства. Мы все еще общаемся, но оба заняты – у тебя так и вовсе нет ни минутки, даже некогда прочесть мою книгу.

– Будущая «я» что-то начинает меня утомлять.

– Наконец ты читаешь мою книгу, после провала с финансированием твоего последнего фильма. Ты признаешь гениальность моего произведения и хочешь снять фильм. Я никогда не мог сказать тебе «нет», так что соглашаюсь. Спустя три года мы оба стоим на сцене и держим в руках свои «Оскары»; ты – за режиссуру, а я – за адаптированный сценарий. Это великая ночь, и после нее будет еще много великих ночей.

– Вау, – произнесла я хриплым голосом, и дрожь побежала вверх по моему телу. Не из-за профессионального успеха, который он видел в нашем будущем, а потому что он видел нас вместе. Не только на год или на время учебы в колледже, а навсегда.

Адам пожал плечами:

– Я думаю, что возможны оба варианта будущего, но мой мне нравится больше.

– А как насчет Эрики 2.0?

– Кому нужна Эрика, когда есть ты?

Дрожь прошла по рукам, и мне пришлось крепко сжать их. Но я не управляла собой, сердце будто разучилось биться, а легкие – удерживать воздух. Не имело значения ничего, кроме того, что я видела на лице Адама – простой, неосознанной честности. Моя версия будущего казалась гораздо более правдоподобной, но я решила притвориться, хотя бы на некоторое время, что его фантазия может стать реальностью. Что мы навсегда останемся в жизни друг друга.

– Из тебя мог бы получиться хороший рассказчик, – мягко сказала я. – И все это ты придумал за два часа?

– Может быть, я уже думал об этом – во всяком случае, обо всем, что связано с колледжем.

Я ничего не ответила. Кто бы знал, что он думает о таких материях, строит планы с моим участием… что он способен выдернуть людей из их жизни и привить, как растение, к своей жизни, сделать их лучше, сильнее… Иногда мне даже не верилось, что бывают такие личности, как Адам. А порой я думала, как это несправедливо, что он может быть таким, а я не могу.

Адам

Джолин молчала всю обратную дорогу до дома. Не потому, что злилась или даже грустила, просто… притихла.

– Мы смотрели фильмы и похуже, – я нарушил затянувшуюся паузу.

– Что? – переспросила она, не поднимая глаз. Мои пальцы чесались от желания прикоснуться к ней, скользнуть по ее ладони. Я зашел слишком далеко с нашим будущим, планированием нашей жизни. Я знал, что глупо этим заниматься, когда нам нет и шестнадцати, но Джолин всегда подталкивала меня к безрассудным, невозможным фантазиям. И теперь мое сердце ныло от сознания того, что у нее на сердце тяжесть.

– Эта хрень, на которую мы потратили два часа. Разве тебе не хочется разорвать ее на кусочки?

Она пожала плечами.

Я замедлил шаг, когда мы подошли к дверям дома.

– Это из-за того, что я сказал? О нашем будущем? Ну, ты же понимаешь, я просто придумывал на ходу.

– Я знаю. Просто… – Она закусила щеку. – Ты действительно думаешь, что у нас будет хоть что-то из этого?

Я ответил на автомате:

– Я думаю, у нас получится столько, сколько мы захотим.

Выражение ее лица немного смягчилось, когда она посмотрела на меня. Я готов был поклясться, что она сейчас заплачет, и мое сердце сжалось, но она отвернулась и пробормотала что-то о том, что ей нужно лечь, потому что у нее болит голова.

– В твоей квартире? – недоверие окрасило мой голос. Джолин никогда добровольно не запиралась в отцовской квартире. Только если бы голова у нее буквально раскололась надвое, я бы понял ее решение вернуться к Шелли. – Мы могли бы пойти посидеть где-нибудь или…

– Я найду тебя позже, если пройдет, хорошо? – Она не оглянулась, когда начала подниматься по лестнице.

В отличие от Джолин, я не испытывал такого страха перед отцовской квартирой. Вот уже полгода мы приезжали сюда каждый второй уик-энд. Отец не слишком дергал меня из-за того, что большую часть времени я провожу с Джолин, а остальное время – за закрытой дверью спальни. Меня тошнило от самой необходимости находиться здесь, но я придумал способ свести наше общение к минимуму.

И это работало.

И отец как будто смирился с этим.

Когда я закрыл за собой дверь квартиры, папа и Джереми отвлеклись от горы старых металлических крышек выключателей, вываленных на журнальный столик. Насупленный скорее из-за поспешного ухода Джолин, чем из-за чего-либо еще, я коротко поприветствовал отца и попытался проскользнуть в свою комнату.

– Адам, стой, – сказал отец. – Почему бы тебе не помочь нам?

Хотя вопрос был риторическим, я ответил так, как будто не догадывался об этом:

– Перечислить тебе причины?

Брови Джереми поползли вверх. Неуважительный тон вкупе с оскорбительными словами могли обернуться для меня неприятностями. С Джолин мы виделить нечасто. И если бы меня посадили под домашний арест, уровень отстойности моей жизни приблизился бы к критическому.

Но бунтарская, вспыльчивая часть меня рвалась в драку после разговора с мамой и ее неловкого объяснения, почему они с отцом живут раздельно. К этому добавилось и разочарование, вызванное загадочным поведением Джолин, так что мой мозг вырубил систему торможения.

Поэтому вместо того, чтобы потупить взгляд и пробормотать извинения, я уставился на отца с высоты своего роста:

– Мы не должны быть здесь – ты не должен. И, будь с нами Грег, он бы сказал тебе это в лицо, когда ты только начал собирать чемодан. – Я слышал, как Джереми ахнул. – Меня тошнит от всего этого. – Я тряхнул головой, и внезапный взрыв гнева угас вместе с произнесенными словами. – Как ты можешь думать, что я как ни в чем не бывало усядусь на диван и сделаю вид, будто забыл, что мама одна дома и что она сейчас собирается навестить Грега? – Она ходила на могилу каждую субботу на закате. – А ты… – Я перевел взгляд на Джереми. – Ты хочешь быть сейчас здесь? Ты хоть представляешь, каково ей будет на кладбище без нас, а?

Впервые Джереми опустил голову, а не накричал на меня в ответ. Даже он готов был признать неправильным то, что мама ходит на могилу Грега одна. Раньше мы навещали Грега всей семьей, но с тех пор, как отец съехал, нас осталось только трое. Я знал, что отец ездит на кладбище один, потому что мы всегда находили там подсолнухи, но думать о том, что мама вот уже сколько месяцев бывает на могиле одна… Силы меня покинули, и я опустился на ближайший стул, блуждая рассеянным взглядом по полу. После всего сказанного у меня не осталось никакого желания спрашивать у отца разрешения съездить на кладбище с мамой, но, может, Джереми сподобился бы. Я бы проглотил свою гордость, если бы это произошло. Этого, конечно, мало, но уже кое-что. Я с трудом перевел дух.

– Папа, ты не мог бы…

– Сара, – произнес отец, и, кинув на него взгляд, я увидел телефон у его уха. – Нет, все в порядке. Мы просто подумали – я подумал, – что мы… навестим Грега вместе с тобой сегодня. Ты не возражаешь? Уверена? Ладно, тогда мы выезжаем прямо сейчас. На дорогу уйдет минут сорок пять. Спасибо, Сара. – Он встал и, не глядя ни на Джереми, ни на меня, сказал: – Одевайтесь.

По дороге на кладбище отец несколько раз начинал разговор, но я не реагировал. И в кои-то веки не потому, что пытался что-то доказать. Джереми, по крайней мере, это понял и после того, как в первый раз поймал мой взгляд в зеркале заднего вида, ни в чем меня не упрекал.

Грег всегда был примирителем в нашей семье. И ему по-прежнему удавалось сглаживать острые углы.

Впервые мы ехали к Грегу на разных машинах, как отдельные семьи. Мне было интересно, стыдился ли этого кто-нибудь еще, кроме меня. Возникало ли у кого-нибудь ощущение, что мы подвели Грега? Не то чтобы это имело какое-то значение или Грег вообще мог об этом знать, но я чуть было не предложил забрать по дороге маму, чтобы, по крайней мере, приехать к нему всем вместе.

Мысли о старшем брате вились в моей голове, как снег вокруг машины. Каждую я принимал с интересом. У меня это редко получалось – думать о Греге и не чувствовать боли, пронизывающей до мозга костей. В этом смысле мне помогали разговоры о нем с Джолин, но я все равно ощущал укол, когда воспоминание заставало меня врасплох, оно будто выбивало из легких весь воздух. Теперь же воспоминания были мне приятны, когда получилось наблюдать их.

Когда мы приезжали на кладбище, мне становилось труднее цепляться за счастливые воспоминания. Не из-за мыслей о гибели Грега, а из-за того, что семью захлестывало горе и каждый погружался не только в свою печаль, но и в печаль друг друга.

Я заметил, как напряглись плечи отца, еще до того, как увидел дорожный знак и машина свернула на стоянку. Мы молча вышли и плотнее закутались в пальто. Мама уже была на месте. Она вынула из кармана руку в перчатке и подняла ее, приветствуя нас. Мы были слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, на кого она смотрит, но взгляд отца был прикован к ней.

Она поцеловала нас с Джереми в щеки такими холодными губами, что я чуть не вздрогнул, потом пожала протянутую руку отца, и мы прошли через арочные кованые ворота кладбища Монтгомери.

Надгробие Грега ничем не отличалось от окружавших его других, но все мы уверенно ступили на хорошо утоптанную тропинку к нему. Мама первой подошла к могиле и нагнулась, чтобы убрать ветки и листья, пробивавшиеся сквозь свежевыпавший снег. Цветы, прислоненные к могильному камню, почти не завяли, но мама опустилась на колени и заменила их свежими, которые принесла с собой. Она сняла перчатку и скользнула пальцами по выгравированным буквам.

Папа опустился на колени рядом с ней, и она склонилась к нему. Пока они разговаривали с Грегом, до нас с Джереми доносился их шепот, но слов мы не слышали.

Прошли долгие минуты. Мама плакала. В какой-то момент отец взял ее за руку и что-то сказал ей. Она покачала головой и попыталась выдернуть руку, но папа снова заговорил. По выражению его лица я догадался, что он просит ее о чем-то, умоляет, но она не шелохнулась, пока он не отпустил ее руку. Наконец она снова повернулась к отцу, провела по его лицу ладонью, но ничего не сказала.

Потом она оглянулась через плечо и подозвала нас с Джереми.

Обратно мы с отцом прошли впереди, а мама, обнимая Джереми, за нами. Я все время оглядывался на них, пока папа не остановил меня, положив руку мне на плечо.

– Она в порядке. С ней Джереми.

Я не собирался ничего говорить, решил не делать этого ради Грега. Но слова вырвались помимо моей воли:

– И что ты ей сказал? – Почему-то я знал, что он не просился обратно домой.

Отец выдержал паузу в несколько шагов.

– Я люблю ее, – наконец сказал он. – Что бы ты ни думал, я хочу, чтобы наша семья снова была вместе. Но она уже не будет такой, как раньше. Мы должны отпустить прошлое, а твоя мама еще не готова к этому.

Это точно, она не готова. С каждым днем она все более отчаянно цеплялась за Грега.

Отпустить – не значит забыть. Как бы я ни злился на отца, я не мог пропустить его слова мимо ушей. Он имел в виду покой. А для этого мама должна прекратить жить в ожидании, будто Грег вот-вот вернется домой. Она говорила о нем как об ушедшем навсегда, но жила совсем другими чувствами, и поэтому никто из нас не мог по-настоящему отпустить его.

Но это вовсе не означало, что я одобрял уход отца. Мне казалось, с его уходом она еще сильнее стала цепляться за Грега. И это, конечно, не помогало ей пережить горе.

Для этого нам нужно было держаться вместе.

– Сегодняшний вечер нам всем следовало бы провести с ней, – сказал я.

Вместо того чтобы стиснуть зубы или ускорить шаг, как я ожидал, отец сказал:

– Я знаю.

Эти слова говорили о его уходе больше, чем все сказанное им с того вечера, когда мама помогала ему собрать вещи.

Пронизывающий ветер сбивал мне дыхание, лишая возможности ответить, и я замедлил шаг, так что мама и Джереми нас обогнали. Все происходящее казалось мне бессмыслицей. И то, как мама снова взяла папу за руку, и то, как он склонил голову и уперся подбородком ей в макушку, когда по ее щекам опять полились слезы. Как он мог не понимать, что она нуждается в нем, чтобы пережить боль потери и отпустить прошлое?

Мы подошли к маминой машине, и отец в очередной раз поставил меня своим поведением в тупик, когда открыл заднюю дверцу и велел нам с Джереми ехать домой с ней, хотя это был его уик-энд.

Джолин

Адам дурак.

Прошлым вечером он прислал эсэмэску, объясняя, почему не вернется в отцовскую квартиру в этот уик-энд. Он чувствовал себя неловко из-за того, что бросил меня. Это было очень мило, и я понимала, почему он так поступил, но воскресенье все равно было испорчено. Вместо того чтобы тусоваться с ним, забывая обо всем остальном, я сидела в своей комнате, прячась от Шелли, и изводила себя мыслями о предстоящем зимнем бале.

Пойти-то я согласилась, но не могла же я просто радоваться тому, что увижу Адама в костюме или окажусь в его объятиях во время танца – меня пробирала сладкая дрожь, когда я представляла себе, как прижимаюсь щекой к его груди и слышу, как колотится его сердце. Нет, для начала надо было решить кучу проблем.

Допустим, одна из них отпала, когда выяснилось, что бал не выпадает на отцовский уик-энд. Но остальные казались трудноразрешимыми. Во-первых, у меня не было вечернего платья. Я никогда не наряжалась для Адама, но чисто теоретически могла бы это сделать. Все части тела у меня на месте, а волосы компенсировали имеющиеся недостатки. Я бы распустила их. Ему бы это понравилось. Мне бы понравилось, что ему это нравится.

Но мне нужна была помощь с логистикой – то есть с платьем. Черри отпадала. Я сдержала свое слово и прикрыла ее перед родителями, чтобы она могла встретиться с Меником, но ее застукали, когда она пробиралась домой в три часа ночи. А следующей ночью ее поймали, когда она пыталась протащить Меника в свою спальню. Теперь ее наглухо заперли дома. Родители отобрали у нее телефон и даже не позволили ей спуститься в подвал, где мы с Гейбом и группой работали над клипом.

Наверное, я могла бы попросить об одолжении кого-нибудь из своей футбольной команды, но я не отличалась особой коммуникабельностью, и у меня никогда не было близких подруг, если не считать Черри.

Оставался единственный вариант – мама. Когда Шелли высадила меня в тот вечер у дома после блаженно молчаливой поездки, я увидела, что мама готовится к свиданию с Томом, и поняла, что лучшего шанса у меня не будет.

Она как раз водила черным карандашом по внутренней стороне верхнего века, когда я вошла в ее ванную. Одним пальцем она придерживала поднятое веко, отчего казалось, что глазное яблоко вот-вот выскочит из глазницы. Она посмотрела на меня в зеркало и продолжила подводку.

– Я не слышала, как ты вернулась.

– Я тихо вошла. – Я уставилась на нее, загипнотизированная и слегка ошарашенная ее глазным яблоком.

Мама выпрямилась.

– Иди сюда.

Мне не хотелось, но я отлепилась от дверного косяка и двинулась куда она указала.

– Наклони голову и не моргай.

– Я вообще-то не… – Но она уже приподняла мое веко и поднесла карандаш к обнаженному глазу. Мне было щекотно, пока она водила карандашом взад-вперед. Я отчаянно заморгала, когда она повернула меня за плечи лицом к зеркалу.

– Видишь, насколько гуще выглядят ресницы?

Я посмотрела, но не увидела никакой разницы, и глаз все еще щекотало.

– Вау. – Я попыталась отодвинуться, но ее руки крепче сжали мои плечи.

– Я могла бы тебя научить. Может быть, для особых случаев. – Она провела пальцем по моей щеке. – Тебе много мейка не понадобится.

Мой взгляд переместился с моего отражения на ее лицо.

– Например, на школьную вечеринку?

Все еще поглаживая меня по щеке, она сказала:

– Я думала, не поужинать ли нам всем вместе сегодня. Я могла бы сделать тебе прическу, а ты улыбнешься и скажешь Тому, что собираешься мне помочь, что хочешь, чтобы я была счастлива, а? Разве это не здорово?

Я приготовилась медленно отвести ее руку от своего лица, но мама сама опустила ее, переложив мне на плечо вместе с другой.

– Мама. Том не… он не… – Но тут я замолчала. Потому что это не имело значения. Я уже сказала Тому, что мама денег не получит, и с тех пор он постепенно отдалялся от нее. Я это видела, как и мама. По правде говоря, я не могла помочь ей, даже если бы думала, что деньги сделают ее счастливой. Отец был не настолько глуп, чтобы держать в квартире то, что можно использовать против него. Я столько раз говорила ей об этом, но она меня не слышала. Она никогда ничего не слышала. И все шло к тому, что Том исчезнет навсегда, а ее заигрывания со мной закончатся.

Поэтому я сделала глубокий вдох и выпалила:

– Я хочу пойти на танцы. С парнем. И мне нужно платье.

Как только я заговорила, мрак будто хлынул в ванную. Я бы нисколько не удивилась, услышав голос Дарта Вейдера, исходящий от мамы. Ее руки упали с моих плеч.

Шелли красила ногти на ногах, когда через полчаса Uber доставил меня к дому отца. Она удивленно посмотрела на меня, когда я зашла в квартиру.

– Джолин. Привет. Ты что-то забыла?

– Мой папа придет сюда вечером?

– О, хм. – Шелли начала возиться с колпачком пузырька лака для ногтей. – У него это…

– Он и с тобой так поступает? Ну да ладно, мне все равно. – Я смягчила выражение лица. – Мне нужно кое-что у него спросить.

Морщинка залегла между ее идеально ухоженными бровями.

– И-и?..

Я заскрежетала зубами. Она вынуждала меня сказать это:

– Можешь передать ему кое-что? Он больше не отвечает на мои звонки.

Мне следовало думать об Адаме, его раскрасневшихся щеках и шансе увидеть его в костюме, а не о том, как безупречный рот Шелли застыл в форме буквы «О», когда я призналась, что мой собственный отец не отвечает на мои звонки. Тем более что я давно перестала ему звонить.

– Этого не может быть. Я уверена, он ответил бы, если бы знал, что ты…

– Можно обойтись без этих банальностей? Будет тебе, Шелли. Ты же училась в колледже. Я знаю, что у тебя была работа до того, как мой отец увез тебя в этот рай. Он все знает. Ну, так как, передашь ему сообщение или нет?

Шелли закрыла пузырек с лаком. Морщинка не исчезла с ее лба.

– Что передать-то?

– Я хочу пойти на школьный бал. С Адамом из соседней квартиры. Это выпадает не на отцовский уик-энд – я знаю, как он ими дорожит, – но мне нужно платье. Моя мама… – Я изо всех сил старалась не вспоминать, как она кричала на меня, какими обвинениями сыпала и, наконец, как она вытолкала меня из дома, прошипев, что я должна просить денег у отца. – Она ясно дала понять, что мне нужно попросить отца покрыть эти расходы. – У меня горело лицо. В обычной ситуации я бы скорее облизала грязный ковер в коридоре, чем обратилась бы к Шелли за помощью, но, по крайней мере, дело сделано. Все это время я смотрела на нее в упор, хотя она и отвела взгляд.

– Я позвоню ему прямо сейчас. – И, прежде чем я успела остановить ее, она уже набрала отца. Прямо у меня на глазах.

Я отступила на несколько шагов, чтобы не слышать гудки в ее трубке. И чтобы не слышать того, что он скажет.

– Я на секунду, – сказала Шелли после того, как он, по-видимому, ответил. – Это касается Джолин.

Мой зловредный ум с легкостью придумывал ответы за папу.

Сама с ней разбирайся. На то ты там и сидишь.

– Нет, никаких проблем. На самом деле все хорошо.

Что такое?

Шелли взглянула на меня.

– Ей нужно платье для школьных танцев.

Об этом может позаботиться ее мать.

– Очевидно, она не может.

Последовала довольно продолжительная пауза, и я могла себе представить, сколько нелестных, но вполне правдивых вещей сказано о моей матери. Возможно, некоторые из них и были далеки от правды.

– Ну, с платьем, туфлями и всем прочим… – Шелли выпалила сумму, которая показалась мне умопомрачительной, пока она не добавила вполголоса: – Это меньше половины того, что мы потратили за ужином вчера вечером. Я знаю, что ты купил ей ноутбук на Рождество, но…

Я перестала слушать, когда Шелли начала спорить с ним, потому что даже мой мозг решил, что не стоит придумывать возражения за отца. Они бы наверняка резали ухо.

Я вышла из квартиры, не сказав ни слова. Будь я хитрее – сказала бы каждому из них, что другой родитель хочет купить мне платье. Тогда могла бы просто сидеть сложа руки, пока один швырял бы мне деньги назло другому. Но я была не такой. И я больше ни секунды не собиралась думать обо всем этом.

Я снова вызвала Uber и поехала в кинотеатр и посмотрела какое-то старье, коротая время, пока не решила, что уже достаточно поздно и мама наверняка спит или отключилась, если предположить, что ее свидание с Томом закончилось так же рано, как и все остальные в последнее время.

Кто-то выскочил прямо на меня, когда я шла по дорожке к дому. Через полсекунды до меня дошло, что это Шелли, но за это время мои внутренние органы попытались выскочить наружу.

– Ты что, решила сняться в главной роли в самом страшном ужастике моей жизни?

– Еще пять минут – и я бы позвонила в полицию, Джолин. Пять минут. – Шелли подняла открытую ладонь, после чего сложила руки на груди. – Я не знала, куда ты пошла, где ты, что с тобой. Твоей маме я звонить не могла, сама понимаешь. Что мне оставалось делать?

– Как насчет того, чтобы не прятаться в кустах, как маньяк? И вообще, почему ты здесь? Я имею в виду, как вы, голубки, будете поддерживать искру любви, если тебя нет дома в течение пяти минут в неделю, когда там находится мой отец?

Выражение лица Шелли оставалось непроницаемым.

– Ты самодовольная маленькая сучка, ты в курсе? – Она нарочито громко выдохнула и сделала вид, будто у нее подкашиваются ноги. – Ты не представляешь, как мне стало хорошо на душе после этих слов. Мне даже нисколечко не стыдно. Раньше бывало, но задолго до того, как я увидела, какой коварной и корыстной… – Она поджала губы. – Нет. Забудь это. Мне надоело потакать твоим эмоциям. Ты получила что хотела? Да, сполна. Ты единственный человек на планете, чья жизнь сложилась не так, как ты хотела? Нет. Так что тебе пора смириться с этим. Я тоже не о такой сказке мечтала.

Меня почти впечатлило то, что Шелли вызвала меня на дуэль. Она была законченной лицемеркой, и я это прекрасно знала.

– И ты вроде как все правильно рассчитала. Нашла парня вдвое старше себя, завела интрижку, разрушила семью. Я хочу сказать, что жизнь иногда очень несправедлива, да?

– Вот. – Шелли ткнула в меня дрожащим пальцем. – Вот почему мне каждую секунду каждого дня хочется вмазать по твоей самодовольной физиономии.

– Но тогда ты рискуешь лишиться таких прекрасных моментов, как этот. – Я повысила голос, но тут же заставила себя говорить тише. Каким бы неприятным ни был этот разговор, но подключить к нему маму – значит подставить под удар не только жизнь Шелли.

И она это знала. Однажды мама вполне законно пыталась убить ее электрическим током, используя шокер в сочетании со своевременно включенным спринклером. Появление здесь Шелли, якобы ожидавшей меня, выглядело по меньшей мере странно.

– Знаешь, ты могла бы просто позвонить мне. Я бы сказала, что нахожусь там, где хочу. – Одна в пустом кинозале.

– Да, только я не могу тебе позвонить, потому что ты заблокировала мой номер. Вот мне и пришлось тащиться сюда, красться под окнами, пытаясь выяснить, дома ты или нет, а потом, когда ты не отреагировала на камешек, который я бросила в твое окно, мне пришлось сидеть тут в засаде, сиськи морозить. Нельзя же допустить, чтобы эта сука… твоя мама увидела мою машину. – А потом Шелли разрыдалась. Меня это ужасно напугало. Я отступила и смотрела, как она бьется в истерике и рассыпается на глазах.

Я терпеть не могла слезы. Лучше бы она блеванула прямо на меня, чем вот так сломалась. Мамины рыдания были обычным делом, и я знала, что смогу переждать их, если не дергаться и помалкивать. Но Шелли, похоже, развела это надолго.

– Просто иногда я так сильно тебя ненавижу.

– Хорошо, – сказала я, радуясь, что она овладела собой, раз может говорить. – Меня это вполне устраивает, просто перестань плакать. – Я достала из сумки и протянула ей салфетку. – Ты выглядишь отвратительно.

Шелли чуть не рассмеялась, но тут же нахмурилась.

– Ты все время такая несносная, да?

– Ты же видела мой генофонд. Чего ты ожидала?

Это замечание отрезвило ее.

– Я больше не буду тебя ждать. Оставайся всю ночь на улице, мне все равно.

– Я не помню, чтобы просила тебя об этом, и мы обе знаем, что мой отец не просил. – При упоминании об отце мое лицо запылало. Вау, какая досада, что ей известно, как мало я для него значу.

Я уставилась на нее.

Она уставилась на меня.

– Постой. – Она открыла свою сумочку и, порывшись, вытащила несколько смятых купюр и сунула их мне в руку: – Это тебе на платье.

Между выходными

Адам:

Плохие новости.

Джолин:

Другая девушка, которую ты пригласил на танцы, тоже сказала «да», и теперь ты поставлен в ситуацию ситкома, пытаясь сообразить, как жонглировать двумя свиданиями?

Адам:

Сегодня вечером Джереми отвезет нас на бал.

Джолин:

Значит, другая девушка сказала «нет»?

Адам:

Смешно. Джереми тоже идет с девушкой на бал, и гнать две машины не имеет смысла.

Джолин:

Мне очень жаль, что я не смогу встретиться с твоей мамой.

Адам:

Мне тоже. Как и ей.

Джолин:

А еще мне ужасно любопытно, что за девушка согласилась встречаться с Джереми.

Адам:

Я думаю, он познакомился с ней на репетициях пьесы. У него там крошечная роль, но он никогда их не пропускает.

Джолин:

Это было бы очень мило, не будь я свидетелем его дерьмового поведения. Хотя догадываюсь, что с ней он более нежен, чем со мной.

Адам:

Кто бы она ни была, сегодня вечером нам вместе с ней ехать в машине. Ты ведь едешь? Тебе разрешили пойти? Нам не нужно тайком вытаскивать тебя из окна твоей спальни или что-то в этом роде?

Джолин:

Выкрасть меня из окна третьего этажа?

Адам:

Я бы поймал тебя, как в фильме «Принцесса-невеста»[32].

Джолин:

!!!!

Адам:

Это «да»?

Джолин:

Это «да», но мне захотелось провернуть эту штуку с окном.

Адам:

Я голосую за парадную дверь.

Джолин:

Я бы, наверное, испортила свое новое платье, выпрыгивая из окна.

Адам:

Ты купила платье для меня?

Джолин:

Я купила платье для себя.

Адам:

А у меня для тебя новый костюм.

Джолин:

В котором часу ты за мной заедешь?

Адам:

В 18.

Джолин:

Мне нужно подготовить тебя к встрече с моей мамой.

Адам:

Она тебя отпускает. Что может быть плохого?

Джолин:

Ты милый, наивный мальчик.

Адам:

Тогда готовь меня.

Джолин:

Она уже четыре дня со мной не разговаривает. Это новый рекорд.

Адам:

С чего такой бойкот?

Джолин:

Я обозвала ее врушкой.

Адам:

?

Джолин:

Она сказала мне, чтобы я попросила у отца деньги на платье, я так и сделала.

Адам:

Тебе не нужно было новое платье.

Джолин:

Милый, наивный мальчик.

Адам:

Мне все равно, в чем ты придешь. Главное, что придешь. Верни платье в магазин. И перестань называть меня наивным.

Джолин:

Мне пришлось взять деньги на платье у Шелли. Я не могу отыграть назад.

Адам:

Я серьезно говорю. Верни его.

Джолин:

Но оно мне так идет!

Адам:

Тебе все идет. Думаешь, твоя мама промолчит, когла я за тобой заеду?

Джолин:

Надеюсь. Значит, сегодня вечером мы будем героями потрясающего молодежного танцевального фильма?

Адам:

Сегодня вечером будем «мы», это и есть самое потрясающее.

Джолин:

Как ты умудряешься всегда говорить правильные слова?

Адам:

Я учусь.

Джолин:

О, я познакомлюсь с Эрикой!

Адам:

Нам, вероятно, лучше оставить ее в покое, но она там будет. Некий парень Джон провернул сложную операцию с участием всего марширующего оркестра.

Джолин:

Вау, серьезно?

Адам:

Да. Подожди, разве я не должен был сделать что-то подобное?

Джолин:

Что может быть лучше, чем приглашение, сделанное в тот момент, когда я лежу на диване с грелкой на животе, умирая от колик?

Адам:

Я сам себе противен.

Джолин:

Я просто издеваюсь над тобой. К тому же мы не ходим в одну школу.

Адам:

Я мог бы что-нибудь придумать.

Джолин:

Смысл приглашения в том, чтобы получить согласие. Ты получил его, просто сказав нужные слова. Никакой помпы и шумихи не требовалось.

Адам:

А ты заявляешь, что это я всегда говорю правильные вещи.

Джолин:

Пора бежать. На то, чтобы сделать мне прическу, уходит миллион часов.

Адам:

Это странно, что я мечтаю увидеть тебя с распущенными волосами?

Джолин:

Еще как странно. Увидимся в 18 часов. Только не опаздывай!

Адам:

К тебе? Ни за что.

Джолин

– Можешь себе представить – у них закончились платья с акулами?

Адам вел себя так, словно не слышал меня. Как только я распахнула дверь, его лицо стало бесстрастной маской, и я не могла понять, то ли он ошеломлен моей сексуальностью, то ли вообще не узнал меня.

– Ну, ты выглядишь классно. – Я шагнула вперед, чтобы поправить ему галстук, но Адам поймал меня за руку.

– Ты такая красивая.

Я замерла от благоговения в его голосе, и во мне как будто разлилось солнце, яркое и теплое.

Ладно. Начало мне понравилось. Я хотела придумать что-то в стиле «Ла-Ла-Ленд», а именно – синего коктейльного платья героини Эммы Стоун. Хотя мое платье было длинным, а не до колен, с королевским синим цветом я точно не промахнулась. Мне, конечно, грозила смерть от обморожения, но изумленное выражение лица Адама того стоило.

Я покружилась, потому что невозможно устоять на месте, когда надеваешь такую струящуюся юбку. Мои волосы – на то, чтобы высушить их, накрутить, придать им блеск и мягкость, ушло целых два часа, – взметнулись вокруг меня накидкой цвета шоколада. Адам сглотнул.

Не зря старалась.

И тут с подъездной дорожки донесся протяжный гудок.

Губы Адама сжались в тонкую линию.

– Мне нужно поговорить с тобой о моем брате и его спутнице.

Я отмахнулась от него.

– Нам нужно быстро сфотографироваться для твоей мамы. – Я окинула взглядом его пиджак и усмехнулась, когда угадала, в каком кармане лежит телефон. Я прижалась к нему сбоку, и он улыбнулся в камеру без всякой подсказки с моей стороны. – Скажи ей, что мы будем посылать фотки до тех пор, пока не напьемся настолько, что не сможем держать в руках телефон.

– Джолин передает привет, – нараспев произнес Адам, спешно набирая сообщение и отправляя фотографию.

Я рассмеялась.

– Уже говоришь за меня? Боишься, что к концу вечера я нанесу непоправимый ущерб твоей репутации?

– Ты определенно сделаешь что-то с моей репутацией.

Солнце во мне превратилось в сверхновую звезду. Я даже взглянула на свою кожу, чтобы убедиться, что она не светится.

– Адам, ты пытаешься сказать, что тебе нравится мое платье? – Я схватила с вешалки пальто.

– Я вообще боюсь прикасаться к тебе.

– Ну ладно, теперь я краснею. – Мое лицо горело, и это было ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Он так изящно говорил комплименты и при этом выглядел совершенно искренним.

– Но, серьезно, насчет Джере…

– Джолин! Я нашла! – Мама сбежала вниз по лестнице, запыхавшаяся, но торжествующая, потрясая в воздухе кулаком. Она проскользнула мимо Адама и, взяв меня за плечи, развернула лицом к зеркалу в прихожей. Потом накинула мне на ключицы тонкую нитку жемчуга и застегнула ожерелье. – Вот. Ты само совершенство.

Я нежно погладила пальцами жемчужины. Они были прекрасны и делали меня приторно милой, но я сказала спасибо, потому что мама улыбалась, впервые с того вечера, как я заикнулась об Адаме и зимнем бале.

Она молчала до тех пор, пока примерно час назад не появился Том, и тогда она окунулась в роль встревоженной матери, отправляющей свою дочь на первые в жизни танцы.

Мне приходилось постоянно напоминать себе, что все это не по-настоящему, потому что было приятно видеть, как она возится с моими волосами, разглаживает невидимые морщинки на платье и в последнюю минуту бросается на поиски ожерелья, которое сама когда-то надевала на выпускной бал.

Ее охватила паника, когда она сразу не смогла найти ожерелье, как будто это какой-то символ связи матери и дочери. Или я так думала, пока не поняла, что все это делается напоказ, ради Тома, а вовсе не для меня. Он появился впервые за неделю, и она не собиралась упускать свой шанс.

Она выбрала подходящую позу, стоя позади меня, так чтобы свет правильно падал на лицо, чуть повернутое в сторону Тома. Все это так напоминало сцену из «Степфордских жен» – и даже не оригинала, а жалкого ремейка, где впустую растратили талант Николь Кидман. Будь у меня больше времени, я бы поискала пульт, чтобы выключить это позорище.

– Очаровательно, – сказал Том, присоединяясь к нам в прихожей и обнимая маму за талию. – Даже не могу решить, кто красивее.

– Джолин, – сказала мама-бот. Встроенный компьютер добавил соблазнительного блеска ее глазам, когда она посмотрела на меня. – Она как видение. – Мама расцеловала меня в обе щеки, оставляя следы помады, которые мне пришлось стереть, прежде чем повернуться к Адаму. – Джолин, разве ты не собираешься нас познакомить?

– Мама, это Адам Мойнихэн. Адам, это моя мама и ее бойфренд, Том.

Я не могла понять, что Адам думает о моей матери. Она вела себя как нельзя лучше. Я понимала, что это шоу, которое она устраивала для Тома, но мне было плевать на ее мотивы, лишь бы она оставалась такой до нашего отъезда.

Адам кивнул Тому, прежде чем протянуть руку моей маме.

– Приятно познакомиться, миссис Тимбер. У вас прекрасный дом.

– Я тоже очень рада знакомству. Джолин так много рассказывала о тебе. Пожалуйста, зови меня Хелен.

Я ей ни слова не говорила об Адаме, но была слишком благодарна за этот момент нормальности, пусть даже искусственной, чтобы возражать. И действительно, какой в этом смысл?

Они поболтали еще с полминуты, прежде чем Джереми снова посигналил клаксоном, и на этот раз ничто не указывало на то, что он еще подождет.

Мама-бот снова удивила меня, рассмеявшись в ответ, когда Адам извинился за своего брата.

– Должно быть, ему не терпится потанцевать со своей девушкой. Не буду вас задерживать, но очень хочу сделать одно быстрое фото. – Она подняла палец и бросилась в другую комнату за телефоном.

Наши улыбки получились натянутыми, потому что Джереми все время сигналил, но это дало нам повод уйти, как только мы сфотографировались. Напутствие от мамы-бота, чтобы Адам позаботился о ее малышке, полетело нам вслед.

Гудок не смолкал, пока Адам не открыл заднюю дверцу машины, и к этому времени его лицо стало пунцовым как никогда, но не от смущения. Он ничего не сказал, закрывая мою дверь, затем обошел машину со стороны водителя и открыл дверь Джереми.

– Если бы ее мама не наблюдала сейчас за нами, я бы выбил тебе зубы. – Он захлопнул дверь и скользнул на сиденье рядом со мной. – Извини, – сказал он.

– Зато он помог нам быстрее выбраться из дома.

– Всегда пожалуйста, – сказал Джереми, поворачиваясь ко мне лицом.

– Ты просто козел, – ответила я. И тут заметила его спутницу на переднем сиденье, так что пришлось извиниться.

– Все в порядке, – сказала она, оборачиваясь и оглядывая меня. Это казалось… странным.

Я взглянула на Адама, и, вероятно, его лицо стало еще краснее.

– Ах да. – Джереми повернул голову, ухмыляясь брату. – Вы же еще не знакомы. Джолин, это моя пара, Эрика.

Адам

Как только Джереми завел машину и заиграла музыка, я наклонился к Джолин и прошептал:

– Клянусь, я не знал, пока мы за ней не заехали.

– О, я тебе верю, – прошептала в ответ Джолин, впившись взглядом в затылок Эрики. – Ты говорил, что какой-то парень приглашал ее с марширующим оркестром?

– Он пригласил, но она отказалась. А Эрика – это девушка с репетиций… – Я знал, что Эрика будет на балу и что они с Джолин встретятся, но планировал держать их подальше друг от друга. Я поручил своим друзьям, Гидеону и Рори, помочь мне в случае чего, но чтобы ехать в одной машине – до такого я бы никогда не додумался.

Джереми приглушил музыку.

– О чем вы там, ребята, говорите?

Прежде чем я или Джолин успели ответить, заговорила Эрика:

– Он, наверное, пытается убедить ее в том, что в глубине души я добрая и милая, а прихожу в ярость, только когда половина школы рассказывает мне о том, как мой парень изменяет мне на парковке. – Она слегка повернула голову, улыбаясь так, что сверкали оба ряда зубов.

Я так облажался.

– Нет, он объяснял, что его братец-придурок забыл упомянуть о том, что ты – его пара. – Джолин наклонилась вперед. – И, кстати, я не осуждаю тебя, что ты влепила Адаму пощечину. Он никогда не изменял тебе, но догадываюсь, что со стороны это выглядело именно так.

Эрика развернулась в кресле:

– Даже если он и не целовался с тобой, это не оправдывает его поведения.

Джолин ничего не ответила, и я мысленно поклялся, что Джереми не поздоровится, когда мы вернемся домой.

Поездка заняла целую вечность, и напряжение в машине лишь нарастало. После разрыва я не раз пытался поговорить с Эрикой в школе, но как только упоминал о чем-то, кроме проекта по «Беовульфу», над которым мы по-прежнему работали, она тотчас уходила. По школе ходила масса слухов – по большей части сильно преувеличенных, – и, поскольку в некоторых проступала капля правды, я чувствовал, что заслужил ту пощечину.

– А знаешь, пожалуй, нет, – сказала Джолин, нарушая молчание. – Разве не отстой, что про вас болтали в школе? Да, но все, что сделал Адам, – он обнял меня. Это все, что он когда-либо делал. И я не знаю, что хуже – то, что он не говорил тебе о своей дружбе со мной, или то, что ты идешь на свидание с его братом. А ты… – она повернулась к Джереми, – серьезно? Кажется, между братьями существует что-то вроде кодекса – они не встречаются с бывшими девушками друг друга?

– Я сказал ему, что он может пригласить ее, – пробормотал я и увидел, как Джолин медленно закрыла глаза и больше их не открывала. – Он все время говорил о ней, и, когда мы расстались, не переставал твердить о том, какой я идиот. – Джолин напряглась. Ее ослепительные волосы скользнули по плечу, падая вперед, и я тяжело сглотнул. – Я сказал ему, что он может пригласить ее, если хочет, просто чтобы он отвязался от меня, но никак не думал, что он это сделает.

В машине воцарилось молчание. Я зажмурился, понимая, что только что оскорбил и Джолин, и Эрику.

– Вау, – произнесла Эрика с переднего сиденья.

– Нет. – Я посмотрел на Джолин, чувствуя, как меня прошиб пот. – Я сказал это не потому, что он был прав. – Я перевел взгляд на Эрику. – Или что ты мне безразлична. Это не так. Я просто…

– Заботься лучше о ней. Спасибо, Адам. Наконец-то ты открыл мне глаза. – Эрика повернулась к Джереми. – Так ты много говоришь обо мне, да?

Шея Джереми стала ярко-красной, и Джолин рядом со мной издала какой-то звук, зажимая рот обеими руками.

– Джо, пожалуйста, не сердись. Я серьезно все испортил.

Она покачала головой, и, когда опустила руки, я увидел, что она улыбается.

– Смотри, – прошептала она. – Она ему нравится. – Она кивнула на пунцовую шею Джереми.

Я слишком обрадовался, что она не злится на меня, чтобы переживать из-за того, что происходит с моим братом.

– Ты не злишься?

– Только не на тебя. Не хочешь проверить, до какой степени покраснения мы можем его довести?

Джереми, похоже, очень постарался, и, судя по улыбке Эрики, ей это нравилось.

– Или… ты переживаешь? – Джолин начала заплетать косу, переводя взгляд с Джереми на Эрику, а потом на меня.

– Нет, – я успокоил ее руки, накрыв их ладонью, стараясь не смотреть на брата или свою бывшую девушку, которые о чем-то шептались впереди. – Джо, я просто не замечаю никого вокруг, когда я с тобой.

Надо сказать, для танцев задействовали наш тренажерный зал, но, по-видимому, оргкомитет сильно ужался в расходах, ограничившись серпантином и несколькими воздушными шарами.

Джолин почти не моргала с тех пор, как вошла в дверь. Я попытался увидеть то, на что смотрела такими горящими глазами. Школьники сияли, вылизанные до неприличия, – одни покачивались в танце под баскетбольным кольцом, другие толпились вокруг столов. Отовсюду слышались визг из-за платьев, приветственные хлопки ладонями в знак одобрения спутниц или их отсутствия.

В школе нашего маленького городка училось всего несколько сотен учеников, и большинство из нас знали друг друга с детского сада. Мы были довольно кровосмесительной компанией – взять хотя бы появление моего брата с моей бывшей девушкой. Я был одним из, может быть, дюжины тех, кто привел с собой спутницу со стороны. И не просто пару, а Джолин Тимбер.

Короче, спортзал был шикарным танцевальным залом, полным разодетых детей.

С другой стороны, Джолин…

Ее волосы ниспадали мягкими сияющими каштановыми волнами на бедра, и каждый раз, когда она поворачивалась, обволакивали ее, создавая головокружительный эффект. Я почувствовал, как мои зрачки расширились, и Джолин наслаждалась моментом.

– Волосы, – сказал я, поднимая прядь и пропуская ее сквозь пальцы.

Она усмехнулась.

– Тебе нравится. – Это прозвучало не как вопрос, но я все равно кивнул.

Джолин лишь пару раз – ну, может, три – крутанула головой, и все парни, кого я знал, слетелись на нее, как мотыльки. После того как один из них даже пригласил ее на танец, я отвел ее в сторонку, чтобы познакомить с моими настоящими друзьями.

– Привет, старик, – сказал Гидеон, стараясь не смотреть на Джолин. Долговязый, с густыми каштановыми волосами, которые он постоянно откидывал с загорелого лица, Гидеон оставался моим лучшим другом с тех пор, как мы вместе играли в детский бейсбол. Я немного рассказывал ему о Джолин, но все равно нервничал, представляя их друг другу. Джолин не могла не произвести впечатления и умела быть милой, когда хотела, – чего, очевидно, хотела в тот вечер, – но после инцидента с Эрикой я понятия не имел, как уживутся две части моей реальности.

Я представил всех, включая спутницу Гидеона, девушку по имени Джулия, с моего курса химии, потом Рори, нашего симпатягу, с белесыми волосами, карими глазами и легкой усмешкой. И хотя он, возможно, пришел один, несколько девушек наблюдали за ним, пока мы болтали, и окружили его, как только я оттащил Джолин. Я представил ее еще каким-то ребятам, пока не понял, что ей хватит имен для запоминания, и мы направились на танцпол.

Я бы не назвал ее блестящей танцовщицей, но ее движения – и эти волосы – поистине завораживали.

– Нам нужно передохнуть, – сказал я, когда закончилась пятая быстрая песня.

– Только не говори мне, что ты уже устал. – Она вертелась передо мной, не обращая внимания на тех, кто глазел на нее, или, может, как раз потому, что на нее смотрели.

– Я почти уверен, что даже мой брат пялится на тебя сейчас. – Нет, на самом деле он не смотрел, но, видимо, лишь потому, что Эрика смеялась над чем-то, что он сказал. Или нет. Вообще-то я не припоминал, чтобы в тот вечер он смотрел на кого-либо, кроме нее.

Джолин скорчила гримасу и потянула меня с танцпола.

– Даже не верится, что мне так весело. Еще одна причина, почему частные школы – это отстой.

– Может, причина во мне? – Я ухмыльнулся, когда она шлепнула меня по руке, смехотворно счастливый оттого, что являюсь причиной ее радости. – Ты сногсшибательна, ты это знаешь?

– Это все волосы.

Нет, это гораздо больше, чем просто волосы.

Джолин оглядела зал:

– Ты собираешься показать мне своих бывших подружек? Я имею в виду, кроме Эрики.

Я прикинулся дурачком:

– Кого?

– Как быстро он все забывает. Последняя из твоих побед, она же с разбитым сердцем, брошенная. Ну, знаешь, та девушка, что сейчас целуется с твоим братом.

Я даже не взглянул в сторону Джереми и Эрики. Правда это или нет, но Джолин испытывала меня, и, честно говоря, я не возражал, если они целовались. Вместо этого я спросил:

– С кого же мне начать? – И сделал вид, будто подмигиваю девушке через плечо Джолин. Она рассмеялась и чуть не поперхнулась своим напитком.

– А сколько девушек из присутствующих здесь действительно влюблены в тебя?

– Включая тебя?

– Размечтался.

Неужели у меня все написано на лбу?

Зазвучала медленная песня – как я знал, ее любимая, – и мне наконец привалило счастье обнять ее. Каблуки добавили Джолин роста, я наклонил голову и дотянулся до ее уха. Она вздрогнула, когда я заговорил:

– Ты поверишь мне, если я скажу, что мне все равно, целовалась Эрика с моим братом или нет? – Что было чистой правдой. С того момента, как Джолин распахнула передо мной дверь своего дома, я не мог оторвать от нее взгляда.

– В любом случае ты получаешь сумасшедшие баллы за то, что говоришь это. – Она не поднимала головы, когда говорила, так что я не видел выражения ее лица, но чувствовал ее радость.

– Да? И можно эти баллы отоварить?

– Конечно. Заработаешь достаточно – и я подарю тебе что-нибудь красивое.

Я мог подшучивать, подмигивая девушкам, на самом деле несуществующим, и просто дразнить Джолин – хотя обычно бывало наоборот, – но с того самого почти что поцелуя в снегу – а вообще-то еще раньше – я все время пытался вывести ее из равновесия. Поначалу я просто хотел посмотреть, получится ли это у меня, обладаю ли я хотя бы частицей той власти, которую она имела надо мной. Но для меня это не было игрой. И я хотел, чтобы это не было игрой и для нее.

Не знаю, то ли из-за света и музыки, то ли из-за того, что я опьянел от ее смеха, но мои руки крепче обвились вокруг нее, даже не дрогнув.

– Я могу кое-что придумать.

У нее перехватило дыхание, и она отстранилась, чтобы посмотреть на меня. Вся ее бравада исчезла, когда я обнял ее. Не в шутку, не поддразнивая. Не потому, что она споткнулась или мы позировали для фотографии. Мы стояли в зале, среди разгоряченных тел танцующих, под клубящимися облаками одеколона и духов и нервных вспышек камеры скоростного фотографа.

Я мог думать только о том, как долго она позволит мне держать ее в объятиях.

Но потом на ее лице появилась улыбка, и я почувствовал перемену еще до того, как ее слова подтвердили, что игра возобновилась. И все было кончено. Что бы это ни было. Чем бы ни могло стать.

– Ну, ладно. Я не уверена, что оно тебе подойдет, но если тебе так нравится это платье, Адам, оно твое. – Я не сопротивлялся, когда она выскользнула из моих объятий в середине песни. Ее глаза были слишком широко распахнуты, а пальцы запутались в волосах, словно она отчаянно хотела заплести их в косу. Оттого, что она заметно нервничала, мне стало легче отпустить ситуацию. Пока.

– Хочешь встать в очередь к фотографу?

– Да! – воскликнула она.

Когда подошла наша очередь, мы заняли свое место перед фоном, изображавшим зимнюю страну чудес, и фотограф попытался поставить нас в одну из стандартных неловких поз, но с Джолин такое не проходило. Стоило мне притянуть ее к себе, как ее глаза снова вспыхнули, словно она отмахнулась от того, что мешало им гореть.

– Адам, – сказала она, игнорируя указания фотографа. – Мы не будем позировать как манекены. Что подумает твоя мама?

Наверное, ничего. Я оглянулся на простую деревянную скамью, потом снова посмотрел на Джолин.

– Не знаю, много ли у нас вариантов.

– Или времени, – невозмутимо добавил фотограф.

– Иди сюда. – Я поставил Джолин перед собой и обхватил ее руками – это начинало входить у меня в привычку. Я чувствовал себя очень уютно… пока не споткнулся о фальшивое снежное одеяло на полу. Но это того стоило, потому что Джолин рассмеялась, я улыбнулся, и вспышка камеры запечатлела это.

Джолин

Я чувствовала себя почти что Одри Хепберн, после того как Адам высадил меня у дома. Я могла бы танцевать всю ночь. Вместо этого я кружилась по комнате, раскинув руки и напевая себе под нос. Я выскользнула из своего платья и влезла в любимую безразмерную футболку с логотипом Breakfast Club, исполнила последний пируэт и завалилась на кровать.

Но тут жемчужины из ожерелья моей матери скатились по ключице, и я услышала, как внизу хлопнула дверь. Мама и Том ругались – пожалуй, впервые на моей памяти. Том всегда обращался с ней очень трепетно, успокаивал, нежными уговорами убеждая сделать все, что ему нужно. Мама, падкая на мужское внимание, таяла, полагая, что это сделает ее счастливой, поэтому не позволяла себе взбрыкивать в присутствии Тома.

Я сказала Тому правду о том, что они никогда не получат отцовских денег, и, по-видимому, мамины заверения в обратном начинали его утомлять, судя по их разговору на повышенных тонах.

Моя рука потянулась вверх, нащупывая жемчужины. В проявлениях ее материнской любви не было ничего настоящего. И я это знала. Все сплошь костюмы и декорации. Я села на кровати и начала заплетать волосы. Адам, возможно, и не замечал девичьих взглядов, устремленных на него во время танцев, – даже от некоторых спутниц его друзей, – но от меня ничего не ускользнуло. Впрочем, я не удивилась. Адам был на редкость общительным. Казалось, он не может не нравиться людям, если только сам не даст повода разочароваться в нем. Танцуя одна в своей комнате, вспоминая, как его руки крепко обнимали меня, я сердилась на него за это.

Мои пальцы дрогнули. Ему нравились мои распущенные волосы. За вечер он сказал мне об этом миллион раз – как молча, так и вслух. Я поспешила доплести косу и свернула ее в узел на затылке. С кровати я видела свое отражение в зеркале на стене. Именно такой меня обычно видел Адам.

Зажужжал телефон. Я догадалась, что это он, еще до того, как взглянула на экран.

Адам:

У меня проблема.

Джолин:

У тебя куча проблем.

Адам:

Эта напрямую связана с тобой.

Джолин:

Проблемы всегда связаны со мной.

Адам:

Я думаю, что сегодняшний вечер создал несправедливый прецедент, влияющий на всю мою жизнь.

Джолин:

Объясни.

Адам:

Что мне делать с собой в ближайшие семь дней?

Джолин:

Сейчас уже за полночь, так что формально – шесть.

Адам:

Это слишком долго, чтобы ждать чего-то красивого.

Я замешкалась с ответом. Неужели отныне все будет именно так? Неужели он будет копать и копать, пока не заберется так глубоко мне под кожу, что вытащить его оттуда можно будет, только содрав ее с мясом?

Адам:

Джолин?

Джолин:

Я не привыкла к тебе такому.

Адам:

Привыкнешь.

Джолин:

Я не уверена, что мне это нравится.

Я прикусила губу, ожидая его ответа. Парни такие ранимые. Если бы я положила конец этому флирту, то в конечном итоге могла бы лишить себя гораздо большего.

Адам:

Хорошо. Я приторможу, но, пока ты присылаешь мне такие сообщения, я в игре.

Он вставил текст сообщения, которое я отправила ему в прошлые выходные: «Я здесь. Почему бы тебе не бросить все и не приехать?»

Джолин:

Это строчка из песни.

Адам:

Это правило игры?

Джолин:

Я просто пошутила. Это совсем другое дело.

Адам:

Значит, я буду смешным.

Джолин:

На танцах ты не выглядел смешным.

Адам:

Ничего смешного в том, чтобы держать тебя в руках.

Джолин:

Именно об этом я и говорю.

Адам:

Хорошо. В следующий раз, когда ты будешь в моих руках, я буду щекотать тебя вместо этого.

Я уже набрала: «Вместо?», но потом решила, что это вызовет множество других ответов. Пришлось удалить слово.

Джолин:

Мечтай дальше.

Адам:

Посмотрим. Спокойной ночи, Джолин.

Джолин:

Спокойной ночи.

Хлопнула дверь, и через мгновение со двора выехала машина.

Я расстегнула мамино жемчужное ожерелье и положила его на комод.

Адам

После бала Джереми улыбался весь уик-энд, и я не стал ссориться с ним из-за того, что он спровоцировал инцидент с Эрикой, потому что мой вечер с Джолин все равно прошел потрясающе. Но, когда он начал насвистывать в машине по дороге в школу в понедельник, я решил, что с меня довольно.

Я потянулся к приборной доске и включил радио. На полную громкость.

Джереми рассмеялся и выключил его.

– Ладно. Выкладывай.

Я молчал, провожая взглядом проносящиеся мимо машины.

– Подумать только, каким жалким маленьким отродьем ты иногда бываешь. – Джереми стиснул зубы. – Ладно, допустим, я должен был сказать тебе об Эрике.

– Да, черт возьми, ты должен был сказать мне об Эрике.

Брат расслабил челюсть, поскольку я прервал молчание и привычно накричал на него.

– Слушай, я же говорил тебе, что ты пожалеешь о том, что расстался с Эрикой. Ты не можешь злиться из-за того, что она теперь увлечена мною, тем более что сам предложил мне пригласить ее на свидание.

– Я не жалею, что расстался с Эрикой. – Я покачал головой, удивляясь его тупости. – И мне плевать, что ты встречаешься с ней, если она этого хочет.

– О, она определенно хочет. – Джереми ухмыльнулся.

Я сжал зубы.

– Клянусь, если ты еще раз свистнешь…

Джереми засмеялся.

– Ну, и что тогда? У тебя есть девушка, которую ты хочешь, а я получил девушку, для которой ты еще не дорос. – Тыльной стороной ладони он хлопнул меня по груди. – Выше нос!

Я посмотрел на то место, куда он ударил меня, прежде чем повернуться к нему лицом.

– Ты просто ничтожество, – произнес я спокойным голосом.

– Как скажешь, старик.

– Нет. – Я повернулся к нему, и ремень безопасности натянулся у меня на груди. – Мне все равно, что ты с Эрикой. Вообще-то, это даже здорово. Повезло тебе. – Я почувствовал странный укол ревности оттого, что она влюбилась в него сразу после меня, но мои чувства к Эрике не шли ни в какое сравнение с тем, что я испытывал к Джолин, и меня больше всего волновала моя уязвленная гордость. – Мне не безразлично, что ты решил меня унизить, и тебе было наплевать, что при этом ты причинил боль Джолин и Эрике.

Джереми скривил рот и тотчас нахмурился.

– Значит, теперь ты вспомнил про Эрику? Это я был с ней каждый день на репетициях. Ты даже не знаешь, каково ей пришлось после того, что ты натворил.

Моя шея горела.

– Да, я повел себя по-дурацки, но я не хотел причинить ей боль. Ты не сказал мне, кто твоя спутница, и, держу пари, Эрика понятия не имела, что окажется в одной машине со мной и девушкой, с которой, как она думала, я ей изменил.

– О, она знала. – Когда я промолчал, Джереми и впрямь выглядел оскорбленным. – Ты действительно думал, что я на такое способен? Что я поступлю так с девушкой, которая мне нравится?

Да, если честно, именно так я и думал. Эмоциональный диапазон моего брата был довольно ограниченным, насколько я мог судить.

– Эрика знала?

– Все по справедливости. Ты не подготовил ее к тому, что половина школы увидит, как ты лижешься с Джолин на парковке.

– Мы не… – Я стиснул зубы. То, что меня видели на парковке с Джолин, больше не имело значения. – Эрика вовсе не мстительна. Она бы так не поступила.

– Может быть, ты знаешь ее не так хорошо, как тебе кажется.

Я нахмурился, и Джереми покачал головой.

– Ты все время торчал у нее дома. Что вы там делали, если не говорили… – Он повел челюстью и закрыл рот с громким щелчком. Я видел, как его пальцы сжали руль, и позволил ему поерзать, воображая все то, чем мы могли бы заниматься, молча. Когда он начал багроветь, я решил, что с него хватит.

– Я всего лишь поцеловал ее несколько раз, да и то по-быстрому, потому что ее отец постоянно заходил проведать нас. – Вспоминая это, я мысленно возвращался к Джолин, и мне не хотелось использовать Эрику таким образом, но я не собирался признаваться в этом Джереми.

Джереми бросил на меня косой взгляд, как будто пытаясь понять, не лгу ли я, и наконец коротко кивнул. Он все еще казался настроенным скептически, и, если бы мы с ним поменялись местами и он бы встречался с Джолин до меня, – от одной этой мысли мне захотелось вцепиться ему в глотку, – мне так же трудно было бы поверить, что он смог устоять перед ней.

– Мы работали над нашим проектом, и…

– И что? Вы… что? – Джереми перестраивался на соседнюю полосу, бросая на меня быстрые взгляды.

– Мы говорили о Греге, – наконец сказал я.

Напряжение не покинуло тела Джереми, но оно переменилось, и я больше не беспокоился о том, что он угодит в кювет.

Я покрутил плечом, пытаясь хоть немного ослабить внезапно навалившуюся на меня тяжесть.

– Она помнила кое-что о нем еще с тех времен, когда мы были детьми, когда он спасал кошек и все такое. – Я снова дернулся, вспоминая, что каждый наш поцелуй был навеян разговором о Греге, когда, достигая критической точки горя, мне хотелось чувствовать что-то еще, даже если это означало поцелуй с девушкой, к которой меня совсем не влекло. Более того, я осознал, что разговоры с Эрикой о Греге не приносили мне такого успокоения, как разговоры с Джолин.

С Эрикой я говорил о Греге, но не о том, каково было потерять его, не о том, что я чувствовал. И всякий раз, когда достигал пика боли и уже не мог продолжать, я останавливался. С Джолин я не хотел сдерживаться. Я хотел, чтобы она увидела, прочувствовала и узнала не только то, кем был мой брат, но и кем стал я после его смерти. Я страдал от потери Грега, но с ней мне не хотелось этого скрывать.

С одной девушкой я вспоминал; с другой – делился.

Разница оказалась огромной.

– Я рад, что она его знала, – сказал Джереми через какое-то время. – Я имею в виду, что мы не… – Он закатил глаза. – Мы еще не вместе. Нам было очень весело на танцах, и это совсем не связано с тобой. Она мне нравится, и если между нами возникнет нечто большее… хорошо, что мне не придется пытаться рассказать ей о нем.

– Да. – Горло так сдавило, что я еле выдавливал из себя слова. – Это очень трудно.

– Но ты же смог? – продолжил он. – Я имею в виду, рассказать Джолин?

Я кивнул:

– Да, это было после того, как мы… мы столкнулись с Дэниелом. – Я не намеренно скрывал этот факт от своего брата; просто мы почти не разговаривали, разве что ругались. Однако я опустил голову, сознавая, что, независимо от моих намерений, мне следовало рассказать ему о встрече с лучшим другом брата.

Я старался не смотреть на Джереми, когда он заговорил, но услышал, как дрогнул его голос.

– Что, серьезно? Когда? Где? Он… в порядке?

Я рассказал ему в подробностях, с каждым словом чувствуя себя все хуже. Дэниел был не просто другом Грега, он был другом и нам – нам обоим.

– У него тот же джип.

Уголки губ Джереми приподнялись.

– От него по-прежнему пахнет так, будто на него нассали все животные штата?

Я рассмеялся:

– Действительно, все животные штата писали на него. Помнишь, как они с Грегом посадили барсука на заднее сиденье?

– Да, а тот раз, когда у них была пара лебедей…

И в таких веселых воспоминаниях прошел остаток пути. Я чуть живот не надорвал от смеха, и впервые с тех пор, как умер Грег, мои слезы лились не от горя.

Джолин

Было поздно, когда я услышала, как открылась входная дверь, но не так поздно, как я ожидала. Обычно я уже крепко спала, когда мама возвращалась после свидания с Томом, но на этот раз они уехали всего пару часов назад. Я еще доедала последние кусочки предпраздничного пирога-перевертыша с ананасами, который испекла для меня миссис Чо в преддверии моего дня рождения. Она сопроводила его запиской со своими впечатлениями о последних рекомендованных мной фильмах. У нее осталось горьковато-сладкое послевкусие от блистательной драмы взросления «Дорога, дорога домой», но она не смогла преодолеть ту сцену в фильме «Самолетом, поездом и автомобилем», где Стив Мартин сквернословит, ругаясь со служащей из конторы по прокату автомобилей. Пирог был на завтра, но мне не хватило терпения. А неожиданное появление мамы означало, что я не успею смыть карамель с тарелки. Даже если бы я запихнула в рот остатки пирога, грязная тарелка меня бы выдала. Я решила насладиться лакомством, потому что все равно придется за него расплачиваться.

Я как раз подносила кусочек ко рту, когда мама зашла на кухню. Она оцепенела, как если бы застукала меня занюхивающей кокаин со столешницы, что в ее понимании, возможно, выглядело менее тяжким проступком. Если бы я сидела на наркотиках, она могла бы отправить меня на реабилитацию. А вот что делать с потреблением переработанного сахара – это уже вопрос.

Я заметила потеки туши под ее воспаленными глазами и поняла, что оплошала, не спрятав пирог. Все говорило о том, что меня ждет не студийный фильм с мамой в главной роли. Скорее подпольное издание какой-нибудь чернухи, снятой для отпетых извращенцев.

Мне ничего не оставалось, кроме как пойти в партнерши.

– Не надо, – сказала она, взмахнув дрожащей рукой в мою сторону.

Я откусила пирог.

Она вскрикнула, вырвала у меня тарелку и швырнула ее в раковину с такой силой, что посуда разлетелась вдребезги.

Я перевернула вилку, чтобы дочиста вылизать другую сторону.

Она так же яростно вытащила вилку из моего рта, и один из зубцов рассек мне губу изнутри. Я почувствовала привкус крови.

– Это же пирог. Почему ты так себя ведешь?

– Это не пирог. Это яд, от которого толстеют.

– Ну, зато он восхитительно вкусный.

У нее дернулся глаз.

– Ты думаешь, я не была похожа на тебя, когда мне было столько же лет? Что я не жрала всякий мусор? Да, я так и делала, пока однажды – бам! – Она хлопнула в ладоши прямо у меня перед носом, и я отшатнулась. – Я превратилась в толстуху средних лет, чей муж трахает своего персонального тренера!

– Может, хватит раз за разом рассказывать одну и ту же историю? Все это не имеет никакого отношения к твоему размеру, потому что он все равно бы это сделал. К тому же он больше не твой муж и у его персонального тренера есть имя – Шелли.

Мне показалось, что мои глаза распахнулись вдвое шире, чем у нее. Ананасовый перевертыш у меня в животе попытался перевернуться обратно. Мне было плевать на Шелли. Я ненавидела Шелли. Лживая дрянь, она использовала нашу дружбу, чтобы подобраться к моему отцу. Я не понимала, почему вдруг потерялась связь между моим мозгом и моим ртом, но думать об этом не было времени, потому что мама шагнула назад.

– Как ты могла произнести при мне ее имя?

И тут меня накрыло. Она должна была прийти домой со своего неудачного свидания, увидеть, как я украдкой уминаю свой праздничный пирог, покачать головой и улыбнуться. Она должна была скинуть свои шпильки, схватить вилку и воткнуть ее в тарелку рядом с моей. Мы могли бы вместе посмеяться, поболтать, а когда доели бы пирог, она могла бы обнять меня и сказать, что любит меня и сожалеет обо всех тех случаях, когда позволяла мне думать иначе.

Именно так поступила бы мама Адама. На его день рождения она бы, наверное, наполнила их кухню тортами и обняла его по разу за каждый год его жизни. Она бы не просто говорила ему, как сильно его любит, а показывала бы ему свою любовь снова и снова, и он бы не провел ни одной бессонной ночи, гадая, что с ним не так.

Он бы никогда не почувствовал себя никчемным.

Как будто он – причина того, что все вокруг несчастливы.

Как будто его мама несчастна из-за него.

– Потому что не имеет значения, произнесу я имя Шелли или нет. И неважно, съем я праздничный пирог, приготовленный на мой день рождения кем-то другим, кто действительно заботится обо мне. Мне плевать, какого я размера. Почему тебя больше волнует, что я ем, а не что я чувствую? Почему ты не можешь заботиться обо мне, обо мне? – сказала я, тыча себя пальцем в грудь. – Не о том, как использовать меня, чтобы навредить отцу или предстать в лучшем свете перед Томом, или… – я усмехнулась, – …как вы вдвоем можете использовать меня, чтобы шпионить за папой и получать больше денег. Для чего? Принесут ли тебе счастье эти деньги? Ты не была счастлива замужем, когда папины деньги принадлежали и тебе. Ты никогда не была счастлива со мной, и, судя по твоему потекшему макияжу, Том тоже не делает тебя счастливой. Так чего же ты хочешь, мама? Похоже, единственное, что может тебя осчастливить, – это несчастье других!

Высказав это, я почувствовала, что в моей груди теплится глупая искорка надежды: мне хотелось, чтобы мама покачала головой, ахнула и с ужасом осознала, что хотя и причиняла мне боль все эти годы, на самом деле она этого не хотела. Я представляла себе сцену, в которой мама падает на колени передо мной, обнимает меня и умоляет о прощении.

Это могло бы стать эффектной кульминацией, с нарастающей музыкой и слегка дергающейся в руках камерой, фиксирующей происходящее.

Но в моем жизненном кино персонажи никогда не менялись и не взрослели. Моей жизни никогда не стать тем фильмом, какой я хотела бы увидеть.

Она сняла правую сережку, достала свой телефон, набрала номер и поднесла мобильник к уху. Во время разговора она не сводила с меня глаз.

– Да, прошу прощения за поздний звонок, миссис Чо, но дело неотложное. Завтра можете не приходить на работу.

– Мама. – Мой голос пронесся скорее вздохом, чем звуком, когда я схватилась за край стола, и сердце затрепетало.

– В последнее время мое финансовое положение ухудшилось, и я больше не смогу оплачивать ваши услуги.

– Прости. Я посмотрю папины бумаги, все, что ты захочешь. Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. – На мгновение мне показалось, что она услышала меня, и не только мой голос, но и мольбу, которая исходила прямо из моего сердца.

– Да, конечно. Спасибо за понимание.

Она нажала отбой и снова надела сережку.

– Думаешь, эта женщина заботится о тебе? Спроси меня, что она сказала, когда я ее уволила. Спроси меня, что ее беспокоило.

Я покачала головой, чувствуя, что меня вот-вот вырвет – последним, что когда-либо приготовила мне миссис Чо.

– Рекомендательное письмо. Не ты. – Она стремительно прошла через кухню и оказалась прямо передо мной. – Она даже не произнесла твоего имени.

Из моих легких вырвался всхлип, и я обхватила себя руками.

– Посмотри на меня.

И, когда я не смогла этого сделать, она приподняла мой подбородок.

– Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо за то, что я преподала тебе самый важный урок: забота о людях, которые ничего не могут дать тебе взамен, – это пустая трата времени.

После чего она прижалась губами к моему лбу и велела мне прибраться на кухне, перед тем как я лягу спать.

Адам

Секундная стрелка настенных часов в моей спальне бежала по кругу – девять, десять, одиннадцать – и как только показала полночь, я нажал кнопку вызова на своем телефоне. Словно устыдившись звонка в столь поздний час, мобильник выскользнул из моей слегка потной руки, пока я ждал, когда она возьмет трубку.

Ждал.

И ждал.

Я уже начал подумывать, не спит ли она, когда ее голос – тихий, но четкий – прервал долгие гудки.

– Адам. Полночь. Ты умираешь или просто плохо воспитан?

– Нет, – ответил я и рассмеялся. – Ты не догадываешься о единственной причине, по которой я звоню тебе ровно в полночь именно в этот день?

– Дай мне немного подумать, – сказала она, но я уже слышал улыбку в ее голосе.

– С днем рождения. Я хотел быть первым, кто скажет тебе это.

– Ну что ж, поздравляю. Эта честь принадлежит тебе.

– Как себя чувствуешь? Старше? Мудрее? Слишком крутой для парня пятнадцати лет и одиннадцати месяцев? – Я слышал, как Джолин ерзает, и почему-то представил себе, как она переворачивается на кровати, которую я никогда не видел, упираясь ногами в мягкое изголовье.

– Не знаю. Мне шестнадцать всего минуту как стукнуло. Хотя я всегда была слишком крутой для тебя, так что на последний вопрос – определенно «да».

– Я бы не согласился со словом «всегда» в этом заявлении, но наступит утро, и я не смогу спорить с водительскими правами, когда все еще буду на велосипеде. Ты ведь поедешь, правда? Гейб берет тебя с собой?

– Да, мы собирались прогулять первый и второй уроки, но в выходные из-за снежной бури крыша школы немного пострадала, так что завтра занятий не будет. Хочешь, я тебе потом позвоню?

– Нет. То есть да, я всегда этого хочу, но мама решила, что мы должны поехать экспромтом в Ланкастер на пару дней, навестить бабушку и дедушку. Мы выезжаем утром, а они – консервативные меннониты, что всего в нескольких шагах от того, чтобы стать амишами. Они не очень-то жалуют технику на своей ферме. Мама хочет, чтобы мы оставили все гаджеты дома. Я знаю, знаю, – опередил я предсказуемое замечание Джолин. – Эта двухчасовая поездка – как путешествие назад во времени.

– Я и не собиралась этого говорить.

– А почему бы и нет? Это правда.

– Я думаю, здорово, что твоя мама так заботится о стариках.

– Ладно. Возраст определенно делает тебя более сострадательной. Даже не знаю, что с тобой делать, когда ты не смеешься надо мной.

– Так вот как ты меня видишь? Злобная девчонка, которая постоянно тебя оскорбляет?

Очевидно, с возрастом она становилась и более ранимой.

– Нет. Я бы не стал звонить тебе в твой день рождения и не хотел бы проводить с тобой все время, если бы так думал. Тусил бы с другой девушкой – с которой расстался, потому что предпочел дружить с тобой, – сказал я и тут же добавил: – У тебя все в порядке? Я имею в виду, тебе только что исполнилось шестнадцать. Почему ты сейчас не чувствуешь себя счастливее?

– Помнишь, я рассказывала тебе о миссис Чо, моей экономке?

– Конечно.

– Сегодня вечером мы с мамой поссорились, после чего она позвонила миссис Чо и уволила ее. Она сказала миссис Чо, что мы больше не можем себе позволить оплачивать ее услуги, но дело не в этом. И даже не в том, что она застукала меня за поеданием праздничного пирога, который оставила мне миссис Чо, и не в том, что Том порвал с ней из-за того, что я отказалась шпионить за отцом. Я была счастлива на долю секунды, а она не могла этого допустить. Поэтому она уволила единственного человека, который когда-либо заботился обо мне, просто поэтому. Она даже пыталась сказать мне, что это для моего же блага, чтобы научить меня тому, что забота о людях, которые ничего не могут дать взамен, – это глупость.

Моя рука крепче сжала трубку, и столько крови прилило к лицу, что даже в глазах потемнело. Казалось невероятным, что Джолин происходила от двух самых несчастных и никчемных людей, когда-либо живших на земле.

– Я лежала и пыталась заснуть, – продолжала Джолин. Я слышал ее учащенное дыхание, и от этого звука невидимый кулак сжимал мое сердце. – Я думаю только о том, что, возможно, никогда больше не увижу миссис Чо. И, возможно, мама права. Она сказала, что миссис Чо даже не спросила обо мне.

– Твоя мама – лгунья. – Я повысил голос. – Ни на секунду не поверю, что миссис Чо не спросила о тебе. И ты тоже не веришь. – Когда в трубке повисло молчание, меня захлестнула странная волна гнева – не на нее, а на людей, ответственных за то, как она себя сейчас чувствовала. Как будто хотела, чтобы сама земля поглотила ее. – Ты удивительная, знаешь об этом? – Но она этого не знала, вот в чем проблема. – Джо, я… – Я не хотел говорить ей по телефону, что люблю ее.

– Адам, я просто шучу. Очевидно же. Я имею в виду, что это не просто мой день рождения. Каждый год, что я живу, – как подарок миру.

Она пыталась отвлечься от искренних признаний, которые у нее вырвались, и я знал, что не могу ей этого позволить.

– Помнишь мою версию нашего будущего?

– То, где я получала «Оскара»? Хм, помню.

– Да, но я тогда сразу перешел к поздней части. Прежде чем ты поступишь в колледж и будешь плакать, прощаясь со мной в аэропорту…

– Ага. Это мы еще посмотрим, кто из нас будет плакать.

– …ты подаешь невероятную заявку в киношколу, и, вполне ожидаемо для всех, кроме тебя самой, тебя туда зачисляют. После одного-единственного лета ты начинаешь понимать, насколько глупо то, что все эти годы твои родители внушали тебе, что ты дерьмо и ничего не стоишь. Даже когда ты возвращаешься домой, все не так плохо, как раньше, потому что ты не просто пытаешься доказать другим, какая ты удивительно талантливая, красивая и веселая, а действительно веришь в это. И это не просто какая-то шутка, в которой участвуешь только ты.

Когда в трубке стало тихо, я испугался, что зашел слишком далеко и она нажала отбой. Я еще сильнее прижал мобильник к уху.

– Джо?

– Да?

Я с облегчением закрыл глаза.

– Ты слышала, что я сказал?

– Угу.

– Тогда скажи мне, что я прав.

Но она ничего не сказала, и я понял, что она не может этого сделать после истории с ее мамой и миссис Чо. Но я не собирался сдаваться и продолжал гнуть свое:

– Я прав. Во всем. Даже в том, что ты будешь рыдать, когда я поспешу на свой рейс. – Я убедил себя в том, что последняя часть заставила ее улыбнуться. – И я сожалею, что так вышло с миссис Чо.

Джолин откликнулась вздохом, словно принимая мое сочувствие, но не более того. Наверное, я слишком сильно на нее давил, но больше всего на свете мне хотелось, чтобы после нашего разговора она чувствовала себя лучше, чем до этого. Я пока еще не очень хорошо справлялся с этой задачей.

– Если оставить в стороне твою несчастную маму, ты же знаешь, что миссис Чо не единственная, кому ты небезразлична, верно? Взять хоть меня. Я здесь, говорю с тобой. По крайней мере, дождись, пока мы не повесим трубки, прежде чем отмахиваться от меня.

Джолин слегка рассмеялась:

– Я совсем забыла о твоей мальчишеской ранимости.

– И мы снова смеемся надо мной. – Я надеялся, что она улавливает мою улыбку.

– Хочешь повысить свою самооценку?

Я хотел всего, что она была готова мне дать.

– Конечно.

Она снова рассмеялась, но когда заговорила, ее голос звучал совершенно серьезно.

– Мне нравится, что ты такой ботан, сидишь и смотришь на часы, чтобы позвонить мне в ту секунду, когда официально наступит мой день рождения.

– Я готов звонить в любое время, когда ты захочешь повысить мою самооценку.

– Хочешь, чтобы я сказала тебе, что разговаривать с тобой мне нравится больше, чем спать? Хочешь услышать, что никто и никогда не звонил мне в полночь дня рождения? И тот факт, что ты это сделал, означает, что мне никогда не дотянуться до твоей крутизны?

– Для начала, – неловко пошутил я. Мое лицо уже стало до неприличия горячим, и, похоже, я достиг рекорда покраснения. Зная, что Джолин это понравится, я не преминул сказать ей об этом.

– Йес! – донеслось в ответ. Она так смачно прошипела это слово, что оно защекотало мне ухо даже сквозь телефонную трубку. – Ты ведь сделал это только из-за меня, да?

Я действительно покраснел из-за нее. Она почти всегда вгоняла меня в краску.

Когда она снова заговорила, ее голос слегка треснул, и ей пришлось сглотнуть и начать заново.

– Ты действительно хороший друг, Адам Мойнихэн. Даже лучше.

– Ты стоишь того, чтобы быть тебе хорошим другом, Джолин Тимбер. Надеюсь, я застану тот момент, когда ты это осознаешь. – Она почему-то заплакала, хотя и пыталась скрыть это от меня, но я все равно расслышал. – Знаешь, если бы ты жила рядом: или у меня были водительские права, я бы сейчас стоял у тебя под окном с одним из тех отвратительных банановых капкейков, которые ты так любишь. Хотя нет, я бы надел тренчкот, нашел бы в ломбарде гигантский старомодный стереомагнитофон или что-то в этом роде и держал бы его над головой, врубив… как ее… – Я постучал себя по голове, пытаясь вспомнить песню из фильма Джона Кьюсака, который она заставила меня посмотреть несколько недель назад.

– «В твоих глазах» Питера Гэбриела.

– Точно, «В твоих глазах».

– Это, пожалуй, самый романтичный эпизод в истории кино. – Ее голос вернулся. Как и мой румянец.

– Вполне возможно, что я заснул в какой-то момент или вообще проспал весь фильм.

Ее смех был немного дрожащим, но он подсказывал, что она не сердится на мою склонность к нарколепсии.

– Я удивлена, что ты помнишь эту сцену.

– Как только зазвучала эта песня, ты привстала на колени и вцепилась ногтями мне в руку. Что не очень-то способствует хорошему сну.

– Я обожаю эту сцену. Вообще люблю этот фильм, но как насчет капкейка? У меня еще есть шанс его получить?

– Воображаемый капкейк? Конечно, он твой.

– А свечку ты в него воткнул?

– Целых шестнадцать. Ты теперь даже не угадаешь, что это капкейк. Больше похоже на обертку, объятую пламенем.

– Звучит превосходно. И ты споешь для меня?

– Не-а, потому что мое пение так далеко от совершенства, как ты и представить себе не можешь. Но я бы произнес эти слова нараспев, тебе бы понравилось.

– Даже не сомневаюсь.

– В следующем году, – пообещал я не только ей, но и самому себе. – Все, все будет именно так: твой день рождения, полночь, я под твоим окном, отвратительный банановый капкейк, но с семнадцатью свечками.

– Я верю, что ты это сделаешь.

– Если бы не возрастной ценз, я сделал бы это прямо сейчас.

– Спасибо, Адам.

– С днем рождения, Джолин.

Джолин

С ботинками в руках я на цыпочках спустилась по лестнице и выскользнула из дома во вторник утром, в мой первый день официального шестнадцатилетия, и, вздохнув с облегчением оттого, что удалось выбраться незамеченной, поспешила по подъездной дорожке. Я обогнула дом и, улыбнувшись, ускорила шаг, когда увидела минивэн Гейба, но притормозила, заметив Черри на заднем сиденье.

Я не могла остановиться и застыть истуканом, поэтому подошла к машине и запрыгнула на пассажирское сиденье. Я поздоровалась с Гейбом и, обернувшись, обратилась к Черри:

– Привет. Домашний арест снят?

Гейб подавил смешок и завел мотор.

Черри сердито зыркнула на него, а потом перевела на меня чуть менее враждебный взгляд.

– Я все еще под арестом, но, поскольку сегодня твой день рождения, а мы строили эти планы еще несколько месяцев назад, не говоря уже о том, что я тут с нянькой, меня выпустили.

– О. – Конечно, это не счастливые объятия с поздравлениями и заверениями «я так рада, что мы не ссоримся», но все-таки больше, чем я ожидала, особенно учитывая, чем закончился наш последний разговор. Черри явно была не в восторге от того, что наказание лишь отсрочили, поэтому я старалась говорить тихо и спокойно. – Ну, свобода есть свобода, верно? Хреново, что тебе приходится тратить часть этого времени на DMV[33].

– Да. – Ее лицо разгладилось, и она вздохнула, когда Гейб демонстративно откашлялся. Она закатила глаза. – Она только что села в машину. Не гони. – Потом она закусила губу и посмотрела на меня. – У меня для тебя подарок. Пришлось заказать его через интернет, поскольку я не могла выйти из дома, но… – Она протянула мне голографический подарочный пакетик, набитый фиолетовой папиросной бумагой. – Если тебе это не нужно, я не обижусь.

– Еще чего, – сказала я, принимая подарок. – Э-э, спасибо. – Несколько месяцев назад я бы перебралась на заднее сиденье, чтобы обнять ее, прежде чем мы вместе принялись бы вскрывать мой подарок. Теперь я прикусила губу и не могла сказать наверняка, кто из нас первый отвернулся.

– Ты ведь понимаешь, что это мой подарок? – Гейб кивнул на руль, чем разрядил обстановку. – Тащиться с тобой за водительскими правами в семь утра, когда я мог бы еще спать?

Черри откинулась на спинку сиденья:

– Врет он все. Они с ребятами скинулись, чтобы купить тебе новый объектив для камеры. Гейб провел сто исследований, выбирая лучший. Они собираются вручить его тебе дома, позже.

– Хм, придумаешь тоже, – произнес Гейб плохо поставленным актерским голосом, обстреливая Черри взглядами в зеркале заднего вида. – Никому из нас ты даже и не нравишься, Джо. Нам всем очень неловко от того, что ты постоянно торчишь на наших репетициях и бесплатно снимаешь для нас музыкальные клипы.

Ничто в мире не могло бы сдержать мою улыбку. Новый объектив – это мечта, но от рассказа, что вся группа планировала подарок для меня… сердцу стало тесно в груди. Я наклонилась и поцеловала Гейба в щеку.

– Спасибо. К тому же очень мило, что ты думаешь, будто я не собираюсь выставить вам счет.

– Эй-эй, – сказал он, искоса поглядывая на меня и улыбаясь. – Не думай, что это избавит тебя от благодарственных слов за подарок. И тебе придется изобразить удивление, когда встретишься с Грейди и Декстером.

– Заметано. – Я перевела взгляд на подарок Черри, что лежал у меня на коленях. Мне не очень хотелось открывать его, как будто хороший или плохой, с душой или нет, он представлял собой будущее нашей дружбы. Между нами давно уже не было прежней близости, и я не знала, как мы ее вернем, да и сможем ли теперь. Черри кивнула, когда я сказала ей, что открою его позже.

Гейб задал мне несколько вопросов о том, как у меня продвигается с заявкой в киношколу, но я была слишком сосредоточена на предстоящем судьбоносном экзамене, поэтому он сдался и сказал, что спросит потом.

Когда мы подъехали к офису DMV, я выскочила из машины чуть ли не раньше, чем Гейб припарковался. Я ожидала, что экзамен по вождению займет много времени, но ошибалась. Он растянулся на целую вечность.

Я не сбила ни одного конуса, ни одного малыша на дороге. Остановила машину как положено, а моя параллельная парковка прошла на ура. Я мысленно объявила себя асом за рулем. И мой инструктор согласился. Когда мы вернулись в офис, я исполнила почти что психопатический танец, отчаянно размахивая руками. Гейб, не теряя времени, присоединился ко мне на парковке. Черри была слишком крута для наших танцев, но обняла меня. Я на мгновение растерялась в ее объятиях, первых с тех пор, как Меник вернулся в ее жизнь, и они оставили горьковато-сладкое послевкусие, поскольку мы обе быстро отстранились.

На фотографии в водительском удостоверении я выглядела полубезумной, с каким-то натужным оскалом и жилистой шеей, но вышла на улицу с видом победителя, чувствуя себя Джоном Траволтой в «Лихорадке субботнего вечера».

Незабываемое ощущение.

Необходимость ехать на пассажирском сиденье, когда штат Пенсильвания только что объявил меня годной к вождению, подпортила впечатление, но, по крайней мере, Гейб поставил хорошую музыку.

Я полуобернулась, чтобы обсудить с Черри вопрос, который хотела и в то же время боялась задать:

– Как Меник справляется с вынужденной разлукой?

Она плотно сжала губы:

– Послушай, нам не стоит говорить о нем, ладно?

Это означало, что она все еще с ним. Я могла только вообразить, какую тонну вины он возложил на нее из-за домашнего ареста. Наверняка он нашел способ обвинить ее и в этом тоже. Я серьезно ненавидела этого парня.

Однако ее просьба несколько сбила меня с толку. Если не о футболе и ее отстойном бойфренде – о чем мы обычно говорили? Я все еще пыталась вспомнить, когда заметила, как поникли плечи Черри.

– Он в бешенстве от того, что мы пока не можем встречаться. А Гейб… – она понизила голос до шепота, заставляя меня ближе наклониться к ней, – …отказался передавать наши сообщения.

Я сделала себе мысленную заметку чаще обнимать Гейба.

– Именно об этом я и хотела тебя попросить.

Волоски у меня на загривке встали дыбом, и я знала, что мне не понравится то, что она скажет дальше.

– Может быть, ты дашь мне свой телефон, но… – ее голос понизился до такого шепота, когда она скользнула рукой по спинке моего сиденья, что мне пришлось читать по губам, – …только чтобы Гейб не видел.

– Я не могу этого сделать, – прошептала я в ответ.

– Скажи маме или папе, что ты его потеряла, и попроси купить новый.

Я чуть не рассмеялась, решив, что она шутит. Черри знала, как я психую из-за того, что мне предстоит обратиться к ним по поводу оплаты киношколы, а после того ужасного испытания с покупкой вечернего платья можно было ожидать, что подобная просьба обернется моей гибелью.

Но Черри не засмеялась вместе со мной. Она нахмурилась.

– Мне необходимо поговорить с ним, – сказала она.

– Э-э, нет. – Всякое веселье исчезло с моего лица. – Тебе это не нужно.

Она стиснула зубы.

– Хорошо. Тогда ты позвони ему. Скажи, что…

– Черри, нет. Отпусти его. Серьезно, я… – Я чуть было не сказала ей, что знаю, каким должен быть настоящий бойфренд, но Меник не такой. Вот только Адам не был моим бойфрендом. Как друг, он, конечно, добрый и заботливый, и он делал все возможное, чтобы я чувствовала себя особенной, – почти заставил меня поверить всему, что говорил прошлой ночью. Вот каким должен быть бойфренд, а не таким, как Меник – грязным манипулятором. Черри заслуживала того, кто будет относиться к ней так же, как Адам относился ко мне.

Независимо от того, стоила я этого или нет.

– Ты можешь либо быть моей подругой и помочь мне, либо… – Она пристально посмотрела на меня. Продолжение было излишне.

– Я пытаюсь быть твоей подругой. Я наблюдала, как этот парень превращает тебя в смиренное, параноидальное… существо, постоянно извиняющееся за малейшее оскорбление, которое ему привидится. Он отталкивает тебя от твоих друзей и заставляет чувствовать себя виноватой за каждую секунду, когда ты не поблагодарила его за то, что он тебя терпит. – В какой-то момент я перестала шептать, и Гейб явно прислушивался. – Год назад ты бы меня ударила, если бы я захотела такого парня.

– За исключением того, что для начала кто-то должен был захотеть тебя, но никто так и не захотел.

Остатки воздуха вырвались из моих легких, и они отказывались наполняться заново. Это было подобно самому сильному удару, который мне когда-либо доставался на футбольном поле, а она даже не прикоснулась ко мне. Она не просто имела в виду, что ни один парень никогда не хотел меня; она хотела сказать, что я вообще никому не нужна.

Не помогло и то, что ее глаза широко распахнулись в тот же миг, как эти слова слетели с ее губ. Она пыталась стереть мое впечатление от них всю оставшуюся часть пути до моего дома, но из-за шума в голове и криков Гейба я ничего не слышала. И к тому же разве можно вымолить прощение после того, как ты обнажил самые глубокие и темные страхи чьей-то души?

Я хотела как можно скорее выйти из машины и распахнула дверцу, едва Гейб свернул на подъездную дорожку. Меня не остановило даже то, что моя мать стояла на крыльце с телефоном, прижатым к уху.

– Нет, подожди, она здесь. Только что подъехала. – Мама закончила разговор, когда я выпрыгнула из минивэна.

Черри и Гейб тоже вышли.

– Джолин, подожди, пожалуйста, – прошептала Черри, когда голос Гейба прогремел на весь двор, чтобы мама не услышала ее и не стала задавать вопросы.

– Извините, что похитили вашу дочь в день ее рождения! – крикнул Гейб. – Но мы привезли ее обратно целой и невредимой.

Черри то и дело бросала на меня отчаянные взгляды, но я их избегала. Я не могла смотреть на нее. Мне было так больно, что я едва могла дышать.

– Спасибо, что привез ее домой, Габриэль, но вам с Черри пора ехать.

Гейб крепко обнял меня, как будто знал, что мне это нужно.

– Не забывай, что я люблю тебя, ладно? Обещай – или я тебя не отпущу.

– Обещаю, – прошептала я в ответ. – Я так чувствую, э-э, что вряд ли смогу вырваться позже, так что поблагодари Грейди и Декстера за подарок.

Гейб наконец отпустил меня. Он тоже не смотрел на сестру, когда садился в машину. Черри смахнула слезу со щеки и последовала за ним.

Как только они уехали, последние капли цивилизованной вежливости покинули мою мать.

– Где ты была? – Огонь, который выпускали драконы, не обжигал так, как голос моей матери. Не будь я настолько потрясена словами Черри, возможно, это меня и напугало бы, но она уже забрала у меня миссис Чо; теперь она могла кричать сколько угодно.

– В управлении DMV. Смотри. – Я вытащила из кармана водительское удостоверение и помахала им. – Все оказалось не так страшно. – Я прошла мимо нее к двери. – И вообще, дело сделано. Я умираю с голоду, так что пойду поищу что-нибудь из еды.

– Нет.

– Нет? – Я снова повернулась к маме, примостившейся на нижней ступеньке крыльца. – Нет – я не могу войти, или нет – я не могу… что это? – Я показала рукой на белоснежный «Лексус» с огромным красным бантом на крыше, припаркованный рядом с ее серебристым «БМВ».

– Ты купила мне машину? – Возбуждение вспыхнуло во мне фейерверком, ярким и оглушительным, только чтобы так же быстро погаснуть. – Почему? – но тут же погасло. – С чего бы это?

– Я не покупала тебе машину.

– Э-э, но как же?.. – Я показала на «Лексус». И рука отказывалась опускаться, пока я шла к нему. Я тряхнула головой. Автомобиль никуда не делся.

– Я же сказала тебе, что не покупала. И она возвращается туда, откуда ее привезли. – У нее зазвонил телефон, и она сразу же ответила: – Да? И что? Что он сказал? Нет, я категорически не согласна. Откуда у него эти деньги? Скажи ему, что именно это я и хочу знать. Нет, нет, это выдумка. Я не могу поверить, что он так поступает со мной сегодня. – Она ущипнула себя за переносицу. – Он не может допустить, чтобы я выиграла это дело. Даже проигрывая, он достает какой-то козырь. О, он пожалеет об этом. Я знаю, знаю, да. Ладно. Сделаю. Не позволю. – Она повесила трубку и зашагала туда, где стояла я, перебирая пальцами красную ленту на своей машине.

– Это от папы? Неужели он сам ее пригнал? – Я намотала ленту на палец так, что атласная ткань перекрыла кровообращение.

– Я в этом сомневаюсь. – Она не мигая смотрела на машину. – Я увидела ее из окна.

– Там была открытка или записка?

– Да.

– Можно посмотреть?

Она моргнула:

– Нет.

– Почему нет?

Она снова моргнула:

– Потому что я бросила ее в камин.

– Что там было написано?

– Не знаю. Я не читала.

– Тогда ладно. – Я намотала ленту на всю руку и дернула. Гигантский бант отвалился и упал кровавой грудой на землю. Я наклонилась к боковому окошку, заглядывая внутрь. Ключ торчал там, где я надеялась его увидеть, – в замке зажигания.

Мама встрепенулась, когда я открыла дверцу и скользнула на водительское сиденье.

– Что ты делаешь? Джолин, немедленно вылезай из машины.

Я захлопнула дверь. И даже успела щелкнуть замком на секунду раньше, чем мама додумалась ее дернуть. Ее глаза распахнулись так широко, что я могла разглядеть белые ободки вокруг ее радужки.

– Открой дверь.

Я завела мотор.

– Открой дверь.

Я включила заднюю передачу.

Инстинкт самосохранения заставил ее отступить на шаг. Я поправила зеркала, пристегнула ремень безопасности и тронулась с места. От запаха паленой резины новеньких шин у меня на глазах выступили слезы.

– Куда это ты собралась? Куда ты собралась? – кричала мне вслед моя мать. – Детка, вернись!

Я сжала пальцами руль и поехала к отцу.

Адам

Когда я говорил Джолин, что на время нашей семейной поездки вся электроника попадает под запрет, я полагал, что это правило распространяется лишь на устройства с возможностями связи, такие как сотовые телефоны, планшеты и ноутбуки. Я ошибочно думал, что мой старенький MP3-плеер не входит в эту категорию, тем более что нам предстояло провести в пути два часа.

Мамин «Гео» был забит сумками, Джереми сидел за рулем, и меня более чем устраивало мое место сзади. Не успел я забраться внутрь и включить свой MP3-плеер, как мама сорвала с меня наушники и конфисковала их.

– Ты серьезно? – удивился я.

– Дедушка не потерпит этого на ферме. – Она потрясла наушниками, смотала их и убрала в свою сумочку. – К тому же я не хочу, чтобы ты был в отключке всю дорогу. Когда последний раз мы ездили на два дня всей семьей?

Я подумал об отце, одиноком в своей квартире. Джереми как дурак озвучил свои мысли:

– Мы ездили на Ниагарский водопад прошлым летом, но тогда папа был с нами, так что сейчас мы не в полном составе.

Мама замерла, потом сказала, что ей нужно отнести MP3-плеер в дом, и оставила нас в машине.

Я пнул ногой спинку сиденья Джереми:

– Какого черта?

– Брось ты. Перестань. Что с тобой?

– Со мной? – воскликнул я. – Тебе обязательно надо было ляпнуть про папу? Посмотри, что ты наделал. – Я махнул рукой в сторону дома.

Джереми глубже уселся в кресло.

– Может быть, она нуждается в таких напоминаниях.

Но это была не мамина вина. Дело не в том, что она забыла о случившемся, а в том, что не могла этого забыть. Я представлял себе, как все самые тяжелые моменты ее жизни крутятся у нее в голове в непрерывном цикле, и, когда Джереми усердствовал в своем желании угодить, боль звучала громче. Вот и теперь она умчалась домой, страдая из-за отсутствия отца, из-за того, как это повлияло на нас с Джереми, из-за чувства вины за все принятые ею решения и из-за причины, заставившей ее их принять. Оплакивая Грега. Снова и снова.

– У нее все по-другому, не как у отца, – сказал я.

– Я знаю. Ты думаешь, мне все равно? Думаешь, мне нравится причинять ей боль или знать, что папа гниет в той квартире?

Иногда да, я действительно так думал.

– Но ты ведешь себя именно так. Как можно говорить такое маме?

– И давно я так? – Джереми поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и не отпускал.

– Пять месяцев. – Сердце сжалось, когда я произнес эти слова. Прошло уже пять месяцев с тех пор, как папа съехал, и почти столько же с момента, как мы начали мотаться туда-сюда между ними. И ничего не изменилось. Ни хрена.

– Пять месяцев. Ты проводил там время со своей подружкой, а я был рядом с отцом и наблюдал, что с ним творится. Никому из них не становится легче, и мне, черт возьми, уж точно. Ты бродишь вокруг отца как зомби, открываешь рот, только чтобы сказать какую-нибудь гадость, а потом здесь ходишь на цыпочках, из кожи вон лезешь, чтобы маму ничего не расстроило. Ты слишком занят тем, что злишься на папу и оберегаешь маму, чтобы понять, что все делаешь неправильно! – Джереми хлопнул ладонью по рулю.

Кровь бросилась мне в лицо, и кулак инстинктивно сжался у бедра:

– И что же ты делаешь такого гениального, кроме того, что заставляешь ее плакать и ублажаешь отца?

– Отец все время на взводе. А ты только подливаешь масла в огонь. А мама…

– Все время грустит, – подсказал я. – И ты тоже только подливаешь масла в огонь.

– Да, это так, но она не отпускает прошлое. Может, если ты уговоришь ее подумать о том, что с ней делает горе, что она не единственная, кто страдает, тогда она, возможно, и поймет, что ей не нужно все время грустить. Что мы все вместе, семья, могли бы ей помочь. – Джереми покачал головой. – Пять месяцев, Адам. Пять месяцев. Я не хочу так жить. Я не хочу, чтобы они так жили. – Его взгляд скользнул в сторону, когда он добавил: – И ты тоже.

После этого я уже почти ничего не мог сказать. Кроме того, что мой брат любит меня. Конечно, он меня любил – как же иначе? – и я любил его. Да, он не всегда мне нравился. На самом деле редко когда нравился, но я его любил.

Грег не мог не нравиться, и Джереми боготворил его. Мы все были убиты горем, когда Грега не стало. Но мне было легче сосредоточиться на страданиях мамы и своих собственных, чем думать о том, что Джереми тоже мучительно переживает гибель брата. Теперь до меня постепенно доходило, что если он не проявлял своих эмоций так же открыто, как я, это не означало, что он не чувствует так же глубоко. Мне было непривычно думать о Джереми в таком ключе, знать, что он не только страдал сам, но, возможно, трепетно относился и к моим чувствам.

Эти мысли многое прояснили, заставляя меня почувствовать, что я должен попросить прощения и обнять брата. Я не мог вспомнить, когда в последний раз мы с Джереми обнимались по-братски. Я чувствовал, что надо попросить прощения и за это. Слова застряли у меня во рту, мне не хватало дыхания, чтобы вытолкать их наружу. Вместо этого я сосредоточился на нашей общей проблеме.

– Так что же нам делать?

– Для начала мы не совершаем никаких семейных поездок не в полном составе. Я не хочу, чтобы она привыкала к нам без папы.

Предложение выглядело разумным. Мы оказались разобщены, но это не означало, что нам нужно копить потенциально хорошие воспоминания, связанные с этим непростым периодом. Однако, даже соглашаясь с Джереми – сам факт этого поразил меня, – я не видел возможности приступить к исполнению плана прямо сейчас.

– Мы в полном смысле упакованы и сидим в машине. Поздновато давать задний ход.

Джереми задумался. Его лицо обычно сморщивалось, когда он концентрировался на чем-то, как будто само усилие причиняло боль. Несмотря на прорыв в братских отношениях, я по старой привычке рассмеялся. Джереми отреагировал так же предсказуемо, повернувшись и заехав мне по плечу кулаком.

По-видимому, требовался не один разговор, чтобы превратить нас с Джереми в любящих братьев, которые еще и друзья не разлей вода. И боль в плече служила тому подтверждением.

Мама вернулась, сияя свежим макияжем, и я сразу догадался, что первоначальный слой смыли слезы. Интересно, заметил ли это Джереми? Возможно. Его лицо разгладилось, поэтому я предположил, что он покончил с глубокими размышлениями о том, как отменить эту поездку, чего нельзя сказать обо мне. Я был лишен возможности общаться с ним в присутствии мамы, но, когда потирал ушибленное плечо, у меня возникла идея… пусть и хлипкая.

– Думаю, теперь все, – сказала мама. Джереми только хмыкнул. – Бабушке и дедушке не терпится увидеть вас обоих. Вы прекрасно обойдетесь пару дней без своей электроники.

Когда Джереми завел машину, у меня уже не осталось времени на раздумья.

– Прекрасно, – сказал я, намеренно не скрывая своего недовольства.

– Не обращай на него внимания, – сказал Джереми. – Он ноет, потому что целых два дня не сможет звонить своей девушке, и в результате наступит конец света.

Какой предсказуемый идиот. Я с трудом сдержал улыбку.

– Будь осторожен. Сорок восемь часов – вполне достаточный срок для того, чтобы Эрика поняла, что ей не хочется встречаться с парнем, который одевается в детском отделе Gap.

Мы не доехали до стариков. Правда, потому, что загнали мамин «Гео» в дерево, потому что Джереми, хоть и коротышка, смог крутануться и попытался достать меня, не снимая ноги с педали газа. Впрочем, я планировал по-другому.

Нам не вернули наши телефоны и не разрешили ходить куда-либо, кроме школы. Но это не обернулось такой уж катастрофой, как я думал, потому что впервые за долгое время мы с братом действительно разговаривали по душам.

Джолин

Я едва помнила, как доехала до дома отца, а уж тем более – как поднималась по лестнице на его этаж, но, когда мои ноги остановились у самой двери квартиры, реальность накрыла меня с головой.

Он был дома. Должен был быть. Я не видела его уже несколько месяцев, и он наверняка откроет дверь, обрадуется мне, поговорит со мной.

Ведь сегодня мой день рождения.

Он подарил мне машину.

С открыткой. Или запиской.

Может, он что-то написал.

Может, какие-то важные слова.

Может быть, мама прочитала ее и поэтому сожгла.

Может, он просто черкнул: «С днем рождения».

Может, это всего лишь открытка с его подписью.

Может, даже и без подписи.

Все может быть.

А может, и нет.

У меня не было с собой ключей. Поэтому я постучала в дверь.

Тишина.

Я постучала еще раз. И продолжала стучать. Бум, бум, бум.

А потом я плакала в коридоре.

И это был мой день рождения.

А отца не было.

Его никогда не было. Возможно, он вообще не появлялся в этой квартире. Никто и никогда здесь не жил. Никому не хотелось торчать в такой дыре.

Миссис Чо ушла, Черри покинула меня давно и надолго.

Костяшкам пальцев стало больно, и я принялась колотить другой рукой.

А потом я перестала стучать в дверь, которая никогда не откроется.

Я повернулась спиной к его квартире и соскользнула на пол. Ну и что с того, что там была открытка или записка? Какое это имеет значение? Я так долго обходилась без его знаков внимания, почему я так сокрушаюсь теперь. Ничего из того, что он мог нацарапать на открытке в честь моего дня рождения, не отменит того факта, что я почти не видела отца с прошлого дня рождения. Во мне все сжалось под тяжестью воспоминаний обо всех пропущенных днях рождения. Это выглядело жалко, да и попросту бессмысленно. Зато у меня появилась машина. И это здорово. Уйма шестнадцатилетних подростков мечтают о таком подарке.

По щеке скатилась слеза.

Я могла поехать куда угодно, заниматься чем угодно.

Еще одна слеза, еще один всхлип.

Это был мой день рождения, и я была свободна.

И я плакала.

Меня тошнило от одного вида этого коридора. Такое впечатление, что его намеренно спроектировали таким уродливым. Ковровые покрытия внизу в этом месяце сменили, но до нашего этажа отец Адама еще не добрался. Так что здесь по-прежнему лежал старый зеленый ковер с крошечными бордовыми завитушками. И он выглядел замызганным. Столько грязи въелось в него за долгие годы, что цвет не сочетался с краской на стенах. И я сидела на нем уже несколько часов, зная, что мой отец, скорее всего, никогда не появится. Может, потому и сидела. Вероятно, у него имелось другое, более приятное место для жизни.

Я повернула голову с безразличием, которое не пришлось изображать, когда услышала шаги на лестнице.

Это был не папа, не Шелли или кто-либо из моих знакомых. А тот парень лет тридцати с редеющими светлыми волосами и бледно-голубыми глазами. Я смутно помнила его с тех пор, как несколько месяцев назад поджидала здесь Адама, когда мы собирались лепить снеговика. В одной руке он нес пакет с продуктами, в другой – велосипедный шлем.

Я не вскочила на ноги и не попыталась проскользнуть мимо него. Я даже не пошевелилась.

– Привет. – Он слегка прищурился и остановился, поставив ногу на верхнюю ступеньку.

Я ничего не ответила.

– Забыла ключи?

– Да, точно. – Я снова отвернулась, разглядывая облупившуюся краску на стене.

Наконец он перешагнул верхнюю ступеньку и направился к двери, расположенной наискосок от квартиры Адама, продолжая поглядывать на меня, пока перекладывал шлем под мышку и доставал из кармана ключи.

– Ты кому-нибудь позвонила?

– Никто с ключами сюда не приедет.

– Тогда что же ты делаешь здесь?

– Сижу.

Он покачал головой, прежде чем отпер дверь и вошел в квартиру. Он снова появился в коридоре секундой позже, без сумки и шлема. На этот раз он подошел прямо ко мне:

– Эй, я так понимаю, мне нужно позвонить кому-нибудь, чтобы за тобой приехали. И вообще, чья это квартира? Экс-бойфренда?

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула через нос.

– Извини, парень, но я тебя не знаю, поэтому не буду сейчас с тобой разговаривать. – Я вытащила из кармана телефон и блестящий новый ключ от машины и показала их ему. – Я не на мели и ничего такого, так что спокойно иди к себе.

– Похоже, ты меня все-таки знаешь.

– Что?

– Мое имя, – сказал он. – Гай[34]. Ты только что назвала меня Гаем, и мы уже встречались однажды здесь, в этом коридоре, так что…

Я уставилась на него дерзким подростковым взглядом, но он не отступил.

– А ты?

– Что я?

– Как тебя зовут?

Я промолчала, но заметила, как его взгляд метнулся к номеру на двери квартиры и вернулся к моему лицу, уже с другим вопросом в глазах. И я догадалась:

– Ты знаком с Шелли.

Его молчание все сказало.

Я откинула голову назад, пока не уперлась ею в дверь:

– Отлично. Тогда ты, наверное, знаешь, что моя мама – сука, я – неблагодарное отродье, а мой папа – многострадальный святой, который смиренно терпит нас. Она уже зачитала тебе полный текст протокола слушания по делу о разводе или приберегает это для второй встречи, когда узнает тебя получше?

– Стоп. – Он поднял руку. – Я здесь почти не бываю с тех пор, как переехал. Я разговаривал с… как ее… Шелли? Я разговаривал с ней, может, пару раз, мимоходом, но ничего ни о ком не знаю.

Трудно было сказать, лжет он или нет, но, впрочем, это тоже не имело значения.

– Неважно. Послушай, мне на самом деле все равно, что ты обо мне думаешь. – Он не двинулся с места. Так и стоял столбом в нескольких шагах от меня. – Ты собираешься уходить или как?

– А ты?

– Нет. Я в порядке. Мне нравится там, где я есть. Когда мне захочется уйти, я сяду в свою машину и уеду.

– И когда же это произойдет?

Я сердито зыркнула на него:

– Ты что, собираешься устроить здесь вечеринку? Возвращайся в свою квартиру и перестань надо мной нависать.

– Извини, – сказал он. – Но ты чертовски угнетаешь меня, сидя здесь. Почему бы тебе не пройти ко мне, пока ты не почувствуешь, что хочешь переместиться куда-нибудь, помимо коридора?

– Отвали, – буркнула я. – Это уже звучит жутковато, Гай. На самом деле я почти уверена, что Шелли называла тебя подозрительным парнем из соседней квартиры. И вообще, сколько тебе – тридцать пять? А мне сегодня исполнилось шестнадцать. Связываться со мной настолько противозаконно, что это совсем не смешно.

Он рассмеялся так, словно пропустил мимо ушей мои намеки на то, что он педофил.

– Между прочим, мне двадцать восемь. Но приятно знать, что я выгляжу на тридцать пять.

Я не стала извиняться.

Помолчав еще с полминуты, он ушел. Зашел в свою квартиру, не закрывая за собой дверь, и через секунду вернулся и прислонился к косяку с коробкой мороженого в одной руке и ложкой в другой. Я наблюдала, как он зачерпывает мороженое, а он наблюдал за мной.

– Хочешь немного?

Я скорчила гримасу и вернулась к созерцанию стены. Хотя от мороженого не отказалась бы. У меня за день маковой росинки во рту не было, и любая еда, даже мороженое, даже при том, что я продрогла, сидя на тонком ковре, выглядела соблазнительно.

– Ты серьезно?

– Вкусное мороженое. В нем кусочки шоколада.

– Почему ты заботишься обо мне?

Он ничего не ответил, продолжая смаковать мороженое. И мне вдруг показалось, что это лучшее предложение за весь день, поэтому я встала, отлепилась от двери отцовской квартиры и в буквальном смысле взяла конфету из рук незнакомца.

Я резко остановилась, едва переступив порог его квартиры. Глаза распахнулись так, что, я могла бы поклясться, ресницы взметнулись выше бровей. Меня словно магнитом потянуло к ближайшему стеллажу, и мои руки заскользили по рядам кассет с фильмами. Все стены в квартире были заняты полками с фильмами. Тысячами фильмов.

У меня вырвался смешок.

– Да, издержки профессии, – сказал Гай, подходя ко мне сзади. – Я – кинокритик и…

Я оторвала взгляд от полок и обернулась, едва не столкнувшись с ним.

– Ты тот самый кинокритик?

– Просто кинокритик. А тот самый – должно быть, Роджер Эберт.

– Нет, я имею в виду… – Мои глаза уже буквально лезли на лоб. – Я так долго ждала этой встречи. Я слышала, что сюда переехал кинокритик, и… я люблю кино.

– Неужели? – Его губы изогнулись в улыбке. – Наверное, это хорошо, что мы нашли друг друга.

Адам

Рука онемела до кончиков пальцев, и ее сковала боль – так мне аукнулся удар Джереми. Хуже всего то, что я не мог дать ему сдачи. Это было частью нашего идиотского плана воссоединения семьи.

Первое, что от меня требовалось, – это прекращение дурацких нападок на отца. Каждый раз, когда я начинал выделываться или Джереми так казалось, он получал карт-бланш на расправу.

Джереми ухмыльнулся мне и приготовил кулак для следующего удара.

Я стоял у двери отцовской квартиры. Когда не должен был там находиться. Была среда – не праздник, не какое-то особое событие. Обычный будний день. Но именно поэтому Джереми и решил, что мы должны навестить отца. Мы.

Мама выглядела так, будто мы собирались засунуть ее в темный ящик, заполненный пауками, и подвесить на краю крыши небоскреба. Настал момент, когда все ее страхи слились в один: сыновья хотели от нее уйти. Она умудрилась одновременно улыбнуться и заплакать. Она хотела, чтобы мы поехали к отцу, но цеплялась за наши рубашки так, что вряд ли мы могли купиться на ее заверения.

Но мы все-таки уехали. И прибыли на место; Джереми открыл дверь своим ключом, в то время как я пытался разжать зубы. Это оказалось труднее, чем я думал. Мне нужно было заговорить первым, сказать «привет» или еще что-нибудь, опередив отца. Мы с Джереми договорились об этом в машине.

Но оно никак не вырывалось, это простейшее из всех слов. В тот день я даже особо не злился. Да, мама плакала, когда мы уезжали, отчего мне захотелось врезать отцу по яйцам, но потом Джереми остановил машину и побежал обратно, чтобы обнять ее на крыльце. Это выглядело очень трогательно. Именно так поступил бы и я, если бы не был озабочен предстоящим испытанием вежливостью по отношению к отцу.

Грег справился бы с этим играючи.

Я снова посмотрел на Джереми. Ухмылка исчезла. Я встретил его умоляющий взгляд, пока стоял перед отцом. Нам это нужно. Им это нужно. Одно слово.

– Привет.

Я никогда не думал, что слово может причинить физическую боль, но теперь убедился в этом. Оно так процарапало мои внутренности, что каждый последующий вдох давался мне с трудом. Но я это сделал. Джереми отпустило, и он тут же взялся за дело, взваливая на себя бремя разговора, выручая и меня, и отца, который выглядел одинаково ошеломленным как моим приветствием, так и нашим неожиданным приездом.

Увидев папу, я поверил тому, что говорил о нем Джереми, и это заставило меня осознать то, чего я раньше не замечал. Отец выглядел неважно; просто он более умело, чем мама, скрывал свою боль. Но в тот день он не успел замаскировать воспаленные от слез глаза или спрятать фотографии, которые рассматривал.

После этого все стало намного проще.

Он обнял Джереми и заметался взглядом между нами.

– Нет, конечно, я рад, что вы здесь. Я просто не ожидал, что вы приедете.

Это было очевидно, судя по пальто на нем и ключам в руке.

– Если ты собираешься съездить за едой, я не откажусь перекусить. – Джереми посмотрел на меня, ожидая поддержки, и, хотя мне это далось с таким же трудом, как и приветствие, я кивнул:

– «Еда» звучит неплохо.

Отец выглядел страдальцем. Он то и дело поглядывал на дверь, потом снова на нас.

– Да, я собирался поесть… потом.

Что-то мерзкое шевельнулось у меня в животе, и все мое тело сжалось.

– У него свидание. – Я выплюнул эти слова ему в лицо, и Джереми посмотрел на него почти с таким же отвращением, прежде чем отец начал сыпать оправданиями:

– Что? Нет. Никогда.

Но я ему не поверил, и Джереми тоже не спешил вставать на его защиту.

– Я собирался в одно место и… – Его лицо слегка перекосило. – Слушайте, а пойдемте вместе, хорошо? Я вам покажу.

Мы с Джереми заколебались, но, когда отец вышел в коридор, брат выразительно посмотрел на меня, и мы последовали за ним.

– Церковь? – Джереми сдвинул брови, когда мы поднимались по ступенькам к большому старому зданию из красного кирпича в византийском стиле с табличкой «Десятая пресвитерианская церковь»[35]. Мы с братом обменялись хмурыми взглядами. Церковь не была чем-то новым для нашей семьи. Мы с Джереми каждое воскресенье, которое проводили с мамой, ходили в ту же церковь, где нас крестили. С отцом, в его выходные, мы еще ни разу не посещали воскресную службу – как сказал отец, он все еще пытался найти правильную церковь, – хотя я никогда не видел, чтобы он искал. Если он все-таки нашел подходящий вариант, почему было просто не сказать об этом? Зачем тащить нас на улицу в такой холод и когда уже почти ночь на дворе?

Папа прошел вперед и открыл одну из дверей, чтобы мы могли войти.

Нам открылось впечатляющее зрелище: массивные мраморные колонны, витражные окна от пола до потолка, бесконечные ряды резных деревянных скамей как на первом этаже, так и на балконах, что тянулись вдоль стен святилища. В здании никого не оказалось.

Отец провел нас вниз по узкой крутой лестнице и через холл, который разветвлялся в нескольких направлениях, мы остановились перед последней комнатой слева. Внутри, в центре комнаты, в круге стульев расположилась группа людей.

Я знал, что это такое, хотя никогда раньше не посещал этих собраний. Группа поддержки.

Папа поздоровался с некоторыми из присутствующих и представил Джереми и меня как своих сыновей, а потом велел нам принести еще складных стульев. Джереми сразу же ринулся за ними, и люди начали отодвигать свои стулья, освобождая нам место, но я остался стоять в дверях. Я вздрогнул, когда отец положил руку мне на плечо.

– Ладно. – Он быстро отдернул руку. – Хорошо. Ну, вот сюда я и собирался. – Папа опустил голову, понизив голос. – Все эти люди тоже кого-то потеряли.

Мое лицо горело, и мне казалось, что мне не хватает воздуха. Я закрыл глаза, не желая видеть их лица.

– И давно это? – вырвалось у меня. Я никак не мог понять, что именно меня беспокоит. Тот факт, что он состоял в группе поддержки, или то, что он не сказал нам об этом.

– Давно, – ответил он. – Сначала ходил еще там, дома, а потом, когда переехал, нашел эту группу.

Я сделал шаг назад, отступая в холл:

– А мама знает?

Отец держал руки в карманах пальто, и казалось, что он держится из последних сил.

– Я хотел, чтобы она тоже ходила, но она… – Он покачал головой. – Мне нужно было выплеснуть свою боль, поговорить о том, что произошло, о том, каково это – потерять сына. – Его глаза увлажнились, но он слегка рассмеялся. – Иногда мне хочется поговорить о тех глупостях, которые он совершал, о том, как… – смех сменился хрипом так же внезапно, как начался, – …мне хочется, чтобы он все еще был здесь, с нами, чтобы продолжал творить добро. Мне нужно поговорить о том, как я злюсь на Бога за то, что Он забрал у меня сына, и в то же время поблагодарить Его за все те годы, что мы были вместе. Я знаю, что твоя мама тоже нуждается в такой поддержке, и жаль, что… – Его голос дрогнул, и мы оба знали, что он не сможет закончить фразу.

Мой подбородок задрожал, но я смог совладать с собой. Однако, когда отец сделал шаг в мою сторону, я отступил дальше в коридор.

На могиле Грега он просил маму прийти сюда вместе с ним. Я понял это. Она сказала «нет». И вот он стоял передо мной и молча задавал мне тот же самый вопрос.

Я не знал, что делать, и отец не стал принуждать меня. Он вернулся в комнату и занял одно из двух свободных мест рядом с Джереми, а я остался стоять в коридоре.

Я слушал их разговоры, полные слез истории и слезливый смех, пробирающий меня до самых кишок.

Джереми ничего не говорил, но папа рассказал историю о Греге, которую я никогда не слышал, – о том, как однажды, во время грозы, он помочился в кошачий лоток, потому что мама принимала душ в единственной функционирующей ванной комнате. Грег так гордился своей находчивостью, что даже похвастался перед папой, не понимая, что после этого кошки станут – и стали-таки – мочиться везде, кроме лотка.

Мы с папой и Джереми рассмеялись, но я знал, что мама этого бы не сделала. Она бы заплакала, потому что все еще держала свое горе так крепко, что ни одно из ее – или наших – воспоминаний не приносило ей радости.

Мы вернулись в папину квартиру, и Джереми не стал угрожать мне мертвым захватом, когда я сказал, что нам пора домой. Вместо этого он еле заметно улыбнулся мне и кивнул.

Я не обнял отца, но сказал одно слово. Без всякого побуждения или угрозы физической расправы со стороны моего брата.

– Пока.

Джолин

Я отправила Адаму фотографию моего водительского удостоверения со словом «выкуси», он ответил мне фотографией своего среднего пальца. Интересно, что бы он прислал, если бы я сфотографировала свой «Лексус»? Не то чтобы у меня теперь была такая возможность. Мне довелось покататься на нем всего один день. Когда я проснулась в среду утром, его уже и след простыл – мамины адвокаты постарались, заставив отца забрать машину.

Если отец и удивился, почему я так и не поблагодарила его за подарок, для меня это осталось тайной.

Адам прислал в ответ фотографию велосипеда: «Завидуешь?»

На моем лице заиграла улыбка, что стало для меня неожиданностью. От Адама не было вестей уже несколько дней – долгих, пустых дней. Я написала ему после того, как он должен был вернуться от бабушки и дедушки, но мне ответила его мама, объяснив, что Адам под домашним арестом до четверга. Неужели идеальный Адам нашкодил? Я сгорала от любопытства, гадая, что же он такого натворил, и чуть не спросила ее об этом. Но мне нравилось думать, что я нравлюсь его маме или ей нравится моя фотоверсия. Я не хотела портить впечатление, выставляя себя любопытной и назойливой, хотя любопытства и назойливости мне не занимать.

Но в конце концов он ответил сам.

Адам:

Не могу поверить, что мне пришлось так долго ждать, чтобы увидеть твои водительские права.

Джолин:

А мне не терпится узнать, за что тебя посадили под домашний арест на три дня. Жевал с открытым ртом? Забыл сказать спасибо? Получил меньше 105 процентов за дополнительное задание?

Джолин:

Эй, может, ты сам себя посадил под арест? Держу пари, что так оно и было.

Адам:

Я подрался с братом, когда он был за рулем, по дороге к бабушке и дедушке, и мы разбили мамину машину.

Джолин:

Хочешь сказать, ты вырвал клапан из спасательного круга?

Адам:

Думаешь, я шучу?

Джолин:

Я знаю, что ты шутишь.

Адам прислал фотографию машины с огромной вмятиной.

Джолин:

!!!!!!!!!!

Адам:

……

Джолин:

Ну, вы даете! Ты ведь не ранен, правда? А мама и брат?

Адам:

Мы в порядке.

Адам:

У нас пока нет денег на ремонт, поэтому мы все ездим на машине Джереми, но я расскажу тебе в красках, когда увидимся завтра. В сообщении всего не описать.

Я побежала в ванную и подставила лицо фену, открывая рот. На фотографии, которую я сделала, фена не было видно, и я выглядела так, будто я настолько ошеломлена, что волосы встали дыбом, буквально. Я послала фотографию.

Адам:

Я скучал по тебе на этой неделе.

Я тоже скучала по нему. Очень-очень.

Джолин:

Вообрази: мне подарили машину на день рождения.

Адам:

Не может быть.

Джолин:

Да, и моя мама разрешила мне оставить ее у себя примерно на двенадцать часов, а потом ее адвокаты нашли бухгалтера-криминалиста, чтобы тот проверил финансы моего отца и выяснил, откуда у него деньги на такие покупки.

Адам:

Скажи, что ты пошутила.

Джолин:

Но ты же знаешь, что это не шутка.

Адам:

Скажи, что тебе удалось хотя бы прокатиться на ней.

Мои большие пальцы зависли над телефоном. Я готова была пойти крапивницей, вспоминая долгие бессмысленно проведенные часы под дверью папиной квартиры. Я знала, что скажет – или напишет – Адам, если услышит от меня правду. Это будет мое имя, за которым последует одна точка. Меньше всего я нуждалась в жалости, особенно после того, как провела приятный вечер с Гаем или, если точнее, с его коллекцией фильмов. Но я не могла рассказать Адаму одно, не рассказав о другом.

Джолин:

Я блистала в главной роли в ремейке «Беспечного ездока», только на «Лексусе», а не на мотоцикле.

Адам:

Это что, роуд-муви?

Джолин:

Вау.

Адам:

Мне, наверное, не стоит признаваться, что я не слышал и о половине тех фильмов, которые ты называешь?

Джолин:

Возможно. Хочешь прогуляться?

Адам:

Разве мы не всегда так делаем?

Джолин:

Я имею в виду сегодня.

Был четверг, и до наших выходных оставался всего один день, но в последнее время эти промежутки между встречами с ним казались мне все длиннее и длиннее.

Адам:

Разве ты не получила фотографию моего велика? Я мог бы выехать из дома прямо сейчас и все равно не добрался раньше выходных.

Джолин:

Я могу взять мамину машину.

Адам:

Ты имеешь в виду взять или попросить?

Джолин:

Ну, я планирую угнать, так что…

Адам:

Хочется верить, что ты знаешь, как это делается, чтобы потом научить и меня.

Джолин:

Тебе мало неприятностей в последнее время?

Адам:

Я вошел во вкус. Серьезно, ты знаешь, как можно угнать машину?

Джолин:

Я жила преступной жизнью до того, как встретила тебя. И никогда полностью не откажусь от нее.

Адам:

Так твой отец – главарь мафии?

Джолин:

Да, а я – принцесса мафии. Меня называют Джолин-потрошительница.

Адам:

Ужас.

Джолин:

Из вариантов помягче на ум приходит только Гадкая Джолин.

Адам:

И то и другое ужасно.

Джолин:

Теперь ты понимаешь, почему мне пришлось оставить ту жизнь. Так как, я угоняю мамину машину?

Адам:

Сегодня не могу. Надо с мамой кое-чем заняться.

Джолин:

И чем же?

Адам:

Так, есть одно дело.

Джолин:

Неприятный момент?

Джолин:

Ты еще здесь?

Адам:

Просто пазл.

Джолин:

?

Адам:

Мы вместе собираем пазл.

Джолин:

??

Адам:

Она любит пазлы.

Джолин:

Ты такой зануда. Хотя это очень мило. Мы с мамой собираемся сделать ей сегодня вечером промывание желудка, так что, выходит, у нас обоих есть планы.

Адам:

Мне действительно не нравится, когда ты шутишь о таких вещах.

Я набрала: «Ты думаешь, я шучу?», но удалила перед отправкой. Мы с мамой уже проделывали это, но давно. Вообще-то она стала меньше пить с тех пор, как они с Томом расстались. Я не знала, то ли он понял, что его грандиозные планы альфонса никогда не сбудутся, то ли она решила выучить свой собственный урок и найти кого-то более самостоятельного, кто способен дать ей то, чего она хотела. Впрочем, неважно, что там у них произошло.

Джолин:

Извини. Плохая шутка.

Адам:

Что собираешься делать?

Джолин:

Что-нибудь безумное. Соберу, пожалуй, ДВА пазла. А-ха-ха!

Адам:

Какая у меня будет кличка в вашей мафии?

Джолин:

…

Адам:

Что, не можешь ничего придумать?

Джолин:

Я пытаюсь придумать что-нибудь связанное с пазлами.

Адам повторно прислал картинку со средним пальцем.

Десятый уик-энд

29–31 января

Джолин

Адам все не появлялся.

Благодаря настойчивости папиного адвоката я всегда добиралась до квартиры раньше Адама. Сегодня я уже полчаса маялась в ожидании. Кроме того случая, когда у них с Джереми спустило колесо – и тогда он написал мне, что задерживается, – он никогда так не опаздывал.

Я грызла ногти, выглядывая на улицу сквозь стеклянную дверь в вестибюле. Она была новой, как и рама, и больше не дрожала, угрожая разбиться вдребезги, как во время той снежной бури. Посмотрев под ноги, я заметила, что старый отвратительный ковер тоже исчез, а вместо него на полу появились длинные прямоугольные плитки, выложенные елочкой и ведущие прямо к лестнице. Отец Адама хорошо потрудился. Все плинтусы и лепнина тоже сияли новизной. Куда ни посмотри – все выглядело блестящим и свежим. За исключением таблички «Лифт не работает». Приятно было увидеть, что отец Адама не всесилен.

Пока мой взгляд блуждал по вестибюлю, оценивая улучшения в интерьере здания, мною постепенно овладевала удушающая паника.

Я толкнула стеклянную дверь и, выйдя на улицу, оглядела дом, чувствуя, как страх сжимает меня плотным кольцом. С фасада исчезли пятна, разбитые окна заменили, а расшатанные камни закрепили новым раствором. Бетонные ступени, ведущие к парадной двери, даже покрасили. Не все пока выглядело идеально – взять хотя бы сломанный лифт, – и еще оставались следы десятилетий заброшенности, пережитых зданием, но я почти не замечала их.

Отец Адама так много сделал с тех пор, как переехал сюда. Я была уверена, что владелец здания в восторге от этого, но с таким ли восторгом он позволит отцу Адама проживать бесплатно в здании, которое больше не нуждается в ремонте? И что тогда? Адам говорил мне, что семья у них небогатая и у них недостаточно денег, чтобы оплачивать городскую квартиру и ипотеку за дом в пригороде. Вряд ли они останутся здесь.

И Адам уедет.

Я отвернулась от здания, пытаясь втянуть воздух в сжатые легкие.

Ну почему отец Адама не может притормозить? Работать неспешно, в свое удовольствие? Почему бы ему не начать выпивать, как моя мама после развода?

Волнение обручем сжимало голову и давило на виски. Его отец не спился, потому что родители Адама были не такими, как мои. У них не было всяких Шелли, Томов или команд ретивых адвокатов. Когда Адам и Джереми приезжали сюда, их не встречали наспех нацарапанные записки, и реальный человек спешил им навстречу, сбегая со ступенек крыльца, чтобы обнять и расцеловать их, когда они возвращались домой.

Горе разлучило этих людей, а не ненависть, и если отец Адама когда-нибудь придумает, как отремонтировать свою семью… С дрожью, которая больше походила на конвульсию, я осознала, что он уже нашел способ.

Адам написал мне о группе поддержки, куда их привел отец, когда они с Джереми навестили его в среду. Не в выходные. Не тогда, когда предписано. Они начали разговаривать – сначала Адам и Джереми, потом Адам и отец… Сколько времени у нас еще есть, прежде чем его мама тоже впишется в эту картину? А сколько прежде чем их всех сведет то, что их разделило?

Я хотела быть добрее и лучше, быть той, кто мог бы порадоваться за Адама, заглядывая в будущее, когда сломанные части его жизни будут восстановлены. Но я была не такой. Я была какая есть и боялась потерять единственное, что у меня осталось.

Вот уже он не приехал сюда, когда должен был, и не бушевала метель, которую я могла бы в этом винить.

Я проверила время на своем телефоне, и надежда наполнила жизнью мое скованное тело, стоило мне увидеть непрочитанное сообщение от Адама, полученное почти час назад.

Адам:

Мама привезла нас пораньше, поскольку у нас сейчас только машина Джереми. Приходи ко мне, когда приедешь.

Отец Адама открыл дверь квартиры, когда я постучалась. У него было такое же дружелюбное выражение лица, как обычно у Адама.

– Привет, Джолин.

Я не видела его отца с того самого дня, когда он застал нас с Адамом за игрой в карты, и меня поразило, что он помнил мое имя.

Я переступила с ноги на ногу, чувствуя непреодолимое желание опустить взгляд.

– Э-э, да, привет. – Мне стало смешно от неловкости, овладевшей моим голосом и телом. – А Адам здесь?

За спиной отца показалась голова Адама. Он выглянул из своей комнаты и, увидев меня, улыбнулся. Бабочки вспорхнули у меня в животе, и я отступила назад. Он единственный, кому удавалось так взбудоражить меня.

– Привет. Я как раз собирался зайти за тобой. – Тут его лицо вытянулось, и он посмотрел сначала на брата, который округлил глаза, а затем на отца. – В смысле, я хотел убедиться, что у тебя все в порядке, а потом я… я собираюсь пойти перекусить с… – Он снова посмотрел на брата и отца.

О.

Все правильно.

Бабочки улетели, и вместо них в животе разлилась скользкая тошнота.

Это произошло слишком быстро. Слишком рано.

Мне нужно было развернуться и уйти, иначе я сделаю что-нибудь похуже, чем просто блевану.

– О да. Конечно. Все в порядке. Увидимся позже. – А потом я почему-то повернулась и пошла по коридору, не имея ни малейшего представления о том, куда идти. Мысль о том, чтобы прятаться в своей комнате все выходные, заставила меня чувствовать себя такой одинокой, что защипало глаза. Куда же я ходила до Адама?

– Почему бы тебе не пойти с нами?

Я застыла на месте.

Само по себе приглашение не было шокирующим. Другое дело – от кого оно исходило.

От отца Адама.

Почему-то от этого у меня еще сильнее защипало глаза. Я быстро сморгнула это ощущение, прежде чем повернуться к ним.

– Что? – Джереми отреагировал именно так, как я и ожидала. Он уставился на своего отца и выглядел несколько растерянным.

Я была готова и к тому, чтобы увидеть, как у Адама отвисла челюсть. Но их отец… Я знала, что он пригласил меня только для того, чтобы попытаться расположить к себе Адама, но не могла понять, почему он смотрел на меня. Хуже того, улыбка на его лице, почти такая же, как у Адама мгновение назад, предназначалась именно мне, без оглядки на аудиторию, для которой он, должно быть, и разыгрывал этот спектакль.

– Ну да. Тебе ведь надо поесть, правда? Я знаю хорошее местечко за углом, где подают чизстейки. И мне всегда интересно пообщаться с теми, кто много значит для моих сыновей.

Я захлопала ресницами.

– Я…

– Вот видишь, пап, – вмешался Джереми. – Она совсем не голодна.

Мне определенно не нравился брат Адама, но я была благодарна за само его присутствие, за его дерзость. В этой неловкой ситуации я зацепилась за то, что мне было знакомо.

– Если вы имеете в виду «У Сонни», то я согласна.

Джереми застонал, и его отец рассмеялся. Адам так и стоял с открытым ртом.

Джереми прошел мимо всех нас, задевая плечом брата. Они обменялись взглядами, казалось, чересчур многозначительными.

– Неважно. Кто бы ни шел, давайте уже выдвигаться.

Мы все отправились в закусочную.

– Каких подвохов мне ожидать? – спросила я Адама, когда мы последовали за ними по коридору. – Джереми, как всегда, сама деликатность, но я так понимаю, ему вообще не нравится, когда я болтаюсь с вами.

Вместо того чтобы рассмеяться, как мне бы хотелось, Адам стиснул зубы.

– Если он сегодня еще что-нибудь отмочит, я засуну чизстейк ему в глотку.

Я сцепила руки под подбородком.

– Мой герой. – Я скорчила гримасу и подтолкнула Адама вперед.

На полпути вниз мы столкнулись с Гаем. Я улыбнулась, готовая представить их друг другу, даже если это означало, что придется рассказать Адаму сильно сокращенную версию обстоятельств моего знакомства с Гаем. Но Гай почему-то повел себя самым странным образом – или, может, не странным, а просто неожиданным. Он полностью проигнорировал меня.

Моя улыбка растаяла, и я почувствовала себя неловко оттого, что она вообще появилась на моем лице.

– Привет, Пол. Как дела? – поприветствовал Гай отца Адама.

– Хорошо. Идем ужинать. Ты еще не знаком с моими сыновьями. Это Джереми и Адам. А это подруга Адама, Джолин. Ребята, это Гай, наш сосед. Адам, Гай – тот самый кинокритик, о котором я вам рассказывал.

Адам просиял:

– Круто. Джолин тоже очень любит кино. – Он взглянул на меня, как будто ожидая, что я подхвачу разговор, но, прежде чем я успела что-то сказать, Гай пренебрежительно кивнул нам обоим, словно подчеркивая, что никогда меня раньше не видел, и снова повернулся к отцу Адама:

– Эй, а я слышал, что ты в этом месяце отремонтируешь лифт?

Они поболтали еще несколько минут – о том о сем, по-соседски. В том, что они разговаривали, не было ничего плохого, но каждое слово вызывало у меня тошноту.

Мне казалось странным, что Гай общается с отцом Адама, как будто они друзья, ровесники. Гай не мог дружить с отцом моего друга, но, наблюдая за ним, я убеждалась в обратном. И становилось все более очевидным, что мы с ним не друзья, что бы я ни вообразила себе прошлым вечером.

Мы провели вместе мой шестнадцатый день рождения, съели коробку мороженого, потом разделили гавайскую пиццу и говорили о кино. Гай писал рецензии для множества журналов и сайтов. Я не осмелилась заводить разговор о киношколе или просить у него рекомендательное письмо для моей заявки, но в любом случае он оказался классным парнем и не засыпал меня назойливыми вопросами о том, почему я плакала там, под дверью. Я думала, что нам было весело, и, если вспомнить, как невесело начался мой день рождения, это о чем-то говорило.

Я же не охотилась за ним, не подкарауливала внизу, как Адама, так что мешало ему улыбнуться? Просто в признание того, что мы не совсем чужие? Я вроде как ожидала этого.

Его полное безразличие сокрушило меня.

Джереми прислонился к стене и сложил руки на груди. На его лице ясно читалось нетерпение.

– Один из твоих уже готов к приему пищи, – сказал Гай, кивая на Джереми. – Похоже, у тебя полно дел со всей этой детворой, так что не буду тебя отвлекать.

Гай даже не взглянул в мою сторону, и, когда Адам спросил меня, почему я не завела с ним разговор, учитывая, что он тот самый кинокритик, с которым мы так давно хотели встретиться, я лишь пожала плечами.

Адам

Внутри закусочная оказалась маленькой, но, к счастью, не битком набитой.

Мы сделали заказ и устроились за одним из круглых столов в углу. Соблазнительно пахло жареным мясом, и у меня потекли слюнки еще до того, как я успел развернуть свой чизстейк.

Я наблюдал за отцом, пока он вежливо расспрашивал Джолин о чем-то. Я знал, что он хочет показать мне, что ему небезразлично все, что дорого мне, что он пытается завоевать мое доверие. Это вроде как работало. С тех пор как я обнаружил, что он на самом деле пытался вернуть и маму, пусть даже какими-то робкими действиями, мне стало труднее сосредоточивать свою злость исключительно на нем.

К тому же мне нравилось видеть его рядом с Джолин. Нравилось смотреть, как он беседует с ней, показывает, что кому-то может быть интересно то, что она говорит, даже когда ее ответы казались… туповатыми.

– Знаешь, мне кажется, я еще не встречался с твоим отцом. Чем он занимается?

– Коммерческая недвижимость.

– О. – Папа не стал скрывать, что впечатлен. – Наверное, поэтому мы его не видим.

Джолин открыла было рот, но я наступил ей на ногу, чтобы привлечь ее внимание, и слегка покачал головой. Джолин не понимала, что мой отец из тех, кто не останется равнодушным, если услышит, что она не видела своего папу вот уже несколько месяцев. Он непременно вмешается, но вряд ли из этого выйдет что-то хорошее.

– А чем занимается твоя мама?

– Алиментами, – сказала Джолин, а затем поймала мой страдальческий взгляд, удивленно посмотрела на меня – что я такого сказала? – и поспешила добавить: – Наверное, правильнее сказать, что она домохозяйка?

– Это как совмещать несколько работ сразу.

– А-а, – протянула Джолин, и в ее голосе прозвучало чуть больше, чем нужно, сарказма.

– Должно быть, она очень скучает по тебе, когда ты здесь.

Джолин поперхнулась содовой.

– Да. Наверное, поэтому она так много времени проводит в спортзале. Иногда мне кажется, что, будь ее воля, она бы жила там. Ее цель в этом году – снизить уровень жира в организме до двадцати одного процента.

Папа нахмурился, но постарался скрыть это:

– Это для соревнований по поднятию тяжестей или что-то в этом роде?

– Нет, это для того, чтобы «показать ему, что я все еще горячая штучка», после того как мой отец бросил ее ради своего двадцатишестилетнего персонального тренера. – Джолин подняла большой палец под столом, чтобы показать мне, насколько хорошо, по ее мнению, она справляется с вопросами моего отца.

Мне даже захотелось ее поцеловать.

Ну, мне всегда хотелось поцеловать ее, но в тот момент захотелось больше, чем обычно.

Когда папа извинился и отлучился в туалет, я всерьез задумался о том, что она говорила.

– Шелли? – Джереми наконец решил, что хватит хмуриться, и присоединился к разговору. – Ей всего двадцать шесть?

Я бросил ему в голову завиток жареной картошки.

– Идиот. Ты забыл, что у тебя есть Эрика?

Рука Джолин застыла с жареной картошкой на полпути ко рту.

– Ни фига себе, ты встречаешься с Эрикой? Типа по-настоящему, а не просто чтобы досадить Адаму?

Цвет лица моего брата приблизился к оттенку кетчупа, и я почувствовал, что краска заливает и мои щеки. Неужели я так же выглядел, когда краснел? И Джолин утверждала, что это мило?

Джереми бросил на меня умоляющий взгляд, но я усмехнулся и покачал головой. Ему не мешало немного поерзать.

Наблюдая за нами, Джолин вдруг расхохоталась и наклонилась к нему:

– Ты должен рассказать мне, как это случилось. – Она легонько толкнула меня в плечо. – Скажи мне, что тебя сейчас не распирает от вопросов?

На самом деле я не испытывал такого любопытства, как она, но подался вперед, положив руки на стол.

– Да, Джер, и я постараюсь провести допрос быстро, если ты хочешь закончить до того, как вернется отец.

– Да нечего рассказывать. – Джереми потянулся к корзинке с жареной картошкой, но Джолин зацепила ее пальцем и отодвинула от него.

– Но, я имею в виду, она должна бы ненавидеть тебя по ассоциации с братом. И, если уж на то пошло, ты бываешь невыносимым говнюком… скажем так, всегда. – Она отправила в рот несколько ломтиков картошки.

Красными оставались только его уши, и я предположил, что это вызвано скорее злостью, чем смущением. Я подумал, что он сейчас разинет рот и докажет ее правоту, но он удивил меня.

– У меня есть смягчающее обстоятельство. Он, – Джереми бросил на меня быстрый взгляд, – должен был проводить время с нашим отцом, но с самого первого дня тусовался с тобой. Разве я был говнюком по отношению к тебе? – Он покачал головой. – Я мог бы вести себя повежливее и думал об этом еще до того, как он сошелся с Эрикой, но продолжал проводить время с тобой, когда мы бывали здесь. Кстати, именно так она и начала со мной общаться. Мы оба злились на него – а заодно и на тебя.

– К твоему сведению, ты вел себя как редкостный говнюк. – Джолин снова подтолкнула к нему корзинку с жареным картофелем. – Я так понимаю, что отчасти из-за меня тебе жилось здесь несладко. И еще эта история с Эрикой…

Джереми изучал ее лицо. Она внимательно смотрела на него. Он схватил ломтик картошки.

– Значит, ты подсел к ней на репетиции и сказал… что? «Мы оба думаем, что Адам – козел»?

– Эй, – подал я голос. – Вообще-то я здесь. – Никто из них даже не взглянул на меня.

Джереми взял еще один ломтик:

– Ну, как-то так.

– А чья была идея пойти вместе на танцы? – спросила она.

Джереми усмехнулся:

– Моя. Потребовалось немного усилий, чтобы убедить ее, но она в конце концов согласилась.

– Крутой дерьмовый финт, – сказала Джолин, но тоже улыбнулась.

– Но ведь сработало. Оказывается, у нас много общего, помимо желания нагадить ему.

– Я все еще здесь, – напомнил я, и они снова меня проигнорировали.

– Рада за тебя, – сказала Джолин моему брату, и я понимал, что она говорит это без всякой иронии. – Хотя мне ее очень жаль, потому что она явно пошла на понижение.

Мое сердце подпрыгнуло от этого замечания, в то время как Джереми запрокинул голову и рассмеялся:

– Вот что я тебе скажу. Дай моему брату хоть немного продохнуть, пока мы здесь, и я не буду таким говнюком для тебя.

Джолин откинулась на спинку стула, и уголок ее рта приподнялся:

– Идет.

Они все еще улыбались, когда вернулся отец.

– Что я пропустил?

– Хм. Эти штуки действительно хороши, – сказала Джолин, надкусывая свой чизстейк. – Спасибо, что позволили мне увязаться за вами.

Я видел, как отец уже собирался дать машинальный ответ, но успел его проглотить, и еще заметил, что Джолин почувствовала себя неловко. Она отложила недоеденный стейк и целую вечность вытирала руки салфеткой.

Он собирался сказать «пожалуйста, в любое время», но не имел в виду «любое время». Будь все мы дома, с мамой, он бы с радостью предложил Джолин место за нашим обеденным столом в любое время, когда она захочет к нам присоединиться. Но мы не сидели за столом, который они с мамой отреставрировали в свой медовый месяц. Мы сидели в дешевом фастфуде в нескольких милях от родного дома.

Это была отцовская версия попытки. Он просил маму сделать то, к чему она не была готова, но, вместо того чтобы остаться и помочь ей двигаться в этом направлении, сорвался и сбежал.

В промежутке между разговором с Джереми и визитом в группу поддержки я как-то начал забывать этот факт. Отец только что ярко напомнил мне об этом.

Когда разговор замер, мой кайф от новоиспеченного перемирия между Джереми и Джолин испарился. Я поймал себя на том, что пристально смотрю на отца. Я почувствовал, как Джереми сверлит меня взглядом, и почти услышал, как он говорит: «Мы так не договаривались, братан». Я повернулся к Джолин и встал из-за стола.

– Пошли отсюда.

Джолин перевела взгляд с меня на отца, когда тот сказал:

– Куда вы?

– Куда-нибудь. Не знаю.

Отец обратился к Джолин:

– Мы с удовольствием пригласим тебя как-нибудь еще раз поужинать с нами, но, думаю, сегодняшний вечер нам нужно провести семьей.

– Что? Семьей? – Я со злостью чеканил слова. – Мама не выходила из машины, когда высаживала нас, и я не видел, чтобы ты ждал нас на обочине.

Не то. Не то я говорил. Джереми бросил остатки своего стейка на тарелку и закатил глаза.

Отец посмотрел на меня.

– Сядь. Сейчас же, – голос прозвучал тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания, но несколько человек от соседних столиков все равно смотрели в нашу сторону.

Жар бросился мне в лицо. Джереми метался взглядом между нами, как будто хотел угадать, что я задумал, действительно ли пытаюсь бросить вызов отцу. Пытаюсь – вот ключевое слово, потому что мы оба знали, чем это может обернуться.

Джолин и облегчала мне задачу, и в то же время все усложняла. Ее присутствие придавало мне смелости, призывая не отступать, но она же стала причиной того, что я снова сел за стол. Мне совсем не хотелось, чтобы она стала свидетелем позорного зрелища, когда отец потащит меня за шиворот и вышвырнет на улицу. Выражение его лица говорило, что он так и сделает. Я сел, пока это еще выглядело как мое решение. По крайней мере, отец дал мне этот шанс.

Мы закончили наш неловкий ужин в молчании. Вернувшись домой, мы гуськом двинулись вверх по лестнице. Проходя мимо моей двери, Джолин коротко сжала мне руку.

– Я позвоню тебе позже, – сказал я.

– Только не в эти выходные, – встрял отец. – Если он не может уважительно разговаривать со мной, то не будет говорить ни с кем другим, – добавил он, обращаясь к Джолин.

На этот раз наше противостояние тянулось значительно дольше, чем в ресторане, но результат был тот же. Я уступил, он выиграл, и я оставил Джолин одну в коридоре.

– Это закончится прямо сейчас. – Отец сразу перешел к делу, как только закрыл за нами дверь. – Ты меня слышишь?

– Да, я тебя слышу. – Мы стояли лицом к лицу, и я произносил слова, которые он хотел услышать, но, не обманывая никого из нас, капитулировал.

Я вторгся на новую территорию, бросив ему вызов на людях. Я гордился тем, что смог противостоять ему, а не просто отгородился от него, но это чувство быстро угасло. Он не был ни впечатлен, ни напуган моим вызовом. Он разозлился – по-настоящему разозлился.

Джереми обычно находил выволочки, которые устраивали мне, лучшим видом зрелищного спорта всех времен и народов, но тут исчез в папиной комнате и захлопнул дверь. Мне еще предстояло разбираться и с ним, объяснять, почему я не смог продержаться пару часов, приглушив былую враждебность, даже после того, как мы выработали план действий. Но я почему-то почувствовал, что это как раз правильный шаг – вступиться за Джолин, когда никто другой этого не сделал. Правда, отец этого не знал, и это не могло послужить мне оправданием.

– Ты не имеешь права здесь командовать. Если ты еще раз попытаешься выкинуть что-нибудь в этом роде… – Он запнулся, подыскивая слова. – Этому не бывать. Ты можешь ненавидеть меня, можешь думать все, что угодно, но ты сейчас же прекратишь это изоляционистское поведение. Я больше не собираюсь мириться с таким отношением и твоей молчанкой. Эта комната, – он указал на мою спальню, – предназначена для сна. Ты больше не будешь прятаться с той секунды, как приезжаешь, и отсиживаться там все выходные. Ты прекратишь отмахиваться от своего брата и меня, чтобы проводить время с кем-либо еще.

Его гнев на мгновение утих.

– Я понимаю, что в жизни этой девушки, возможно, не так много людей, кто о ней заботится, и я рад, что ты это делаешь, но… – Гнев вернулся. – Я больше не позволю тебе диктовать, как все должно быть устроено в нашей жизни. Я скучаю по сыну. – Почему-то эти последние слова прозвучали с наибольшей злостью. – Я хочу сказать, что это такое? Я знаю, ты злишься из-за нас с мамой, но тебе лучше не связывать все это с ней…

– Я этого и не делаю.

– …но тебе нужно преодолеть это и вернуться к реальности. Это твоя реальность. Здесь и сейчас. Эта реальность и моя, и Джереми, и твоей мамы тоже. Это то, что мы имеем. Не навсегда, я тебе обещаю, но ты все усложняешь для каждого из нас, в том числе и для себя. Если бы ты попытался…

– Как пытаешься ты? Но этого недостаточно, папа. Каждый уик-энд, когда она там, а мы здесь… – и я убедился, что он понимает, что речь не только о нас с Джереми, – …этого недостаточно. – Я хотел, чтобы он прислушался к своим же словам и осознал, что они одинаково верны и для него, и для меня. Я устал. Устал от всего этого. Потому я и согласился поддержать отца в его попытках все исправить. Но это оказалось гораздо сложнее, чем я думал. Во мне накопились месяцы обиды, и я не мог заставить их исчезнуть за одну ночь. – Старайся лучше.

Из всего, что я сказал в тот вечер, эти два слова, казалось, ранили его больнее всего.

Я ушел в свою комнату, не сказав больше ни слова.

Джолин

Отец Адама проявил жесткость в закусочной и не собирался сдавать позиции в ближайшее время. «Семейный вечер», о котором он упомянул, вряд ли мог доставить удовольствие кому-либо из них. Как бы то ни было, мы попрощались, и я задержалась в коридоре, уставившись на дверь своей квартиры как на ящик Пандоры. Мне казалось, что, если она распахнется, все зло мира вырвется оттуда наружу.

Или, по крайней мере, Шелли.

– Что у тебя за тяга к коридорам?

Я повернула голову и увидела Гая, невозмутимого, насколько это вообще возможно. Он стоял, прислонившись к дверному косяку.

– У меня? – переспросила я. – Ты ко мне обращаешься? Я думала, мы уже перешли к стадии едва заметных кивков на лестнице.

– Да ладно тебе. Не сердись. Вы шли ужинать. Я рассудил, что вряд ли ты захочешь, чтобы я объяснял всем, что ты провела свой день рождения со мной после того, как я застал тебя здесь, в одиночестве и слезах.

Воспоминание о той ночи больно кольнуло.

– Значит, ты проигнорировал меня ради моего же блага? Спасибо тебе за это. Позволь мне отплатить тебе тем же. – Я отвернулась и пошла по коридору, прочь от папиной квартиры. Но, сделав всего несколько шагов, притормозила. В том направлении передо мной открывалось ненамного больше возможностей, чем в обратном.

– Я вовсе не игнорировал тебя. Просто не хотел смущать перед твоим парнем.

– Адам не мой парень.

– Как скажешь, Джолин. – Он отступил в сторону, оставляя дверь в свою квартиру широко распахнутой. – Хочешь зайти или?.. – Его взгляд скользнул мимо меня и остановился на моей двери.

Все, чего я хотела, – это побыть с Адамом, но ту дверь захлопнули буквально перед моим носом. Второй вариант – вообще не вариант. И Гай это знал.

Было бы неловко объяснять, как мы с Гаем познакомились. К тому же отец Адама мог неправильно все истолковать, и мне совсем не хотелось давать ему еще один повод для неприязни. Адам тоже мог подумать бог знает что, а это мне уж точно было совершенно ни к чему.

Порой, когда я думала об этом, у меня самой возникало неправильное представление. Даже несмотря на то, что Гай не делал ничего такого, только кормил меня и слушал. Он не пытался прикоснуться ко мне или еще что-нибудь. Словом, все было в высшей степени целомудренно. И мне нужна была его помощь, если я собиралась подать заявку в киношколу. Но все же меня угнетала мысль о том, что я должна убеждать себя в невинности наших посиделок.

– Да, иду.

Мы посмотрели фильм. Старый черно-белый фильм, в котором я мало что поняла. Гай же был в восторге. Он комментировал великолепные ракурсы, линии диалога, что, должна признать, действительно впечатляло. Он хотел, чтобы я вдогонку посмотрела еще один фильм, и, когда я охотно согласилась, оттолкнулся от дивана, положив одну руку на подлокотник, а другую на мое колено. Прикосновение длилось всего пару секунд. Он даже не взглянул на меня и не позволил своей руке задержаться или еще что-нибудь. Но я все равно слегка вздрогнула. И, пока Гай переставлял диски, мысленно одернула себя, радуясь, что он не заметил моей реакции.

С пультом в руке Гай присоединился ко мне на диване, где я застыла в довольно напряженной позе, хотя и велела себе расслабиться.

– Не холодно?

Я покачала головой.

– Ты выглядишь замерзшей. – Он наклонился ко мне, прижимаясь верхней частью туловища, и у меня перехватило дыхание. Гай не отстранился. Он повернул голову и поднял брови, глядя на меня. – Я просто хочу тебя укрыть. – Мой взгляд скользнул к пушистому серому пледу, который я раньше не заметила. Гай уже схватил его и держал в руке, когда я сообразила, что он тянулся не ко мне, а мимо меня, за пледом. Я попыталась вжаться в подушку, испугавшись, что он предложит мне уйти, потому что я все время нервничаю из-за пустяков. Но он этого не сделал.

Он бросил мне плед, и его рука погрузилась в подушку возле моего бедра. Он все еще нависал надо мной, так что мы оказались лицом к лицу, когда я подняла глаза.

– Джолин. Тебе не нужно меня бояться. Я догадываюсь, каково тебе живется. И все понимаю, хорошо? – Он сдвинулся в сторону, и я задела ногой его запястье. – Я знаю, каково это – чувствовать, что ты никому не нужен, что ты везде чужой. Ты не должна так думать. Мне плевать, что там происходит. – Он мотнул головой в сторону коридора. – Пусть это остается за той дверью. Ты всегда можешь прийти сюда. Ты мне веришь?

Нет. Это глупо. Он пытался навязать момент единения между нами. Он был так серьезен, как будто я эмоционально уязвима или что-то в этом роде. А ведь он едва знал меня. Я чувствовала себя своей везде. И мое место было там, где я хотела быть.

Он держался все так же близко ко мне, но я перестала нервничать из-за этого. Он делал вид, что беспокоится обо мне, и, возможно, так оно и было. Может, я дала ему повод для беспокойства, если вспомнить мой срыв в день рождения. Он не знал, что это исключение из правила. Просто странное стечение обстоятельств привело к истерике, но больше этого не повторится. Однако встревоженное выражение лица Гая и то, как он положил руку мне на плечо, выписывая на нем крошечные круги большим пальцем, убедили меня в том, что он не собирается верить мне на слово. Он был славным парнем или, во всяком случае, казался мне таким, и, хотя чувство неловкости возрастало, я понимала, что любым своим словом могу поставить и его в неловкое положение; а этого мне хотелось меньше всего.

– Предлагаешь свою квартиру в качестве нейтральной зоны. Понятно. – Я кивнула на телевизор. – Давай лучше смотреть фильм, пока не поздно.

– Хорошо, – сказал Гай. – Не хочу, чтобы ты пропустила проверку после отбоя. – Он попытался смягчить боль своих слов улыбкой, но я пожалела, что поделилась с ним некоторыми подробностями тем вечером, когда расчувствовалась и сбросила защитную оболочку. Я ему тогда много чего рассказала. Он знал, что никто не придет проверить меня перед сном.

Я дернула плечом, стряхивая его руку.

– Эй, эй! – Он вздохнул, и его дыхание потревожило мои волосы. – Это камешек не в твой огород, ясно? Тем, кто о тебе заботится, не должно быть все равно, где ты находишься. Вот и все, что я имел в виду.

– Конечно, прекрасно, но не могли бы мы посмотреть фильм прямо сейчас?

Он наконец уступил, накинул на меня почти забытый плед и закинул руку на спинку дивана.

Когда пошли первые титры, меня посетила чрезвычайно странная мысль. Вот я здесь, с почти незнакомым человеком, и он заботится обо мне лучше, чем мои родители. Мой родной отец даже не знал, где я нахожусь. Ему было все равно, лишь бы каждый месяц забирать меня у мамы на строго определенное время, по расписанию. И она была ничуть не лучше.

Гаю пришлось разбудить меня, когда фильм закончился. Его рука оказалась у меня на спине, потому что я завалилась на него. Он сказал, что ничего страшного, и у меня возникло ощущение, что он говорит правду. Что бы я ни делала, это не причиняло ему неудобств. Может, он действительно славный парень.

Я не напряглась, когда он обнял меня в дверях. Я уже начала привыкать к тому, что он из породы сентиментальных парней.

– Так что? – произнес он, все еще удерживая меня в объятиях. – В следующий раз, когда я наткнусь на тебя в компании, что ты хочешь от меня услышать?

– Обычного «Привет!» будет достаточно.

– И это все?

Я легко высвободилась из его объятий. Похоже, он говорил уже не только об этикете приветствия. У меня по коже побежали мурашки от сознания того, что нам приходится говорить об этом:

– А ты как думаешь?

Гай посмотрел мне прямо в глаза, прежде чем ответить:

– Я думаю, что существует много разных типов людей с большим количеством разных идей. Мы не всегда рассматриваем вещи со всех сторон, прежде чем выносим суждения.

– Ты же не думаешь, что мы должны позволить кому-то узнать, что мы друзья.

– Я не об этом. Я не хочу рисковать новой дружбой из-за того, что подумают люди. А ты?

Он хотел сказать, но не говорил прямо, что никто не поймет тридцатилетнего парня, который болтается с шестнадцатилетней девушкой один в своей квартире. Даже мне это казалось пугающим, но на самом деле все было не так. Люди поспешили бы осудить, не дожидаясь моих объяснений о разрушенном доме и пустой комнате. Они бы не поняли, что Гай предлагает мне убежище, место, где я могу быть не одна. И это все, что он делал. Он протягивал мне руку дружбы, когда рядом со мной больше никого не оказалось.

– Нет, пожалуй, нет.

– Я не подсказываю тебе, что говорить. Ты уже достаточно взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения.

– Нет. Нет, я думаю, ты прав. Люди могут быть туповаты. – Я не могла поверить, что призналась ему в этом.

– Вот именно. Я кивну, если мы случайно встретимся. Никто не станет возражать против этого. Но здесь, в моей квартире, – сказал он, – мы можем быть так близки, как захотим.

Было приятно, что кто-то беспокоился о том, как все это отразится на мне. Я знала, что Адам заботится обо мне, но у него была целая семья, которая заботилась о нем, и он не всегда мог находиться рядом со мной. Судя по тому, как быстро шел ремонт здания, очень скоро они могли покинуть это место.

Я отогнала эту мысль и улыбнулась Гаю:

– Мне бы этого хотелось.

Судя по улыбке Гая, ему тоже.

Адам

Когда позже в тот вечер Джереми зашел в мою комнату, я нисколько не сомневался в его намерениях. Он бросился на меня, пригвоздил к кровати и ударил по руке не меньше полудюжины раз. Все произошло почти бесшумно, потому что мы оба знали, что от отца нас отделяет всего лишь тонкая перегородка.

Наконец Джереми отчаялся найти на мне новые места для нанесения ударов, и я ослабил хватку, которой удерживал его. Мы сели напротив друг друга в разных концах кровати, тяжело – и тихо – дыша и обмениваясь убийственными взглядами. Я первый перестал хмуриться, и Джереми воспользовался возможностью сделать последний короткий выпад.

И я ему позволил.

Потому что да.

– Два часа, – тихо произнес он. – Всего два часа, и ты не мог продержаться.

– Я старался.

Джереми замахнулся для нового удара, и я отпрянул в сторону.

– Ладно. Ладно. – Я вздохнул, потому что он был прав. Какое там старался? Сказал отцу два слова в тот раз, когда мы его навещали? Намеренно затеял ссору в ресторане? Нет, мои поступки не говорили о том, что я пытаюсь наладить с ним отношения.

Но я действительно хотел попытаться. И пытался. Мне приходилось это делать, потому что усилий отца явно было недостаточно.

– Я больше не буду болтать. Я постараюсь, хорошо?

Джереми даже не взглянул на меня:

– В твоих же интересах. И это касается не только нынешнего выходного. Так должно быть каждый раз. – Он не упомянул о Джолин, но это подразумевалось. Если я собирался наладить отношения с отцом, по-настоящему, мне уже не светило проводить с ней каждую минуту бодрствования здесь. Мне пришлось бы часто отсутствовать. Даже мысль об этом заставляла меня скрежетать зубами и вызывала желание снова наорать на отца за то, что он разлучает меня с еще одним любимым человеком.

– Как ты это делаешь? – спросил я, зная, что мне понадобится помощь.

Джереми поднял голову и нахмурился.

– Как тебе удается не злиться на него?

Он нахмурился еще сильнее.

– А ты думаешь, что я не злюсь?

– По тебе не скажешь.

– Потому что дело не только в папе. Я злюсь и на маму, и на тебя тоже. – Джереми фыркнул. – Даже на Грега.

Последнее признание ошеломило меня.

– Бред какой-то.

Джереми пожал плечами.

– Но это правда. Хотя бывает не так уж часто. Большую часть времени ты так бесишь меня своими идиотскими выходками, что у меня уже не остается злости ни на кого другого.

Я слегка улыбнулся.

– Но если я злюсь на всех, тогда все мы одинаковы, и это не должно иметь такого уж значения. Отец повел себя как трус, съехав от нас? Возможно. Но и мама хороша. А ты… приходишь сюда и набрасываешься на отца, пытаешься заставить его ходить на задних лапах, в то время как дома постоянно нянчишься с мамой. И Грег со своими дурацкими… – Джереми замолчал и несколько раз моргнул. – Мы все не ангелы, ясно? Давай просто соберем всех вместе, и тогда можешь метать свое дерьмо, если захочешь.

Джереми резко повернул голову ко мне, когда я не ответил сразу.

– Да, – наконец произнес я. – Хорошо. Завтра. Я постараюсь, на этот раз по-настоящему.

Джереми подтолкнул меня, направляясь к двери, но уже не выглядел таким взбешенным, как некоторое время назад, когда избивал меня. И все же я должен был сказать ему напоследок одну вещь, даже если это не изменит его отношения ко мне:

– Джер. Прости.

Он помедлил у двери.

– Принято. Завтра не облажайся.

Между выходными

Адам:

Привет.

Джолин:

Привет. Наконец-то ты при телефоне.

Адам:

Я бы написал тебе, как только вернулся вчера домой и поставил его на зарядку, но не хотел это делать при маме.

Джолин:

Все поняла.

Адам:

Мы смотрели фильм, и меня накрыло.

Джолин:

Это нормально. Или, постой, я воздержусь от суждений, пока ты не скажешь мне, какой фильм вы смотрели.

Адам:

«Аня из Зеленых Мезонинов». Первую часть. Это ее любимый фильм.

Джолин:

Я не смотрела.

Адам:

Только не говори моей маме, а то она привяжет тебя к нашему дивану и заставит смотреть все серии с ней.

Джолин:

Вообще-то звучит неплохо.

Адам:

Я не говорю, что это плохой фильм, или мини-сериал, или что там еще, но уж очень длинный. Можно весь день на него убить.

Джолин:

И все же ты смотрел его вместе с ней не один раз, не так ли?

Адам:

Ну да. Она же не виновата, что у нее одни сыновья.

Джолин:

Я уверена, что она не променяла бы вас ни на кого.

Адам:

Это да. Неужели придется ждать две недели, прежде чем я снова увижу тебя?

Джолин:

Все не так уж плохо. Я имею в виду, подумай, сколько раз ты сможешь посмотреть «Аню» за эти две недели.

Адам:

Полтора? Он правда очень длинный.

Джолин:

Время пролетит быстро.

Адам:

Как бы не так.

Джолин:

На этот раз – точно. Доверься мне.

Джолин

– Не могу поверить, что проспала. Я собиралась позвонить тебе в полночь и вот уже опаздываю минут на двадцать, но это все равно считается, так ведь?

– Что считается? – голос Адама звучал хрипловато, что щекотало мои чувства.

– Сам знаешь. С днем рождения! Ты не спишь?

– Нет, проснулся. Кто-то запрограммировал мой телефон на воспроизведение гудка в тумане всякий раз, когда ты звонишь. – Адам перешел на шепот: – Мне кажется, ты разбудила мою маму… Да. Перезвоню через секунду. – Он повесил трубку, прежде чем я успела сказать еще хоть слово.

Пока что мои планы давали сбой. Если мама Адама действительно проснулась, это создаст проблемы.

Прошло несколько минут, прежде чем мой телефон зажужжал полученным сообщением.

Адам:

Кажется, она снова легла. Серьезно, с гудком в тумане не перебор?

Джолин:

Думаю, ты преувеличиваешь. Он не такой уж и громкий.

Адам:

Поверь мне, надрывается будь здоров. Если бы ты была в миле от моего дома, то услышала бы.

Джолин:

Все, что я слышу, – это ветер. Не могу поверить, что ты живешь в такой глуши. Вообще никакого транспорта.

Адам:

Джолин?

Джолин:

Да?

Адам:

Ты что, стоишь у меня на заднем дворе?

Джолин:

Я стою на ЗАДНЕМ ДВОРЕ, но, поскольку не слышу никаких гудков в тумане, возникает вопрос, твой ли это двор.

Я оглядела большой белый фермерский дом и увидела, как раздвинулись занавески в одном из верхних окон. Я рискнула предположить, что это комната Адама, а не его мамы, и помахала рукой. Я не видела, помахал ли он мне в ответ, но занавески задернулись.

Адам:

Дай мне минутку. Ты замерзла?

Джолин:

Да.

Холод уже давно пришел и ушел. Меня впечатляло то, что я все еще могла разборчиво набирать текст, не повторяя сюжет «Бездны»[36]. Начался снегопад, и мягкие белые хлопья больше не таяли, приземляясь на мою кожу. Сугроб, в котором я стояла, поднимался выше моих лодыжек. Но оно того стоило. Меньше чем через минуту задняя дверь открылась, и оттуда выскочил Адам – в красно-черной клетчатой пижаме под распахнутым стеганым пальто с флисовым воротником, он бежал ко мне. Он остановился, только когда его теплое дыхание смешалось с моим дыханием.

– Ты чокнутая.

– Скорее окоченевшая. – И счастливая. Я не могла не улыбаться, глядя на него снизу вверх.

Адам повертел головой, оглядываясь по сторонам:

– Как ты сюда добралась?

– Помнишь наш разговор об угоне машины моей мамы? Вообще, соединять проводки оказалось делом хлопотным, поэтому пришлось взять ее ключи.

Я была готова заплатить и за Uber или добираться автостопом, если придется, но с тех пор, как мама рассталась с Томом, она ложилась спать раньше. Или, по крайней мере, уходила в свою комнату и закрывалась там.

– Не могу поверить, что ты здесь. – Его взгляд блуждал по всему моему телу, и холод уходил отовсюду, куда бы он ни посмотрел.

– Да, я здесь, но ты рискуешь увидеть мою ледяную версию, если не доставишь меня в какое-нибудь теплое место. – Я уже проторчала на улице намного дольше, чем рассчитывала, потому что мне пришла в голову блестящая идея припарковаться в конце квартала на случай, если мама Адама услышит, как подъезжает моя машина. Только оказалось, что там, где живет Адам, нет никаких кварталов. Дорога, по которой я тащилась, превратилась в камни, а потом и в грязную просеку задолго до того, как его дом наконец появился в поле зрения. Снег перестал валить, но резко похолодало и усилился ветер. Короче, дубак. У меня зуб на зуб не попадал.

Адам взял меня за руку и вздрогнул. От него веяло райским теплом, так что я сунула ему и другую руку, и мы направились к большому красному сараю неподалеку от дома.

– А у вас есть коровы, свиньи и все такое? – спросила я промерзшим голосом.

– Нет, он пустой. Пошли.

– Твой дом как будто сошел с картины Нормана Роквелла, а мой выглядит декорацией к сериалу «Настоящие домохозяйки».

В сарае было немного теплее, чем снаружи. Во всяком случае, изо рта уже не вырывались облачка пара, но у меня не было времени подумать об этом, потому что Адам снял пальто, все еще теплое от его тела, и обернул его вокруг меня.

– Так лучше?

– М-м-м, – промычала я, уютно устраиваясь в тепле.

В сарае было только два окна, расположенных высоко над чердаком с одной стороны, так что я могла различить лишь его силуэт, когда он отошел от меня и опустился на колени в углу. В следующее мгновение на стропилах под крышей зажглись перекрестные нити огней.

– Как красиво, – выдохнула я.

– Грег придумал ночники для животных, – объяснил он. Я расслышала, как стучат его зубы, и рассмеялась.

– Ты задубеешь в одной пижаме. Кстати, классно выглядишь в ней.

Света было достаточно, чтобы разглядеть его румянец.

– Я мигом. – Он снова выбежал на холод и через несколько минут вернулся в другом пальто. В углу, за стеной клеток разных размеров, стояли какие-то ящики и сундук, где мы и устроились. Он покачал головой и улыбнулся, глядя, как я оттаиваю. – Ты просто невероятная, знаешь об этом?

– Ты вроде как установил планку своим полуночным звонком и обещаниями на мой следующий день рождения. Меньшее, что я могу сделать, – это лично поздравить тебя с днем рождения.

Он смотрел на меня как на лучшее, что когда-либо видел, и мое сердце бешено заколотилось. Ощущение было настолько сильным, что мне потребовались все силы, чтобы не отвести взгляд.

– Ну… с днем рождения. – Мне не показалось, что я произнесла это как-то по-особенному, но Адам сглотнул и уронил взгляд на свои руки.

– Как тебе удается все время удивлять меня?

– Хм, – хмыкнула я. – Это первый день рождения, когда я появляюсь в твоем доме посреди ночи, так что либо ты все еще спишь, либо путаешь меня с какой-то другой девушкой. В таком случае ой.

Адам даже не улыбнулся.

– Я не ожидал от этого года ничего хорошего. Мои родители разошлись, и мы с братом едва можем поговорить без кулаков. Грега нет уже два года, и порой, когда я думаю о нем, все еще не могу дышать. Я так долго злился на… всех, потому что, если не злюсь… – Его голос стал тихим, как шепот. – Если не злиться все время, значит, надо стать кем-то другим, кем-то, кем я не хочу быть, потому что если я начну ломать себя, то вряд ли когда-нибудь смогу остановиться.

Мне следовало бы почувствовать себя неловко от того, как он обнажает свое сердце, но так как я действительно хотела помочь ему избавиться от боли, мне не нужно было его останавливать.

– Я начинаю осознавать, что злюсь даже на маму. Я старался сдерживаться, понимая, что она настолько сломлена, что если я позволю себе злиться на нее, в конце концов возненавижу себя еще больше, но все равно злюсь. Злюсь, что она отпустила моего отца. Злюсь, что она не позволяет нам всем вместе горевать о Греге. Злюсь, что из-за нее мы не можем вспоминать разные истории, связанные с ним. Мы обречены помнить его только по событиям той страшной ночи. Я думал, что если буду злиться только на отца, мне не придется злиться на нее, но я так же застрял, как и она, и…

Наконец он взглянул на меня с тем же напряженным выражением на лице.

– Я больше не хочу так жить. Я не хочу увязнуть в этом. Я не хочу злиться, даже на своего отца.

Я не понимала всего, что он пытался выразить, но если он говорил, что хочет избавиться от своего гнева, меня это только радовало, о чем я ему и сказала, когда потянулась к его руке.

– Джо. – Он улыбнулся, наблюдая за тем, как переплетаются наши пальцы. – Как ты можешь ни о чем не догадываться?

Адам одним движением брови мог поставить кого угодно в дурацкое положение, но только не сейчас. Он был не снисходителен, а, наоборот, терпелив со мной, осторожно пытаясь показать мне то, что скрывал в течение долгого времени. Мое сердце больно билось о ребра, так и норовя вырваться наружу.

– В тот день, когда мы впервые сфотографировались для моей мамы, ты посоветовала мне не принимать это близко к сердцу, если я не смогу сделать ее счастливой.

– Я не помню. – Я ненавидела себя за то, что мой голос дрожал.

– Но именно этим я и занимался. Не только принимая все близко к сердцу, но и возлагая ответственность за это на всех остальных. Поэтому злился все больше и больше, а моя семья не становилась лучше. Я не говорю, что моя злость – причина того, что мы не вместе, но отчасти из-за нее мы остаемся разобщенными. Если бы я пытался с самого начала… тогда, может быть… не знаю. – Он сделал глубокий вдох. – Я знаю, что это не вина моего отца. Это не вина моей мамы или Джереми, Я знаю, что это не моя вина. Она всех и ничья, и я понял это благодаря тебе.

Мое сердце так зашлось, что я чуть не грохнулась с нашего насеста. Я попыталась высвободить руку, но Адам крепко держал меня:

– Ты заставила меня снова захотеть быть счастливым.

Слезы хлынули к моим глазам, так что пришлось зажмуриться, но он продолжал говорить:

– Ты заставила меня захотеть попробовать, когда я только и делал, что обвинял всех остальных. Ты этого не делаешь, и я не думаю, что когда-нибудь дошла бы до такого. Ты гораздо храбрее меня, и я думаю, что… нет, я знаю, что лю…

– Адам! – Мое сердце уже не столько пыталось вырваться, сколько разбиться всмятку. Ребра ныли, словно раздробленные, и я не доверяла себе настолько, чтобы открыть глаза. Я не могла позволить ему сказать то, что, как мне казалось, он собирался сказать. Испуганное, отчаявшееся существо в моей грудной клетке просто билось в истерике.

– Я скажу тебе это рано или поздно, но если ты не готова к этому сегодня…

Я снова открыла глаза, и мое сердце сжалось от облегчения. Он пожал плечами.

– Этого – что ты здесь, со мной – сейчас вполне достаточно.

Я чувствовала себя разбитой и опустошенной, и мое сердце перешло на дрожащий, робкий стук – усталое, но готовое вновь пуститься галопом, если его подхлестнуть.

– Ты здесь в мой день рождения? – Он улыбнулся. – Это лучший подарок, который я когда-либо получал.

– О, чуть не забыла. – Я обрадовалась передышке и напоминанию о том, что у меня есть для него кое-что еще. Пальцы все еще плохо слушались – от холода и адреналина, которым сердце накачало мой организм, – но сумели порыться в сумке и вытащить маленькую картонную коробку. Я протянула ее Адаму: – Открой.

Он открыл коробочку, и от его улыбки мне стало даже теплее, чем когда он укутал меня в пальто. Увидеть такое его лицо… это стоило того, чтобы замерзнуть. Еще как стоило.

– Яблоко с корицей, – сказала я, кивая на капкейк. Как будто он и сам не мог догадаться. В воздухе разливался восхитительный аромат пряной маслянистой ванили. Я надеялась, что мой капкейк почти такой же вкусный, как яблочный пирог его мамы, про который он говорил, что у него вкус лета. Я снова полезла в сумку и вытащила оттуда свечу и коробок спичек. Крошечное пламя ожило, освещая наши лица, когда я зажгла фитиль. – Я не собираюсь петь, но ты можешь загадать желание.

Он взглянул на капкейк, и пламя плеснуло жидкого золота в его карие глаза.

– Это легко. Я уже знаю, чего хочу.

Мое сердце пропустило удар, но тут же наверстало упущенное парой других, не болезненных, но быстрых. Как сказал Адам, того, что мы имели здесь и сейчас, достаточно: мы сидели рядом, разговаривали, сохраняя оставшиеся решающие дюймы дистанции между нами. Все внутри меня предупреждало, что если я подпущу его еще ближе, то не выживу, но жарким взрывом, прогнавшим остатки холода из моего тела, пришло осознание того, что я никогда не смогу жить в полную силу, если попытаюсь оттолкнуть его. Я приготовилась к тому, что мое сердце совершит еще одну, последнюю, жестокую атаку в попытке защититься, но этого так и не произошло.

Потому что, когда Адам задул свечу и его взгляд встретился с моим, я поняла, что его желанием была я.

Я чувствовала это по его губам: теплым и таким мягким, со следами мятной зубной пасты, которой он, должно быть, пользовался вечером. Я вдохнула этот аромат, когда его рот коснулся моего рта, и не просто воздух наполнил мои легкие, это был Адам. И пьянящее ощущение, запах и вкус. Мое сердце снова заколотилось, только на этот раз я не испугалась того, что почувствовала. Этот момент ошеломил меня своим пугающим совершенством. Камера никогда не смогла бы запечатлеть его, и впервые я не пыталась придумать более впечатляющую картинку. От поцелуя у меня закружилась голова, и, когда его все еще теплая рука приподняла мой подбородок, чтобы он мог поцеловать меня глубже, головокружительный, покалывающий жар поглотил меня целиком.

Меня потрясло не только это ощущение от прикосновения губ Адама, но и сознание того, что он имел в виду, когда говорил, что я делаю его счастливым. Я. Сравнивать любые прикосновения, объятия или поцелуи с теми, что дарил мне Адам, – все равно что сравнивать соленую воду со сладкой, берущего и дающего. Все прежние страсти были отягощены багажом и мотивами, но то, что давал мне Адам, было бесплатно. Он целовал меня, потому что я была его желанием. Он заставил меня почувствовать себя необыкновенной и красивой, как говорил в мой день рождения, и еще такой, какой я не смела надеяться стать.

Тогда я не позволила ему это сказать.

В нежилом красном сарае, за миллион миль от тех мест, что когда-либо рисовало мое воображение, Адам Мойнихэн заставил меня почувствовать себя любимой.

Адам

Меня разбудили запах бекона и голоса, доносившиеся снизу. Джереми обычно вскакивал в последний момент, успевая лишь надеть штаны и схватить со стола то, что мама приготовила на завтрак, – он был печально известен своей привычкой жевать омлет с бумажного полотенца, одной рукой удерживая еду, а другой – руль, пока мы ехали в школу. Но, как показывали часы, у него в запасе оставалось еще целых сорок пять минут.

Я находился в полудреме после ночного свидания с Джолин, и мои чувства и разум были переполнены мыслями о ней. Я улыбнулся, надеясь, что они останутся со мной, пока я не увижу ее снова, пока еще раз не поцелую.

Она была вкуснее, чем лето. И позволила мне поцеловать себя, обнять. Она ни разу не пошутила о том, как дрожат мои руки, как случайно мы стукнулись зубами. Как будто она ничего этого не заметила.

Она замечала только меня.

И я не замечал ничего, кроме того, как приятно ощущать ее в объятиях и как, возможно, я пробился в ее сердце, хотя она и делала вид, будто сердца у нее нет. Если она не знала об этом до прошлой ночи, то теперь должна была знать, что отныне она навсегда останется в моем сердце.

Правда, в какой-то момент меня охватила паника, когда я почувствовал вкус ее слез. Я подумал, что сделал что-то не так, или она не хотела, чтобы я целовал ее, но потом она одарила меня самой красивой улыбкой, какую я когда-либо видел. Она плакала не потому, что я сделал что-то не так, а потому, что я сделал нечто правильное.

Я поцеловал Джолин.

Моя глупая/счастливая улыбка задержалась на лице, пока я принимал душ и одевался, и она все еще светилась, когда я медленно спускался вниз, мысленно все еще переживая ночь.

Когда я вошел на кухню, мне показалось, что я перенесся в прошлое. Мама, все еще в халате в розовый цветочек, выложила панкейк на уже довольно высокую стопку таких же на столе у плиты, а папа заправлял тостер. Ей стоило только взглянуть на него, как он молча подошел к ней и протянул руку, чтобы достать с верхней полки сахарную пудру.

Я машинально повернул голову в сторону обеденного стола, к тому месту, где всегда сидел Грег. Но, конечно же, его там не оказалось, и волна горя, ударившая меня под дых, напомнила мне о том, что впредь не следует совершать эту ошибку.

Но в остальном ничего не изменилось. Все было в точности как раньше.

Только чем дольше я стоял в дверях, наблюдая, как мои родители украдкой поглядывают друг на друга, тем яснее мне виделись различия.

Мама все еще была в халате, но папа – в уличной одежде, и на его ботинки налипли крошки гравия и грязи с подъездной дорожки. Едва заметная дорожка его шагов тянулась от задней двери, через которую он вошел. Не говоря уже о его влажных волосах и мокрых пятнах на плечах от растаявшего снега. Мамины руки не тянулись к папе, когда она проходила мимо него; и он не насвистывал какую-нибудь песенку, как правило мимо нот, хотя утверждал обратное, даже когда мама наигрывала ему мелодию на пианино в соседней комнате.

Папа не кричал Джереми, что пора спустить свой зад, а мы с Грегом не спорили за столом о бейсболе за стаканами апельсинового сока.

Мы не смеялись. Мы не были счастливы. Мы больше не были вместе.

Старые половицы заскрипели, когда я переступил с ноги на ногу. Родители вздрогнули и повернулись ко мне.

– А вот и наш именинник. – Мама, все еще с металлической лопаткой в руке, поспешила обнять меня. – Шестнадцать. Не могу поверить.

Мой взгляд скользнул мимо нее к отцу.

– Я тоже.

Мама потуже затянула пояс халата.

– Он звонил вчера вечером, – сказала она, и ее руки задрожали вместе с голосом. – Не хотел пропустить твой день рождения. Я подумала, что, может быть, ты тоже этого не захочешь. – Она вернулась к панкейкам. Вероятно, ей нужно было чем-то занять себя, чтобы не расчувствоваться больше, чем ей хотелось. – Я испекла тебе шестнадцать штук, так что, надеюсь, ты голоден.

Я сказал, что да, конечно, голоден, но меня отвлекла мысль о том, что вся наша семья, по-видимому, собиралась завтракать вместе впервые за несколько месяцев. Он ей звонил? Сам напросился в гости? Где же мой брат, черт возьми? Не то чтобы он знал лучше меня, как вести себя в этой ситуации, но он бы говорил, говорил хоть что-нибудь, тогда как я совершенно растерялся и не мог выдавить из себя ни слова.

Я прошел через всю кухню и выдвинул стул, чтобы сесть за стол.

– Сок? Кофе? – Мама застыла на полпути между холодильником и кофейником, ожидая моего ответа.

– Я сам могу налить. – Я начал подниматься из-за стола, но она уже оказалась у меня за спиной, настойчиво усаживая меня обратно.

– Сегодня твой день рождения, и ты позволишь маме приготовить тебе завтрак.

– Ты уже готовишь мне завтрак. – Я взял кусочек хрустящего горячего бекона с тарелки на столе.

– Сок или кофе? – повторила она, не отходя от моего стула.

– Кофе был бы в самый раз. Спасибо.

Она улыбнулась, и через секунду передо мной уже стояла кружка.

– Сейчас допеку последнюю порцию блинчиков, полью сиропом и разогрею для тебя.

Отец подал гренки к яичнице с беконом и присоединился ко мне со своей кружкой, занимая стул рядом со мной, а не во главе стола, где обычно сидел.

Он помешивал ложечкой кофе, чтобы занять себя, как будто думал, что я мог забыть, что он всегда пьет кофе черный и без сахара, но потом вздохнул и бросил притворство. Я сгорбился, зная, что он ждет, когда мама уйдет, чтобы сказать мне что-нибудь, и, как только она спустилась вниз – поскольку дом старый, на кухне не было верхней кладовки, – я почувствовал, что его взгляд остановился на мне.

– Мне следовало сказать тебе, что я приеду.

Я не пил черный кофе, так что размешивал его на вполне законных основаниях. Склонившись над кружкой, я произнес:

– Да.

– Я боялся, что ты не позволишь мне прийти.

Моя ложка замерла, пока я взвешивал его слова. Мне было грустно оттого, что приходилось думать об этом, но мы сильно изменились с тех пор, как я видел его на нашей кухне в последний раз.

– Нет. Я бы не сказал тебе, чтобы ты не приходил.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как он кивнул. Потом он придвинул свой стул ближе ко мне и положил руку на стол так, что я мог видеть ее боковым зрением.

– Я хотел быть здесь на твоем дне рождения, но я также хочу, чтоб ты знал, что я думал над твоими словами, хорошо? Я делал то, что считал лучшим, но, если ты говоришь, что это не так, – сынок, посмотри на меня. – В его голосе не слышалось приказных ноток. Он просил меня повернуться лицом к нему, полностью сознавая, что я, возможно, не смогу этого сделать.

Я, похоже, удивил нас обоих, когда встретился с ним взглядом.

– Если ты говоришь, что этого недостаточно, тогда я буду делать больше. – Он посмотрел на открытую дверь в подвал, которую сделал своими руками, когда я еще не умел ходить. – Я постараюсь сделать все возможное, насколько она мне позволит.

Я опустил глаза, но не потому, что больше не мог смотреть на отца, а потому, что не хотел, чтобы он смотрел на меня. Я слишком часто моргал, и каждая моя мышца была слишком напряжена.

Отец положил руку мне на плечо и пожал его:

– С днем рождения, Адам.

Я кивнул и позволил ему положить мне на тарелку пару гренок.

– Я… э-э… – Мне пришлось вытолкнуть воздух из легких и сделать новый вдох, прежде чем я смог сказать: – Я рад, что ты здесь. Папа.

Одиннадцатый уик-энд

12–14 февраля

Джолин

Я поджидала Адама в коридоре у квартиры их отца, когда они с Джереми появились на лестничной площадке.

– Привет, – сказал он с улыбкой, из-за которой ему наверняка пришлось бы терпеть насмешки от Джереми, но, когда его взгляд скользнул по моим рассыпанным по спине волосам, улыбка стала еще шире, и я поняла, что ему все равно. Я распустила волосы для него, и, когда он устремился ко мне, глядя на меня так, словно точно помнил вкус моих губ, я с замиранием сердца подумала, не собирается ли он поцеловать меня на глазах у брата.

И мне стало интересно, как он поведет себя, если я поцелую его.

Адам

Я не привык видеть Джолин смущенной, но в кои-то веки именно на ее щеках вспыхнул слишком яркий румянец (хотя мне это нравилось), и она прикусила нижнюю губу (что, пожалуй, нравилось мне еще больше). Если бы мой брат не маячил у меня за спиной, я бы сказал что-нибудь вроде «Как пали сильные!» и коснулся ее щеки. Но я хотел, чтобы она краснела для меня, а не потому, что я ее смутил. Если, конечно, такое возможно. Присмотревшись, я догадался, что румянец на ее щеках нарисовали ветер и холод. Но искусанная губа, подумал я, уж точно для меня.

Как и распущенные волосы.

Джереми поздоровался с Джолин – впервые с тех пор, как мы начали приезжать сюда, и сознание того, что перемирие между ними все еще в силе, осчастливило меня больше, чем следовало бы. Бросив на меня выразительный взгляд, он проскользнул мимо нас. Я знал, что он хочет мне сказать, напоминая о нашем уговоре.

– Пять минут, да?

– Да, – сказал я Джереми.

Он зашел в квартиру, оставляя меня наедине с озадаченной Джолин.

Джолин

– У тебя только пять минут? – Мне нравилось притворяться, будто я невосприимчива к боли, но, видимо, я не очень старательно изображала это рядом с Адамом, а может, он изучил меня достаточно хорошо, чтобы уловить нотку обиды в моем голосе.

Он придвинулся ближе.

– Я хочу гораздо больше пяти минут. – Он сглотнул и опустил взгляд на свои руки. – Я не хотел рассказывать тебе об этом эсэмэской, но отец приезжал к нам на мой день рождения. Он готов еще больше стараться, чтобы объединить нас. – Он пытался сдержать восторг в голосе, но ничто не могло скрыть его безмерного счастья.

Адам

В прошлые выходные мне удалось пообщаться с Джолин только за ужином вместе с отцом и братом, а после той ночи в моем сарае, когда она наконец начала смотреть на меня так же, как я смотрел на нее в течение многих месяцев, мне только и хотелось, что проводить время с ней.

Ну, конечно, это не все, чего мне хотелось.

Но моя семья впервые завтракала вместе. Вчетвером. Долгие месяцы я молча – и криком – призывал отца к тому, чтобы свершилось нечто подобное, и теперь, когда он сделал важный шаг, я понимал, что и мне нужно прилагать больше усилий. Не ограничиваясь односложными ответами, над которыми я тоже работал.

Но трудно было думать обо всем этом, когда Джолин выглядела так, будто я только что ударил ее.

Джолин

Я отступила, стараясь сохранять невозмутимость. Я знала, что однажды это случится, его семья воссоединится, не разрушенная до основания, как моя. Я знала, что они ищут дорогу обратно друг к другу. Я просто не думала, что это произойдет так быстро… и что мне будет так больно.

После той ночи в сарае, когда я чувствовала, как бьются вместе наши сердца, казалось жестокой шуткой, что мое сердце разбито вдребезги, в то время как его сердце наполнено счастьем.

Адам

Она попятилась, слишком часто кивая.

– О, вау. Здорово. Я очень рада за тебя, – сказала Джолин, но ее интонациям явно не хватало уверенности. И не потому, что она лгала, я это знал, но мой день рождения прошел совсем не так, как у нее. Я и не думал хвалиться или демонстрировать ей свое счастье, но, возможно, со стороны выглядело именно так.

– Не то чтобы все изменится за одну ночь, – сказал я. – Мой отец… он не переезжает обратно, и мама, только что высадив нас с Джереми, не стала подниматься вместе с нами, чтобы повидать его.

А я очень хотел, чтобы она зашла к нему, и впервые не пытался это скрыть.

И это означало, что нам придется попробовать еще раз, вместе – мне, Джереми и отцу.

Джолин

Неужели он не видел, что делает только хуже? Он пытался убедить меня, что ничего не изменилось, когда все в нем кричало об этих переменах. И неважно, что его отец вернулся в свою квартиру или что Адам и его брат все так же будут проводить здесь каждый второй уик-энд. Формально все так и было, но долго это не могло продолжаться. Казалось, будто кто-то установил над нами гигантское табло обратного отсчета и цифры стремительно сбегали к нулю.

Мое сердце тоже бежало, стучало так быстро и так сильно, что он не мог этого не заметить.

Адам

Не знаю, кого я пытался убедить, себя или ее, но мне было совершенно ясно, что ни один из нас мне не поверил. Правда заключалась в том, что все изменилось, и не только потому, что отец приехал к нам в мой день рождения. Я изменился. До меня дошло, что моя злость еще глубже вбивала клин в нашу семью, и я начинал понимать, что никто из нас не виноват в том, что этот клин вообще появился.

Я уже решил пойти с отцом на следующее собрание группы поддержки и на этот раз не собирался торчать в коридоре. И когда он высадит нас у дома в воскресенье, не один Джереми пригласит его войти. Я все отчетливее чувствовал, что у нас все может получиться, впервые после смерти Грега. Но Джолин…

Джолин

Я увидела, в какой момент он осознал, чем это обернется для нас, если таких дней, как его день рождения в кругу семьи, станет больше. Если его отец станет чаще бывать у них дома и мама увидит, как оба ее сына ждут его обратно. Если его родители начнут понимать то, что Адам с Джереми знали с самого начала: им лучше быть вместе, одной семьей.

Он замолчал на полуслове, и его руки повисли. Лицо приобрело оттенок, противоположный красному, и если бы я могла заглянуть ему в душу, думаю, увидела бы огромную трещину, раскалывающую его сердце пополам.

Мое сердце ожидала такая же участь, но, поскольку оно изначально не было цельным, трещина не так ярко проявлялась снаружи. Я никогда не жила надеждой на счастливый конец. Мне не нужно было обуздывать свою злость ради воссоединения семьи, потому что не злость была моей проблемой, да и мои родители никогда не собирались мириться. Моя проблема заключалась в другом, что делало меня намного более уязвимой, чем мне бы хотелось.

Моя проблема в том, что именно тогда, когда я осознала, что могу быть любимой, эту любовь у меня отбирали.

Адам

Я не хотел набрасываться на нее, но у меня не было времени сдерживать этот порыв, и руки сами обвились вокруг нее.

– Я тебя не отпущу. – Злость, вроде как отложенная в сторону, все-таки вспыхнула в моем голосе, и вовсе не искоркой. – Я только что обрел тебя, и я от тебя не откажусь. Мне все равно, что это значит. – Я долго не отпускал ее, пока она не вскинула руки, отталкивая меня. Я был так счастлив в свой день рождения, опьяненный ночью с Джолин и утром с моей семьей, что ни на секунду не задумывался о том, чем для меня обернется это потенциальное счастье. Мне и в голову не могло прийти, что оно будет стоить мне Джолин. Если в моей семье все наладится, этим уик-эндам придет конец, и мы с Джолин… что? Будем встречаться два раза в месяц в машинах, которых у нас нет?

Мысль о том, что я не смогу видеть ее, прикасаться к ней, причиняла боль. Невыносимую, ошеломляющую.

– Мы найдем выход, – сказал я, отступая назад, так что ей пришлось посмотреть на меня. – Ты все равно будешь плакать в аэропорту, провожая меня в колледж, а я буду рядом с тобой, когда ты получишь свой первый «Оскар», правда?

Джолин

Но я не могла дать ему тот ответ, которого он ждал, потому что как это возможно? Адам был настроен достаточно решительно, чтобы я поверила в то, что он придумает, как мы сможем видеться, даже если бы ему пришлось подкупить Джереми, чтобы тот возил его на свидания со мной. Он бы оставлял свою возрожденную семью, чтобы проводить время со мной… тем самым отталкивая от себя единственного оставшегося брата. Он был готов отказаться от всего ради того, чтобы мы могли ощутить вкус будущего, созданного для нас его воображением.

Он заставлял и меня стремиться к этому будущему – где мы остаемся в жизни друг друга, хотя никто из нас не говорил об этом; где у него нет никакой Эрики 2.0, а для меня он – единственный мужчина.

Он рисовал будущее, где были только мы, вместе.

Проблема лишь в том, что он заставлял меня хотеть его счастья больше, чем моего собственного. И его будущее могло бы стать более счастливым, если бы в нем не было меня.

Адам

Все в ее смехе казалось неправильным.

– Ты всегда так драматизируешь. Что ж, значит, ты начинаешь проводить больше времени с отцом, когда бываешь здесь. Честно говоря, меня это вполне устраивает. – Она перекинула все волосы через плечо и принялась плести косу. – Я сильно отстала в подготовке заявки на конкурс в киношколу.

Я был почти уверен, что вздрогнул.

– Да, но…

– Если меня зачислят, я все равно уеду через несколько месяцев, так что тебе пора придумывать какой-то способ выживания без меня. Эй, не унывай! – Она похлопала меня по груди, а я чувствовал себя таким разбитым, что покачнулся даже от легкого шлепка. – У нас обоих есть телефоны, и я обещаю проверять свой перед сном, если только не буду слишком увлечена какой-нибудь работой, идет?

Я не успел ответить, потому что Джереми распахнул дверь и прислонился к косяку.

– Пять минут истекли, голубки.

Когда он потащил меня внутрь, мне показалось, что я увидел, как что-то промелькнуло на лице Джолин, словно она хотела протянуть руку и остановить его. Но руки ее были опущены, и, попрощавшись, она ушла, помахивая косой.

* * *

Я ненавидел себя за то, что не возненавидел следующие два дня. В субботу мы с Джолин немного переписывались, но в основном я проводил время с папой и Джереми. Мы ходили в закусочную, ездили в строительный магазин, переделывали окна, играли в видеоигры, снова мотались за стройматериалами. Мы навестили Грега, и папа в очередной раз предложил отправить нас с Джереми домой с мамой, но она сказала «нет», и мы не настаивали. Короче говоря, мы снова притирались друг к другу. Случалось еще и затяжное молчание, и порой мне приходилось стискивать зубы, чтобы сдержать злость, но я справлялся.

Я так преуспел в этом, что Джереми не стал возражать, когда в субботу вечером я сказал, что пару часов в воскресенье хочу посвятить себе. Как только папа ушел ремонтировать подтекающий кран в ванной на втором этаже, я открыл рецепт датского печенья, который мама прислала мне, упаковав заодно и все нужные ингредиенты, когда собирала нас на выходные к отцу. Мне уже доводилось заниматься с ней выпечкой, но я надеялся, что Джолин оценит скорее мои намерения, а не вкус.

Джереми нахмурился, когда я рассказал ему, чем собираюсь заняться, а потом нахмурился еще больше, когда я объяснил почему.

Наступал День святого Валентина, и никакие прорывы в отношениях с отцом не могли мне помешать встретиться с Джолин.

Я не хотел идти по конфетно-букетному пути, потому что, во-первых, Джолин назвала бы меня банальным, во-вторых, цветы и конфеты стоили денег, а у меня их сроду не бывало. Но зато у меня была заботливая мама, и еще я помнил о том, как настойчиво Джолин уговаривала меня приготовить ей еще что-нибудь вкусненькое, после того как я принес ей тот кусок сладкого картофельного пирога со Дня благодарения.

Я поставил тесто в холодильник на ночь, когда Джереми, все еще хмурясь, спросил:

– Думаешь, мне следовало что-то приготовить для Эрики?

Я отвернулся, чтобы он не увидел, как я сдерживаю смех.

– Ни в коем случае. Девушки терпеть не могут, когда парни делают какие-то глубокомысленные подарки.

– Но, знаешь, мы ведь только начали встречаться. Она наверняка ничего не ждет, а?

Я достал миску, положил туда сливочный сыр, сахар, соль и разбил яйцо, чтобы замесить начинку. Не сводя глаз с Джереми, я включил ручной миксер.

– Она определенно чего-то ждет. – Он обхватил затылок обеими руками и потянулся, прежде чем безвольно уронил руки. – Стало быть, я облажался?

– Ничего ты не облажался. Придумай что-нибудь.

– Но что? Я едва могу себе позволить страховку автомобиля. Я ничего не могу ей купить.

Это правда, и, в отличие от меня, он ничего не спланировал. А это означало, что Эрику ждет облом. Опять. Я застонал.

– Давай. – Я жестом показал ему, чтобы он занялся миксером.

– У меня нет времени помогать тебе. Мне нужно решить, что делать с Эрикой.

– Я сейчас засуну твою тупую башку в эту миску. Вот что ты делаешь для Эрики. Мама положила ингредиентов на две порции на случай, если я испорчу первую. – Я не испортил. – Я помогу тебе, а завтра ты сможешь завезти ей это домой. После того, как отвезешь меня.

Джереми посмотрел на частично взбитую смесь сливочного сыра с сахаром, но без особого энтузиазма, и поднял бровь:

– Может, я попрошу папу одолжить мне двадцать баксов и подарю ей плюшевого медведя или что-то в этом роде?

– Конечно. – Я вырвал у него миску и набросился на содержимое миксером. – Они продаются на каждой заправке. Она точно будет знать, как много значит для тебя.

Еще через минуту Джереми схватил другую миску и, заглянув в рецепт, открытый на моем телефоне, спросил:

– Что такое яичная смазка?

* * *

– Привет, – сказала Джолин, открывая дверь своей квартиры в воскресенье днем. – Я думала, мы оба будем заняты все выходные… – Ее голос затих. – Эй, а почему ты так вкусно пахнешь? – Она наклонилась и обнюхала меня. – Мои мысли сейчас заняты «Зомби по имени Шон», поэтому не могу дать стопроцентной гарантии, что не укушу тебя.

Я ухмыльнулся и достал из-за спины тарелку с теплым, только что из духовки печеньем.

– Обижаешь. Неужели ты думала, что я позволю Дню святого Валентина прийти и уйти без… ну, ты знаешь… – Я кивнул на выпечку.

Джолин прислонилась бедром к дверному косяку, и лукавая улыбка тронула ее губы.

– Адам Мойнихэн, ты испек для меня? – Она потянулась к тарелке, но я отвел руку в сторону. Ее улыбка стала еще шире, если такое возможно.

– Ну, теперь не знаю. Я горбатился у горячей плиты, готовил для тебя, и… – Я придвинулся ближе, все еще держа тарелку вне досягаемости. – К твоему сведению, они такие невесомые и маслянистые, что буквально тают во рту. – На этих словах мой взгляд скользнул к ее губам, и я даже не покраснел, когда увидел яркие пятна румянца на ее щеках. – Может, мне стоит подождать и посмотреть, что ты приготовила для меня, прежде чем я отдам тебе эту вкуснятину?

Она взглянула на печенье.

– Адам. Сжалься, пожалуйста. – Она забрала тарелку, оставила меня в коридоре и через минуту вернулась с книгой в руках.

Книгой Дж. Р. Р. Толкина с закладкой где-то чуть раньше середины.

– Мне она по-прежнему не нравится, но я все равно читаю. Ну, не песни, а все остальное. Это тебе. Так что мы можем поговорить о ней в следующий…

Я поцеловал ее, прежде чем она успела договорить.

Двенадцатый уик-энд

26–28 февраля

Джолин

В наши следующие выходные я не стала дожидаться Адама в вестибюле. Я наблюдала с крыши, как подъехала их машина и оттуда вышли они с Джереми в сопровождении женщины. Я сразу догадалась, что это мама Адама. У нее были его рыжевато-коричневые волосы и светлая кожа, и в том, как она двигалась, обнимая каждого из своих сыновей, я узнавала врожденную грацию и силу, которые раньше ассоциировала только с Адамом.

Она слишком долго держала мальчиков в объятиях, и, хотя с такой высоты трудно было бы разглядеть слезы на ее лице, когда она отстранилась, я увидела, что она плачет, по тому, как она их смахнула. Адам поднял свою сумку и указал на здание. Он просил ее подняться вместе с ними. Джереми подхватил его просьбу и, кивая, потянулся к ее руке, но она почти яростно замотала головой и попятилась, пока не прижалась к боку машины.

Плечи Адама и Джереми поникли почти синхронно. Я ожидала, что Адам снова обнимет ее и извинится за то, что так настойчиво просил ее подняться, заверит, что ничего страшного, если она не хочет зайти.

Но он этого не сделал. Его кулаки сжались, и, когда Джереми шагнул в сторону дома, Адам заколебался, наблюдая за мамой, а затем понуро опустил голову и поплелся за братом.

Не знаю, сник ли он еще больше, когда не встретил меня внизу. Знаю только, что, поднявшись наверх, он не постучался в мою дверь и не позвал меня с балкона.

В субботу я не знала, чем себя занять. Обычно, вскакивая с постели, я шла к Адаму и проводила с ним весь день. Это вошло в привычку, и мы не изменяли ей на протяжении многих месяцев, но в то утро я не могла пойти к нему. И он не пришел за мной. Прошлые выходные подсказали мне, чего ожидать в скором будущем, и, поскольку Дня святого Валентина как предлога уйти из дома больше не предвиделось, ожидания становились реальностью. Я знала, что не смогу просидеть целый день в своей комнате, работая над фильмом, который сделала Адаму на Рождество, как просидела прошлую ночь, и настолько сосредоточилась на том, чтобы сбежать от чувств, которые вызывал этот фильм, что забыла проверить обстановку в гостиной, прежде чем широко распахнула дверь своей спальни.

Моего отца там, конечно же, не оказалось; зато там была Шелли.

В тонкой шелковой ночной сорочке и халатике, явно продрогшая, с прижатым к уху телефоном, она подошла к кофейнику, не замечая моей распахнутой двери.

– …но я ждала тебя прошлой ночью, – сказала она, и в ее голосе смешались надежда и боль. – Ты сказал, что разбудишь меня, когда вернешься домой. – Она вздрогнула и плотнее запахнула тонкий шелковый халат, наполняя кофейник водой. – Нет, я знаю, знаю, но… – Она замолчала, и мне показалось, что он перебил ее. Она успела отмерить и насыпать кофе, прежде чем ей позволили снова заговорить. – Я подумала, что хотя бы в нашу годовщину ты мог бы…

Мне следовало бы тихонько закрыть дверь и на цыпочках вернуться в постель, притвориться, что я не слышала, как мой отец оправдывается перед Шелли за то, что, очевидно, не пришел домой в их годовщину. Я чувствовала себя неловко оттого, что пришлось наблюдать ее унижение, пока он отчитывал ее за то, что она смеет упрекать его в том, что он пашет как проклятый!

С детства я слышала, как они с мамой бесконечно ссорились на эту тему.

Ты же сама хотела иметь большой дом!

Потому что тебя никогда нет! Мне нужно было что-то, чтобы не чувствовать себя такой одинокой.

Конечно, ведь я не просто несу ответственность за то, чтобы обеспечить тебе эту нелепую крышу над головой. Я отвечаю и за то, как ты себя чувствуешь, проживая под ней! Ну что ж, тогда за тебя, Хелен. Я надеюсь, что это наконец сделает тебя счастливой.

Говори тише, а то разбудишь Джолин.

Какая забота. Она – просто еще одна вещь, которая тебе понадобилась, и ты ее получила. Синдром раскаяния покупателя не так хорошо срабатывает с ребенком, не так ли?

После этого один из них или оба уходили из дома. Когда я была совсем маленькой, случался еще спор о том, кто должен оставаться со мной дома. Мама обычно проигрывала, и мне приходилось притворяться, что я сплю, пока она стояла в дверях моей спальни и бормотала такое, чего ни один ребенок не должен слышать от своей матери.

Наблюдая за Шелли, я не могла вспомнить, начинались ли скандалы между моими родителями так же робко, как в той сцене, свидетелем которой я оказалась. Не то чтобы Шелли и мой отец ругались. Она не повышала голоса и как будто уступала ему во всем. Это выглядело жалко, или, по крайней мере, так я это себе представляла, чтобы не чувствовать каждое подрагивание ее подбородка.

Руки Шелли дрожали, когда она опустила телефон. Она долго стояла, уставившись на кофейник, а потом все еще трясущейся рукой налила себе чашку.

– Уверена, что тебе было весело, – сказала она, не оборачиваясь. – Поэтическая справедливость, верно? Он, наверное, пропускал годовщины с твоей мамой, потому что был со мной, и вот я мерзну в этой нелепой… – она дернула себя за подол, едва прикрывающий задницу, – …вещице, которую он даже не увидел. – Потом она рассмеялась, и все волоски на моих руках встали дыбом. – Все говорили, что я идиотка. Буквально, никто из моих друзей не сказал, что это здорово, как бы я ни клялась в том, что мы влюблены друг в друга.

Лицо Черри встало у меня перед глазами впервые с моего дня рождения, а вместе с ним вспомнились все наши ссоры из-за ее отношений с Меником. Черри и Шелли, конечно, нельзя сравнивать, но в их ситуациях прослеживалось больше сходства, чем можно было предположить. Как бы я ни обижалась и ни злилась на подругу, меня не покидало ощущение пустоты, стоило представить себе будущее Черри, пусть даже немного напоминающее настоящее Шелли.

Я отогнала эту мысль, когда Шелли повернулась, забыв про кофе, открывая мне свое заплаканное лицо.

– Моя мать отказалась знакомиться с ним. Ты это знала? Она не позволила мне привести его к ней домой. Сказала, что мой отец перевернулся бы в могиле, если бы увидел, что я вытворяю.

– Почему бы тебе не уйти от него?

Она хотела было улыбнуться, но улыбка обернулась гримасой горечи.

– Я отказалась от всего ради него. Я потеряла работу, семью, друзей. Я разрушила твою жизнь, и, хотя по-прежнему думаю, что твоя мать – та еще сука, это я тоже виновата в том, что она стала такой.

– Нет, – ответила я. – Ты здесь ни при чем. – Не знаю, почему я так сказала – вернее, мне не хотелось углубляться в это почему. – Может быть, ты дала ей еще один повод не скрывать этого, но моя мать была… такой, сколько я ее помню.

Идеальный маленький ротик Шелли открылся в изумлении.

– Ты… ты не…

– Не из-за тебя моя мать превратилась в жалкую истеричку. Причина не в моем отце. – Я подумала о том, что говорил мне Адам, и опустила взгляд, когда почувствовала, как защипало глаза. – И не во мне.

И вдруг все разом выплеснулось из меня, все переживания от подслушанных в детстве ссор до того, как мама уволила миссис Чо, потому что я, совершив ошибку, сказала, что наша экономка любит меня, раз испекла мне торт ко дню рождения. Я говорила и говорила, пока не подняла глаза и не увидела, что Шелли плачет так горько, что даже не в силах поднять руки, чтобы закрыть лицо.

После этого мне пришлось уйти из квартиры. Я вырвалась в коридор, захлопывая за собой дверь, отгораживаясь от Шелли, и… остановилась.

В обычной ситуации я бы пошла к Адаму – или, что еще более естественно, мне не пришлось бы идти к нему, потому что мы уже были бы вместе. Но он сидел в своей квартире с отцом и братом, и я действительно радовалась за него. Они могли выйти в любой момент – может быть, на завтрак или чтобы вместе поиграть в хоккей, да мало ли зачем. Меньше всего мне хотелось – помимо того, чтобы вернуться в квартиру отца и встретиться с Шелли, – торчать под дверью Адама и выглядеть самым жалким созданием из всех когда-либо живших на планете, когда они выйдут.

Так что вместо этого я постучалась к Гаю.

Он открыл дверь, широко зевая, но расплылся в медленной улыбке, когда его взгляд прошелся по мне.

– Ба, моя маленькая ранняя пташка! Где же твой Адам?

– Проводит время с отцом и братом. – Я потянула себя за косу и постаралась не оглядываться на дверь позади меня, которая могла открыться в любой момент. – Я подумала, что мы могли бы посмотреть кино.

Гай прислонился к дверному косяку.

– Ты точно не хочешь подождать в коридоре, на случай, если он передумает и захочет побыть с тобой?

Мне захотелось съежиться оттого, что он угадал это мое желание.

– Потому что, знаешь ли, играть вторую скрипку рядом с шестнадцатилетним ребенком – это не совсем мое амплуа.

– Все не так, – сказала я, дергая себя за косу так сильно, что заныла голова. – Я сама посоветовала ему проводить с ними больше времени.

Он медленно сложил руки на груди:

– Чтобы ты могла проводить время со мной?

В любую секунду, в любую, мог появиться Адам. Я не могла позволить Гаю развлекаться, подтрунивая надо мной.

– Знаешь что, забудь. – Я повернулась, чтобы уйти, но Гай бросился вперед и схватил меня за руку так цепко, что я вскрикнула.

– Эй, мне нужно только «да» или «нет» – и тогда можешь войти.

– Отпусти мою руку, Гай. – Я вложила в свой голос столько силы, что он заморгал и отпустил меня. И вдруг расплылся в улыбке.

– Я просто валял дурака, Джолин. Я ведь говорил тебе, что ты можешь приходить в любое время. – Он отступил и жестом пригласил меня в свою квартиру. – Я даже приготовлю тебе завтрак, а я обычно не делаю этого для девушек, если только не угощаю их ужином.

Я скорчила гримасу, что заставило Гая рассмеяться.

– И снова шучу.

– Тогда, может, тебе стоит смотреть больше комедий, потому что… – Я покачала головой. – Совсем не смешно.

Гай улыбнулся и опустил голову.

– Не знаю, можно ли назвать это комедией, но я получил просмотровую копию последнего фильма Уэса Андерсона. Разве ты не говорила, что тебе нравится его гиперстилизованный подход к повествованию?

Я нахмурилась, но уже не так обиженно, как секунду назад. Я действительно говорила такое про Уэса Андерсона.

– И ты это запомнил?

– Конечно. – Гай поднял на меня пристальный взгляд. – Ты обладаешь удивительной проницательностью в отношении фильмов. Это произвело на меня впечатление в нашу первую встречу, и я думаю, ты продолжишь удивлять меня, ну, если… – Он повернулся боком, чтобы я могла пройти мимо него в квартиру.

Я прикусила щеку.

Гай вскинул руки:

– Послушай, никакого прессинга. Мне бы очень хотелось знать, что ты думаешь об этом фильме, но, если ты предпочитаешь подождать, может быть, посмотреть его в кинотеатре с… – Его глаза метнулись к двери Адама, и голос оборвался.

У меня перехватило горло. Походов в кино с Адамом, возможно, больше и не будет.

А Гай предлагал мне именно то, о чем я просила.

Я последовала за ним.

Адам:

Привет.

Джолин:

Привет.

Адам:

Так странно быть здесь и не видеть тебя.

Джолин:

Я работала, так что, наверное, не думала об этом.

Адам:

Когда подумаешь, тебе это тоже покажется странным. Поверь мне.

Джолин:

Ладно.

Адам:

Как продвигается заявка?

Джолин:

Мне нужно еще поработать над фильмом, который я сняла для тебя.

Адам:

Он безупречный.

Джолин:

Версия, которую я тебе показала, черновая. Поверь мне.

Адам:

А как насчет эссе? Хочешь, чтобы я посмотрел какие-нибудь изменения?

Джолин:

Ты и так мне очень помог. Думаю, что сама справлюсь с концовкой.

Адам:

А как с рекомендательным письмом? Этот кинокритик показался мне чудаковатым.

Джолин:

Это определяющая черта для кинокритиков.

Адам:

Так ты попытаешься поговорить с ним?

Джолин:

Уже.

Адам:

Серьезно? Когда?

Джолин:

Сегодня утром.

Адам:

И ты попросила его написать для тебя письмо?

Джолин:

Да, он не против. Но ему нужно убедиться в серьезности моих намерений, поэтому он хочет сначала проверить мои познания в кино. Что-то вроде того.

Адам:

Серьезно, он дает тебе домашнее задание?

Джолин:

Не то чтобы домашнее задание. Он хочет, чтобы я смотрела фильмы.

Адам:

Ладно, но, если он попытается заставить, тебя смотреть «Гражданина Кейна»[37], соври и скажи, что ты уже видела.

Джолин:

«Гражданин Кейн» вроде как самый известный фильм в истории.

Адам:

А еще самый скучный. Однажды мне пришлось смотреть его в школе.

Джолин:

Я буду смотреть все, что он скажет. Мне нужно это письмо.

Адам:

Хорошо, но я не позволю тебе чахнуть на «Гражданине Кейне» в одиночку. Я посмотрю его вместе с тобой.

Джолин:

Ты готов смотреть самый скучный фильм вместе со мной?

Адам:

Чтобы ты его все-таки увидела!

Джолин:

И когда же ты планируешь смотреть его со мной?

Адам:

Может, я смогу забраться на твой балкон как-нибудь ночью, когда мой папа уснет.

Джолин:

Адам. Балкон покрыт ледяной коркой в три дюйма. Ты погибнешь. Я буду страдать. И мне все равно придется смотреть «Гражданина Кейна».

Адам:

Там не три дюйма.

Джолин:

О, да? Пойди-ка посмотри.

Адам:

Два максимум.

Джолин:

И ты можешь продолжать настаивать на этом факте, пока будешь с криками лететь вниз, чтобы разбиться в лепешку.

Адам:

Я бы рискнул ради тебя.

Джолин:

Учту, но пока он ничего не говорил о «Гражданине Кейне».

Адам:

Думаю, завтра я смогу удрать ненадолго. Может, на часок.

Джолин:

Мне действительно нужно работать над моей заявкой, но я дам тебе знать.

Адам:

Ладно.

Джолин:

Пока.

Адам:

Пока.

Джолин

В воскресенье я выскочила из квартиры с утра пораньше, чтобы не пришлось объясняться с Шелли, и практически столкнулась с Адамом.

– Уф. – Он обхватил меня руками, удерживая нас обоих от падения. – Ты всегда так вылетаешь из двери?

– Догадываюсь, что ты этого не знаешь по той причине, что всегда заставляешь меня заходить за тобой.

Адам уронил руки и отступил назад. Его шея пошла красными пятнами.

У меня вырвался какой-то гортанный звук, и в животе завязался узел.

– Я вовсе не это имела в виду. Просто у меня разборки с Шелли, и… извини, ладно?

Он слегка смягчился, когда я упомянула Шелли. Он знал, что мало что может вывести меня из равновесия так, как общение с ней. Но все равно я обошлась с ним гораздо жестче, чем он того заслуживал.

– Можно мы?.. – Я жестом указала на свою дверь, давая понять, что хочу отойти подальше от отцовской квартиры. Адам остановился, когда мы подошли к его двери.

Я скользнула взглядом между ним и дверью и вдруг заметила, как трусливо он сунул руки в карманы.

– Ты не можешь побыть со мной, да?

Руки еще глубже погрузились в карманы.

– Снова пять минут – или нам дали целых десять? – Я была несправедлива к нему. И вообще, вела себя глупо, потому что в наш последний уик-энд чуть не вскрылась, пытаясь убедить его, что нисколько не возражаю проводить вместе меньше времени.

– Через пару минут я иду в церковь с отцом и братом.

Пара минут. Значит, даже не пять.

– Ну, это объясняет галстук.

– Ненавижу все это, – сказал он.

– О, даже не знаю. – Я склонила голову набок, разглядывая его грудь. – По-моему, тебе идет зеленая полоска.

Адам не выказал ни малейшей досады по поводу моего намеренного непонимания.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Я действительно знала и тоже ненавидела все это.

– Да ладно, все нормально. Что ты можешь сделать?

– Я пытаюсь больше разговаривать с мамой, но не знаю, поможет ли это. Она до сих пор не заходит повидаться с отцом.

– Знаю. – Я впервые смягчила голос.

– Знаешь? – Адам нахмурился, а потом улыбка тронула его губы. – Так ты наблюдала за мной? Почему не спустилась? Ты могла бы познакомиться с ней, и мне не пришлось бы ждать целый день, чтобы увидеть тебя. – Он вынул руки из карманов и пальцами одной руки коснулся тыльной стороны моей ладони. Тепло покалывало кожу. – Мне бы не пришлось ждать, чтобы… – Он придвинулся ближе, и его рука обхватила мою ладонь. Мой взгляд упал на его губы, как раз когда его взгляд остановился на моих губах. Я без раздумий поднялась на цыпочки.

И дверь напротив нас открылась.

Гай. С мешком мусора в руках. Он увидел нас, и его взгляд скользнул к нашим соединенным рукам, и я поспешила высвободиться. Гай ничего не сказал, просто повернулся и пошел вниз по лестнице, но я до тошноты ясно осознала, что это будет первое, о чем он заговорит, когда в следующий раз мы останемся одни.

Следом открылась дверь Адама.

Из квартиры вышли его отец, так же нарядно одетый, как и Адам, и Джереми, в процессе самолинчевания галстуком.

– Доброе утро, Джолин, – сказал отец Адама. Джереми был слишком занят сражением с галстуком, поэтому ограничился тем, что посмотрел в мою сторону и коротко кивнул.

– Доброе утро.

– Слушай, почему бы тебе не пойти с нами? – предложил Адам и, заиграв желваками, заставил себя повернуться к отцу, как будто разучился двигаться и тело его не слушалось. – Если ты не против.

– Мы будем рады, если ты к нам присоединишься, – сказал его отец, и я поверила, что искренне. Когда Адам снова выжидающе посмотрел на меня, я подумала, что это уже слишком. Я должна была дать его семье столь необходимое пространство, а не захватывать новые стороны его жизни.

– Спасибо, но мне нечего надеть. – Я жестом указала на свои штаны для йоги и безразмерную толстовку с Чубаккой в солнцезащитных очках.

Взгляд Адама не отрывался от моего лица.

– Не имеет значения, что на тебе.

Мне не стало легче от его простодушия.

– Может, в другой раз, хорошо?

Кивнув, отец Адама жестом указал сыновьям, чтобы они шли вперед. Джереми сдался и сунул галстук в карман, первым спускаясь по лестнице.

Я ожидала, что Адам послушно повернется и уйдет, но нет. Он снова тронул меня за руку. Прямо на глазах у отца. Я улыбнулась ему вслед, хотя не стоило допускать такой вольности.

И я все еще улыбалась, когда вернулся Гай.

– Догадываюсь, что все прошло хорошо.

Я покраснела пуще Адама в лучшие времена:

– Мы просто болтали.

– Конечно, – сказал Гай. – Хочешь зайти и просто поболтать со мной?

Жар от мыслей об Адаме сменился холодком.

Гай рассмеялся:

– Шутка, Джолин. Иногда я забываю, какая ты юная.

– Мне не показалось, что это смешно.

– Верно, мне нужно смотреть больше комедий. – Он отпер свою дверь и распахнул ее. – На этот раз я позволю тебе выбирать.

При этих словах я оживилась. Судя по его тону, он не был в плохом настроении, и его приглашение выглядело куда более заманчивым, чем перспектива вернуться к Шелли. К тому же мне еще не удалось выбрать ни одного фильма для просмотра, а Гай скорее тяготел к артхаусу и старому кино. В его коллекции были собраны чуть ли не все когда-либо снятые фильмы, и я остановилась на вампирском комедийном ужастике «Реальные упыри», который заставил меня смеяться так, что я описалась, когда смотрела его в первый раз.

Вскоре мы оба уже смеялись на его диване. Как раз в тот момент, когда Тайка Вайтити раскладывал газеты вокруг своей избранницы / будущего ужина, чтобы ее кровь не запачкала ему ковер, Гай поставил фильм на паузу.

– Я бы не отказался от пиццы. Ты как, хочешь?

Не отрывая взгляда от телевизора, я сказала:

– Конечно, если ты угощаешь.

– А если я скажу, что тебе придется заплатить?

– Тогда я скажу, что лучше пороюсь в твоем холодильнике. – Я начала подниматься, но Гай снова потянул меня вниз.

– Я угощаю.

– Спасибо, – усмехнулась я.

А потом Гай поцеловал меня.

Я тут же отстранилась:

– Что ты делаешь?

Он рассмеялся, встал с дивана и направился на кухню, где оставил свой телефон.

– Ты, похоже, не считаешь, что покупка пиццы стоит поцелуй? – Он постучал пальцем по экрану. – Какую предпочитаешь? Колбаса и перец? Цыпленок песто…

Не особо прислушиваясь, я поднесла пальцы к губам. И, когда подняла глаза, увидела, что Гай смотрит на меня.

– Да ладно тебе, Джо. Это всего лишь легкий поцелуй. Разве ты никогда не целуешь своих друзей? Там, в коридоре, ты выглядела так, словно собиралась поцеловать другого соседа.

– Да, но он же…

– Он – что? Твой парень?

– Не совсем.

– Тогда в чем дело? – Он отшвырнул трубку. – Одних друзей ты целуешь, а других нет? Или я ошибаюсь – и мы не друзья? Для того, кто просто хочет получить от меня письмо, ты проводишь здесь слишком много времени. А если ты будешь подпрыгивать всякий раз, когда я сяду рядом с тобой…

– Я не…

– …или небрежно чмокну тебя, тогда пожалуйста – дверь там. У меня есть дела поинтереснее. Может, тебе стоит вернуться к себе и…

– Грибы, – сказала я. – Можно пиццу с грибами? – У меня звенело в ушах, и я сжимала подушку на коленях.

Гай слегка покачал головой и посмотрел на свои руки, опирающиеся о стол.

Я закрыла глаза, потом снова открыла их.

– Извини. Ты просто удивил меня, вот и все. Ты прав, это пустяк, и мы друзья. Мне действительно нужно, чтобы ты написал для меня это письмо, но мне и нравится приходить сюда. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я… мне некуда идти. Пожалуйста.

Мы долго смотрели друг другу в глаза, потом Гай поднял телефон и набрал номер. Все еще глядя на меня, он поднес трубку к уху. Я снова смогла дышать, только когда он произнес:

– Да, доставка. С грибами.

Адам

Снова дома в воскресенье вечером, я уже засыпал, когда услышал тихий стук в заднюю дверь кухни. Я перекатился на постели, чтобы проверить время. Около полуночи. Я сел и прислушался.

Я знал, что мама еще не спит. Иногда по ночам она как будто следила за тем, чтобы никто не входил и не выходил из дома. Она не могла успокоиться, не убедившись в том, что ничего не угрожает ее оставшимся сыновьям.

Я расслышал, как ее стул скользнул по деревянному полу в кухне, как если бы она отпрянула от стола.

Я различил ее шаги, устремившиеся к задней двери, и она остановилась на полпути. Кого бы она ни увидела через окно, это не заставило ее позвать Джереми или меня, но и двинуться с места тоже. Я мигом вскочил с постели и поспешил вниз. Мои ноги в носках скользили по узкой, крутой, извилистой лестнице, сохранившейся со времен постройки дома в 1850-х годах.

Я добрался до кухни, когда мама открыла дверь. На заднем крыльце стоял Дэниел.

Ощущение дежавю будто ударило меня. В моем детстве было так много ночей, когда я просыпался и заставал Дэниела на нашей кухне с мамой. Иногда там бывал и Грег. Иногда Дэниел даже не заходил. Мама всегда вела себя так, будто это в порядке вещей, что он в ночи стучится в нашу кухонную дверь, даже если он и приходил избитый. Она как будто знала, что ее испуг или чрезмерное сочувствие заставит его убежать. Я думаю, именно у нее Грег научился легкости в общении с животными. Она оставляла дверь открытой и отворачивалась, говорила что-то вроде того, что как раз собиралась выпить чашку чая, и предлагала ему составить ей компанию. Иногда уходил целый чайник, прежде чем он позволял ей обработать его раны.

Но в большинстве случаев травмы Дэниела были не физическими, и разговоры с ним, иногда до самого рассвета, становились единственным утешением, которое она могла ему дать.

Глядя на Дэниела, который выглядел намного старше, чем в последний раз, когда он приходил к нашей задней двери, я знал, что этой ночью он появился не для того, чтобы искать утешения.

Начать с того, что мама стояла неподвижно, будто скованная по рукам и ногам. Я был так счастлив, когда столкнулся с Дэниелом несколько недель назад, хотя не мог видеть его или думать о нем, не вспоминая Грега, – возможно, потому и обрадовался. Но мама не хотела думать о Греге; вернее, хотела, но на своих, очень ограничивающих условиях.

Появление Дэниела спустя более чем два года навязало ей эти воспоминания и, должно быть, глубоко потрясло ее. Его взгляд метнулся поверх маминого плеча ко мне, и я отступил в тень лестницы, стараясь не наступить на скрипучую половицу. Мне казалось, что мое присутствие повернет эту встречу в другую сторону – может, и более удобную для мамы, но определенно не лучшую.

– Дэниел? – Она стояла ко мне спиной, но я мог представить, как ее глаза внимательно изучают его лицо, замечают новый шрам над бровью и все перемены, произошедшие в нем с тех пор, как она видела его в последний раз. Я знал, что, вглядываясь в него, она видела отпечатки тех лет, что не довелось прожить Грегу.

– Здравствуйте, миссис Мойнихэн.

Повинуясь инстинкту, она пришла в движение. Пригласила его войти и поставила чайник на плиту, словно тело подсказывало ей, что делать, когда разум застыл.

Он видел, как напряжены ее плечи, как часто она моргает.

– Я столкнулся с Адамом в городе несколько недель назад. Он вам рассказывал?

Мамина рука замерла с банкой меда в форме медвежонка, которую она достала из шкафчика рядом с холодильником.

– Нет, ничего не говорил.

– Он познакомил меня и со своим другом – девушкой.

Мне показалось, что я почти увидел улыбку мамы, когда она повернулась:

– Джолин.

Дэниел кивнул:

– Он выглядел счастливым.

Мама слегка наклонила голову и села напротив него, поставив на стол две дымящиеся кружки.

– Но он сказал мне, что все не так… хорошо.

Не дрогнув, мама покачала головой и размешала мед в своей кружке.

– Нет, все в порядке. Мы все в порядке. Тяжело, когда они уезжают к своему отцу, но мы в порядке.

Дэниел вздрагивал каждый раз, когда она произносила «в порядке». Я не говорил ему, что мои родители расстались, но он, похоже, воспринял эту новость спокойно. Он прекрасно относился к моему отцу, хотя переезд отца вряд ли мог подействовать на него так же сильно, как на всех нас. Наверное, для него это что-то значило только потому, что причиняло боль моей маме.

– Я собирался зайти раньше. Проезжал мимо, наверное, раз десять.

Мама уткнулась взглядом в свою кружку, помешивая в ней ложкой.

– Я уверена, что ты был занят.

– Нет, не был. – Его прямота застала ее врасплох, так что ложка звякнула о кружку. – Я думал, что вы не захотите меня видеть.

– Нет. – Мама крепко зажмурилась, а потом снова открыла глаза. – Это не так.

– Я не хотел заставлять вас видеть меня.

Она никак не отреагировала, как будто ожидала, что он скажет что-то в этом роде.

Дэниел опустил руки под стол.

– Я не хотел, чтобы вы притворялись, улыбаясь мне, говорили, что все в порядке, когда мы оба знаем, что его не стало из-за меня.

Она втянула в себя воздух, что больше походило на всхлип.

– В любом случае я скоро уезжаю. В следующем месяце моя мама выйдет из больницы, и я уже упаковал почти весь ее скарб.

Мамины наполнившиеся слезами глаза остановились на нем.

– Мне очень жаль, Дэниел.

– Так будет лучше, новый старт… без него.

Мама протянула руку, и ее пальцы легонько постучали по столу в ожидании его руки. Дэниел по-прежнему держал руки на коленях.

– Нет, я не поэтому… – Он опустил голову. – Я никогда не говорил вам, почему не пришел в ту ночь. – Мамины пальцы сжались, и я почувствовал, что мои пальцы повторяют ее движения. – Я не говорил, потому что у меня нет веской причины. Он не был пьян в ту ночь и не зверствовал, и она не боялась. Я просто не хотел уходить, когда ей было хорошо.

Мамины плечи затряслись, и голос Дэниела сорвался.

– В ту ночь я мог бы уйти. Я должен был находиться здесь. Грег должен был спать в доме, и вы бы сейчас не сидели здесь и не плакали. Моя мама сейчас в таком состоянии, и я…

Мама отодвинула стул и подошла к нему. Сначала она просто положила одну руку ему на плечо, а другую – на предплечье. Я видел, что для нее это было тяжелое испытание.

– Простите, – пробормотал Дэниел так тихо, что мне пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова. – Мне так жаль, что он ушел, и еще больше мне жаль, что вы страдаете, хотя я мог бы это предотвратить.

Казалось, это добило ее, и она рухнула на стул рядом с ним и обхватила его руками. Все ее тело сотрясала крупная дрожь.

Поначалу он сопротивлялся, и при его мощи и стати ему ничего не стоило оттолкнуть ее при желании, но он не сделал этого. Он позволил ей обнять и прижать его голову к своему плечу, пока она проливала горькие слезы.

– Все в порядке, – сказала она. – Я люблю тебя, и все будет хорошо. Это не твоя вина. – Она подняла глаза к потолку. – Все будет хорошо.

Пальцы одеревенели, я с трудом оторвал их от перил, и только когда она сказала: «Я тоже постараюсь быть в порядке», туго натянутые пружины его тела и моего начали ослабевать.

Адам:

Как такое возможно, что сегодня только понедельник?

Джолин:

Потому что вчера было воскресенье?

Адам:

Я тут подумал, может, мы снова прогуляем школу на этой неделе? Твоя подруга все еще встречается с тем парнем?

Джолин:

Честно говоря, не знаю. Мы не общаемся.

Адам:

Я знаю, что ты пыталась достучаться до нее. Должно быть, тебя это угнетает.

Джолин:

Я стараюсь не думать об этом.

Адам:

У тебя, случайно, нет еще друзей, кого можно подкупить, чтобы они свозили нас куда-нибудь?

Джолин:

Боюсь, что нет.

Адам:

Попробую поискать среди своих. Гидеон – ты познакомилась с ним на танцах – только что получил старую машину деда. Я спрошу у него.

Джолин:

Моя мама часто бывает дома, так что я не уверена, что смогу перехватить звонок из школы, если пропущу урок.

Адам:

Придумай что-нибудь.

Джолин:

Ничего не приходит в голову.

Адам:

Совсем ничего?

Джолин:

Извини.

Адам:

А если встретиться после школы? Думаю, Гидеон согласится.

Джолин:

Мне нужно ехать к Гейбу, заканчивать клип.

Адам:

Но ведь не каждый день, верно?

Джолин:

А потом я сижу дома и работаю над нашим видео.

Адам:

Это хорошо.

Джолин:

Ты в порядке?

Адам:

Я чувствую, что между нами что-то не так.

Джолин:

Например?..

Адам:

Ты ни разу не подколола меня, пока мы переписываемся.

Джолин:

Я не грублю тебе, поэтому ты решил, что между нами что-то не так?

Адам:

Я не прав?

Джолин:

Ты сейчас сосредоточен на своей семье. Я понимаю.

Адам:

Невыносимо, что я не могу видеть тебя.

Джолин:

Как быстро забывается День святого Валентина!

Адам:

Поверь мне, я никогда не забуду День святого Валентина.

Джолин:

Мне очень понравилось печенье.

Адам:

Знаю. Я чувствовал его вкус каждый раз, когда целовал тебя в тот день. Я рад, что ты читаешь «Властелина колец».

Джолин:

Вот видишь? У нас все хорошо.

Адам:

Так будет не всегда. Мне нужно, чтобы отношения с отцом сдвинулись с мертвой точки, тогда мы сможем проводить больше времени вместе.

Джолин:

До или после того, как я уеду в киношколу?

Адам:

Я стараюсь, понимаешь?

Джолин:

Я знаю. И не злюсь.

Адам:

Ты имеешь право злиться.

Джолин:

Это твой конек, не мой.

Адам:

Тогда придумай что-нибудь свое. Тебя ведь тоже тошнит от всего этого?

Джолин:

Ну, скажем так, не радует.

Адам:

Невыносимо, что я не могу видеть тебя.

Джолин:

Квартира моего отца там же, где и всегда.

Адам:

Я знаю. И меня это бесит. Ты рядом, а я тебя не вижу.

Джолин:

Да уж.

Адам:

Значит, увидимся через 11 дней?

Джолин:

Думаю, да.

Тринадцатый уик-энд

12–14 марта

Адам

– Эй. Эй!

Джереми пришлось толкнуть меня локтем, чтобы привлечь мое внимание.

– Ты вообще слышишь, что я говорю?

Я почти ничего не слышал с тех пор, как мы выехали из дома двадцать минут назад. Солнце уже садилось, и мы с Джереми ехали на его машине к отцу, потому что мама наконец-то получила свой автомобиль из ремонта и сняла с себя обязанность быть нашим водителем.

– Я говорю, что если ты собираешься быть таким же несчастным со мной и папой в эти выходные, то уж лучше возьми несколько часов и повидайся со своей девушкой.

– Я же сказал тебе, что доведу это дело до конца. Я обещал. – И Джолин вела себя так, словно ей все равно, увидимся мы или нет. Даже ее сообщения в последнее время казались отстраненными.

– «Это дело» не требует двадцати четырех часов в сутки все выходные. Появляйся на время еды и не исчезай сразу, как проснешься, и до момента, когда пора ложиться спать. Это называется здоровый баланс, идиот.

Мне не хотелось смеяться – и я никогда раньше не смеялся над оскорбительными шуточками Джереми, – но уголок рта сам собой приподнялся. Я все еще привыкал к разговорам с братом. Иногда мне требовалось несколько дней, чтобы заставить себя сказать ему что-то важное, но я все равно это делал. Он разволновался и в то же время взбесился, когда я рассказал ему о том, что приходил Дэниел и говорил с мамой. Джереми злился, потому что не смог повидаться с Дэниелом, но куда важнее то, что он, как и я, оценил потенциал последних слов мамы.

В тот день, когда мы уезжали к отцу, она даже спросила, пойдем ли мы с отцом в группу поддержки – собрания проходили по пятницам и средам вечером, – и когда мы кивнули, выглядела немного растерянной и взволнованной, но добавила, что мы можем рассказать ей об этом, если захотим, когда вернемся домой. Похоже, лед тронулся.

Такой поворот настолько обнадеживал, что я решил последовать совету Джереми и, как только мы добрались до нашего этажа, отдал ему свою сумку и отправился прямиком к двери Джолин, не обращая внимания на его бурчание, когда он заходил в квартиру отца.

Я определенно застал ее врасплох. Пока она возилась с замком, из-за двери доносился ее голос.

– Если ты не можешь сделать что-то настолько элементарное, как взять ключи, когда идешь в магазин, тогда… ой. Привет. Я думала, это Шелли.

Ее волосы были стянуты в болезненно тугую косу, и она стояла в наброшенном на плечи пальто, но, увидев меня, просияла.

– Привет. – Мне хотелось обнять ее, что я и сделал. От нее пахло сигаретами, и это заставило меня рассмеяться. – Опять куришь?

Она пожала плечами и прошла мимо меня в коридор.

– Это помогает мне удерживать Шелли на расстоянии, что в последнее время легче сказать, чем сделать.

– Она все еще вскрывает твою почту?

Джолин покачала головой.

– Нет, она… я даже не знаю. Она пытается говорить со мной. И вроде как постоянно.

– Говорить как?

– Как настоящий человек. И это меня пугает.

Похоже, тут было нечто большее, чем просто страх. Она выглядела встревоженной и растерянной – чего раньше за ней я не замечал.

– Может, она снова пытается стать порядочным человеком. Я имею в виду, ты же сама говорила, что когда-то она была твоей подругой.

Джолин резко выпрямила спину.

– Нет, она притворялась подругой, чтобы подобраться к моему отцу, так что чего бы она ни хотела на этот раз, она этого не получит. – Она посмотрела на меня. – И вообще, что ты здесь делаешь? – В ее голосе не прозвучало злости или недовольства, только любопытство и, возможно, легкая дерзость как реакция на мой очередной мимолетный визит.

– Похоже, в моей семье все постепенно налаживается.

– О? – Она протянула руку, чтобы схватиться за косу. И, как бы она ни старалась, невозможно было скрыть того, насколько ей не хотелось, чтобы это оказалось правдой. – Хорошо. Я серьезно, это очень хорошо.

Мы стояли, прислонившись к стене между нашими квартирами, я рассказывал ей последние новости о маме. Когда ее глаза слегка заблестели, я не мог сказать, из-за меня это или из-за мамы. Я подумал, что из-за нас обоих.

Она намотала косу на запястье.

– Ты ведь этого от нее добивался, да? Чтобы она попыталась?

– Да. – Я не позволил себе выразить то, что переполняло меня, потому что не хотел, чтобы Джолин думала, что мы можем потерять наши выходные раньше, чем нам пришлось бы. А еще потому, что Джолин почти не надеялась услышать от своей мамы такие же слова о готовности измениться.

– В любом случае на этот раз мне не придется проводить все выходные с отцом. Сегодня вечером мы идем в группу поддержки, но это будет не раньше восьми. И я очень скучаю по тебе. Если скажу как, это прозвучит слишком пафосно. Лучше спроси у Джереми.

Она едва сдержала улыбку:

– Больше пяти минут времени Адама. Ты меня избалуешь.

Я шагнул к ней.

– Да, мэм.

Она рассмеялась, и я бы поцеловал ее, но наконец-то начали чинить лифт, и по коридорам и лестницам сновали ремонтники. Я бы пригласил ее на прогулку, но зима вцепилась в нас когтями и свирепо выла, задерживая весну еще на неделю. Наблюдать за тем, как синеют наши губы, было бы убийственно для настроения.

Я не хотел приводить ее и в свою квартиру, где Джереми наверняка общался с Эрикой по видеочату, а отец непременно завел бы светскую беседу.

– Может, пойдем к тебе? – спросил я.

– Шелли вышла в магазин, но может вернуться в любую минуту.

– Ладно. – Мы подошли ближе к лестнице, и мне пришлось отступить к стене, чтобы пропустить парня в спецовке.

Она прикусила губу.

– Кажется, у меня есть идея. – Хотя восторга она не выразила. – Слушай, все лучше, чем здесь торчать. – Его может и не быть дома, так что особо не надейся.

– Его? – Я подошел ближе к лестнице, но Джолин не последовала за мной.

– Да. Ты его знаешь, тот кинокритик. Из квартиры 6-2. – Она указала на дверь, расположенную наискосок от нашей.

– Точно, парень с домашним заданием. – Я остановился, все еще собираясь спуститься, поскольку не понял, что она предлагает. – Тебе нужно забрать у него рекомендательное письмо или что-то в этом роде?

Она все так же кусала губы и смотрела на дверь квартиры 6-2.

– Он еще не написал его, но в процессе.

Я нахмурился.

– Так что тогда… ты хочешь напомнить ему об этом?

Она покачала головой.

– Если он дома, может, разрешит нам потусоваться у него.

– А чем это лучше того, если мой отец будет наблюдать за нами из-за своего ноутбука?

– Тем, что он не твой отец. – Она слегка закатила глаза. – Или чей-нибудь отец. И вообще, я не вижу, чтобы ты придумал что-нибудь получше.

Я молча вернулся к ней. У меня действительно не было никаких толковых идей, но это не означало, что я соглашусь шастать по соседям, которых мы едва знаем.

Когда мы оба остановились перед его дверью, Джолин заколебалась.

– Его может и не быть дома.

– Ты это уже говорила.

– О, и его зовут Гай.

– Отлично. – Ей, должно быть, не понравилось, как я это сказал, потому что она посмотрела на меня и нахмурилась. – Отлично, – повторил я и, прежде чем она успела остановить меня, постучал в дверь.

– Что ты делаешь?

– Стучу. Разве не таков был план?

Джолин хмуро посмотрела на дверь и сглотнула.

– Слушай, мы не должны…

Дверь открылась, и я не договорил. Парень – Гай – сначала увидел Джолин, и то, как он улыбнулся ей, заставило меня вспомнить глуповатое выражение лица Джереми, когда тот впервые увидел Шелли. А может, мне только показалось, потому что в следующее мгновение он заметил, что Джолин не одна, и его улыбка стала вполне безобидной. На его лице осталось дружелюбное выражение, но с оттенком любопытства, когда он снова повернулся к Джолин.

– Привет, – сказала она. – Мы не были уверены, что ты дома.

Он поднял руки, как если бы мы его застукали.

– Хм, ты ведь помнишь Адама?

– Конечно. Малыш Пола. – Он кивнул мне и пожал мою руку, то и дело поглядывая на Джолин, что заставило и меня присмотреться к ней. У меня возникло такое чувство, будто я пропускаю что-то важное.

– Ладно, хорошо. Я рассказывала Адаму, как мы встречались несколько раз…

Гай удивленно поднял бровь.

– …и вспомнила, ты как-то говорил, что хочешь узнать своих соседей получше, и я подумала…

Я поднял обе брови, переводя взгляд с одного на другого и обратно. Джолин явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она, похоже, совсем не знала этого парня. Мне следовало уговорить ее пойти к нам и провести неловкий день с папой и Джереми. Вместо этого мы собирались провести неловкий день с этим парнем. Судя по всему, такая перспектива и его совсем не радовала.

– Ах да, конечно, – сказал Гай после слишком долгой паузы. – Ребята, хотите зайти?

Лично я не хотел, но последовал за Джолин внутрь.

– Вау, у тебя классная квартира. – Она посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, как будто призывая согласиться с ней. Что ж, обстановка действительно впечатляла. Большой телевизор. Огромная коллекция фильмов.

– Да, круто. Слушай, это здорово, что ты напишешь Джолин то письмо для ее заявки в киношколу. Для нее это очень много значит.

Джолин бросила на меня такой взгляд, словно я сказал что-то не то, но Гай только рассмеялся.

– Нам нужно больше таких умов. В киноиндустрии нужны такие умы, как у нее. Ребята, хотите кока-колу или еще чего-нибудь?

Мы кивнули, и, когда он прошел в кухонную зону, я притянул Джолин к себе.

– Что мы здесь делаем?

Она не ответила.

Гай вернулся с нашей колой, и звук открывающихся одновременно трех банок несколько разрядил напряжение.

– Так ты тоже десятиклассник, как и Джолин? – Гай указал на нее рукой, в которой держал банку.

– Да.

– Хорошие времена, – сказал он. – Занимаешься каким-нибудь спортом?

– Бейсболом и немного хоккеем. Раньше играл в футбол – не так, как Джолин, но тоже ничего.

У Гая загорелись глаза, и он посмотрел на Джолин:

– Я и не знал, что ты играешь в футбол. Наверное, после матча у тебя куча синяков на ногах.

Мне показалось, что это самый странный ответ, который он мог дать. Я попытался поймать взгляд Джолин, но она смотрела на свою банку с колой.

– Ага. Играю, как Бекхэм. – Она подошла к стеллажу высотой до потолка, набитому дисками с фильмами, и быстрее, чем я мог бы ожидать, схватила с полки один из них. – Слушай, у тебя и это есть.

– Конечно. – Гай посмотрел на меня. – Кира Найтли, я прав?

Мне следовало бы улыбнуться, кивнуть или что-то в этом роде, но я этого не сделал. То, как он ее назвал… не знаю… было неправильным. Мне не хотелось соглашаться ни с чем, что он говорил.

– Так мы можем его посмотреть?

Я поднял руку, как будто мог заставить Джолин взять просьбу обратно. И уже пытался как можно быстрее проглотить свою кока-колу, чтобы уйти. Как она могла не заметить, насколько странная здесь атмосфера? Зачем-то спросила, можем ли мы остаться еще на пару часов… Что с ней случилось?

– Милости прошу, располагайтесь.

Джолин посмотрела мимо Гая, в мою сторону, а я произносил одними губами слово «нет», мотнув головой.

– О да, это было бы круто, но в другой раз. – Я шагнул ближе к Джолин и поставил пустую банку из-под колы на низкий столик. – Вообще-то нам пора.

Джолин вернула фильм на полку движением более медленным, чем требовалось.

– Очень жаль, – сказал Гай. – Заходите в любое время. Адам, был рад тебя видеть.

– Ага. – Я положил руку на спину Джолин, направляя ее к двери. – Спасибо за колу.

– И тебе всего хорошего, Джолин.

Как только мы вышли в коридор и за нами закрылась дверь, я повернулся к Джолин:

– Обещай мне, что мы никогда больше не будем так навязываться. – Я не успел договорить, как она обрушилась на меня:

– Что это было?

– Ты о чем?

– Ты был так груб. – Она довольно нелестно спародировала меня: – «Вообще-то нам пора». Ты практически выставил меня за дверь.

На моих губах заиграла улыбка.

– Ладно, во-первых, у меня это что, действительно так прозвучало?

В ответ она толкнула меня.

– А во-вторых, «выставил» – это ты загнула. Я бы сказал, что мотивировал тебя побыстрее уйти.

Она снова пихнула меня.

– Эй, а чего ты так взвилась-то? Этот парень какой-то странный.

– Он вовсе не странный. Ты даже не знаешь его.

– Еще какой странный. Ты, может, отвлеклась на все эти фильмы и не заметила. – Моя улыбка погасла, когда до меня дошло, что она не притворяется рассерженной. – Погоди, говоришь, я его совсем не знаю? Значит, тебе он лучший друг, потому что ты несколько раз помахала ему в вестибюле и он пишет тебе рекомендацию? Слушай, давай забудем об этом. Мы можем посидеть у меня. Не могу гарантировать, что Джереми будет на высоте, но, по крайней мере, нам не придется с ним разговаривать. – Я шагнул в сторону своей двери, ожидая, что Джолин последует за мной, но она этого не сделала.

– Почему ты не мог вести себя проще? – спросила она странно тихим голосом. – Мы могли бы посмотреть кино. Поверь, он бы тебе понравился, если бы ты дал ему хотя бы полшанса. Потом мы могли бы иногда тусоваться втроем. Это было бы круто.

Я вернулся к ней, зная, что на моем лице появилось выражение, которое она ненавидит, но ничего не мог с собой поделать.

– Да, потому что я не люблю тусоваться с друзьями моего отца.

– Он едва знает твоего отца.

– Да кого это волнует? – И тут я замолчал, потому что, очевидно, это волновало ее.

Я попытался смягчить выражение лица. Может быть, я задел какие-то чувства, связанные с ее отцом. Она держалась отстраненно весь день, даже больше чем весь день.

– Ладно, – сказал я. – Да, возможно, я мог бы не кипятиться. Просто ты застала меня врасплох с этими киношными делами. Тебе не кажется, что два часа – это многовато поменять слова местами знакомого? Он уже пишет тебе рекомендацию. Тебе ведь необязательно тусоваться с ним и все такое, верно?

Она смотрела на меня большими, блестящими, умоляющими глазами, и я впервые в жизни чувствовал себя набитым дураком. Она покачала головой.

– Я просто подумала… Ладно, уже неважно. Я думаю… думаю, я пойду домой. У меня разболелась голова.

Я безуспешно пытался убедить ее пойти ко мне домой. Она больше не злилась, но упорно отказывалась.

Прежде чем мы разошлись в разные стороны, я поймал ее за руку и шагнул ближе, чтобы обнять ее.

Но она ушла от меня.

Джолин

Я стояла в квартире, прижавшись спиной к двери, сжимая дверную ручку. Я слышала шаги Шелли в ее спальне. Я могла бы прокрасться на цыпочках через гостиную и проскользнуть в свою комнату, а она, может, и не догадалась бы заглянуть ко мне. Я не лгала, когда говорила Адаму, что Шелли ведет себя странно с того самого утра, как я подслушала ее разговор с моим отцом, а потом выплеснула на нее слишком много личного, пока она не расплакалась, как будто сломленная этой правдой. Теперь она не выглядела сломленной; наоборот, вела себя решительно, и избегание друг друга превратилось для меня в игру, хотя играть становилось все сложнее с тех пор, как она стала искать общения со мной.

В последнее время от папы приходило все больше записок и сообщений, чуть ли не каждый день, и в них обычно проскальзывали какие-то подробности прошлых выходных, которыми его наверняка снабжала Шелли. В записке, которую я получила в тот день, отец поздравлял меня с удачным визитом к стоматологу недельной давности и полным отсутствием кариеса, и я даже не хотела знать, откуда это известно Шелли. В остальном все было как обычно: извини… обещаю… сплошь оправдания и ложь. Я по-прежнему не виделась с ним.

Иногда я замечала его рубашку или пиджак, брошенные на спинку стула, или пустую пивную бутылку на столе, которую мог оставить только он, потому что Шелли не пила. В этот раз Шелли, должно быть, прибиралась перед моим приездом. Квартира выглядела безупречно чистой.

Прошло десять минут, двадцать. Я смотрела, как двигаются стрелки на часах. Я была уверена, что если пойду в свою комнату и прислушаюсь, то смогу уловить тихие голоса и смех Адама, Джереми и их отца за стенкой. Судя по всему, в обозримом будущем к ним присоединится и голос их мамы, только уже не в этой квартире. Они будут дома. Вместе.

Я крепко зажмурилась и почувствовала влагу на ресницах.

А потом я снова оказалась в коридоре, вытирая глаза насухо кончиками пальцев и не думая о том, куда иду, пока не постучалась робко в его дверь.

Гай открыл ее после второго стука.

– А что случилось с твоим другом?

– Это ему пора было идти, а не мне.

– Ты уверена?

Я кивнула.

– Можно мне войти? – А потом добавила: – Пожалуйста. – В последнее время я слишком часто говорила ему это слово.

Медленно, очень медленно он отошел в сторону, чтобы впустить меня. Я вздрогнула, когда дверь захлопнулась с мягким щелчком.

– Не похоже, что я понравился твоему парню.

– Я же говорила тебе, что он не… и он тебя совсем не знает.

– Так ты думаешь, что я ему понравлюсь? – Гай подошел ко мне сзади, и я почувствовала жар его тела, когда он остановился слишком близко. – Я ему понравлюсь так же, как тебе?

Я повернулась к нему и немного отступила, чтобы держать дистанцию.

– А почему нет?

Гай ответил, слегка шевельнув бровями, прежде чем сделать глоток пива. Другой марки – не той, что пил мой отец. Гай заметил, что я смотрю на бутылку.

– Хочешь?

– Мне шестнадцать.

– Я знаю, сколько тебе лет, Джолин.

Я прошла дальше в квартиру, направляясь, как всегда, к его коллекции фильмов. Пробежалась пальцами по глянцевым футлярам:

– Хочешь посмотреть что-нибудь?

– А ты этого хочешь?

Я нахмурилась, глядя на него.

– Похоже, мы всегда делаем то, чего хочешь ты. – Он плюхнулся на диван и скрестил ноги на кофейном столике. Пустая банка из-под колы Адама все еще стояла на углу.

– Вовсе нет.

– Нет? Значит, мы можем делать то, что я хочу?

Холодок пробежал по коже. Я стояла к нему спиной, оглядывая полки стеллажа:

– Ты можешь сам выбрать фильм.

Он долго не отвечал мне, и я почувствовала себя хрупкой и уязвимой перед ним. Он так много знал обо мне, о моей семье. И я рассказывала ему больше, чем хотела, каждый раз, когда возвращалась и произносила одно и то же слово. «Пожалуйста».

Он протараторил название, и я с радостью потянулась за диском. Я никогда не слышала о таком фильме, но на этот раз мне было все равно. Я включила телевизор и устроилась с другого конца дивана.

– Чего ты забилась в самый угол?

– Хм? – Я пыталась сделать вид, что поглощена начальными титрами, но мне пришлось посмотреть на него, когда он схватил пульт и поставил фильм на паузу.

– Я спросил: «Чего ты забилась в самый угол?»

– Мне нравится этот уголок.

– Неужели? Тогда почему бы тебе не закинуть ноги на диван?

– Конечно. – Я подтянула ноги, но Гай схватил меня за лодыжки и положил их себе на колени.

– Ну вот, разве так не лучше? Теперь ты можешь лечь.

– Да, так лучше. Спасибо. – Я потянулась к пульту в его руке, и он беспрекословно отдал. Когда снова начался фильм, я расслабилась. Это была драма, но один персонаж не переставал смешить меня в сценах с его участием. Гай тоже смеялся, и мне снова стало легко с ним, как я того и хотела. Конечно, лучше, если бы Адам был рядом, но, по крайней мере, я не чувствовала себя одинокой.

Я даже не возражала, когда Гай начал растирать мне ступни. Я посмотрела на него, и, казалось, он делал это неосознанно, чисто машинально. Я вздрогнула, когда он коснулся чувствительного места, и мне стало щекотно. Он извинился, но потом сделал это снова.

– Прекрати. – Я рассмеялась. – Я не могу сосредоточиться на фильме.

Гай вскинул руки, и я вернулась к фильму. Как только я успокоилась, он схватил мою ступню и начал щекотать. Я взвизгнула и попыталась вывернуться, но он дернул меня вниз по дивану, подбираясь щекочущими движениями к моей талии, рубашка задралась, и он атаковал мой голый живот. К тому времени мне уже стало больно от смеха, и этот смех затуманивал мозг, заглушал сигналы тревоги, которые кричали, что это ненормально, – те самые звоночки, что раздавались в моей голове, как только я вошла в квартиру Гая. И даже гораздо раньше, если уж быть до конца честной.

Туман стал рассеиваться, когда я осознала, что Гай уложил меня на спину, а сам навалился сверху, вдавливая всем своим весом в подушки. Он был настолько крупнее меня, тяжелее. Горячие вспышки паники пронзили меня, и сквозь смех, который он продолжал выжимать из меня, пробивались бессвязные слова, звучавшие совсем не протестами, как следовало бы. Внезапно он перестал щекотать меня. Его руки все еще блуждали по мне, но он не смеялся и не хотел, чтобы я смеялась, если вообще когда-то хотел этого. Он обрушил свой рот на мои губы, и его язык властно проник внутрь. Теперь его руки хватали, сжимали, тискали меня, они были повсюду. Я никак не могла вздохнуть.

Если я и кричала, он проглатывал мой крик.

Если я брыкалась, его бедро придавливало мою ногу.

Если я сопротивлялась, он сильнее прижимал меня к дивану.

Страх сковал меня лютым холодом, как бушующая за окном метель.

А потом его рука потянулась к пуговице моих джинсов. Я рывком высвободила голову и выдохнула то слово, что билось в ловушке внутри:

– Прекрати! – И снова брыкалась, дергалась, извивалась. Ничего. Он сдвинулся только потому, что захотел, и на этот раз его рот скользнул вниз по моей шее. Он облизывал меня языком.

– Нет. Прекрати. Гай, я закричу. – Моя угроза прозвучала жалко даже для моих ушей. Она была слабой, а мое горло охрипло от смеха. Мне хотелось плакать, пока я не осознала, что уже плачу. Но стены были тонкими. Гай знал это, и я повторила вслух: – Кто-нибудь обязательно меня услышит. Я буду кричать до тех пор, пока не услышат.

Он резко вскочил на ноги.

– Ты собираешься кричать? После того как дразнила меня все это время, ты будешь делать вид, будто не хочешь этого? – Он говорил и другие слова, и они хлестали меня, пока я с трудом поднималась с дивана. – Да, беги домой, малышка. И куда же ты пойдешь? Да кому ты нужна? – Он преградил мне путь, когда я подошла к двери, и схватил меня за запястье, когда я потянулась к ручке. – Расскажешь папочке? Расскажешь, как приходила ко мне и умоляла тебя впустить? Сколько вечеров, Джолин? Сколько их было, а?

Слишком много. Я помнила все до одного и чувствовала себя такой глупой, потому что уже тогда знала. Я знала и все равно приходила.

– Ты расскажешь своему парню, как целовала меня? Ты ведь тогда не возражала, правда? – Он отпустил мои руки. – Нет, ты никому не расскажешь, да? А кому рассказывать? Всем плевать на тебя, не так ли? – Он отошел в сторону, чтобы я могла рывком открыть дверь. – Иди-иди. Возвращайся, когда тебе понадобится твое письмо и будешь готова повзрослеть, Джолин.

Его смех преследовал меня, пока я шла по коридору.

Адам

Рой пчел гудел у меня в голове. Или мне так казалось, пока реальность не проникла в сон, который я уже не мог вспомнить. Мой телефон вибрировал на тумбочке возле кровати.

Джолин:

Не спишь?

Адам:

Нет.

Джолин:

Я на своем балконе.

Я бросил взгляд на раздвижную стеклянную дверь, в которую билась злая метель. Дисплей телефона показывал время: 1:47.

Адам:

На балконе не ты. А замерзший мертвец.

Она не ответила.

Я сел на кровати, чувствуя, как холод проникает в мою кожу от одного только взгляда за окно. «Что она забыла на этом балконе?» – пробурчал я про себя, когда откинул одеяло и в одних фланелевых штанах и футболке выглянул сквозь стекло. Видимость почти нулевая. Там могла выстроиться целая хоккейная команда, а я бы даже не догадался.

Отодвинув балконную дверь, я почувствовал, как свело зубы.

– Джолин! – позвал я, но ветер унес ее имя. И хотя я все еще стоял в комнате, снег кружил вокруг меня и лизал кожу игольчатыми языками. Ступив на балкон, я подошел к стене и перегнулся через перегородку, убеждая себя, что не увижу ничего, а уж тем более дрожащую девушку.

Я и не увидел.

Джолин больше не дрожала. Потому что превратилась в ледышку.

– Что ты творишь?

– Т-ты можешь п-прийти? Или м-можно я?

– Что? – Я ее почти не слышал, но, если она сказала то, что я думал… – Нет. Джолин, нет. Иди внутрь. Я тебе позвоню. Иди!

В ответ она отлепилась от стены и ухватилась за перила.

– Ты что, самоубийца? – Я схватил ее за плечи и оттолкнул назад. Вместо того чтобы отпустить перила, она еще крепче вцепилась в них. – Джолин. Что… – Я даже не задавал ей вопросов. Либо ее мозг застыл в единственной команде, либо случилось что-то настолько неправильное, что она забыла, как чуть не сорвалась, когда в последний раз перелезала на мой балкон, и тогда не бушевала метель. Или же ей было все равно.

Оба варианта пугали меня до чертиков.

– Ладно, ладно. – Я закинул ногу и зашипел, когда мои руки легли на обжигающе холодные металлические перила. Я подвинулся, чтобы уцепиться за стену, и что-то мягкое и невозможно холодное прижало мою руку к кирпичу. Джолин схватилась за мою футболку и потянула на себя. Когда я рухнул на ее балкон, до меня дошло, что мягкое и холодное – это ее рука.

Дышать было больно, как и держать в руке ее ладонь, почти ледяную. Я подтолкнул ее к балконной двери, которую она оставила открытой, так что комната не встретила нас теплом. Закрывая дверь, я вытолкнул наружу морозный ветер, но этого оказалось недостаточно. Я все еще находился в процессе заморозки. Джолин стояла столбом, как будто уже превратилась в ледяную статую. Я сорвал с кровати толстое пуховое одеяло, накинул ей на спину и, притянув ее к своей груди, вместе с ней завернулся в этот кокон.

Волоски моих рук успели покрыться корочкой льда, и, когда я взглянул на Джолин, мне показалось, что лед пронзил меня насквозь. На ее ресницах лежал иней, а на щеках блестели дорожки замерзших слез.

Мы оба начали оттаивать, устроившись на полу перед ее кроватью. У меня зуб на зуб не попадал; ее губы были серые. Я не понимал, что говорил, пока растирал ее руки, плечи, спину, возвращая им тепло. Она молчала, пока я пытался вдохнуть жизнь в ее конечности. Я не останавливался, пока ее зубы не застучали, и эти лихорадочные щелчки напомнили звук вибрации моего телефона.

– Ты не хочешь мне сказать, почему решила замерзнуть до смерти?

Мы сидели плечом к плечу, так что ей не пришлось особо шевелиться, чтобы уронить голову мне на плечо.

– Нет.

Взглянув на ее лицо, я увидел, что краски возвращаются в губы, но она не выглядела полностью оттаявшей. Легкая дрожь все еще сотрясала ее тело, поэтому я обнял ее за талию, отдавая тепло своего тела. Я прижал язык к небу, чтобы не сказать ничего опрометчивого после ее односложного ответа. С душераздирающей паникой я вспомнил выражение ее лица, когда она схватилась за перила балкона. Она бы это сделала. Она была в таком отчаянии. Я не испытывал такого страха с той ночи, когда нам позвонили по поводу несчастного случая, унесшего жизнь моего брата. Поэтому я больше ничего не сказал. Только обнял ее и второй рукой.

Мне хотелось заставить ее все рассказать, встряхнуть, накричать на нее и прижать к себе – все сразу. Я хотел, чтобы она обняла меня. Я чувствовал нити ужаса, прошивающие меня, пока чуть ли не увидел их под кожей. Я уже давно понял, что люблю ее. Но до того момента, как она взялась за перила, чтобы карабкаться ко мне, я не знал, что готов умереть за нее.

– Просто чтоб ты знала. – Я услышал, как дрожит мой голос. – Ты – мой любимый человек. Во всех смыслах, ты – моя любимая.

Через минуту я наклонился, чтобы открыть ноутбук, который она оставила на полу. Я включил первый попавшийся фильм и снова устроился рядом с ней под одеялом, когда пошли вступительные титры комедии «Наполеон Динамит». Ее замерзшие слезы растаяли, но, пока мы смотрели фильм, беззвучно стали падать новые.

Джолин

Я проснулась на полу. С человеком на месте подушки.

Мы как будто переплелись. Голова Адама лежала на сгибе его руки, обвивающей, в свою очередь, мое бедро; моя же голова покоилась у него на бедре. Одеяло, которым он нас укрыл, стянуло мне плечи, придавленное тяжестью тела Адама. Когда я попыталась освободиться, мне пришлось сильно потянуть за один конец, это позволило мне вызволить руки, но заодно и разбудило его.

Адам отодвинулся, так что я смогла распутать остальные части своего тела и принять сидячее положение. Он заморгал и выгнул спину, потягиваясь, после чего выпрямился и сел. Слабый солнечный свет пробивался в комнату через стеклянные двери. Он освещал дорожку, что тянулась к нам, но обрывалась где-то на полпути. Раннее утреннее солнце не дарило настоящего тепла.

– Ты остался на всю ночь. – Мой голос треснул, когда я заговорила. Не потому, что я старалась сдержать чувства – они по большей части онемели, – но потому, что прошлым вечером я надорвала связки смехом, который перерос во что-то другое. – Ты серьезно?

– Я не собирался уходить – так что да, серьезно.

Ночью я впустила в свою комнату столько холода, что воздух все еще казался прохладным, особенно теперь, когда мы больше не согревали друг друга. Я вздрогнула.

– Тебе влетит. – Я не хотела, чтобы Адам поплатился за помощь мне, но даже если бы я лучше соображала прошлой ночью, все равно пошла бы к нему. Я нуждалась в нем больше, чем беспокоилась о его наказании.

Адам двинулся, но не от меня, а к моему ноутбуку, чтобы разбудить его и проверить время. Было еще очень рано. Может быть, настолько, что он смог бы прокрасться домой – на этот раз через дверь. Если бы он ушел прямо сейчас, если бы проскользнул бесшумно… но он не вставал.

– Что, думаешь, слишком поздно? – спросила я.

Адам покачал головой:

– Наверное, нет.

– Тогда тебе лучше пойти. – Но я не давила на него и ни в коем случае не торопила, разве что словами.

Мы снова оказались в той же позе, что и ночью. Сидя на полу, в изножье моей кровати, плечом к плечу, только не касались друг друга. Мне ничего не стоило опереться на него в темноте, но утром я не могла сдвинуться и на дюйм влево.

– В любом случае это не имеет значения. – Не важно. – Когда я посмотрела на него, Адам одернул низ брюк. – Мне и в голову не пришло взять ключи.

Поутру я смогла разглядеть то, чего не увидела ночью. Адам был в футболке с коротким рукавом и тех же красных клетчатых пижамных штанах, в которых выбежал ко мне в свой день рождения. И он был босиком. Он выскочил ради меня в метель почти раздетый, в тонком хлопковом бельишке. Перелезал через обледенелую стенку, чтобы добраться до меня. Потому что я нуждалась в нем. Потому что я совершила отчаянную глупость. Я внутренне съежилась от стыда и боли.

– Эй, эй! Все в порядке. – Адам потянулся к моей руке и переплел пальцы с моими. – Я не жалуюсь.

Он был настолько искренен, что это сломало меня, разморозило мое оцепенение. Он с радостью пошел бы на любые неприятности из-за меня, и мы оба знали, что неприятностей ему не избежать. Он не бесился, не нервничал, ничего подобного. Он выглядел совершенно умиротворенным, когда держал меня за руку, как будто у него не было никаких забот, кроме той, чтобы быть здесь, со мной.

– То, что ты сказал ночью… что я – твой любимый человек… это правда?

– Ты знаешь, что да. – Он ответил не задумываясь, с легкостью. И не для того, чтобы утешить меня, лишь бы я снова не испугалась и не ринулась в снежную бурю. Ему не нужно было повторять эти слова, но он это сделал. Я закрыла глаза, ослепленная красотой его чувств.

– Иногда я просто думаю о тебе, и мне становится легче. Мне даже не нужно видеть тебя или прикасаться к тебе… – Адам сжал мою руку, – …чтобы чувствовать тепло. Как ты это делаешь?

– Я – физическое воплощение «Прозака»[38].

Адам даже не рассмеялся.

– Ты лучше меня. – Я заставила себя посмотреть на него, позволяя ему посмотреть на меня. – Твоя мама, твой папа, Джереми, даже Эрика знают это. Все, кто тебя знает, любят тебя. Они хотят, чтобы ты был рядом. Они сражаются за тебя – за тебя, не за то, что ты собой представляешь, а за тебя. Я никогда не знала Грега, но уверена, что он тоже тебя любил. Потому что как же иначе? Как вообще можно тебя не любить? – Я высвободила руку и тут же почувствовала, что мне не хватает его тепла. Я ни для кого не была тем, кем он был для всех. Мой вздох после этой мысли был болезненным, пустым и холодным.

До меня вдруг дошло, что я все еще чувствую вкус Гая во рту. Я вылезла из-под одеяла, споткнулась и побежала в ванную. Я чистила зубы, пока десны не начали кровоточить. А потом чистила снова. Адам стоял там же, наблюдая за мной.

– Дай мне минуту, – сказала я ему. И он не стал спорить. Он закрыл за собой дверь, без всяких слов давая понять, что будет ждать снаружи.

Я привела себя в порядок. Умылась, в третий раз почистила зубы и расчесала волосы. Я хотела было снова заплести косу, но потом подумала об Адаме, и это желание пропало.

Адам сидел на моей кровати, скрестив ноги. Именно в такой позе я сидела в ту первую ночь, когда он решил стать моим другом, удержать меня, вместо того чтобы оттолкнуть. Он стал моим любимым человеком в ту ночь и становился снова, пока я смотрела на него.

– Немного поменялись ролями. – Я забралась на кровать и села лицом к нему, так что мы уперлись друг в друга коленками. – Теперь ты тайком пробираешься в мою комнату.

Адам посмотрел мне в глаза:

– Ты нуждалась во мне. Я пришел. – А потом, хотя это получилось неуклюже – и я могла сказать, что он и сам это понял уже на полпути, – Адам наклонился, перегнулся через наши согнутые колени и обнял меня. Нам обоим пришлось изловчиться, чтобы дотянуться друг до друга, но мы это сделали. Мне нужно было чувствовать его объятия и знать – пусть это и несправедливо, – что я его любимый человек.

Меня никто не любил, но я была любимой Адама, и это значило для меня все.

Мне следовало бы уговорить его уйти, чтобы он мог вернуться домой, пока его не застукал отец. Но, когда я попыталась слезть с кровати, Адам потянул меня назад.

И я последовала за ним.

Адам

Я никогда еще не был в постели с девушкой. Я то и дело поглядывал на закрытую дверь, как будто ее отец мог ворваться в любую секунду и выбить из меня дурь. Вот что ему следовало бы сделать. Он должен беспокоиться о своей дочери, знать, что у нее в спальне парень. Он должен быть знаком со мной и в некотором смысле внушать мне страх. Именно так должны вести себя отцы по отношению к парням, которые проявляют интерес к их дочерям.

Но отец Джолин не знал о моем существовании. Он едва знал о ее существовании. Ему было плевать, что она плакала или что ее обидели. Когда Джолин лежала рядом со мной и ее длинные распущенные волосы щекотали мне руку, я поклялся, что дам ему по зубам, если когда-нибудь встречу.

– Тебе надо будет пойти со мной домой. Отец будет так взбешен, что накричит на нас обоих. Если повезет, он и тебя посадит под домашний арест – возможно, даже с конфискацией телефона.

Джолин тихонько рассмеялась, и ее волосы скользнули по плечам, накрывая их полотном. Она была так прекрасна, что у меня перехватило дыхание.

Вскоре улыбки померкли. Реальность казалась не такой смешной. Мы оба знали, что если – и когда – последует домашний арест, я буду не единственным наказанным.

– Как думаешь, надолго?

Я перевернулся на спину.

– В последний раз, когда я тайком сбегал на всю ночь, чтобы встретиться с девушкой, к концу срока у меня уже была окладистая борода, так что…

Джолин приподнялась на локте.

– Я не верю ни одной части этого предложения.

– Ее звали Стефани, и это того стоило.

Это вызвало у меня смех.

– Может, тебе удастся убедить отца в том, что ты улизнул рано утром?

– Можно попробовать. – Для этого мне пришлось бы заручиться поддержкой Джереми, но в последнее время отношения между нами как будто наладились, так что эта идея не выглядела абсурдной, какой могла бы показаться еще месяц назад. Впрочем, в тот момент, лежа рядом с ней, мне было все равно, в какие неприятности я попаду.

– А как насчет меня? – спросила Джолин. – Я того сто́ю?

Я уже собирался произнести «да». Сказать что-нибудь нелепое – вроде того, что рядом с ней можно отказаться и от солнца, – лишь бы она засмеялась. Но я не стал этого говорить. Джолин была не из тех, кто напрашивается на комплименты. Она скорее делала их самой себе. Поначалу я думал, что она немного тщеславна, но, узнав ее поближе, понял, что все наоборот. Она превращала их в шутку. И напрасно. Она была красивой, забавной и обладала массой других достоинств, в чем я пытался ее убедить, потому что ей это было необходимо. И вместо ответа на ее вопрос я оторвал голову от подушки, приподнял ей подбородок и поцеловал.

Когда мои губы коснулись ее губ, я почувствовал, как она втянула воздух, забирая часть воздуха из моих легких. Это ощущение заставило меня слегка вздрогнуть, но я не отстранился. И сдержать улыбку мне помогло то, что она тоже не отстранилась.

Снова целуя Джолин, я испытывал нечто более сильное, чем воображал в своих фантазиях, – а я много чего нафантазировал после нашего первого поцелуя. Я чувствовал, как бурлит кровь и бешено колотится сердце. Я придвинулся ближе и позволил себе по другому требовательному инстинкту поцеловать ее глубже.

Но на этот раз она все-таки отстранилась.

– Извини, – сказал я, прежде чем она успела отодвинуться еще дальше. – Я не хотел…

Но она не дала мне договорить. Она уткнулась мне в плечо и обвила руками мою талию. Мне не требовалась подсказка, чтобы обнять ее. Я откинулся назад, и она последовала за мной. Я чувствовал, как бьется мое сердце, и воображал, что она тоже это чувствует.

Джолин глубоко вздохнула, потом подняла голову и посмотрела на меня.

– Ты тоже мой любимый человек. – Она смотрела на меня так пристально, что мне показалось, она вот-вот заплачет.

– Я, наверное, сделал что-то не так?

– Нет, ты все сделал так, – сказала она, и мне не понравилось, как она подчеркнула слово «ты». – Я…

Раздался тяжелый стук в дверь квартиры, и я, не задумываясь, крепче обнял Джолин. Стук повторился. Третья серия ударов оборвалась внезапно, и я услышал звук, от которого у меня по спине пробежал холодок ужаса.

– Извини, что так рано, но мне нужно поговорить с Джолин. Мы не можем найти Адама.

– Я думаю, она еще спит, но мы можем разбудить ее, если нужно.

Я попытался пошевелиться, когда расслышал шаги отца и Шелли в гостиной – клянусь, я пытался, – но наши тела так сплелись, а ноги запутались в одеяле. Мы дернулись в разные стороны, и все кончилось тем, что я практически оказался на ней, когда дверь распахнулась.

Джолин

Отец Адама не стал стаскивать его с моей кровати и вышвыривать из комнаты. Нет, все было гораздо хуже. Он просто стоял и смотрел, как Адам слезает с меня.

Я только мельком увидела лицо отца Адама, когда открылась дверь, и оно выражало лишь отчаяние и страх. Я тотчас подумала о Греге, и неважно, сколько минут прошло – одна или десять, – с тех пор как отец обнаружил, что Адама нет в постели, для него, уже потерявшего одного сына, это была целая вечность.

Я нашла почти комичной игру чувств на его лице. Бурный всплеск облегчения, когда ему пришлось опереться о дверной косяк, уже в следующее мгновение сменился таким холодным, жестким разочарованием, что мне стало совсем не до смеха.

Адам пытался объяснить, что все совсем не так, как может показаться, пока слезал с меня.

Да, все прошло гладко. Его отец не произнес ни слова.

Шелли, впервые в жизни, тоже потеряла дар речи.

Адам бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем уйти. Ему хватило ума ничего мне не говорить. Его отец явно был не в состоянии произнести хоть слово, иначе я бы сама попыталась что-то сказать.

Когда они ушли, я сказала Шелли правду.

– Мне все равно, веришь ты мне или нет. Но ничего не было. Он пришел вчера вечером, и мы заснули, пока смотрели фильм.

– Я тебе верю, – сказала она. – Ты глупая, и у него из-за этого будут большие неприятности, но я тебе верю.

Мои плечи поникли. Она была права. Мне не хотелось думать об этом, поэтому я увела разговор в сторону:

– Думаешь, мой отец так же разозлится?

Шелли колебалась:

– Наверное, мне следует ему сказать.

Я уставилась на нее, когда соскочила с кровати:

– Это был риторический вопрос, Шелли. Мы обе знаем, что ему все равно.

– Нет, не все равно. – Она нерешительно шагнула в мою комнату. – Ему не должно быть все равно. Я говорила с ним о том, что ему нужно принимать больше участия в твоей жизни, и он попытается, Джолин. Просто он очень занят.

Это был блеф, и мы обе это знали.

– Тебе известно, сколько дней прошло с тех пор, как я его видела? Именно видела, помимо того редкого мелькания по утрам, когда он уходил?

Шелли опустила глаза и будто извлекла точное число из моей памяти:

– Сто девяносто четыре.

Я изумленно уставилась на нее. Никто, кроме меня, этого не знал. Папа мог бы, наверное, но что-то подсказывало мне, что он «слишком занят», чтобы считать. Я даже Адаму не говорила. Но Шелли знала – выходит, вела учет, хотя для меня оставалось неразрешимой загадкой почему.

– Откуда ты знаешь? – Я двинулась к ней.

Она сцепила руки перед собой, заламывая их.

– Я не знала, что все будет именно так. Я думала…

– Что? Что ты думала?

– Мы можем прекратить это? – спросила она. – Можем перестать быть врагами? Я никогда этого не хотела.

– Ты просто хотела женатого мужчину и использовала меня, чтобы заполучить его. Так что – нет, – сказала я, потянувшись к дверной ручке и заставляя свои глаза оставаться сухими, тогда как ее глаза затопило слезами. – Мы не прекращаем. Как тебе могло в голову прийти, что я могу прекратить это?

Я захлопнула дверь перед ее носом и, оглядев опустевшую комнату, где еще несколько минут назад Адам держал меня в объятиях, открыла дверь на балкон и позволила порывистому ветру отхлестать меня по щекам, пока они не онемели. А потом я заставила это чувство распространиться на всю себя.

Вскоре после этого Шелли ушла. Я не знала, да и не хотела знать куда. Отец Адама устроил ему разнос еще раньше, но они, должно быть, перекочевали в другую комнату, потому что за стенкой стало тихо. Я расхаживала по комнате из угла в угол и изгрызла ногти до крови. Он ведь найдет способ сообщить мне, чем все закончилось? Как только его отец успокоится и позволит Адаму все объяснить, нас ведь не разлучат навечно? Я пыталась рассуждать сама с собой, но ничего не помогало.

В дверь снова забарабанили, и это заставило меня пулей выбежать из комнаты.

Я искренне надеялась, что это отец Адама. Я уже приготовилась рассказать ему все без утайки, если бы это позволило нам с Адамом видеться.

Но это был не он.

Джереми вытянул шею, заглядывая поверх моего плеча в квартиру.

– Шелли дома?

Я едва успела пробормотать «нет», когда Джереми протиснулся мимо меня.

– Что с твоим отцом?

– Как ваш отец?

Джереми сложил руки на груди и окинул меня взглядом.

– Ну, ты все же не выглядишь глупой…

Я захлопнула дверь и стиснула зубы.

– Я знаю, что у Адама неприятности. Но не знаю, насколько все серьезно.

– Да, но, наверное, можешь догадаться? – Когда моим единственным ответом стал свирепый взгляд, Джереми продолжил: – Он под домашним арестом до скончания веков, но этого следовало ожидать. Ни телефона, ни интернета, никакой личной жизни. Благодаря тебе мой братик будет сидеть взаперти, пока не окончит школу.

Я плюхнулась на ближайший стул, забыв о своем негодовании. Я представила себе будущие выходные у отца и увидела себя затворницей в своей комнате, где смотрю фильм за фильмом, ни на чем не сосредоточиваясь, кроме как на количестве ногтей, не обгрызенных до мяса. С уходом миссис Чо и в мамином доме меня не ожидало ничего хорошего. У меня оставалась только школа, но футбол закончился, с Черри мы не разговаривали, клип для «Ядовитого кальмара» был снят, так что тусовки с Гейбом и его ребятами случались бы все реже. Больше никаких переписок с Адамом. Больше никакого Адама. Точка. Из меня словно выбили дух.

– Он не может так поступить.

– Э-э, он может. Тебя вообще колышет, что пришлось пережить моему отцу прошлой ночью? Ты хоть можешь себе представить? – Он закончил ноткой отвращения, отчего я вздрогнула. – У Адама с отцом только стали налаживаться отношения, и одной глупой ночью ты все разрушила. Ты это заслужила. И Адам тоже. Но не наш отец.

Его слова ударили в самое сердце, и боль пронзила меня насквозь.

– Я виновата. Пожалуйста, не сердись на Адама из-за этого. Прошлой ночью кое-что случилось, и я не знала, к кому еще обратиться. Ты должен сказать своему отцу, что Адам ни в чем не виноват.

Джереми вздохнул:

– Ага. Если только ты физически не помешала ему вернуться домой прошлой ночью, тогда это его вина. Какое бы оправдание ты ни придумала, Адам будет выглядеть не только глупцом, но и трусом. Поверь мне, глупость обходится дороже всего. – Он вернулся к двери и открыл ее нараспашку. – Вам некого винить, кроме самих себя.

Слезы потекли по моим щекам. Нет, подумала я. Этого просто не может быть. Я не могу потерять его и разрушить все, чего он хочет. Я уже была на ногах, устремляясь к двери, как будто Джереми открыл ее для меня.

– Что ты задумала? Я же сказал тебе, что он наказан. Вам нельзя видеться.

– Мне нужно поговорить с твоим отцом.

– Да, но это плохая идея. – Джереми протянул руку через дверь, преграждая мне путь, когда я шагнула вперед.

Догадавшись, что я не отступлю, он снова вздохнул и опустил руку.

– Я также должен сказать тебе, что Адам ждет тебя на балконе.

Я не стала тратить время на разборки с Джереми и обзывать его последними словами за то, что он придержал главное. Просто мои эмоции, как и многое другое, уже не имели значения. Вместо этого я вытолкала его в коридор и захлопнула дверь, прежде чем выбежать на балкон.

– Адам? – Я не могла высунуться достаточно далеко, чтобы полностью видеть его балкон, но я прекрасно слышала его голос.

– Я здесь.

Я выпустила весь воздух из легких, и холод превратил его в туманные облака.

– Твой брат мне только что сказал.

– Я догадывался, что он будет менее чем разговорчив. И вообще сомневался, что он тебе расскажет.

– Он бесится.

– Ничего, переживет. – Адам положил руку на перила передо мной, и я накрыла ее ладонью.

– Мне очень жаль.

– А мне нет.

– Ты даже не знаешь, из-за чего у тебя неприятности, – сказала я.

– Из-за тебя. Это все, что мне нужно знать.

Мое сердце набухло, а затем съежилось всего за один удар. Я высвободила руку и крепко прижала локти к груди.

– Вчера вечером я совершила одну глупость.

– Я при этом присутствовал, – сказал Адам. – Могу доказать своим обморожением.

– Нет. – Я покачала головой. Даже сейчас он пытался мне помочь. Я была обязана ему бо́льшим, чем дразнящим оправданием, которое он мне подсовывал. – Это произошло еще до того.

Он уже знал это или, по крайней мере, догадывался.

– Я пошла туда, куда не должна была идти, и кое-что случилось. – Я чуть не подавилась, вспомнив руки Гая на мне, его губы… Живот скрутило, и меня бы вырвало, если бы было чем. – Я не такая. И не настолько глупа. Не знаю, почему я все время возвращалась туда. Это было так глупо, потому что я знала. Я продолжала лгать себе, потому что… сама не знаю почему. – Я говорила и говорила, и мои слова становились все более невнятными, а голос звучал все более хрипло. – И мне очень жаль, что я отправила тебе то сообщение. Просто мне больше не к кому было обратиться.

Адам долго молчал. Очень долго. Слишком долго. – Тебя обидели? – наконец спросил он.

– Нет, – мой голос прозвучал так тихо, что не долетел бы до него, будь он даже совсем рядом.

– Ты не пострадала?

Я сказала, что нет.

Следующий вопрос Адама заставил меня вздрогнуть:

– Джолин, куда ты ходила?

Я не ответила, потому что мы оба знали, что вариантов немного. Было уже поздно, началась метель. И Адам был умен. Он все понял вмиг, между двумя ударами сердца.

– Что он сделал?

Я даже не пыталась солгать.

Адам

Я вернулся в свою комнату, чувствуя, что промерз насквозь. Ноги не слушались, в груди разливалась боль. Даже после того, как тепло от обогревателя просочилось в мои кости, я все еще ощущал холод.

Отец разговаривал по телефону с мамой. Должно быть, он расхаживал за моей дверью, потому что я прекрасно его слышал.

– Да, всю ночь, я сам их видел… согласен… Сара, я уже поговорил с ним, но он отмалчивается… Да… Он в своей комнате… Ничего, отвечает, но расскажет ли он мне? Пока нет, но я это сделаю. Вообще-то я никогда не видел ее отца, но постараюсь как-то с ним связаться…

Я чуть не расхохотался. Отцу Джолин на все наплевать, даже если предположить, что мой отец его разыщет. Джолин даже не видела его последние несколько месяцев. Внезапно огонь пробежал по моим мышцам, и руки сжались в кулаки.

– Теперь все хорошо. Джереми здесь… Мы можем встретиться где-нибудь, если ты не хочешь, чтобы я приехал домой… Ладно. Буду через полчаса.

В мою дверь постучали кулаком.

– Адам?

Я открыл.

– Я еду домой, чтобы поговорить с твоей мамой. Не знаю, когда вернусь, но тебе запрещено выходить из этой квартиры, ты понял?

– Да, сэр.

Он кивнул мне, подошел к Джереми, дремавшему на диване, и передал ему ту же информацию. Он оставил Джереми мой мобильник и напомнил, что мне нельзя пользоваться телефоном. Если Джереми и открыл глаза, я этого не увидел, но трубку он взял.

И отец ушел.

Мне пришлось выждать целую минуту, прежде чем двинуться к Джереми, но кровь все еще стучала у меня в ушах, и, возможно, я потерял ощущение времени.

– Эй! – Я пнул ногой бесформенную тушу моего спящего брата.

– Что! – Джереми перевернулся на бок и сердито посмотрел на меня.

– Мне нужен мой телефон.

Джереми сунул его под подушку и снова лег.

– Ну что ж, удачи тебе.

– Я не шучу. Дай его мне, или я заберу сам.

Открылся один глаз. Потом другой. Джереми сел, вытащил мой телефон и положил его себе на колени.

– Может, до тебя и не доходит, но прошлой ночью ты облажался по полной программе. – Он оттолкнул меня, даже не вставая с дивана. – Ты всегда говоришь о том, что сделал бы Грег, когда нападаешь на меня или отца. Как ты думаешь, что бы он сказал тебе сейчас, а? – Он покачал головой и посмотрел на мой телефон, проводя пальцем по экрану, чтобы разблокировать его. – Забудь. Меня тошнит от того, что ты вечно ведешь себя так, будто проблема в других, только не в тебе. Повзрослей, Адам. И вот еще… – Он пару раз постучал по экрану и швырнул мобильник на кофейный столик. – Вот тебе дурацкое голосовое сообщение от твоей такой же глупой подруж…

– Адам, Адам, Адам, – зазвучал полунасмешливый голос Грега, и мы с Джереми оба оцепенели. – А почему у тебя? И зачем тебе вообще телефон? Ладно, слушай, я приведу домой еще одну собаку, но пока не нашел дом для Балу, так что, разумеется, мама и папа не должны ничего знать.

Джереми поднял на меня изумленный взгляд и открыл рот, как будто собирался задать вопрос, но не рискнул перебивать голос нашего брата.

– Мне нужно, чтобы ты переселил Балу в другую клетку в сарае – ту, где стоит голубая собачья лежанка. Но следи за его лапой, потому что он тебя укусит, если ты потянешь швы. Может, попросишь Джереми помочь…

Лицо Джереми исказилось, когда Грег произнес его имя, и подался вперед, его рука потянулась к телефону, но не коснулась его.

В плену воспоминаний, как обычно навеянных этим сообщением, наблюдая за Джереми, слушающим голос Грега, я не двигался, пока проигрывалась остальная часть записи. Я даже не остановил Джереми, когда он включил повтор.

– Откуда у тебя это? – спросил он, когда запись закончилась во второй раз, но на самом деле имел в виду, «как так получилось, что у тебя есть это, но ты никогда не давал мне послушать?».

Я медленно шагнул к нему, намереваясь схватить телефон и убедиться, что голосовая почта сохранена, но в ту же секунду Джереми поднял глаза. В них стояли слезы, и он выглядел так, будто я сделал ему самый большой подарок в его жизни и тут же пытался отобрать.

Меня скрутило от боли. Я не то чтобы скрывал это от него. Когда Грега не стало и до меня дошло, что это последнее сообщение, полученное от него, я прокручивал его снова и снова, пока это не превратилось в ритуал. Всякий раз, думая о Джереми и о том, что ему тоже хотелось бы это услышать, я говорил себе, что у него наверняка сохранена собственная голосовая почта.

Но, когда Джереми включил запись в третий раз, я тотчас понял, как сильно ошибался.

Я сел рядом с братом, заливающимся слезами, когда он снова услышал нашего брата.

– Джер, прости.

Джереми кивнул, не отрывая взгляда от телефона. Воздух, который я втягивал в легкие, становился все более густым и тяжелым, словно сопротивлялся каждому моему вдоху, не желая больше поддерживать во мне жизнь. И я не знал, как это исправить.

– Мне с самого начала следовало дать тебе послушать.

Он шмыгнул носом, потом потер глаза тыльной стороной руки и снова кивнул. Или, вернее, начал кивать, но этот жест превратился в нечто более двусмысленное.

– Мы, трое, были рядом с ним, понимаешь?

Я сжал губы и кивнул, когда глазам стало больно от подступающих слез, а слова все не шли.

– Он знал, что сказать тебе. – Джереми повернулся и посмотрел на меня влажными глазами. Он хлопнул себя по ладони тыльной стороной другой руки, подчеркивая следующие слова: – Что бы ни было, черт возьми, он всегда знал, что тебе сказать. Но я не такой. Я не знаю, как с тобой разговаривать. Если бы я ушел вместо него… – Он задохнулся от собственных слов и широко распахнул глаза, когда отвел взгляд. – Всего этого не случилось бы. – Он жестом обвел вокруг себя, охватывая не только отцовскую квартиру и раскол в семье, но также нас двоих и наши отношения, испорченные за последние пару лет. – Он никогда бы не позволил этому случиться, и я пытался, но я не он. Я не знаю, как быть им с мамой или папой. Или с тобой. – Он покачал головой. – Ты думаешь, что я этого не понимаю, что ты один такой умный и знаешь, насколько лучше он был во всем, но я тоже не дурак.

Мне хотелось рассмеяться, но это было так неправильно, и звук, что вырвался у меня, получился гораздо более резким, более надломленным, чем смех.

– А ты думаешь, я знаю, что тебе сказать? Любому из вас? – Джереми не единственный, кто недотягивал до планки. И дело не в том, что я считал себя намного умнее его, потому что понимал, насколько мы проигрываем в сравнении с Грегом, а в том, что мне казалось, будто Джереми этого не понимает.

Вот откуда эта тошнотворная пустота внутри. Горе было безмерно, но сознание того, что Грег оставил после себя роль, которую нам с Джереми надлежало взять на себя в отношении друг друга, – а мы никак не могли подхватить эстафету, – в каком-то смысле угнетало еще сильнее.

– Мне никогда не стать таким, как он. Я пыжусь, пыжусь и даже когда приказываю себе остановиться, – я ткнул себя пальцем в грудь, – продолжаю с еще большим упорством. Я довожу тебя до бешенства, потому что больше ничего не умею делать. – Я втянул в себя столько густого воздуха, сколько позволили легкие, чувствуя, как поднимается и болит грудь. Потому что все болело. Всегда. – Как же ему это удавалось, а? – слова прозвучали как шепот, тихий и гортанный. – Скажи мне, потому что я не могу понять этого так же, как и ты.

Я был близок к тому, чтобы потерять последние крохи контроля над собой. Мои глаза наполнились слезами, и я знал, что, как только моргну, они выплеснутся. И дыхание никак не восстанавливалось. Воздух то не поступал, а то врывался в меня слишком быстро, слишком сильно.

– Не только ты, но и я тоже – не он.

Джереми на мгновение задумался, пристально глядя на меня. Казалось, он видел гораздо больше, чем я думал раньше, считая его толстокожим. Потом он фыркнул:

– Я – старший брат, теперь самый старший. Теперь мне держать тебя в узде и прикрывать тебя. И ко мне ты можешь прийти поговорить, когда все идет наперекосяк.

– А я должен уговаривать тебя, прикрывать тебя. И быть тем, с кем ты всегда можешь поговорить.

– Да. – Джереми усмехнулся, и ему гораздо лучше, чем мне, удалось изобразить почти что смех. – За исключением того, что большую часть времени ты – маленький самонадеянный говнюк.

Из меня вырвался звук – скорее удивленный выдох, чем что-либо еще, – а следом другой, отчего дернулся уголок моего рта. Я искоса взглянул на него.

– А ты – вспыльчивый придурок.

Он рассмеялся. И я тоже. По-настоящему. Напряжение в моей груди немного ослабло.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Я никогда не стану Грегом, но постараюсь быть лучше, чем был до сих пор.

– Да? – Джереми приподнял бровь. – Потому что весь этот год ты пил мою кровь.

Я убедительно заиграл желваками, и он выстрелил улыбкой.

– Наверное, мне придется это сделать. В последнее время ты немного угомонился. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я этого не вижу, но что за хрень ты устроил прошлой ночью? – Он покачал головой. – Грег тоже порвал бы тебя на части.

Вспомнив, почему случилась прошлая ночь, я стиснул зубы.

– Нет, Грег пошел бы со мной, чтобы надрать кое-кому задницу.

Джереми нахмурился.

– Кому – отцу?

– Ты думаешь, я бы рискнул разрушить все хорошее, что происходит со всеми нами, чтобы опять воевать с отцом? Что Джолин позволила бы мне это, если бы я попытался?

Его хмурый взгляд постепенно рассеивался, а потом вдруг резко сфокусировался, когда он повернул голову к стене, за которой находилась квартира Джолин.

– Она сказала, что-то случилось… – Выражение его лица стало пугающе спокойным, когда он снова повернулся ко мне. – С ней? Кто-то… Ты знаешь, кто?

Мои руки сжались в кулаки.

– Да, знаю.

Он кивнул. Не прошло и секунды, как он уже был на ногах и вращал головой, разминая затекшую шею.

– Так, ладно.

Мой взгляд скользнул за ним:

– Что, прямо так? Ты не собираешься спросить?..

Он протянул мне руку:

– А надо?

Тяжесть окончательно ушла из груди, когда до меня дошел смысл его слов. Он прикрывал мою спину и делал это, не задавая никаких вопросов. Потому что он – мой брат. Не тот, кого я потерял и кого он никогда не сможет мне заменить, так же как и я ему, но брат, который у меня по-прежнему был. Ему не нужно быть Грегом. Мне не нужно быть Грегом. Нам потребовалось два года, чтобы понять, что иногда, а порой и чаще, все настолько просто.

Я набрал полную грудь воздуха и взял брата за руку.

Он лишь поднял бровь, когда я вышел в коридор и остановился перед дверью Гая.

– Ты уверен?

– Да.

Джереми вполне хватило моего односложного ответа. Мы вместе колотили в дверь, пока она не открылась.

Озадаченный взгляд Гая рассеялся, когда скользнул мимо Джереми и остановился на мне. Что-то из моих намерений, должно быть, ясно читалось на моем лице, потому что Гай поднял обе ладони.

– О, привет, Адам, верно? Слушай, я не знаю, что тебе наговорила Джолин, но она немножко запуталась и…

Я оборвал его ударом кулака. Я не обладал таким крепким телосложением, как брат, и Гай не ожидал, что получит в глаз именно от меня, он отшатнулся назад. Я не двинулся с места, зато это сделал Джереми. Он нанес Гаю сильнейший удар в живот, и Гай упал на одно колено. Я, не колеблясь, врезал ему по яйцам с таким остервенением, что парня чуть не стошнило.

Я думал, что мы изобьем его до полусмерти, но теперь, когда стоял над ним, скулящим, ползающим по полу, желание пропало. Вместо этого я наклонился к самому его уху и понизил голос, чтобы брат не услышал:

– Держись подальше от Джолин. И только посмей когда-либо прикоснуться хоть к одной девушке, мало не покажется, ты, кусок дерьма. Да, и поищи-ка себе другое жилье. – Я выпрямился и подошел к стеллажу с коллекцией фильмов. Как только Джереми увидел, что я собираюсь сделать, он присоединился ко мне и встал с другого конца. Вместе мы с грохотом повалили шкаф на пол.

Когда мы уходили, Гай все еще ловил ртом воздух, пытаясь отдышаться.

– Ты в порядке? – спросил Джереми в коридоре.

– Да, – ответил я. – И спасибо.

Джереми оглянулся на квартиру Гая.

– Ты уверен, что мы ему достаточно наподдали?

Я потряс рукой, пытаясь вспомнить ощущение удара.

– Думаю, такому гаду сколько ни наваляй, будет мало.

Четырнадцатый уик-энд

26–28 марта

Джолин

Когда я увидела Адама в следующий раз, он был одет буквально в спальный мешок. Зима наконец-то признала свое поражение, но на улице все еще царствовал холод.

– Классный прикид, – сказала я. Мы стояли каждый на своем балконе. Это были самые длинные две недели в моей жизни.

– Как ты? – спросил он.

Лучше бы не спрашивал. Мне не хотелось говорить об этом, и с тех пор, как я ему все рассказала, меня терзали угрызения совести. Сознание того, что Адам посвящен в мою позорную тайну, делало историю с Гаем еще более реальной.

– Я в порядке. Ты хоть представляешь, какими унылыми были эти две недели?

– Я тоже по тебе скучал, – сказал Адам. Порой я чувствовала себя неловко от такой откровенной прямоты Адама. Мне недоставало этой открытости, и я никогда не могла признаться, что скучаю по нему.

– Ты все еще персона нон грата в своей семье?

– А, нет, не совсем. Мы с Джереми прекрасно ладим. Лучше, чем когда-либо после того, как родители расстались. Думаю, он и отцу что-то сказал, потому что они с мамой решили наказать меня только на месяц. В следующий раз, когда я буду здесь, нам не придется замерзать до смерти, чтобы поговорить.

– Неужели? Твой брат пошел хлопотать за тебя?

– И он сказал, что я могу разок воспользоваться его трубкой, так что, если возникнет что-то важное, мы сможем поговорить. Он напишет тебе со своего телефона, чтобы у тебя сохранился его номер.

– Просто отвратительно, как сильно ты нравишься людям. Когда я в последний раз видела Джереми, он меня чуть ли не четвертовал. Как это у тебя получается? Может, ты и меня научишь? – Мне пришлось наклониться еще дальше вперед, чтобы поймать улыбку Адама. Его лицо… озарилось, что ли, – как бывает, когда смотришь на восход солнца.

– Произошло кое-что еще. Моя мама сходила в группу поддержки вместе с нами. Два раза. Они с отцом уже поговаривают о том, чтобы встретиться как-нибудь. Я действительно горжусь ею. Знаешь, она не то чтобы сразу стала другой или что-то в этом роде, и еще ни разу не выступала на этих собраниях, но она вела себя лучше, чем я, когда пришел туда впервые. Она сидела в кругу и все такое. Я хочу сказать, это же хорошо, правда?

Сердце упало, и мне пришлось посмотреть с балкона вниз, чтобы он не увидел, как болезненно сморщилось мое лицо.

– Да.

– И отец приезжает к нам на ужин почти каждый вечер. Не знаю, то ли они так работают над примирением, то ли просто хотят понять, как чувствуют себя рядом друг с другом. Но сегодня, когда мама смотрела, как мы с Джереми уезжаем, она впервые не заплакала. Вот чего я хотел от нее, от них обоих – чтобы они старались. – Он пожал плечами и посмотрел на меня.

Я попыталась ответить ему улыбкой, но она задрожала.

– Но я не хотел, чтобы мы с тобой говорили об этом. Или, вернее, только об этом.

В моей голове замигали предупреждающие огоньки, и я нарочито поежилась.

– Мне не пришло в голову надеть спальный мешок. Так что придется возвращаться в тепло, чтобы оттаять. К тому же у тебя скоро семейный ужин, тогда… увидимся позже?

Адам явно не хотел отпускать меня, но я больше не могла сказать ни слова. Я продолжала улыбаться, пока не закрыла за собой дверь и не задернула занавеску, после чего рухнула на пол.

Рыдания сотрясали все мое тело. Их громкое эхо носилось по комнате. Они будто сами себя подпитывали, набирая мощь и скорость, пока я не заставила себя зажать рот обеими руками. Я пыталась приглушить этот звук, сдержать слезы и судорожные вздохи, но ничего не получалось.

Какое же я чудовище, если мне стало не по себе, когда Адам рассказал о своих родителях? Мне бы радоваться за него, за них, а особенно за его маму. Если у его семьи появился шанс воссоединиться, мне следовало бы прыгать от счастья.

Но я не была счастлива.

В тот момент, когда он произнес слово «примирение», мою грудь словно пронзили кинжалами, и они проникали все глубже, до самых костей. Мне никогда не жить в такой семье. Разбитая семья Адама была крепче, чем моя когда-либо в полном составе. Они постепенно замазывали трещины. Скоро его отец вернется домой, и я стану еще более одинока, чем до появления Адама. Эта мысль была настолько невыносимой, что я давилась ею.

Я не слышала ничего, кроме отчетливого звука собственного горя. Я не слышала ни скрипа открывающейся двери, ни приближающихся тихих шагов. Когда чья-то рука легла мне на плечо, я даже не подняла глаз, а свернулась калачиком и зарылась лицом в плечо.

Нежный аромат сирени проник в мои чувства, прежде чем глаза или уши узнали Шелли. Даже когда я поняла, кто сидит на корточках и гладит меня по волосам, я не могла отпустить ее. Я была слишком несчастна, чтобы отвергнуть какое-либо утешение, ведь мне так редко его предлагали.

В мое страдание вторглась неожиданная мысль. Шелли была обделена почти так же, как я. Ни семьи, ни постоянной работы, ничего, кроме отца и тех крошек привязанности, которые он ей дарил.

Медленно, мучительно медленно, но мои рыдания стихли. На смену отчаянию пришла усталость. В сознании стали проступать такие мелочи, как нефритовая подвеска на ожерелье Шелли, впивающаяся мне в щеку, неудобно согнутая нога, ноющие мышцы рук, стискивающих ее рубашку, и легкие судороги. Другие случайные вещи. Любая из них сама по себе была бы недостаточна, но, появившись вместе, они вернули мне способность мыслить, помогли оценить ущерб, нанесенный моими слезами. Промокшая рубашка, перепачканная черной тушью, – это понятно; но я никак не ожидала увидеть слезы, струящиеся по лицу Шелли.

– Почему ты плачешь?

Она поднесла руку к щеке, словно хотела убедиться в правдивости моих слов. Когда ее пальцы намокли, она вскочила на ноги и поспешила в мою ванную. Я видела, как она наклонилась над раковиной и плеснула себе на лицо водой, потом вытерла его полотенцем для рук. Она вернулась и протянула мне полотенце, и я взяла его.

– Я так и думала, что со временем мы станем друзьями, – сказала она. – Я правда так думала.

Я бросила на нее взгляд, который она расшифровала без всяких слов.

– Я знаю. Просто тогда не понимала. Не хотела понимать.

Полотенце было еще влажным после ее лица, и прохладная ткань принесла приятное ощущение моей разгоряченной коже. Когда эмоции улеглись, я протянула ей полотенце.

– Прости, что испортила тебе рубашку. Я заплачу за новую.

Ее брови сошлись на переносице, и она слегка покачала головой:

– Джо, мне… плевать на эту дурацкую рубашку. Меня волнует… – Она замолчала, зная, что неосторожным словом можно убить то хрупкое перемирие, что ненадолго образовалось между нами. – Ты в порядке?

Я уставилась на нее опухшими красными глазами.

– Нет, Шелли. Я не в порядке. Я уже давно не в порядке, но это не твоя проблема.

Она опустила голову.

– Я не такой уж плохой человек, – прошептала она. – Правда. Я никогда не хотела причинить кому-либо зло.

Как мне, например. Или моей матери.

Я не могла накричать на нее, как обычно, – только не сейчас, когда ее плечо было мокрым от моих слез. Но и утешать ее я тоже не могла, потому что так или иначе она сыграла роль в том, что жизнь нашей семьи пришла к такому финалу.

– Я любила тебя, а ты меня использовала, чтобы добраться до моего отца. – Голос треснул, но я продолжала говорить. – Ты спала с ним, помогала ему лгать моей маме, а теперь дважды в месяц играешь со мной в надзирателя, чтобы он мог и дальше обманывать ее, независимо от того, заслуживает она этого или нет. Ты говоришь, что никому не желала зла, но ты его причинила. И продолжаешь это делать.

– Я знаю, – сказала она так тихо, что я едва расслышала. – Ты поверишь мне, если я скажу, что мне очень жаль?

Мне хотелось, чтобы все было так просто, но я как будто рассыпалась на части, и ни одно слово не могло бы собрать их вместе.

– Это ничего не меняет.

– Прости меня, Джолин. – И она снова заплакала.

– Неужели он того стоит?

Прошла целая минута, прежде чем она овладела собой.

– Нет, не стоит. Из-за него я потеряла все, что мне было дорого, людей и время, чего уже никогда не вернуть. – Она посмотрела на полотенце, которое все еще держала в руках, перепачканное тушью от наших ресниц. – А почему ты плакала?

– Нет. – Моя прямота заставила ее вздрогнуть. – Я не могу изливать тебе душу. Ты не станешь заплетать мне косы, пока я буду рассказывать тебе, что отец Адама, вероятно, скоро вернется домой, или что я потеряла дружбу с Черри, или что подражатель Романа Полански из квартиры напротив не напишет рекомендательное письмо, которое мне необходимо, чтобы попасть в киношколу. Ничего уже не будет как раньше. Так что перестань пытаться. Пожалуйста.

Как всегда, Шелли со своей эрудицией оказалась на высоте.

– Кто такой Роман Полански?

Я медленно закрыла глаза и тут же снова открыла их, когда лицо Гая заполнило мое сознание. Тошнота подкатила к горлу.

– Режиссер, которому нравятся девочки-подростки. Ладно, забудь. – Я начала подниматься с пола, но Шелли поймала меня за руку.

– Ты имеешь в виду Гая, да?

Я замерла, и глаза защипало, даже обожгло.

– Пожалуйста, оставь меня в покое.

Ее взгляд заметался, и мои глаза снова наполнились слезами.

– Джо. Если что-то случилось, ты должна сказать мне, чтобы я могла тебе помочь. Потом возненавидишь меня снова, если захочешь, но сейчас…

От неожиданно мягкого тона ее голоса по моей щеке покатилась слеза. И в тот же миг я решила вспомнить – хотя бы ненадолго, – что Шелли когда-то была моей подругой.

Между выходными

Джолин:

Я могу поговорить с Адамом?

Джереми:

Подожди.

Джереми:

Это Адам.

Джолин:

Это сделал ты?

Джереми:

Что сделал?

Джолин:

Шелли сказала мне, что кто-то избил Гая. Это был ты?

Джереми:

Да. Я как раз собирался тебе сказать.

Джереми:

Я не думал. Мне следовало подождать и поговорить с тобой. Это было сразу после того, как ты мне сказала. Я не раздумывал.

Джереми:

Но он переезжает. Тебе больше не придется сталкиваться с ним в коридоре.

Джереми:

Скажи что-нибудь.

Джереми:

Ты злишься на меня?

Джереми:

Джолин?

Джереми:

Я не мог смириться с тем, что он причинил тебе боль. Мне хотелось причинить боль ему. И мне нужно было, чтобы он знал, что ты не одна. Помни, что ты не одна.

Джереми:

Я покопался в интернете, и там есть инфа о том, куда сообщать о таких ублюдках.

Джолин:

Я не хочу об этом говорить.

Джереми:

Ему не должно сойти с рук то, что он сделал с тобой.

Джолин:

Все, что он сделал, – только поцеловал меня.

Джереми:

Он сделал то, чего ты не хотела. Это насилие.

Джереми:

К тому же ты несовершеннолетняя.

Джереми:

Тебе не придется делать это в одиночку. Я здесь, с тобой. Я всегда буду с тобой. Мы можем поговорить с моими родителями, или с миссис Чо, или с кем хочешь.

Джолин:

Хватит. Сначала Шелли, а теперь ты?

Джереми:

Ты рассказала Шелли?

Джолин:

Я не планировала, но да, так получилось. Она хочет, чтобы я подала заявление.

Джереми:

Не могу поверить, что говорю это, но я согласен с Шелли.

Джолин:

Я просто хочу забыть об этом.

Джереми:

Хорошо. Но я рядом, если передумаешь. Как ни странно это звучит, но, похоже, Шелли тоже.

Джолин:

Я пока не знаю.

Джереми:

Ладно.

Джолин:

И тебе нужно удалить эти сообщения с телефона Джереми.

Джереми:

Сделаю.

Джереми:

Просто хочу, чтобы ты знала, что я с тобой.

Джереми:

Я сделаю для тебя все, что угодно.

Джолин:

Я знаю.

Джолин:

Спасибо.

Джолин

Я отложила телефон, подтянула ноги к груди и прижалась щекой к коленке. В кои-то веки я была рада, что моя спальня в мамином доме выглядела бездушно. Пока мой взгляд блуждал по комнате, всплывало так мало воспоминаний, связанных с этим пустым пространством. Если не считать миссис Чо, которая приходила убираться, я единственная проводила здесь время. Мне никогда не хотелось приводить сюда друзей, даже Черри.

При мысли о ней я вытянула одну ногу, потом другую и после минутного колебания подошла к гардеробной. На полке в углу валялся голографический подарочный пакетик, который я бросила туда больше двух месяцев назад.

Я прикусила губу и схватила его. Пушистый комок папиросной бумаги полетел на пол, когда я обнаружила на дне коробочку размером с ладонь.

Крышечка открылась с легким скрипом, и внутри оказалось ожерелье с подвеской в виде крошечной кинокамеры. Я тронула ее пальцами, и слеза скатилась по моей щеке.

Спустя двадцать минут я постучалась в дверь, и мне открыла мама Гейба и Черри.

– Привет, милая. Мы тебя совсем не видим в последнее время. – Она потянулась к моей руке и сжала ее, когда я пробормотала невнятное оправдание насчет домашнего задания. – Ты только что разминулась с Гейбом. Не хочешь написать ему сообщение – может, он вернется ради тебя? Они с Грейди и Декстером собирались перекусить.

Я покачала головой.

– Можете просто передать ему это от меня? – Я протянула ей флешку. – Это готовый клип для «Ядовитого кальмара».

Она широко улыбнулась:

– Ты такой хороший друг, помогаешь им в этом деле. Гейб говорит, что ты – гений.

Я ответила ей натянутой улыбкой, и мои пальцы потянулись к ожерелью, нащупывая подвеску.

– Я надеялась, что вы позволите мне повидаться с Черри. Я знаю, что она наказана, но…

Их мама нахмурилась и перебила меня:

– Черри больше не под домашним арестом. Она тебе не сказала?

Кинокамера впилась мне в ладонь, когда я крепче сжала кулон.

– Мы еще не разговаривали, поэтому…

Нахмуренные брови разгладились, и ее взгляд смягчился.

– Она в своей комнате. – Мама попятилась, распахивая дверь и приглашая меня в дом. – Проходи.

Поднявшись, я остановилась в нескольких шагах от распахнутой двери Черри. Когда мама Черри сказала, что она больше не под арестом, мне захотелось уйти. Это означало, что она могла бы позвонить мне или, по крайней мере, написать, чтобы извиниться. Но она этого не сделала. Выходит, не чувствовала своей вины. Я медленно попятилась. Возможно, все эти недели она избегала меня так же старательно, как я – ее.

Но потом я подумала о Шелли и о том, что согласилась сделать на следующий день, и поняла, что никогда не справлюсь с этой ситуацией, если отступлю сейчас.

Черри округлила глаза, когда увидела меня. Она выключила телевизор и спустила ноги с кровати.

– Привет, – сказала я. – Твоя мама разрешила мне подняться.

Она кивнула:

– Гейба нет дома.

– Я знаю. Я пришла повидаться с тобой. Ну, заодно занесла флешку с видео, но…

– Ты его закончила?

Я кивнула:

– Давно уже. Я просто…

– …не хотела приходить сюда. – Я видела, как она сглотнула, и ее руки вцепились в покрывало, сжимаясь в кулаки. – Джо, я…

– Подожди, ладно? – Я шагнула в комнату, все еще теребя подвеску. Мне будто не хватало воздуха, я не могла глубоко вдохнуть для того, что я собиралась сказать, но я все равно вдохнула. И когда воздуха оказалось мало, вдохнула еще. Я была зла на нее. Она не просто взбесила меня, но и сломила. Но пока я стояла в ее комнате, обставленной подержанной мебелью, с горой мягких игрушек, почти вытеснявших Черри с кровати, моя злость ушла – не полностью, но большая часть.

Я сделала еще несколько шагов и присела на противоположном от нее конце кровати, чтобы потрепать плюшевого фламинго – ее любимая птица, – которого я подарила ей на прошлый день рождения. Я пришила к его руке футбольный мяч, а на животе нарисовала маркерами талисман нашей школы. Получилось ужасно, и я хотела выбросить его, но Черри настояла на том, чтобы фламинго занял почетное место на ее кровати.

И он по-прежнему восседал там.

Мое сердце сжималось от боли, когда я смотрела на фламинго, и заныло еще сильнее, когда я перевела взгляд на Черри.

– Я знаю, что ты больше не под домашним арестом. Могла бы поговорить со мной.

Она еще больше сникла.

– Я ничего не понимаю. Я думала, что рано или поздно ты придешь, мы все выясним, поругаемся и снова помиримся. Но ты этого не сделала. – Мой голос сорвался. – И я знаю, ты не хочешь, чтобы я говорила о Менике, – и я не хочу говорить о нем, но буду говорить, даже если ты возненавидишь меня за это. Он мне не нравится. Мне не нравится, как он обращается с тобой, как заставляет тебя делать то, что хочется ему, лишь бы он был счастлив. Хочешь ты меня видеть в своей жизни или нет, злюсь я на тебя или нет, но я забочусь о тебе. Я не хочу, чтобы через пять лет ты оглянулась и пожалела о своем выборе. – Сердце забилось в горле, когда я вспомнила, как Шелли говорила мне, что потеряла все из-за моего отца. – Я уже видела такое и не хочу этого для тебя.

Черри уткнулась взглядом в колени, ее плечи сгорбились, как будто она собиралась с силами.

– Ты закончила?

– Нет. – Я отшвырнула фламинго. – Это еще не все. Черри, я… мне выпало непростое испытание. – У меня перехватило горло, и слова давались мне с трудом. – Я могла бы обратиться к подруге, чтобы та сказала мне правду, когда я лгала самой себе. – Я подумала о всех тревожных звоночках, предостерегающих от встреч с Гаем, и о том, что, возможно, если бы я рассказала об этом кому-нибудь, мне помогли бы увидеть его таким, каким он был задолго до той последней ночи в его квартире. – Потому что, как выясняется, гораздо легче указывать на чужие ошибки, чем признавать собственные. – Мои глаза угрожающе наполнились слезами, поэтому я скользнула взглядом по комнате, рассматривая шкаф, окно, комод.

И тут мой взгляд остановился.

Я подошла к комоду и уставилась на зеркало, облепленное фотографиями, билетами на концерты и записками, которые они с Гейбом оставляли друг другу. Я часто бывала в ее комнате и запомнила их, но и без этого могла бы заметить зияющие пустоты.

Все фотографии Меника исчезли. Всякий раз, когда они расставались, Черри не успевала убрать его фотографии, как случалось очередное примирение.

Я повернулась к ней, и мне не нужно было задавать вопрос, когда ответ был прямо передо мной.

– Выходит, мне вовсе не нужно было, чтобы ты прикрывала меня на время свиданий с Меником, – произнесла Черри уже не таким ровным, но будто пустым голосом. – Знаешь, что он сказал, когда я пришла к нему?

Сердце ухнуло вниз.

– Это я виновата, что меня посадили под домашний арест, что если бы я действительно любила его, то нашла бы способ быть с ним, даже если бы это означало уход из семьи. И я не знаю, помогло ли время, что я провела вдали от него, когда думала о тех ужасных вещах, что наговорила тебе и всем остальным, о том, как он кричал на меня… – Ее голос стал густым и хриплым. – Но я наконец поняла, что вы все были правы.

Я сжала губы, чтобы унять дрожь.

– Все кончено?

Она кивнула.

– И прости меня. Я не имела в виду то, что сказала. Это было ужасно и бессердечно. – Когда она подняла голову, в ее глазах стояли слезы. – И это была неправда.

Мне не нужны были извинения. Я повторяла это себе всю дорогу, но знаю, что часть моего сердца была бы разбита, если бы она позволила мне уйти, не сказав этих слов и не убедив меня в их искренности.

– После Меника я сказала себе, что тянула слишком долго, что уже слишком поздно извиняться и… – Она замолчала, увидев мое ожерелье, а потом ее лицо сморщилось, и мы обе двинулись навстречу друг другу, встречаясь в объятиях, как будто никогда и не ссорились.

– Никогда не поздно, – ответила я.

– Я скучала по тебе.

– И я тоже.

– Обещай, что всегда будешь говорить мне, если я напортачу?

– Если и ты мне будешь говорить.

Она кивнула.

– Но ты же с самого начала видела Меника насквозь. Ты бы никогда не позволила какому-то парню манипулировать тобой, как это делала я. – Она почувствовала, что я напряглась, и отстранилась. – Что? – Она заметила мой потухший взгляд.

Я втянула в легкие как можно больше воздуха, надеясь, что это поможет мне. Я даже попыталась улыбнуться, но улыбка оборвалась, прежде чем губы смогли приподняться.

Шелли впустила в квартиру двух офицеров полиции и, представив всех друг другу, села рядом со мной на диван и не двигалась в течение следующих двух часов, пока шла беседа.

Если бы я не сцепила руки на коленях, думаю, она бы попыталась держать меня за руку, пока я заново переживала не только последний вечер в квартире Гая, но и все наши встречи с момента знакомства.

Надо отдать ей должное, Шелли ни разу не выдала своих эмоций. Она не ахала, не вздыхала и даже не морщилась, пока я говорила, и мой голос звучал все тише, по мере того как невероятная глупость собственных действий становилась мне очевидней.

Офицеры тоже оказались на высоте. По тому, как серьезно они отнеслись к делу, было видно, что они вовсе не думают, будто я лгу или приукрашиваю. Они записывали мои показания, задавали вопросы, которые не казались мне такими уж навязчивыми, как я ожидала, и со всей прямотой рассказали о том, что будет дальше, когда я спросила об этом.

Гая собирались допрашивать следующим, но я уже знала, что его версия событий будет противоречить всему, что сказала я. И Гай оказался очень умен. Все его настойчивые просьбы сохранить нашу «дружбу» в тайне означали, что не было никаких свидетелей, которые когда-либо видели нас вместе. Не нашлось и следов наших телефонных разговоров, двусмысленных сообщений или голосовой почты. Его поцелуи и «ласки» не оставили на моем теле никаких отметин, и к тому же прошло несколько недель, прежде чем я решилась выдвинуть обвинения. Короче, моя история не подкреплялась никакими доказательствами.

– Ну и что с того, что он все отрицает? – спросила Шелли, подавшись вперед, и ее взгляд заметался между ними. – Вы ведь можете арестовать его на основании того, что рассказала вам Джолин, верно? Ну, правда же?

– Если только он не признается в том, что целовал или трогал Джолин. А так, к сожалению, нет, – сказала одна из них, молодая блондинка с поразительно голубыми глазами. Она повернулась ко мне. – Ты первая, кто выдвинул против него обвинения, так что, если он не скажет правду или мы не найдем свидетелей или улик…

– Тогда мое слово против его слова, – сказала я, чувствуя себя опустошенной и маленькой.

– Джолин, я верю, что ты говоришь правду, и, что бы еще ни случилось, теперь есть официальная запись, подтверждающая твою историю. Этот отчет будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Она сказала мне, что я храбрая и ответственная и благодаря тому, что я не побоялась заявить об этом, любая другая девушка, которая станет его жертвой, сможет выступить против него, опираясь на мою историю.

Я кивнула, чувствуя себя еще более опустошенной, когда они ушли и Шелли закрыла за ними дверь. Она стояла, прислонившись спиной к двери, пока я не поняла, в чем дело, и мое лицо вспыхнуло.

– Да, конечно. – Я вскочила с дивана, хватая свою сумку. – Это же не выходные моего отца, и тебе, наверное, есть чем заняться.

Шелли прикусила губу.

– Я хочу сказать тебе, что горжусь тобой, но, боюсь, меньше всего ты хочешь услышать это от меня. – Она сделала шаг в мою сторону. – А еще я хочу сказать: неправильно, что твоего отца здесь не было.

Я не могла оторвать глаз от кухонного стола и записки, которую оставил мне папа.

Сегодня никак не могу быть с тобой. В следующий раз – обязательно. Бей наповал, чемпион.

Я не была уверена, то ли он перепутал сегодняшнее событие с футбольным матчем, то ли действительно имел в виду, что попытается попасть на мое следующее полицейское интервью о сексуальном насилии. Честно говоря, ни один из этих вариантов не изменил моего отношения к нему.

Шелли прочитала записку, заглядывая мне через плечо, и на мгновение мне показалось, что ее сейчас вырвет.

Но потом появились копы, и нам пришлось забыть о записке. По крайней мере, я пыталась. Но уродливая, темная часть моего мозга запомнила каждое слово.

– И, хотя почти не сомневаюсь в ответе, я все равно предложу. – Шелли глубоко вдохнула и задержала дыхание, прежде чем выпалить: – Я поеду с тобой, если ты хочешь рассказать об этом маме. Ее адвокаты и так будут уведомлены, но, если ты решишь сама ей рассказать…

Мамины адвокаты собирались устроить кровавую бойню, дав делу полный ход, тем более что у них наконец-то появилась зацепка, учитывая, что все это произошло на «папиной вахте». Я не хотела думать об этом, поэтому позволила себе пофантазировать на тему предложения Шелли, представляя себе, как может выглядеть эта встреча, каким оскорблениям и унижениям подвергнет ее моя мама, если Шелли пойдет со мной. По какой-то причине думать об этом было уже не так весело, как раньше.

– Она, наверное, попытается переехать тебя на своей машине, – сказала я.

Шелли не дрогнула:

– Я знаю.

– И все еще предлагаешь мне это?

– Да.

Я почувствовала, как защипало глаза.

– Пожалуй, я предоставлю эту честь адвокатам.

Шелли порывалась шагнуть в мою сторону, и я поняла, что если позволю ей сделать этот шаг, она сделает еще один, и еще и не остановится, пока не окажется прямо передо мной. А потом она подтолкнет меня к выбору, который я никогда не смогу сделать. Одно дело – позволить ей обнять меня, когда я рассыпалась на части и рыдала на полу, но когда я чувствовала себя… не храброй, конечно, но уже и не слабой, это что-то совсем другое.

– Шелли, не надо. – Она остановилась, не успев сделать шаг. – Пожалуйста, не надо.

Впиваясь зубами в нижнюю губу, она кивнула.

– Я все понимаю.

Она действительно понимала; мы обе понимали. Что бы она ни сделала для меня сейчас, это не могло изменить того, что она совершила до этого. Платье для танцев, утешающие объятия во время истерики, подставленное плечо, когда я заново проживала худшее, что когда-либо случалось со мной, – все это хорошо. Но наши отношения были запятнаны прошлым и настоящим, чего я не могла забыть. По крайней мере, пока я все еще жила этим каждые вторые выходные. И пока она втихаря читала записки моего отца и отчитывалась перед его адвокатами.

Я не могла.

– Ты позволишь?.. – Она указала на дверь своей спальни. – Мне нужно тебе кое-что показать, и я обещаю, что на этот раз так и будет, хорошо? – Она едва дождалась моего осторожного кивка, прежде чем пересекла комнату.

Я услышала, как открылась дверца шкафа, и через мгновение Шелли вернулась с сумкой размером почти с нее.

Багажная сумка.

Я нахмурилась.

– Я ухожу. – Шелли крякнула под тяжестью сумки, и я почувствовала, как задрожал пол, когда она уронила свою поклажу. – Я больше не хочу так жить. Я не хочу оставаться таким человеком ни для себя, ни для тебя.

Я все хмурилась, но только потому, что боялась выражения, которое могло бы появиться на моем лице вместо насупленного.

– Когда? – Я бросила взгляд на сумку.

– Я купила эту сумку на следующий день после того, как ты рассказала мне про Гая. С тех пор я медленно собираю вещи, чтобы твой отец ничего не заметил.

Сердце забилось быстрее, когда до меня дошел смысл ее слов.

– Почему же ты не ушла в тот же день?

– Из-за сегодня, – произнесла она самым мягким голосом. – Я не могла допустить, чтобы ты прошла через это в одиночку. Я знаю, ты считаешь себя крутой и тебе никто не нужен, но, думаю, это потому лишь, что рядом с тобой никогда никого не было. А так не должно быть, Джо. Ты заслуживаешь того, чтобы вокруг тебя было много людей. И лучше меня.

Жжение в глазах усилилось, и мой хмурый взгляд задрожал. Не знаю, смогла бы я остановить ее, если бы она попыталась обнять меня тогда, но она этого не сделала. Вместо этого она сунула руку в карман и вытащила сложенный листок бумаги.

– Я уже знаю, что за этим последует, поэтому отправлю электронное письмо адвокатам твоего отца, как только выйду за эту дверь. Я мало что могу сделать, но если они не хотят, чтобы утром я первым делом отправилась к адвокатам твоей мамы, им придется выполнить все мои требования.

Я напряглась, когда она двинулась ко мне, но она остановилась на расстоянии вытянутой руки и протянула мне сложенный листок бумаги.

– Это новый телефон миссис Чо. Мне понадобилось некоторое время, чтобы разыскать ее, поскольку ее старый телефон оплачивала твоя мать, но в этом городе не так много корейских церквей, и, когда я сказала своей маме, что ухожу от твоего отца, она помогла мне в поисках.

Дрожащей рукой я взяла листок, и Шелли отстранилась, засунув руки в задние карманы джинсов.

– В любом случае она еще не нашла себе новую работу, а когда я уйду, твоему отцу понадобится кто-то, кто будет присматривать здесь за тобой. Я знаю, это не идеальный вариант, но…

Я развернула листок и увидела номер телефона миссис Чо. А под ним – номер Шелли.

Она поспешила добавить:

– Мой номер только для того, чтобы ты могла позвонить мне, если адвокаты попытаются чинить какие-то препятствия. Я не думаю, что будут, но это адвокаты, так что… О, и я только что позвонила миссис Чо, и она уже едет сюда, так что тебе не придется оставаться одной или сразу же возвращаться к маме, если только ты сама не захочешь. Она очень рада увидеть тебя снова.

Слова и цифры расплывались перед глазами, чем дольше я смотрела на них.

– Что ж. Пожалуй, это все. Я не совсем уверена, что эта сумка пролезет в дверь, но, слава богу, лифт починили, верно? – Она попыталась засмеяться, но смех получился вымученным.

Все еще глядя на листок, я почувствовала, как Шелли тронулась с места и застонала, когда подняла свою тяжеленную сумку и зашаркала с ней к двери. Я расслышала скрип петель, когда она распахнула дверь, и царапающий шорох ткани, трущейся о пол, когда она вытолкнула сумку в коридор.

– Я надеюсь, что у тебя все будет хорошо, Джолин. Гораздо лучше, чем ты можешь себе представить.

А потом дверь тихо закрылась за ней.

Я догнала ее, когда двери лифта уже открывались. Она обернулась, и мы увидели одинаково заплаканные лица друг друга.

– Я должна была возненавидеть тебя навсегда.

Один уголок ее рта приподнялся.

– Ты и сейчас можешь.

Я покачала головой. И обняла ее.

Пятнадцатый уик-энд

9–11 апреля

Адам

Я тащился по коридору к квартире Джолин, когда зазвонил мой телефон.

Джолин:

Привет.

Адам:

Привет. Я стучусь в твою дверь.

Джолин:

Удачи.

Адам:

Ты собираешься впустить меня? Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

Джолин:

Но меня там нет.

Адам:

А где ты?

Джолин:

Обернись.

Я обернулся и увидел, как она поднимается по лестнице. Ее волосы были зачесаны назад и наполовину распущены. Я двигался быстрее, чем она, и мы встретились посреди коридора. Я знал, что обнял ее чересчур крепко, но она не жаловалась.

– Все в порядке, – сказала она, после того как я выпустил ее из объятий. – Я уже слышала, что твой отец переезжает домой.

Я ожидал, что меня тряханет сильнее, – боялся, что эта новость ранит ее так же, как ранила и одновременно взволновала меня. Возвращение отца я воспринял с ликованием, но потерю выходных с Джолин… Однако она не выглядела убитой горем.

– Я бы позвонил тебе, но…

– Тебе вернули телефон.

– Да.

– Это потрясающе, Адам. – Она снова обняла меня, каждой своей частичкой убеждая меня в искренности своего порыва. – Я очень рада за тебя.

– Правда? Потому что я рад за свою семью, но с ужасом думаю о том, что все это… заканчивается.

Она отвела взгляд и поморщилась, когда заметила, что мы стоим напротив двери Гая. Она потащила меня в другой конец, пока мы не остановились возле моей квартиры.

Я ничего не мог с собой поделать и оглянулся на дверь Гая. Я знал, что он переехал, но все же.

– Ты сказала родителям?

– Все знают, и все обвиняют друг друга. – Джолин потянула меня за рукав рубашки, и я вслед за ней устроился на полу.

– Вряд ли это был веселый разговор.

Джолин пожала плечами.

– Откуда мне знать? Пусть адвокаты разбираются с моими родителями. – Она вздохнула, прежде чем продолжить. – Я… э-э… короче, сдала его полиции. Шелли была со мной, когда меня допрашивали два офицера, и она… вела себя достойно. – Она слегка сгорбилась. – Офицеры снова поговорили со мной после допроса Гая, он все отрицал. Сказал, что едва знаком со мной и что после того, как я пыталась его преследовать, держался на расстоянии, чтобы не поощрять меня.

– Вот сукин… – Я даже не заметил, как начал подниматься на ноги, пока Джолин не остановила меня, положив руку на мое предплечье.

– Адам. – Она мягко произнесла мое имя, и это помогло приостановить вызванный яростью поток адреналина, бурлящий у меня в крови. – Он уехал, ты помнишь?

– Его место в камере, – процедил я сквозь зубы, снова опускаясь на пол.

– Да, но у него безупречно чистый послужной список, и нет никаких доказательств…

– Есть ты! – крикнул я, чувствуя, что мое лицо горит, но совсем по другим причинам, а не как обычно рядом с ней.

Взгляд Джолин стал жестким.

– Честно говоря, я просто рада, что он съехал. Нет, не так. Я рада, что он съехал и что его досье не будет таким уж безупречным, если кто-нибудь еще выдвинет против него обвинение. – Ее рука скользнула с коленки к моей руке. – По словам Шелли, ему так украсили физиономию, что, возможно, больше никому и не придется этого делать.

Я опустил взгляд, наблюдая, как ее пальцы тянутся к моим, и заставил себя разжать кулак. Костяшки моих пальцев были сбиты после визита к Гаю, но прошло несколько дней, и кожа зажила.

– Мало я ему врезал.

Она переплела наши пальцы, и я почувствовал на себе ее пристальный взгляд. Она наклонилась вперед и прижалась губами к моей щеке. Мягкое, сладкое прикосновение заглушило ярость, все еще клокочущую во мне, призывающую найти Гая и отделать его как следует. Ее пальцы казались крошечными по сравнению с моими, и вся она была такая маленькая, а этот гад… Стыд, скользкий и тяжелый, не давал мне поднять голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Мне очень жаль, что меня не было рядом, что я не понял сразу, как только ты привела нас в его квартиру. Я бы никогда не оставил тебя там.

– Я знаю, – сказала она, положив голову мне на плечо. – И это не твоя вина.

– Но и не твоя. – Я вскинул голову, чтобы отыскать ее лицо, и необходимость убедиться в том, что она знает это, вытеснила все остальное.

Она коротко кивнула и не произнесла ни слова, но я надеялся, что очень скоро слова придут. Медленная улыбка тронула ее губы.

– Я плохой человек, если радуюсь, что ты его ударил?

– Нет, и я не просто ударил его. Я так врезал ему по яйцам, что он чуть не блеванул.

Улыбка Джолин стала еще шире.

– Ты правда это сделал?

– Да. И Джереми тоже вломил ему неслабо.

– Джереми был с тобой? Он же меня ненавидит.

– Вовсе нет. На самом деле он просил, чтобы я передал тебе это. – Я подвинулся, чтобы просунуть руку в задний карман, и вручил ей билет. – Это на спектакль. Премьера на следующей неделе.

Джолин взяла билет и подняла бровь.

– Пьеса, в которой участвует и твоя бывшая подружка Эрика?

– Поверь мне, она совершенно забыла об этом. Вчера вечером за ужином они с Джереми были…

– Она уже ужинает у вас дома?

– Пока только несколько раз была, но мы уже поговорили, и у нас все хорошо. Она скажет тебе то же самое, если ты придешь на спектакль. Ты ведь придешь?

Джолин посмотрела на билет и промолчала.

– Я знаю, это не то же самое, что целые выходные, но ты можешь прийти на ужин и пойти на спектакль с моей семьей.

Она закусила губу.

– Или можешь не приходить на ужин, если не хочешь. Сердце моей мамы будет разбито, но она поймет.

Глаза Джолин слегка заблестели.

– А как насчет тебя? Твое сердце будет разбито?

– Вдребезги. – Это заставило ее рассмеяться, хотя я вовсе не шутил.

– Я рада, что Джереми пошел с тобой, – сказала она, возвращаясь к истории с Гаем. – Должно быть, это очень важный момент братского единения – вместе избить сексуального хищника, а?

Она хоть и хотела придать легкости этому замечанию, но не ошиблась в главном. В тот день наши отношения с Джереми изменились к лучшему. Я действительно увидел будущее, в котором мы были не только братьями, но и друзьями. Со странной, но уже не мучительной болью в сердце я сознавал, что Грег порадовался бы этой перемене.

– Да, я тоже так думаю. – Я бросил на нее быстрый взгляд. – Я полагаю, что теперь и у тебя все по-другому?

– Можно и так сказать.

– Но с Шелли все гораздо лучше, верно?

– Вообще-то Шелли больше нет. Я даже не думаю, что она оставила моему отцу записку. – На последнем слове в ее голосе прозвучала нотка горечи, но тотчас сменилась чем-то похожим на грусть, хотя вряд ли такое возможно, поскольку она говорила о Шелли. – Как бы то ни было, она уехала, и, как и предсказывала, адвокаты моих родителей вцепились друг другу в глотки.

– И кто победил?

Джолин нахмурилась, когда ее взгляд скользнул по коридору к отцовской квартире.

– Думаю, что я. – Она покачала головой. – Или, по крайней мере, никто из моих родителей. Мамины адвокаты поначалу пытались прищучить отца за халатность, но потом его адвокаты заставили Тома рассказать кучу всего про мою маму, и дело зашло в тупик. Все это могло бы затронуть и Шелли, но она, когда ушла от моего отца, пообещала не помогать моей маме при условии, что он согласится сделать для меня три вещи.

Я в точности скопировал прежний хмурый взгляд Джолин.

– Да, целую неделю она занималась мной одной, – сказала Джолин, заметив выражение моего лица. – Я так долго ее ненавидела, веришь? А теперь и не знаю, как мне к ней относиться, ведь она помогла мне в тот момент, когда могла спокойно решать только свои проблемы. Я все еще размышляю над этим. – Она вздохнула и улыбнулась мне. – Ну, ты разве не хочешь спросить?

Мой мозг спотыкался, не успевая осмыслить такой поворот событий, но то, как Джолин сверлила меня взглядом, подсказало мне правильный вопрос:

– О чем ты попросила?

– Просто чтоб ты знал, Шелли не предоставила мне полную свободу действий. Мне пришлось сформулировать разумные просьбы. Первый пункт оказался проще, чем могло бы быть, потому что мама Шелли нашла ее для меня, прежде чем Шелли уехала…

– Кого?

Джолин широко улыбнулась.

– Кто-то должен присматривать за мной, когда я бываю у отца, и, поскольку даже он не так быстро приходит в себя, я уговорила его нанять миссис Чо. И он не может уволить ее, независимо от того, сколько еще подружек пройдет по его жизни.

Тут улыбнулся и я, так же легко и свободно, как она. Я схватил ее в охапку и приподнял, так что она едва не оказалась у меня на коленях.

Джолин притворно заворчала:

– Похоже, ты радуешься больше, чем сама миссис Чо.

– Хорошо, – сказал я, все еще не отпуская ее. – Она, должно быть, счастлива, что вернулась к тебе. Так и было?

– Да, она счастлива. Похоже, ты был прав насчет того, что моя мама врет. – Джолин так крепко стиснула меня в объятиях, что у меня вырвался непритворный стон. Она внезапно отпустила меня и откинулась назад – как всегда невозмутимая, с улыбкой на губах.

– Готов услышать о желании номер два?

– Я еще не оправился от потрясения после желания номер один.

Ее улыбка стала шире:

– Это о деньгах и отъезде в киношколу.

– Джо… – Улыбка начала расплываться на моем лице, но вскоре погасла. – А что с рекомендацией?

Ее улыбка несколько померкла, но не исчезла.

– Мне дали такое письмо ребята из «Ядовитого кальмара». Это не самое связное рекомендательное письмо, поскольку каждый написал по абзацу, но они рассказали о музыкальных клипах, которые я для них сделала, и вообще целиком и полностью приписали свой успех моему художественному таланту. Это цитата из письма.

Я усмехнулся:

– Я все еще не поклонник их музыки, но определенно куплю их первый альбом.

– Вообще-то это была идея Черри. Мы встретились, когда на прошлой неделе я занесла им домой флешку с видео. Поначалу разговор не складывался, и мы не на сто процентов вернулись к прежним отношениям, что были раньше, но я начинаю думать, что у нас это получится. – Джолин подтянула колени к груди и обхватила их руками. – Она порвала с Меником. Она много разговаривала после моего дня рождения с Гейбом. И с мамой тоже. И с отцом, и с бабушкой. И они все-таки достучались до нее.

– И ты тоже, – сказал я, толкнув ее в плечо.

– И я, – согласилась Джолин. – Я рассказала ей свою историю – не все, но, во всяком случае, пока, – и у нее тут же родилась идея письма от рок-группы, совершенно нестандартного. Этого должно хватить. Хватит. Ну, а если нет, найду другую киношколу, а потом еще одну, если понадобится. Я не собираюсь сдаваться. Может, к двадцати пяти годам у меня и не будет «Оскара», но я все равно буду снимать кино.

– Я знаю, – без колебаний сказал я.

– Ты действительно веришь в это? – Она глубоко вдохнула и выдохнула, и широкая улыбка вернулась на ее лицо. – Так, готов услышать о желании номер три? Мне вернули мой «Лексус»! Конечно, не тот же самый, но… – Она подняла руку и потрясла перед нами связкой ключей. – И моя мама не может заставить отца забрать его. В качестве гарантии отцу пришлось увеличить ей алименты, но мне все равно. В любом случае, если я буду каждый день совершать получасовые поездки, чтобы увидеться с тобой, мы можем разделить расходы на бензин.

– Пятнадцать минут, – поправил я и впервые сразил ее наповал. Я вытащил из кармана бумажник и показал ей свои новенькие водительские права.

– Ты это сделал!

– Твое удивление творит чудеса с моей самооценкой.

Джолин достала свое водительское удостоверение и, зажав его подбородком, заставила меня сделать то же самое. Потом она положила голову мне на плечо, и я склонил голову к ней, когда она подняла камеру над нами.

– Да, так лучше. – Я обнял ее и вдохнул тонкий аромат жимолости, исходящий от ее волос.

– Скажи: «Велосипеды – это для лузеров!»

Щелкнула вспышка, но после селфи она не убрала голову с моего плеча.

– Нам больше не нужно посылать фотографии моей маме.

– Может быть, теперь они будут только для нас.

Я так боялся этой нашей встречи, боялся увидеть ее лицо, когда скажу, что больше сюда не вернусь. Я не знал, попытается она отмахнуться или позволит себе хотя бы взглянуть на ту боль, которую я ей причинил. Я не думал, что буду держать ее в объятиях, пока она рассеянно водит пальцем по краям моего водительского удостоверения и, поддразнивая меня, шутит о том, что теперь моя фотография, вероятно, красуется на доске почета в DMV с подписью «отличник вождения».

Я и не думал, что буду смеяться и что мое сердце наполнится счастьем.

Когда она наконец подняла голову и свободно обвила мою шею руками, на ее щеках вспыхнул легкий румянец.

– Я бы проехала и полчаса.

– А я бы на велосипеде и пять миль.

Джолин улыбнулась мне, а щербинка между ее зубами наполнила меня совершенно дикими желаниями. Я не хотел впиваться взглядом в ее губы, но после двух недель разлуки ничего не мог с собой поделать.

– Ты ведь хочешь поцеловать меня?

Языки пламени лизнули мою шею, и я был рад, что она это заметила, потому что улыбнулась еще шире.

– Да. Постоянно. Всегда.

Она слегка напряглась и отодвинулась назад, пока не села на пятки. Когда она нервно потянулась к своим волосам, я накрыл ее запястья руками, прежде чем она начала плести косу.

– Эй. Ты куда?

Она опустила руки на колени и пристально посмотрела на меня.

– Не надо говорить, что всегда будешь хотеть целовать меня. Я имею в виду, что все будет по-другому, ты ведь это понимаешь? Мы прекрасно проводили время пару раз в месяц – ладно, более чем прекрасно, – добавила она, когда я порывался сказать то же самое. – Но теперь ты хочешь, чтобы я познакомилась с твоей мамой, и что будет, когда ты поймешь, что я нравлюсь тебе только в небольших дозах, и…

Я поцеловал ее. Серьезно поцеловал. Я приподнял ей подбородок и запечатал ее рот губами. Мне не пришлось беспокоиться, правильно ли я сделал, потому что ее рука обвилась вокруг моего запястья, словно поддерживая меня. Кровь вскипела, и сердце бешено заколотилось. Мы оба задыхались, когда оторвались друг от друга.

– Это не ответ, – вымолвила она нетвердым голосом, заставляя меня бороться с желанием поцеловать ее снова. Но еще больше она нуждалась в моих словах.

– Вот ответ. – Я прижал ее ладонь к своей груди, чтобы она почувствовала, как быстро и сильно бьется мое сердце ради нее. – Все, что я рассказывал тебе о нашем будущем… Я хочу видеочаты, когда мы будем учиться в колледжах. Я хочу праздники, когда мы будем прилетать друг к другу, даже если только на пару часов. Я хочу, чтобы лето мы проводили вместе, неважно чем занимаясь. – Когда она попыталась опустить голову, я наклонился, чтобы удержать ее взгляд. – Я хочу быть на премьере твоего первого фильма, и ты должна быть рядом, чтобы уговорить меня написать мою первую книгу. И потом, когда она будет опубликована и разгромлена критиками.

Она слегка рассмеялась, услышав это.

– И я знаю, что в какой-то момент ты разобьешь мое сердце. Возможно, даже и я твое. – Я еще крепче прижал ее руку к груди. – Но все в твоих руках – ломать, сломать и починить. Надеюсь, больше не ломать, потому что, как ты уже много раз говорила, у меня тонкие мальчишеские эмоции. – Мои пальцы скользнули к ее подбородку и заставили ее посмотреть на меня. Мой пульс зашкаливал, пока я упивался чертами ее лица, которое теперь уже знал лучше, чем свое собственное. – Я хочу тебя всякую. Колючую, смешливую, саркастичную, гениальную, а иногда и немного злючку. И я не шучу, когда говорю это, хотя и чувствую, как ты корчишься. Нет ничего смешного в тех чувствах, что ты пробуждаешь во мне. Я люблю тебя, Джолин. Я люблю тебя, как кино с идеальным светом и широкой камерой, где музыка нарастает и… Джо?.. – Мой голос затих, и сердце остановилось, потому что она покачала головой и тихие слезы внезапно потекли по ее лицу.

– Нет. Не так. – Она пристально посмотрела на меня, и ее взгляд заметался между моими глазами. – Всю свою жизнь я мечтала изменить свой мир, сделать его совершенным, безопасным и нереальным, потому что моя реальность была сплошным хаосом. Но я никогда не пыталась делать это с тобой. Мне это было не нужно. Я хочу этот все еще немного тусклый коридор, куда сквозь тонкие стены просачиваются звуки работающего телевизора. Я хочу этот тонкий ковер и странный запах подгоревшего в микроволновке попкорна. И меня не волнуют ракурсы камеры, пока я вижу хоть какую-то часть тебя. – Ее пальцы впились в мою рубашку, а потом медленно поднялись, чтобы коснуться моего подбородка. – Адам, мне не нужен идеальный фильм с тобой, потому что, когда любишь кого-то – и я могу сказать это сейчас миллион раз, если захочешь, – это уже идеал.

Я почувствовал вкус ее слез, когда она приблизила ко мне свои дрожащие губы, слаще любого яблочного пирога, и дыхание вырвалось со свистом, когда я стиснул ее в объятиях. Сердце грохотало, и мне было плевать на то, сколько крови хлынуло к моему лицу.

И она смеялась в мои губы, целуя меня, а потом отстранилась, чтобы встретиться со мной взглядом, прежде чем снова поцеловать.

После я стер с ее щеки слезы большим пальцем и не смог удержаться от идиотской улыбки.

Она улыбнулась и прижалась лбом к моему лбу.

– Ты будешь делать такое лицо каждый раз, когда мы целуемся?

– О, это не из-за поцелуя. Мне кажется, я только что доказал, кто будет плакать в аэропорту, когда мы оба уедем в колледж.

Все тело Джолин сотряслось от смеха.

– Я все еще ставлю на тебя, но поживем – увидим.

Это был последний раз, когда я целовал Джолин в Оук-Вилладж. Но впереди были поцелуи в ее новой квартире после просмотра фильма со знаменитой миссис Чо, и в моем доме на следующей неделе, когда она помогала мне мыть посуду после ужина с моей семьей. И на ужасном спектакле Джереми, где они с Эрикой не только вежливо общались, но и фактически строили планы нашего свидания парами. И на концерте «Ядовитого кальмара» в следующем месяце. И еще миллион раз после этого.

Если мне повезет, я буду целовать Джолин всю оставшуюся жизнь.

Как сказала бы Джолин, поживем – увидим.

А я сказал бы, что чувствую себя счастливчиком.

Эссе Джолин

Меня зовут Джолин Тимбер, и я снимаю кино.

Я не мечтаю стать кинорежиссером. Я уже снимаю кино. Я стала кинорежиссером задолго до того, как взяла в руки камеру.

Когда я была маленькой и мои родители ругались, я мысленно пересняла эту историю. Глядя на то, как мама распекает отца за пресловутые следы губной помады, обнаруженные на воротнике его рубашки, пока он наливает себе выпивку и говорит ей, что она знает, где дверь, я переписывала сценарий, переформатировала кадр, даже перезаписывала музыку, которую слышала в голове. Иногда помада на воротнике превращалась в кровь; и прежде чем мама успевала спросить его об этом, раздавался выстрел, окно разбивалось позади нее, и я замедляла съемку, чтобы рассмотреть ее развевающиеся волосы, пока пуля со свистом летела мимо; а потом я включала обычный режим, когда мой отец бросался к ней, чтобы подхватить ее на руки, а потом гремел второй выстрел. Они оба тяжело дышали, уставившись друг на друга, и фоном звучала неуместно веселая песенка, что-то из детского сериала по телевизору, который я оставила включенным. Отец резко оборачивался, доставая из кармана пиджака пистолет, стрелял в убийцу, которого послали расправиться с нашей семьей, и моя мама бежала прикрывать меня своим телом.

Может, это не самый оригинальный сюжет, но, думаю, мне было лет восемь, когда я мысленно сняла этот фильм. С тех пор я развивала свои фантазии, как вы увидите в прилагаемых короткометражках. Я хочу сказать, что снимаю кино с того самого момента, как впервые поняла, что если мне не нравится сюжет, его можно изменить. Я могла сделать своего отца героем, а не обманщиком, свою мать – защитницей, а не женщиной, которая присматривала за мной с верхней ступеньки лестницы, и не той, которая изводила отца, пока он не обвинил меня в своих многочисленных интрижках. Я могла вырезать сцены, которые мне не нравятся, и переснять неудачные. Я могла добавлять свет, редактировать, перекраивать, пока они не становились именно такими, какими я хотела их видеть. И когда я обнаружила, что могу делать это не только для себя, но и для зрителей, и не только для того, чтобы убежать от реальности, которую не хотела принимать, именно тогда я начала снимать фильмы, о которых раньше только мечтала.

Я думала, что все они будут отражать мою извечную потребность сбежать, что созданные мной истории и чувства станут противоядием к моей жизни, но я так больше не думаю и хочу снимать другие фильмы.

Я бы солгала, если бы сказала, что полностью отказалась от пересказа собственных историй. Пока я живу с любым из моих родителей, это то, что я должна делать. Может быть, буду это делать и после. Не знаю. Но я точно знаю, что хочу большего. Я заслуживаю большего.

Я хочу рассказывать истории любви, пусть даже с грустным и сумбурным финалом. И истории с хеппи-эндом, вселяющие надежду, чтобы каждая девушка верила в то, что «долго и счастливо» бывает не только в кино. Еще я хочу адаптировать книги для сценариев – у меня есть одна на примете, но нужно подождать, пока кое-кто ее напишет.

Примете вы меня в киношколу или нет – хорошо бы, приняли, – я должна снимать фильмы и я буду это делать. Кому-то нужно есть, пить и дышать, а мне необходимо снимать кино. Я должна рассказывать истории, потому что не могу жить иначе.

Меня зовут Джолин Тимбер, и я – кинорежиссер.

* * *

От автора

История Джолин, хотя и вымышленная, правдива для слишком многих людей. Ежегодно в Соединенных Штатах жертвами сексуального насилия и домогательств становятся в среднем около 321 500 человек (в возрасте от двенадцати лет). Или, иначе говоря, каждые девяносто восемь секунд кто-то подвергается насилию. Термин сексуальное насилие относится к сексуальному контакту или действиям, совершенным без явного согласия жертвы. На каждую тысячу таких эпизодов приходится 310 заявлений в полицию, и в 93 процентах случаев несовершеннолетние жертвы знали преступника.

Если вам нужна помощь или вы хотите поговорить с кем-то, RAINN (Помощь жертвам насилия, жестокого обращения и инцеста), крупнейшая в стране общественная организация по борьбе с сексуальным насилием, организует горячую линию, предлагая бесплатную, круглосуточную, конфиденциальную помощь по телефону (800-656-HOPE) и онлайн (rainn.org и rainn.org/es).

Благодарности

Меня часто спрашивают, откуда я черпаю идеи для книг, и ответы всегда разные. То в голове рождается сцена, где девушка ведет ночные разговоры на крыше с соседским мальчишкой (If I Fix You); то на глаза попадается статья о ДНК-тесте, который случайно выявляет неизвестного родного брата (The First to Know); то возникает желание рассказать летнюю историю любви, и так появляется девушка, влюбляющаяся в брата жертвы ее собственного брата («Даже если я упаду»).

«Каждый второй уик-энд» вдохновлен эпизодом из давнего сериала «Чудесные годы», где Кевин влюбляется в девушку, с которой знакомится на каникулах, но потом вынужден расстаться с ней, возвращаясь домой. Я начала фантазировать, что было бы, если бы они продолжали видеться регулярно, но накоротке и строили бы отношения, отделенные от их «реальной» жизни дома. История Адама и Джолин развилась из этой фантазии и выросла в самостоятельный роман – как всегда бывает, – и очень многие помогали мне на этом пути.

Мой литературный агент, Ким Лионетти. Спасибо тебе за твою непоколебимую веру в меня и за то, что позволила мне рассказать эту историю.

Мой редактор, Наташа Уилсон. Я думаю, на сегодня это наша самая сложная книга, потому что, по сути, это две книги, история Адама и история Джолин, объединенные в одну. Я рада, что ты полюбила Джолин с самого начала и по уши влюбилась в Адама, но еще больше меня восхищает то, с каким упорством ты подталкивала меня к тому, чтобы в этой книге восторжествовала справедливость.

Я благодарна феноменально трудолюбивой команде Inkyard Press и HarperCollins, в частности Джиджи Лау, за художественное направление и Мариссе Корда за впечатляющую обложку и дизайн (голуби – это ВСЕ!). Спасибо вам, Жюстин Ша, Бриттани Митчелл, Стефани Чу, Крис Вольфганг, Ингрид Долан, Шара Александер, Линетт Ким, Бресс Брасуэлл, Андреа Паппенгеймер, Хизер Фой, и всем, кто трудится в отделе продаж Harper Children.

Я благодарна моим давним партнерам по критике, Саре Гиллори и Кейт Гудвин, и моему наставнику в игре Pitch Wars, ставшему партнером по критике, Ребекке Роуд. Сара и Кейт, вы, ребята, прочитали эту книгу в стольких разных вариантах, подсказывая мне, какие части никуда не годные, и все равно подбадривали меня, призывая их переписать. Лучшие. Критики. На все времена. И, Ребекка, я не могу дождаться, когда вновь начну выносить тебе мозг – в смысле поделюсь с тобой первыми набросками будущих книг.

Спасибо моей сестре, Мэри Грун, которая на протяжении последних шести лет каждую неделю приставала ко мне с вопросом, когда же будет готова эта книга, так ей полюбившаяся. Ответ – сейчас, сегодня. Благодаря тебе.

Спасибо моей сестре Рейчел и моему брату Сэму. Вы дарите мне столько добрых историй о братьях и сестрах, что мне есть откуда черпать идеи и вдохновение.

Я безмерно благодарна моим родителям, Гэри и Сюзанне Джонсон. Величайшая честь для меня – сделать так, чтобы вы мной гордились.

Моя семья – Джилл, Росс, Кен, Рик и Джери, семья Депью и мой почетный брат Нейт, – я всех вас так люблю.

Спасибо всем моим племянницам и племянникам, Грейди (спасибо за лучшее название рок-группы), Рори, Сэди, Гидеону, Эйнсли, Айви, Декстеру и Осу. Наконец-то я вписала всех вас в одну из своих книг! Теперь вы по контракту обязаны сказать, что я ваша любимая тетушка на веки вечные.

Спасибо моему давнему другу, офицеру полиции Лауре Сервантес, за помощь в некоторых аспектах этой истории. Любые ошибки и неточности – только мои.

Всем, кто просил написать больше про Дэниела, спасибо, что позволили мне немного вернуться в его жизнь. Если вы еще не сделали этого и хотите прочитать о нем больше, его история продолжается в книге If I Fix You («Если я тебя исправлю»).

Я благодарю Бога за всех, кто читает мои книги и рассказывает о них своим друзьям, публикует отзывы, делится впечатлениями в социальных сетях, пишет мне письма. Я бы не справилась с этой трудной и удивительной работой без вас. Спасибо.

Сноски

1

Американская ска-панк-группа. Название группы (в переводе «Спасите Ферриса») взято из фильма «Выходной день Ферриса Бьюллера» (1986).

2

Jack Daniel’s – популярная марка американского виски.

3

«Планета животных» (англ.).

4

«Джолин» – кантри-песня, ее автор и исполнитель – Долли Партон. Была выпущена в октябре 1973 года.

5

Oak Village – «Дубовая деревня» (англ. букв.).

6

Американская подростковая комедия-драма 1985 года режиссера и автора сценария Джона Хьюза.

7

Профессиональный видеоредактор для операционной системы macOS от Apple.

8

Captain Morgan – марка рома, производимая британским алкогольным конгломератом Diageo. Названа по имени пресловутого валлийского пирата, английского капера (англ.).

9

Меннониты – последователи протестантского учения, которое появилось в Нидерландах в первой половине XVI века. Следуя одному из главных правил общины, меннониты не признают технический прогресс и отказываются от современных технологий.

10

Американский фантастический триллер 2002 года с комедийными и драматическими элементами.

11

Центральный персонаж фантастического фильма «Инопланетянин» (1982), режиссер С. Спилберг. Трогательное и беззащитное существо с огромными глазами и очень длинной шеей, которое случайно осталось на Земле, когда его «летающая тарелка» вынуждена была улететь.

12

Главная героиня серии фильмов «Чужой».

13

Блюдо итальянской кухни, легкий суп из сезонных овощей, иногда с добавлением макарон или риса.

14

Рудольф, красноносый северный олень – персонаж литературы и кинематографа, которого отличает от его сородичей красный светящийся нос.

15

Китайский и американский кинорежиссер, монтажер, сценарист.

16

Искусство передвижения в пространстве с использованием только собственного тела, когда окружающие предметы (скамейки, бордюры, деревья, лестницы) воспринимаются не как преграды, а как препятствия.

17

Профессиональный хоккейный клуб из Филадельфии.

18

Иногда просто холдем – самая популярная на сегодня разновидность покера, игра с двумя карманными и пятью общими картами, используемыми всеми игроками при составлении комбинаций.

19

«Феррис Бьюллер берет выходной» – американский комедийный фильм режиссера и сценариста Джона Хьюза.

20

Отсылка к песне группы Nirvana «Smells Like Teen Spirit» («Пахнет как подростковый дух», англ. букв.). – Примеч. ред.

21

Пышная, объемная прическа, модная в 1970-е годы у представителей афроамериканцев.

22

Американский кинорежиссер, продюсер, сценарист, новеллист, журналист, писатель и блогер, более всего известна своими романтическими комедиями.

23

Около 1,6 км.

24

Персонаж киносаги «Звездные войны».

25

Композиция, написанная в 1968 году американским джазовым гитаристом и композитором Мейсоном Уильямсом. С тех пор ее исполняли очень многие музыканты – группы The Shadows, Shocking Blue, Ванесса Мэй, Томми Эммануэль и другие.

26

Культовый фильм, снятый по роману Уильяма Патрика Кинселла «Босоногий Джо».

27

Обычай, практиковавшийся в Китае (особенно в аристократической среде) с начала X до начала XX века. Полоской материи девочкам привязывали к ступне все пальцы ноги, кроме большого, и заставляли ходить в обуви малого размера, отчего ступни значительно деформировались.

28

Десерт, популярный в Индии, на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Представляет собой нити из теста, обжаренные во фритюре из гхи и политые сахарным сиропом.

29

Tofurky (tofu (тофу) + turkey (индейка) – торговая марка американской вегетарианской замены индейки.

30

Университет Брауна – один из наиболее престижных частных университетов США, расположенный в городе Провиденс штата Род-Айленд. Седьмой из старейших национальных университетов.

31

Американский кинорежиссер, продюсер, сценарист и композитор. Наиболее известен по работе в жанрах экшена, драмы и научной фантастики.

32

Американский приключенческий комедийно-романтический фильм 1987 года.

33

Отдел транспортных средств.

34

Guy – парень (англ.).

35

Конгрегация приблизительно 1500 участников, расположенная в Филадельфии, штат Пенсильвания.

36

Фантастический фильм 1989 года режиссера Джеймса Кэмерона.

37

Американский драматический кинофильм 1941 года, первый полнометражный фильм 25-летнего Орсона Уэллса, который сыграл в нем главную роль.

38

Антидепрессант.

Content

Эбигейл Джонсон
Каждый второй уик-энд

Первый уик-энд 25–27 сентября

Второй уик-энд 9–10 октября

Между выходными

Третий уик-энд 23–25 октября

Между выходными

Четвертый уик-энд 6–8 ноября

Между выходными

Пятый уик-энд 20–22 ноября

Между выходными

Шестой уик-энд 4–6 декабря

Седьмой уик-энд 18–20 декабря

Между выходными

Восьмой уик-энд 1–3 января

Девятый уик-энд 15–17 января

Между выходными

Десятый уик-энд 29–31 января

Между выходными

Одиннадцатый уик-энд 12–14 февраля

Двенадцатый уик-энд 26–28 февраля

Тринадцатый уик-энд 12–14 марта

Четырнадцатый уик-энд 26–28 марта

Между выходными

Пятнадцатый уик-энд 9–11 апреля

От автора

Благодарности

Сноски