Игорь Савельев

Как тебе такое, Iron Mask?

© Савельев И.В., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Твой отец и убил.

Алекс ответил Тео смехом и кинул подушкой (от своей кровати – к его).

Каждое утро они зачем-то раздвигали кровати. В принципе, можно и не париться: если кто зайдет, то кому какое дело? Администрация кампуса? Ха-ха. Поначалу Алекса еще волновало – не волновало даже, так, забавляло, – что думают соседи, когда слышат, как каждый вечер и каждое утро в один и тот же час по щербатой плитке нудно едет кровать. Кажется, внизу жили девчонки. Но Тео ответил, что ему нужно личное пространство и что вы, русские, вечно трясетесь на тему «что подумают другие». А Алекс – под настроение – еще сгустил краски, переводя «чувство локтя» не как common touch, а как пугающее feeling of elbow, и у Тео родилось за минуту десять непристойных вариантов в развитие этого…

– Русские цари всегда приглашали к себе сыновей, чтобы убить.

Сейчас Тео валялся на «личном пространстве» и мрачно шутил, уставившись в потолок. Он был здоровый, как горный хребет, не умещался на кровати и съезжал ногами в пол. А мелкая кучерявая растительность на ногах, мощных бедрах – как лес.

Становой хребет. Опорный край державы.

– Дай-ка угадаю. Тебе понравилась картина про Ивана Грозного.

– Петр Великий тоже так сделал.

– Нет, он вроде не убивал… Ха, и такая картина тоже есть! Что-то про допрос царевича. Ты что, облазил в инете всю Третьяковку?..

Тео принялся артикулировать Tretyakoffka с разной степенью устрашения, иногда демонически хохоча, а Алекс продолжил складывать вещи. Точнее, раскладывать. Прежде чем собрать рюкзак, ему обязательно надо было педантично разложить все по кровати: каждую мелочь, каждый клубок носков, чтобы окинуть взглядом и только потом утрамбовывать. Тео шутил, что Алекс – псих и таким образом успокаивает себя. Возможно. Но сейчас было из-за чего беспокоиться.

– А Екатерина Великая?

Еще эта болтовня нелепая.

– Что – Екатерина Великая?

– Трахалась с конем твоя Екатерина Великая!

– Я знаю, – миролюбиво согласился Алекс.

Даже Тео вон нервничает – хотя казалось бы!.. Тео никогда не нервничал и не устраивал проводы, на какой бы срок Алекс ни уезжал. Тео обычно исчезал, появлялся, ржал, стучал хреном по лбу и уходил курить непонятно что со своими латиносами. Поэтому Алекс, собравшись, покидал комнату в одиночестве. Теперь же – ни на шаг не отходит. Валяется на кровати. Бубнит про царей. Жуть.

– Екатерина хотела убить своего сына, чтобы он не стал императором, но не успела, потому что у нее начался инсульт. Она долго умирала на полу, а все переступали через нее, и всем было наплевать.

– Екатерина была, эм-м, крупной женщиной. Ты представляешь, как через нее перешагивать?..

– Все искали завещание. Говорили, что она завещала корону не сыну, которого не любила, а внуку, которого любила. Он потом все равно стал царем. Николай.

– Потрясающе.

– Потом его убили Советы.

– В конце ты немного обосрался, honey, но все равно это было прекрасно.

– Эй, это мои слова. Не юзай мои слова.

– Для чилийца у тебя слишком большие познания в русской истории.

– Ты же знаешь, что я агент КГБ, приставленный к тебе.

Тео скептически наблюдал, как Алекс делает все по инструкции – буквально как в видео про упаковку рюкзака: наушники отсюда, пауэрбанк сюда, – затем достал откуда-то из-под кровати вейп, поджал ноги по-турецки и закурил.

– Ты сбрендил? – возмутился Алекс.

Белый дым был таким густым, что казалось, его видно через окно прямо из корпуса администрации.

– Вали на улицу, а.

– Не хочу упустить ни минуты прощания с тобой.

– Хорош глумиться, и без тебя страшно.

– Если страшно, то оставайся.

Алекс выразительно посмотрел на Тео, но ничего не ответил. Вернее, не ответил по существу. А про курение в кампусах у него получалось еще занудней, чем у декана Макдауна.

– …А не то что? Нас вышибут из колледжа? Серьезно? Тебя-то? Ха-ха.

Тео всегда знал, как сделать Алексу «приятно».

Хотя когда-то сам переживал из-за этой сплетни больше всех, возможно потому, что она обрела силу печатного слова. Может, у чилийцев к этому какое-то особо болезненное отношение – Алекс не знал; ему было по барабану. Вернее, как: ему были одинаково неприятны разговоры о «могуществе русских денег» – что в форме сплетен за спиной, что в форме того единственного «печатного слова», которое тут позволили себе. Год или полтора назад. Их команда выиграла в регате. Не то чтобы это было серьезно. Каналы, плутавшие по старому Кембриджу (иногда прямо под домами – под застекленными галереями, отсыревающими башнями), были больше аттракционом для туристов. Как и босые мальчики и девочки якобы в форме – но никто уж сто лет тут такого не носит, – лихо управляющие лодками с помощью шестов.

Победа оказалась спорной, и в газете Тринити-колледжа – в стане проигравших – сделали грязный намек. В нем фигурировала даже «лживая сочинская Олимпиада», хотя обиженные авторы вряд ли подозревали, как близко пролетел их снаряд. Alex Nikolaev был для них сыном абстрактного oligarch’а и в меру безликим воплощением того, что «русские всё купили». Это было неприятно, но не более того. Тео, которого, кажется, пробрало, что брошена тень на команду, ходил и зудел: «Подай на них в суд!» Он не понимал, why not, и вообще ничего не понимал, двухметровый дурень. (Ну вот и всё. Алекс улыбнулся, подошел и обнял его.)

Объект выехал в Хитроу

Суд. Просто смешно. Алекс не хотел, чтобы над этим судом на следующий день ржал весь Кембридж, а послезавтра в газетах, и уже не студенческих, раскопали и рассказали бы, чей он сын.

– Ну вот и всё. Я поехал.

У Тео невозможно жесткая щетина; sweet, конечно, но это что-то нечеловеческое. Когда они только начали встречаться, Алекс все время ходил с красной мордой, как Ded Moroz. То есть у него все лицо оказывалось выскоблено подбородком Тео, не подбородком, непонятно чем, потому что вроде лицами-то они не терлись. Декан Макдаун даже отпускал шуточки про русский алкоголизм. Но потом поплатился за свою неполиткорректность: нет, «русские деньги» тут ни при чем, просто еще более раскованные шутки с кенийской студенткой чуть не сломали декану карьеру. Так что Алекс перетерпел и победил – как делал в жизни не раз.

На вокзале он всегда вспоминал, как приехал в Кембридж впервые – тогда еще на экскурсию; ему казалось, что все будет в точности как в «Гарри Поттере» с платформой 9¾, тем более что и… В общем, неважно; когда они (не с отцом, конечно: отец не рискнул приехать инкогнито) вышагнули из кингс-кросского экспресса, Алекс был почти оскорблен. Он ожидал увидеть маленькую английскую станцию со средневековым особнячком и круглыми часами, а увидел какое-то сталинское monstrosity и толпы людей. Ладно.

Зря он, например, рассказал Тео, кто его отец. И тем более пересказал историю с мужиком из Сколково. Но Алексу тогда казалось, что это дико смешно. А Тео показалось диким (без «смешно»). Тео разве что не крутил пальцем у виска, и примерно с тех пор он реально думает, что царевичам головы рубают прямо в Кремле.

Была какая-то рутинная пресс-конференция в Москве. Сразу несколько друзей прислали Алексу ссылки и даже указали, с какой минуты смотреть и смеяться. Иностранный журналист неожиданно для всех спросил: «Господин вице-премьер, а правда ли, что бизнесмен Максим Николаев – это ваш сын?..»

Алекс даже не знал, кто такой Максим Николаев. Погуглил. Оказалось, версия, озвученная иностранцем, популярна на всяких «компроматах» и прочих сливных ресурсах. Речь шла о каком-то strange man из Сколково. Или не из самого Сколково, а из каких-то присосавшихся фондов; ну, неважно. У парня оказались правильная фамилия (впрочем, нередкая) и правильное отчество (нередкое тоже), и этого уже хватило, чтобы молва записала его в сыновья к вице-премьеру. Ну а что? Не может же такой талантливый парень – тридцати еще нет, а Сколково уже в кармане – быть ничьим?..

Странно, что западных журналистов заинтересовала такая «камерная» тема. С другой стороны, российские бы никогда и не спросили: они как в рот воды набрали – и вообще, и тогда, – а из президиума зашикали, что вопрос не по теме и пресс-конференция – про показатели «Газпрома», и…

Но Михаил Андреевич Николаев вдруг ответил.

Алекс ожидал от отца ответа «нет», или отповеди про частную жизнь семьи не для камер – в стиле раннего [Mr. P.]а, или какой-нибудь скабрезной шутки в духе [Mr. P.]а позднего: его соратники удивительно быстро перенимали этот толстоватый юмор. Но вместо этого отец прочитал пространную речь на пять минут, из которой решительно ничего нельзя было понять (назавтра она разошлась на мемчики, но слабенько: все-таки не та фигура). Иногда из бессмыслицы-отглаголицы выныривало, как обломок доски после крушения корабля, «кто не слеп, тот видит» или даже стихотворная строчка. По крайней мере Алекс потом нагуглил, что это из стихов:

Сын за отца не отвечает –

Закон, что также означает:

Отец за сына – головой.

Даже газпромовские кабанчики в президиуме смотрели с недоумением, впрочем, прекраснодушным; как только поток бреда кончился, они вернулись к «Северному потоку – 2».

Интернет взревел: что это было? Друзья-приятели, кто посмелее, с тем же вопросом стучались Алексу в «Телеграм», некоторые даже заподозрили, что неизвестный Николаев из Сколково – его нагулянный отцом непонятно где и с кем сводный брат. Ведь отец и не опроверг.

Трезвее всех была версия русской службы ВВС. Некий политолог без лишних разглагольствований написал: все знают, что сын Николаева учится в Штатах. (Это, конечно, дико смешно, когда ВВС, головной офис которой – в полусотне миль от койки Алекса, промахивается на целый океан.) Все знают, что сын такого-то учится в Гарварде, дочь такого-то вышла замуж за голландского архитектора, а семья такого-то свалила в полном составе… Дети руководства России строят свое будущее вне России. И всеобщее знание об этом – проблема режима. Согласно социологическому опросу… blah blah blah. Короче, это кремлевские политтехнологи наверняка посоветовали отцу не опровергать выгодный слух, а напустить туману. (И он преуспел, конечно.) Люди, мол, скажут: вот, может, и наворовали, может, сын и не по заслугам получил эти сколковские фонды, но он хотя бы в России и как бы даже в российскую науку вкладывает…

Алекс истерично ржал после сколковской речи отца два дня и собирал мемы и демотиваторы, отправляя немногим московским друзьям. Алекс думал, что и Тео будет так же смешно. В попытках перевести непереводимое – все эти пространные экскурсы в никуда. Уж с его-то английским, и то пришлось писать себе нечто вроде опорного конспекта с широкими культурологическими выносами в тех местах, которые Алекс вообще понял. И – он не ожидал, что Тео будет потрясен.

Коллизию – с «хотя бы в России» – пришлось разжевывать так долго, что весь юмор ситуации был потерян на полпути. Тео не улыбнулся ни разу. Казалось, он был просто в ужасе.

– Они что, не знают, как тебя зовут и как ты выглядишь?

– Кто «они»?

– Ну, телевидение. Журналисты. Русские.

– Конечно нет! Я же не кинозвезда.

Алекс пытался расшифровать что-то дальше, например, что такое «сын за отца не отвечает» и откуда все это. Надо сказать, его даже впечатлило:

Вас не смутить в любой анкете

Зловещей некогда графой:

Кем был до вас еще на свете

Отец ваш, мертвый иль живой.

Но Тео ничего уже не воспринимал. Тео назидательно и даже как будто брезгливо разъяснял Алексу, что такое «публичная политика», рассказывал, как двоечнику, про семейные фотографии политиков в газете и зажигательные речи жен на партийных митингах как про обязательную часть западной…

– Западной! – скептически хмыкнул Алекс. – Можно подумать, у вас в Чили западная политическая культура.

– Да.

– Со всеми вашими Пиночетами и Корваланами?

– Ну ты вспомнил! Это было очень давно. Сейчас…

– Ой, всё.

Алекс сердился. Ему надоело. Он пробовал повторять общие слова о праве взрослых детей на частную жизнь. Разумеется, он знал, что это тезис пропаганды, пластинка, заведенная еще с полумифических дочерей – чуть ли не двадцать лет назад, но это был тот редкий случай, когда он вполне разделял русский тассовский бубнеж. Why not. Алекса абсолютно устраивала анонимная жизнь простого английского студента, у которого никто не стоит над душой. Ни охрана. Ни посольство. Ни журналисты. Ни MI5 (а если и стоит, то никак себя не проявляет, вот и на том спасибо). Этому перцу чилийскому, конечно, не понять. Заладил про демократию, как попугай.

Впрочем, после этого Тео «заладил» о другом. Он несколько раз заводил разговор о том, что отец Алекса «отрекся от сына» (чем выдал все-таки некоторое знакомство с предметом – кто за кого отвечает, – потому что отца отринь и мать отринь). Алексу были неприятны эти якобы heart-to-heart[1] беседы. Раз или два Тео еще пошутил об этом – и Алекс максимально вежливо попросил его заткнуться.

Но за всеобщего отца

Мы оказались все в ответе,

И длится суд десятилетий,

И не видать еще конца.

– Это правда?

– Что?

У отца всегда блестяще получалось делать вид, что он не понимает, о чем речь. Странно, что это искусство, это богатство не удалось пустить в ход на той памятной пресс-конференции.

– Что ты «предал [Mr. P.]а».

– С чего ты это взял?

– Так пишут в Фейсбуке.

– Не надо верить Фейсбуку. Наоборот. Я ему помогаю. Он выйдет из этой ситуации обновленным.

– Мне вот интересно, а как ты решился? Вот вы с ним работаете вместе миллион лет, еще с питерской мэрии. Он всегда был твоим шефом. А уж последние двадцать лет… Я же помню, в каком тоне ты говорил о нем, вы с мамой говорили о нем, даже когда никто не слышал, даже когда я был маленький и вы думали, что я ничего не слышу…

– Я не понял.

– Я имею в виду, вот как это происходило – физически? Вот ты заходишь в его кабинет и говоришь: [Mr. P.], вы должны пройти со мной, это для вашего же блага, то есть ты впервые в жизни что-то такое ему говоришь вообще, приказываешь, и вот как? У тебя, не знаю, голос не дрогнул? Это очень страшно?..

– Я не понял.

Объект вылетел рейсом SU 2581

Можно уже ни о чем не думать, включить музыку или лекцию или даже закрыть глаза – кафельные переходы андеграунда, приземистые и сложно поворачивающие, походили на протоки какой-то, условно, печени и рано или поздно куда-нибудь да вынесли б, – но Алекс не мог отвлечься. Как ни пытался. Чемоданчики на стыках чик-чик. Видимо, многие ехали тоже в Хитроу.

Понятно: ему сразу все это не понравилось. Еще до всех этих туманных новостей из Москвы – не новостей: все процветало пока больше в формате твитов и полуфейков Фейсбука. Во вторник и того не было. Ему позвонили. То есть ему впервые позвонил некто.

Что бы ни происходило в их семье, да и в стране (но в стране никогда ничего не происходило), чего-чего, а такой привычки отец не имел. Перепоручать личные звонки референтам, адъютантам, помощникам, секретарям. Иногда он мог не звонить месяцами, это нормально – с учетом «теплоты» их отношений последних лет, – но такого, чтобы кто-то был уполномочен передать что-то от отца, не бывало. Могли быть технические детали – ну, там, на уровне «ваша встреча отменяется».

Нынешний разговор тоже поначалу маскировался под «технические детали» (и это Алексу тоже не понравилось). Бойкий парень, представившись новым помощником, выяснял, на какое время и какую дату «в пределах одного-двух дней» Алексу купить билет.

– Билет куда? – тупо переспрашивал Алекс.

У него было какое-то окно или куда-то он не пошел, сидел в цветочном садике. Туристы, атаковавшие старый Кембридж, почти не заглядывали в этот закуток, и можно было посидеть на травке, радуясь всеобщей буйной запущенности и тому, как что-то типа плюща, но с фиолетовыми цветами оплело древнюю стену.

– Билет в Москву. Вы предпочитаете «Аэрофлот» или British Airways?

– Но я никуда не лечу.

– Михаил Андреевич просит вас приехать.

– Когда?

– Сегодня. Ну, в смысле не приехать сегодня, конечно. Но лучше все же…

– Но он мне не звонил.

– Да. Он попросил позвонить меня.

Это какой-то развод, понял Алекс. Что-то происходит. Фиолетовые цветочки.

– Я сейчас перезвоню отцу.

– Попробуйте, но вы вряд ли дозвонитесь. Он на Совете безопасности и сам позвонит вам, как только сможет. Алексей Михайлович, сообщите, пожалуйста, дату и время. Ваши паспортные данные у меня есть.

– Damn[2].

Отец и правда не взял трубку, а больше всего напрягла Алекса атмосфера некой неопределенности вокруг обратного билета. На вопрос, надолго ли все это, референт не в силах был ответить, снова ссылаясь на Сочи и Совбез. Идея же билета в один конец Алексу очень не нравилась. Чисто символически. Понятно, что это не проблема, но… Он жестко заявил, что может прилететь лишь на два дня. Да и этого будет за глаза. Наверняка – новый отцовский bullshit. А значит, можно с чистой совестью вернуться в Лондон прямо на следующий день.

Времени жалко, вот что.

Как ни странно, едва Алекс подумал про bullshit, как сразу успокоился. Он почему-то понял: так все и будет. (И уже спокойно, равнодушно отправился пить кофе, едва переступил порог терминала. Таможня и формальности подождут. К отцу всегда хотелось опоздать.) Конечно. Застарелая обида на отца была лучшим лекарством от любых страхов и тревог – даже перед тем прыжком с парашютом, когда они с Тео ездили во французские Альпы и Алекс, стоя в брюхе самолета возле самой синей пустоты, вполне осознанно и расчетливо раскочегарил себя на то, чтобы рискнуть назло.

Даже тот случай, когда Алекс в семнадцать лет… Он пытался, но не смог, а охрана через камеры это просекла, хотя камер вроде не было, и все пошло по худшему варианту – с сеансами у суицидального психолога, психолога-суицидиста, или как это называется… На самом деле с многообразием этих обид Алекс давно научился жить и без всяких психологов. Он как бы поверх обид, трезво сознавал, что отец дал ему очень много – именно в последние годы. Он дал свободу. Как раз благодаря бредням про СПИД, педиков и прочему веселенькому контенту. Благодаря неприязни своей, может быть. Иначе бы не отпустил. Никто никого не отпустил. А Алекса – выпустили.

Алекс мог теперь жить частной жизнью обычного человека. Простой студент. Русский, английский – неважно. Безликое Nikolaev в значении «неважно», а не в значении «тот самый». Вот это был царский подарок. Иногда, особенно если они долго не общались, Алекс действительно бывал взросло благодарен, и какой-нибудь разовый бредовый разговор в Москве – ради этого – вполне можно перетерпеть. Отключившись, не слушать, с мудрой улыбкой, чуть сострадательной.

Да. Став взрослым, Алекс начал даже сочувствовать отцу. Его всесокрушающему ретроградству, его пещерным взглядам – непонятно вообще из какой эпохи. Странно, все-таки эти люди «создавали» самый европейский город России (Питер) в ее самую европейскую эпоху (начало девяностых). И остались такими дремучими… Неизвестно, есть ли в мире еще член правительства, отрицающий сенсорный экран. Например. То есть отцу покупали Blackberry какой-то тупиковой ветви эволюции для таких же, как он, с маленькой, но физически существующей клавиатурой – кнопками в нижней части смартфона. Даже так.

А может, джину?..

Выветрится до Москвы?..

А не пофиг?

– Тео, дорогой!

Тео позвонил в ту самую минуту, когда Алекс уже ступал на борт, вернее, в железную трубу.

– А я уже выпил! Бармен, мудак, налил мне бурбон, а я…

– В Москве танки, – оборвал его Тео.

– Что? – от неожиданности Алекс рассмеялся.

– Fuck, ты что, оглох! В Москве находятся танки!

– Они всегда там находятся, эй, алло, любитель русской истории.

– Ты думаешь, я шучу, что ли?! – закричал Тео. – Уебок, разворачивайся и гони домой, это реально может быть опасно!

Люди уже прошли, и женщина в китчевато-красной форме «Аэрофлота» делала ему приглашающие знаки, как dangerous, secret, ominous, using too much makeup[3] Родина.

– Ну и где ты это прочитал?.. Серьезно? Ты считаешь, что телеграм-канал – это надежный способ получения информации о мире? – Алекс хихикал еще, но, возможно, это было уже нервное. – Ну и что, что это канал BBC?..

Стюардесса стала настойчивей.

– Да погодите! – рявкнул ей Алекс на русском, а сам полез на BBC и вообще смотреть, что происходит. Но, как ни странно, сайты не грузились, он лишь потом понял, что айфон пытался подключиться к той сети, которая была десять минут назад в аэропортовском баре, и лучше бы совсем выключить Wi-Fi, но с развеселых пятидесяти граммов Алекс и до этого не допер, так что оставалось только броситься чуть ли не в объятия аэрофлотовской женщине – красной с золотыми завитушками (оказывается) – боже, воплощенная хохлома. Ибо хохлома теряла терпение. Так что Алекс решил: была не была. Он пробежал по трубе, хотел схватить The Sun или The Times из богатой раскладки возле борта, но даже этого не успел и, разгоряченный, рухнул в руки экипажу, и за ним немедленно задраили Великобританию.

Как на «Титанике».

А неплохо быть на «Титанике», когда ты знаешь, что случится и в какое время надо начать выбираться с третьей палубы на первую, и вообще все это становится похоже на щекочущий нервы квест.

Тем более он и так на первой. Это бизнес-класс.

Алекс осушил поднесенный другой хохломой бокал шампанского, прежде чем плюхнулся на свое кресло.

Сосед Алекса, человек с лицом польского фермера, поднял бокал – будто поприветствовал тостом, дальше Алекс рассмотрел пиджак от Dege & Skinner и понял, что лица обманчивы.

– Пожалуйста, пристегнитесь, – прощебетала хохлома № 3.

Jesus, даже пряжки ремней позолочены – какой же trash.

– Вы летите в Москву или транзитом? – спросил Алекс.

Его как-то не отпускало. Джентльмен благосклонно подтвердил, что да, в Москву.

– А вы?

Алекс горячо подтвердил.

– Вы что-нибудь слышали про танки?

Джентльмен скривился и щелкнул ногтем по газете, лежавшей у него на коленях:

– Вы об этом?

Самолет разбегался-разбегался-разбегался и…

– Почему вы так встревожены? – спросил джентльмен, протягивая Алексу The Times.

– Я немного боюсь летать, – соврал Алекс. – Немного нервничаю.

«Немного»? Да его колотило.

– А-а… Хотите виски?.. А то я подумал, это из-за того, что происходит в Москве. У вас бизнес с Россией?

– В общих чертах, – ответил Алекс.

Когда-то ему было приятно, что в нем не узнают русского, потом стало все равно. Он разглаживал газетную полосу, пытаясь не выдать своего смятения, потому что глаз выхватил вдруг из какой-то выноски – петитом – Nikolaev.

– Я бы вас обнадежил, что теперь самое время делать бизнес с Россией и перед вами, молодыми, открываются все пути, но увы. В России это происходит каждые двадцать лет и, кажется, ничего не значит, – заключил джентльмен, откинулся в кресле и раскрыл рот, как на приеме у дантиста.

Солнце осторожно поползло по газете. Алекс осторожно начал читать.

Какой он дурак, раньше не залез на сайт The Times, эта статья там наверняка с утра… Да никуда не залез. Меньше трахаться надо было, вот что.

Впрочем… Впрочем, впрочем. Из большой и нудной статьи не следовало ровным счетом ничего. Вернее, Алекс, выхватывая кусками, запутывался все больше. «Что означает переворот в Москве?» Какие гигантские буквы. Oh shit.

– …Не исключено, что это тот самый самолет, – брюзжал сосед.

Из «бизнеса с русскими» он сложносочиненно выводил все, что слышал про русских за двадцать лет: от недавнего Novichok до доисторического полония.

– Там были самолеты British Airways.

– Что?

– Следы полония нашли в самолетах British Airways, – повторил Алекс, не отрываясь от чтения.

Сосед замолчал, возможно, напуганный осведомленностью Алекса.

Много напыщенных претензий на аналитику, много туманных намеков, но никаких фактов. Ну да. Nikolaev якобы был в числе людей, которые вошли в какой-то чрезвычайный комитет и ездили в Сочи к [Mr. P.]у отлучать его от власти «в связи с разгулом коррупции». Последнее особенно смешно. Автор, написавший эту простыню, все кружил и кружил, все обсасывал и обсасывал единственный остроумный тезис, найденный в начале, – «Они захотели быть бóльшим [Mr. P.]м, чем сам [Mr. P.]».

– Надеюсь, это благотворно повлияет на бизнес, – заявил Алекс, возвращая газету. Он просто ухватился за тезис из разговора, ему почему-то казалось, что надо тянуть из старика какие-то подробности. Хотя с гораздо бóльшим успехом о происходящем в Москве можно было расспрашивать… ну хотя бы аэрофлотовский экипаж.

Хохлома принесла им по виски.

Алекс не очень хотел пить, но что еще делать.

– Каждый переворот обнуляет правила игры, – многозначительно заявлял Алекс.

Старик молчал.

– Мой бойфренд раньше жил в Чили, у них постоянно были какие-то перевороты, и ему кажется, что это помогло экономике.

Неизвестно, чем ответил бы на «бойфренда» отец – вероятно, микроинсультом; пожилой англичанин вряд ли был консервативен настолько, но Алекс внимательно следил – покоробит ли его это слово.

Их дернуло в подобии воздушной ямы.

– Как вы думаете? Он прав? Мой бойфренд? – напирал не очень уже трезвый Алекс.

– Я очень много об этом знаю.

– Да что вы.

– В 1998 году я входил в международную группу, которая доказывала вину Пиночета.

– Да что вы!!! – заорал Алекс так, что стюардессы выглянули из-за шторки. – Так вы следователь?!

– Не совсем, но близко, – бормотал смущенный старик, пытаясь отцепить пальцы Алекса с рукава Dege & Skinner.

– Я надеюсь, вы арестуете их всех? Вы летите в Москву, чтобы арестовать всех этих Николаевых?! – бесновался Алекс.

– Каких Николаевых?.. О чем вы?.. Прекратите, успокойтесь!

Остаток полета Алекс провел в апатии, которая всегда нападает после эйфорических доз алкоголя, и минералка с лимоном from Khokhloma не могла это исправить. Алекс засыпал, просыпался; иногда самолет сложносочиненно болтало.

Объект хочет остаться в нейтральной зоне

Все так рвались в Москву, а Алекс – нет. В длинных шереметьевских переходах он дал обогнать себя всему эконом-классу и встал в самый хвост очереди. Наблюдал за тем, как пограничная служба или менты в сторонке прессуют какого-то испуганного мужика, у которого что-то не так с визой (а тот ни бе ни ме по-русски), Алекс вяло подумал помочь, но нашелся кто-то другой. Он понял, что это может случиться здесь. Арест.

Несмотря на отупение и на то, что ему стало почти по барабану, зачем он в Москве (ребус, Matryoshka какая-то – Russian doll), он продолжал почти машинально просчитывать варианты. И сначала самым бредовым, а потом не самым, показалось, что это может быть операция спецслужб. Похищение спецслужбами (Тео, любитель конспирологических теорий, был бы в восторге). То есть отец вообще не в курсе происходящего и, увлеченный госпереворотом, не знает, что кто-то выманил его сына в Москву. Значит, арестуют, скорее всего, в аэропорту. Прямо на паспортном контроле. Алекс продвинулся к переднему краю, к самой черте, и смиренно ждал, когда красный крестик сменится на зеленую стрелку.

Между прочим, он ведь может не перешагивать. Развернуться прямо сейчас, остаться в транзитной зоне, пробить возвращение обратным рейсом, если нужно, заплатить за это… Его же силком не втащат за эту черту? Означающую государственную границу? В Шереметьево он не на территории РФ, даже будучи гражданином РФ? Это надо быстро загуглить; вспомнились истории про Сноудена, который якобы месяц провел в здешнем капсульном отеле, для такого не предназначенном. Английские журналисты специально командировались куда-нибудь со стыковкой в Москве, чтобы побродить по нейтральной зоне Шереметьево и чуть ли не простучать саркофаги… Или как уж он там выглядит, капсульный отель…

Зеленая стрелка.

А отец и не заметит. Даже если это действительно он поручал. В его круглосуточном сидении в Кремле, в Сочи, в бункере – где уж они там делают переворот? – в развороченном обыском Ново-Огареве, где бумаги клипово-печально, медленно валятся с потолка в стробоскопах, отцу явно не до того. Он в своем кофейном или коньячном бреду тотального государственного недосыпа и не вспомнит, что вызывал сына, и не заметит, что тот не прилетал, и…

Пограничник шлепнул штамп и протянул паспорт.

Алекс даже не стал вымучивать ответной вежливой улыбки.

Если уж арест в паспортной будке не состоялся, жизнь все ближе подводила Алекса к желанному варианту. Взлелеянному еще на взлете. Он приезжает в Барвиху. В отцовскую приемную – в Белый дом. В бункер. В Кремль. Куда угодно. Как это ни смешно, Алекс никогда не был в Кремле, если не считать концертного зала. Отец примет его минут на пятнадцать – с красными глазами, с взъерошенными волосами, такой Робеспьер, отвлеченный от рубания голов, – и они заключат пакт. Алекс тоже будет предельно трезв в решении проблемы. Отец начнет объяснять – почему никто не должен узнать об их родстве. Алекс будет кивать. Он все понимает. Они взрослые, деловые люди. Отец, вернее, больше не отец отпускает его. Это последняя встреча. И счастливый Алекс с дарованной волей вылетает к…

К нему наперерез бросился человек в сером пальто, как в плохих комедиях про шпионов.

И все-таки арест.

– Такси? Такси! Молодой человек, такси!

Shit.

Алекс смутно помнил семейную притчу, как его деда, приехавшего в Москву учиться и разве что не веревкой подпоясанного, так обобрали таксисты – в те времена чуть ли еще не извозчики. Впрочем, считать ли семейной притчей то, что Алекс вычитал вместе со всеми в интервью, пусть и в детстве?.. (А если не считать, то что тогда – свое?) Отец тогда очень хотел понравиться не то Москве (в которой питерская команда еще озиралась), не то «гражданскому обществу» (перед которым тоже пытались еще что-то изображать). Но, в общем, вся эта команда еще готова была вежливо отвечать на вопросы типа Who is [Mr. P.]? и имиджмейкеры расшибались в лепешку.

Однажды в те годы в их доме даже побывало телевидение. Хорошо бы, кстати, вспомнить или как-то узнать – дату, телекомпанию… Ведь хранятся же где-то архивы программ? Да. Это важно. Потому что их тогда снимали с мамой. Режиссер или журналист сажал его на диван и подбадривал: «Ну давай, обними маму». Почему Алекс и запомнил-то.

– Алексей Михайлович!

Так.

Алексей Михайлович уже успел пройти половину маршрута на аэроэкспресс и прокрутить в воображении половину «вольной жизни».

Обернулся: двое, в костюмах. Не слишком запыхались.

– А мы вас встречаем.

– А почему без таблички?

– Не надо таблички.

– Вы из ФСБ? – осведомился Алекс. Да какая разница, в конце концов.

– Мы из ФСО. Личная охрана Михаила Андреевича.

– Как вас стало много.

Тот, который постарше, протянул руку за вещами; Алекс не отдал вещи; они повернулись и пошли впереди него. Так. Если бы арестовали, шли бы сзади.

– Может, представитесь?

– Извините, Алексей Михайлович. Меня зовут Ринат. Это Юрий.

Остановились, чтобы пожать руки.

– Вы начальник охраны?

– Можно сказать и так. – Ринат достал телефон, большой, как лопата для снега. – Але, да, мы выходим из третьего выхода.

Если они сядут сзади по обе стороны, то это арест.

BMW подъехала задним ходом по полосе для автобусов. Машина, по крайней мере, реально правительственная – по номерам. Впрочем, для ФСБ не составило бы труда… Да они могли тащить его хоть с мешком на голове на глазах у всего Шереметьево. У Алекса в этом смысле не было иллюзий. Это вам не Европа.

Ринат сел вперед. Ладно хоть так.

Второй, Юрий, почему-то явно смущался и пристально смотрел в окно, хотя там не на что было смотреть (BMW расталкивала крякалкой скопление Яндекс. Такси на выезде). Может, им не положено ездить рядом с хозяевами?

Толчея такси, толчея в терминале. Как будто и не было никакой революции. А может, и правда не было.

Проехали шлагбаумы и наконец понеслись.

– Мы едем в Барвиху или в Москву?

– В Москву.

Тем лучше. «Не дома» больше настраивало на краткий деловой разговор.

Когда обгоняли автобус, в его блестящих бортах отпечатались вдруг фиолетовые отсветы. Бо-оже. Что бы ни происходило в жизни Алекса, его еще не возили с мигалкой (за исключением скорой, тогда).

Поискав кнопку, он опустил стекло – на такой скорости их всех чуть не снесло внутри нахрен, – поднял в ветер руку с телефоном и поснимал – кажется, поснимал – крышу.

– Алексей Михайлович, – укоризненно сказал Ринат.

То ли ветер, то ли протоколы безопасности.

Алекс поднял стекло и отправил видео Тео.

– А почему без сирены?

Ролику требовался достойный звук.

– Кстати, а где танки?

Ринат, кажется, усмехнулся, помолчал немного.

– Я не знаю, что вам там рассказали, но Москва живет совершенно нормальной жизнью. Да мы сейчас поедем через центр, сами увидите…

ALEX: я возглавил колонну танков

THEO: вау я трахаю лидера революции

ALEX: будешь так шутить отрублю голову холоп

THEO: что такое kholop?

ALEX: приеду расскажу

THEO: не сможешь рот будет занят

ALEX: отъебись маньяк

Взбудораженный шутливой перепалкой, или что это такое было, Алекс победно посмотрел на Юрия как на ближайшее физическое тело, просто перевел взгляд. Юрий отчего-то засмущался, стал нервничать и сильнее прежнего таращиться в окно, так, что Алекс даже подумал: вдруг он успел прочитать переписку на экране айфона. Хотя вряд ли. Да здесь вообще никто не знает английский.

Они бодро пролетели в Москву, когда и ойкнуть не успел, а ты уже в центре.

– Куда мы едем?

Танков, кстати, не было, да. Ничего подобного. Алекс особенно внимательно приглядывался, когда подъезжали к площадям. Иногда ему казалось, что слишком много народу и все как-то возбужденнее, чем раньше, но затем он видел, что народ просто ломится со всех сторон к метро.

– К Михаилу Андреевичу.

– Я понимаю, но мы проехали поворот на Белый дом.

– А мы едем к нему домой.

– Интересно… Интересно. Очень интересно. Но его дом в Барвихе.

– А это городская квартира.

Алекс подумал еще.

– Наша квартира была на Смоленской, и, насколько я помню, мы ее давно освободили. Очень давно.

– За это время многое изменилось, – оборвал его Ринат.

Объект доставлен на объект «Шипр»

Они подъехали к шлагбауму какого-то понтового жилого комплекса на Красной Пресне. Кажется, и комплекса-то раньше тут не было.

Алекс возвращался в «похищение спецслужб», только уже не так залихватски. Глупо. Если бы они задержали его сразу в аэропорту, он бы держался нагло и молодцом. Как-то больше был готов.

– И давно папа здесь живет?

Никто не счел нужным отвечать. Вернее, Ринат, буркнув что-то типа «сейчас», достал из бардачка планшетку и пошел к будке охраны.

Ой, нет. Он понял. Все оказалось еще хуже.

Алекс ждал, пристыженный, пришибленный.

Он просто не сразу сообразил. Все знают – у Михаила Андреевича Николаева новая семья. Новое жилье, стало быть. Все знают, а сын выставляет себя бедным родственником, которого даже не изволили посвятить.

Алекс на самом деле тоже знал. Новая жизнь отца открылась даже не благодаря английской прессе – обычно падкие на российскую правду, к такому событию, как свадьба третьего-пятого лица, западные «кремлеведы» отнеслись равнодушно, – а благодаря нашим. Причем – и вот уж Алекс удивился – началось, конечно, с оппозиционных сайтов, но тему вдруг деловито подхватили и государственные (ну ладно, ладно, просто лояльные) газеты. То есть вчера женитьба на балерине, гимнастке или кто она там была страшным секретом, а сегодня сервильнейшая «Комсомолка» невозмутимо ставит тайную вечерю на разворот: кто пел, кто что ел, кто в чем был. Какие-то и фотки – любительские, сделанные из-под полы! – и приглашенный эксперт по свадебным платьям рассказывает на колоночку, из какой коллекции это, в каком бутике куплено и за какие деньги. В мастерской бренда в Лондоне. Хм. Если она приезжала мерить платье, то чего ж не зашла? По-родственному!..

Все это грустно, вернее, смешно, и Алекс смеется со стороны, потому что на ком женится отец – это его частное дело. Гораздо более частное, чем вполне резонные, впрочем, отцовские же вопли: «Мне плевать, с кем ты трахаешься!» – на самом деле отец выразился покрепче – под сводами барвихинского дома много лет назад. Да. У каждого своя жизнь. За это и спасибо, папа.

Получалось совсем глупо, что сначала свадьба была государственной тайной, потом история начала просачиваться, просачиваться, попала чуть ли уже не на Первый канал (газеты отчаянно намекали на присутствие президента, но таких фотографий, если они и были, дать не решились), и недомолвки-просто – от отца, от окружения отца – превратились в недомолвки-добродушные. По сути, власти подтвердили. Да, сочетались законным браком. Пресс-секретарь доволен, как слон. И как-то так само собой, рассеянно, получилось, что единственный, кому не соизволили что-либо сообщить, был сын жениха.

Может, не так уж и не прав Тео, который считает все это византийским пиздецом и офигевает именно от мелочей, про которые Алекс, привыкший к ним с детства, переспрашивает: ну да, ну а что такого?..

Ринат возвратился с документами.

Все это унизительно, а вопросы Алекса, от которых смущается даже охрана, глупы, потому что – да – это логично: молодоженам удобнее жить в городе. Чтобы балерина поспевала на репетиции и премьеры. В Большой.

Во дворе жилого комплекса стояли ярко-желтый «феррари» (балеринин?) и старинный фольксвагеновский басик, как в фильмах про хиппи.

Когда машина остановилась, Юрий сразу же выскочил, чтобы выхватить из багажника вещи. Алекса, конечно, прибешивало все это лакейство, ну да ладно. Его куда больше нервировали незнакомое место, обстановка неопределенности, то, что Ринат улыбнулся во весь рот явно вставными зубами – типа «добро пожаловать», – и в этом тоже чувствовался зловещий маскарад какой-то, потому что зубы будто были ему чуть велики.

– Я очень извиняюсь, Алексей Михайлович, но им понадобится отсканировать ваш паспорт. Это формальность. Режим, вы же понимаете.

В холле дежурят два молодца.

Лифт в изразцах, как камин. Come on!

Алекс начинал немного задыхаться – будто по мере того, как лифт взмывал вверх, развивалась горная болезнь. Путаются мысли, и холодеют ладони.

Может, и не странно, что поменялась охрана? Отца все время перебрасывали по руководящим постам. Кремль – правительство – госкорпорации. Кремль – правительство… Не уследишь. Алекс, правда, не замечал, чтобы при этом менялись бодигарды и машины, но да ведь он и не следил. Никто не следил. Все привыкли к бесконечной тасовке [Mr. P.]ской колоды. Уже порядком замасленной. И только постаревшие валеты верили, что они по-прежнему юно, крепко, спортивно спасают Россию.

Ринат два раза позвонил, потом открыл своим ключом.

– Привет!..

– Привет.

* * *

– Как твои дела?

– Спасибо. Хорошо.

– Ты неплохо выглядишь.

– Спасибо.

* * *

– Папа, а зачем я приехал?

– Я думал, чтобы увидеть меня.

– Да, но ты меня вызвал.

– Я никого не вызывал.

– Папа! Мы оба прекрасно знаем, как все на самом деле было. Не надо сейчас, ладно?..

– Я никого не вызывал.

* * *

– Хорошо. Я вижу, разговор у нас получается веселым. Тогда скажи, пожалуйста, что происходит?

– Сын приехал навестить отца.

– Нет, я про всю эту историю – баррикады, танки…

– А где ты видел танки? Нет никаких танков.

– Папа, не делай из меня идиота!!! Весь мир знает…

– Я не знаю. Возможно, ты стал жертвой пропаганды.

– Ага! Вашингтонский обком! Госдеп, fuck… Ты меня за этим дернул? Я ради всей этой фигни пять часов летел?!

– Успокойся.

– А где [Mr. P.]-то, где?

– Он в Сочи. Он работает.

– Да что ты говоришь?! А что ж все утверждают, что он отстранен от власти? Да чуть ли не ваш же Первый канал!..

– Я не знаю, о чем идет речь. У него были определенные проблемы со здоровьем. Это правда. Но сейчас он работоспособен. Он в Сочи. Он работает.

– А-а-а! Господи! Ну почему опять, а? Почему я все время как будто бьюсь башкой в закрытую дверь!..

Ринат отпер дверь своим ключом, широко распахнул:

– Прошу!

Яркий ковер прямо в прихожей, возможно, намекал, что тут принято разуваться. Как и рядок одинаковых черных мужских туфель, запаркованных, как BMW на Старой площади. Алекс не стал. Он опасливо ступил на толстый ворс – как в джунгли, озираясь, прислушиваясь: а что здесь ждет?..

– Михаила Андреевича еще нет, – подсказал Ринат.

Алекса начал поколачивать нервный смех. Все это какая-то шляпа.

– Он в Сочи на Совбезе, да?

– Почему в Сочи? Он в Москве… Просто заседания идут одно за другим.

– То есть что-то все-таки происходит, да?

Ринат выразительно сыграл бровями, но промолчал. Юрий красноречиво разулся, прежде чем пронести в комнаты вещи. Все о чем-то молчали.

Ой, нет. Он понял. Все оказалось еще хуже.

Это еще тупее и унизительнее, чем явиться в «семейное гнездышко» бедным родственником.

Это не дом его отца. Это вообще не дом. Может, интерьер прихожей подсказал. Само ее устройство. Безликий стандарт пятизвездочных люксов. Алекса вдруг дернуло, как током, когда он увидел тщательно выложенный по нижней полке богатого шкафа никем никогда не тронутый обувной набор. Губка. Маленькие тюбики с черным, коричневым, бесцветным кремами. Колодки для сушки.

Здесь никто не живет.

Где-то дальше должны лежать бесчисленные шампуни, лосьоны и гели; шапочки для душа; коробочка с расческой, коробочка с бритвой, швейный набор… В детстве Алекс любил забирать из отелей конверты и бумагу для писем – с золочеными гербами, с водяными знаками. Как в рассказах про Шерлока Холмса, где коронованные особы слали тому зашифрованные послания. Бессмысленная коллекция. Все это и кануло где-то там – в Барвихе, в прошлой жизни.

Алекс сомнамбулически толкнул дверь шкафа, и она поехала. Он знал, что внутри вспыхнет свет и будет стандартно висеть гладильная доска. Охранники наблюдали за его манипуляциями с любопытством.

Его просто не удостоили встречей с настоящей семьей, знакомством с настоящими близкими. (Если таковые у Робеспьера есть.) С Барвихой всё в порядке. Там все и живут. Балерина и маленький сын. Газеты писали, что ему, сводному брату Алекса, то ли год, то ли… И туда-то путь закрыт. Посторонние из рая изгнаны. Алекса не то брезгливо, не то опасливо принимают в каком-то карантинном изоляторе. И ладно, если это служебное жилье действительно имеет хоть какое-то отношение к отцу. Но оно выглядит как стерильный бокс, который для Алекса распечатали, но делают вид, что «Михаил Андреевич придет домой с минуты на минуту, а вот и его тапочки».

Вероятно, вид у Алекса был такой растерянный, что Юрий смутился и унес вещи в комнаты. Ринат, напротив, излучал насквозь фальшивый восторг и бодрость. Чуть ли не хватая Алекса за руку и с радостным «Пойдемте, я вам все покажу!» он протащил его по квартире, в которой можно было заблудиться и умереть – до такой степени странными и неожиданными были переходы между комнатами, коридорчики и т. д. – скорченный Версаль. И да, конечно, никаких следов живой жизни в этих аляповатых, слизанных из журналов интерьерах.

– Здесь вы можете сейчас принять душ…

– Да я уж разберусь когда, – огрызнулся Алекс, рассматривая санузел, в котором тоже слишком много было пространства: унитаз стоял отдельно от всего – Тео шутил бы про русский трон; ванна тоже была почти в центре, не примыкая к стенам, как в фильмах про европейские замки, где если кто принимает ванну посреди большой каменной комнаты, то невозможно отделаться от ощущения, что ему там холодно и его сейчас убьют.

– Если не возражаете, можете разместиться в этой комнате.

То есть сначала сюда внесли его вещи, а потом – «если не возражаете»; ок.

– Вы пока располагайтесь, Алексей Михайлович, а минут через сорок подвезут ужин.

– Что?

– Я говорю, ужин…

– Подвезут?

– Ну да. Что-то не так?

Всё не так. Разумеется, Алекс знал, о чем речь, и застал этот дикий формат, как говорили, еще сталинских времен, когда в семьи, слишком занятые партийным и государственным строительством, утром, днем и вечером приходили мужчина и женщина. Мужчина нес опечатанные судки из кремлевского комбината питания. Женщина надевала фартучек и чинно разливала чинной семье содержимое фарфоровой супницы… Гребаные биточки.

Только рюмки из графинчика перед обедом не хватало – для полноты совка; как и все персонажи [Mr. P.]ской колоды, отец считал себя молодым питерским атлетом, алкоголь не признавали все они и, кажется, гордились этим равнодушием к земному. Но когда тузы, короли и валеты обрюзгли, говорят, там многие стали попивать. Алекс замечал в теленовостях: набрякшие веки, ставшее землистым лицо.

«Сталинское кормление» в их семье продолжалось недолго. Когда была мама, такого треша и быть не могло, а потом в Барвихе появилась своя кухарка.

– Не стоит беспокоиться, вам подвезут.

– Ринат, вы что, меня не понимаете?

Они стояли в очередном загибе интерьеров и смотрели друг на друга. Дело было даже не в eating out[4].

– Мне запрещено выходить?

– Алексей Михайлович, разумеется, вам ничего не запрещено.

– Тогда я пошел?

– Нежелательно, чтобы вы выходили.

– Да что, fucking shit, здесь происходит?!

Краем глаза Алекс видел: в Москве смеркается.

– Лучше воздержаться от выхода в город сего-дня, – журчал Ринат, делая упор на «сегодня», и Алекс понял, что, если он сейчас попытается вырваться, этот человек с искусственными зубами, с искусственными глазами свернет ему шею. Как курице.

– Я не понял, это исходит от отца или исходит от вас?

– Считайте, что это общее мнение. Скажем так, это наша оценка окружающей обстановки.

– «Считайте»? – взорвался Алекс. – А где мой отец? Он точно просил меня приехать? Что с ним? Вы с ним разговаривали? Вы вообще имеете к нему какое-то отношение?

Он достал айфон, демонстративно набрал – «абонент временно недоступен».

– Ваш отец на Совбезе.

– А где [Mr. P.]?

– Я думаю, там же. – Ринат пожал плечами.

– Серьезно? Вы меня за идиота держите? Почему я должен вам доверять?

Ринат достал из кармана красную корочку. Damn. Это самое тупое, что может происходить.

– Я действительно майор Федеральной службы охраны, если вы об этом. Поверьте, в ближайший час…

– А где? Где написано, что вы шеф охраны Николаева? – почти кричал Алекс, выхватив зачем-то удостоверение (но даже не пытался читать); Ринат отточенно не реагировал на резкие движения и стоял монументом спецслужб.

– Это нигде не написано.

Алекс тяжело дышал. Так. Не допускать панической атаки.

– Алексей Михайлович, мы с вами взрослые люди…

– Fuck you! – Алекс швырнул корочку так, что она шлепнулась о стену, как лягушка, и хлопнул за собой дверью. Дверью «своей» комнаты. Они все-таки заставили его играть по их правилам.

ALEX: представляешь я даже не могу сходить в душ чтобы не потерять контроль за ситуацией

THEO: ах ты грязный мальчишка

ALEX: тео я серьезно тут происходит какая то хрень

В пустой, электрической, невообразимо какой квартире – где-то – пробило восемь. Часы с боем. Jesus.

THEO: +74959567200 телефон посольства uk в москве отдел для подданных uk

THEO: если ты не можешь звонить дай мне любой сигнал я позвоню им

THEO: также я могу позвонить в форин офис сообщить администрации колледжа и написать твит что ты подвергаешься опасности и тебя затащили в москву

ALEX: спасибо тео

ALEX: до этого вроде еще не дошло но я буду иметь в виду

THEO: алекс это может быть очень серьезно

ALEX: спасибо

ALEX: ты кстати помнишь что мы не подданные uk?

Объект находится в состоянии сильного алкогольного опьянения

Ринат стучал-стучал ладонью по двери как-то извинительно-плоско, будто боялся поднимать шум, хотя какие тут могут быть соседи; отошел; вернулся, отпер.

Алекс валялся на диване – ноги в кедах на подушке, демонстративно – и поболтал бутылкой с виски, из которой, впрочем, не было выпито и четверти.

– Тут отвратительный бар! Джина нет! Вообще-то я пью только джин.

– Доставили ужин.

– А ничего, что я пью? Папочка не рассердится?

Ринат промолчал.

Алекс проследовал за ним прямо с бутылкой, в коридоре примеряясь, как бы огреть седоватый, идеально остриженный затылок.

Накрывала скорбная девушка с явно «сделанным» лбом. Не советские фартучки, конечно, но все же белый верх – черный низ.

– А вы тоже балерина? Или кто там? Олимпийская чемпионка?

И девушка, и Ринат у двери молчали. Жутковатая трапеза.

– А я думал, тут все – гимнастки какие-нибудь…

Она, вселенская скорбь, поставила ему правильный стакан под виски на салфетку, не салфетку – круглую бумажку в кружавчиках.

– А-а-а! – ржал Алекс. – Здесь правда все такое! Fuck! Стакан на подставочке!..

Его веселило все: посуда, жюльен с грибами, какой-то отварной, прости господи, картофель с руб-леной зеленью; все это был такой пиздец, как будто над миром, как ночь, расползается восемьдесят второй год.

Он ржал. Остальные молчали.

Он не стал есть. Ушел, но вернулся за бутылкой.

Его не удерживали.

Его оставили в покое на час или на два.

Почему так плохо грузятся сайты? Ну, что новенького? И кем теперь его отец? Новый «на-циональный лидер», или зам, или и. о.?.. Сыну «национального лидера» нельзя быть англичанином. Сыну «национального лидера» нельзя быть пидором. Так что, возможно, прямо сейчас в Кембридже заметают его следы и стирают всеобщую память. Это представлялось так, будто люди в костюмах химзащиты входят в дирекцию колледжа; вот они вламываются к ничего не подозревающему Тео, выволакивают его из постели; Тео пытается биться, как лев, но его опутывают шлангом, конец которого сейчас воткнут в глотку и пустят газ; кстати, Тео всегда спит без трусов; он представлялся каким-то Лаокооном, обвитым змеями; еще виски; пизде-е-ец.

Часы.

Электричество.

Плафоны здесь – уменьшенные копии плафонов со станций московского метро, только в метро в них воткнули энергосберегающие бандуры, несоразмерные, так что это похоже на порно с использованием внешних средств, а здесь никакого энергосбережения. Разумеется.

…Ринат заглянул снова – на сей раз без стука. С минуту он рассматривал это молча: Алекс сидел на ковре перед шкафом, и всюду валялись книги. Шлеп. Шлеп. Алекс брал из шкафа очередную, пролистывал, протряхивал, и она летела к остальным.

– Что вы делаете?

– А на что это похоже? На обыск? – заржал Алекс.

– Алексей Михайлович, я не могу давать вам советы, и это вообще как бы не мое дело, но скоро приедет Михаил Андреевич, и, может быть, вам стоит как-то привести себя в порядок?

– Вы, кстати, к обыску-то готовы? Морально… А то щас стук в дверь, и мало ли… Революция – она штука такая… Сегодня арестовываете вы, а завтра арестовывают вас…

– Вы уже весь день говорите о какой-то революции, но о какой? Вы в окно-то посмотрите, Алексей Михайлович.

Алекс будто того и ждал, хотя почему «будто»?

– В окно-о? Окно выходит во двор. Может, вы меня на улицу выпустите? Я посмотрю…

Ринат пожал плечами и отвернулся, собираясь выйти.

– А что же вы меня не остановите? – прокричал ему Алекс. – Вот я шарюсь в бумагах Михаила Андреевича Николаева. Видного государственного деятеля. Бывшего вице-премьера, а теперь – я уж даже не знаю, кто он тут у вас теперь… А может, я английский шпион? Может, меня завербовала MI8?

– Ми-8 – это вертолет, – брезгливо ответил Ринат. – Знаете что? Ложитесь-ка спать. Уже поздно, и мне правда неизвестно, когда он приедет.

За окном черно, из-за осеннего ветра с листьями кажется все время, что кто-то мечется под фонарем.

– А, ну то есть ок? Я могу и дальше рыться в его бумагах?

– Здесь нет его бумаг.

– Вот именно!!! – Алекс вскочил и чуть не уронил бутылку на ковер. – Здесь нет его бумаг. Ego Wall[5]. Здесь никаких личных вещей нет. Здесь ничего его нет, понимаете?

– Нет.

– Вот эта квартира, в которую вы меня затащили, не имеет к нему никакого, ни-ка-ко-го отношения!..

– Слушайте. Не хочу вам грубить. Но проспитесь, а?

– А книги?! – истерил Алекс. – Думаете, я что, не помню его книг? Вы знаете, он, конечно, старый мудак, но читал он много, раньше, по крайней мере, он все-таки филолог, и была куча книг, которые мы привезли еще из Питера, например, и… А это? Что это?!

Алекс начал бурно потрошить уже и верхние полки – они оказались заставлены тяжелыми однотипными томами; они уже не шлепались, а бахали, как…

– Что это за хрень?! «Великий князь – Восходящий узел орбиты»?! «Монголы – Наноматериалы»? Что, fuck? «Российская энциклопедия»? Кому вообще нужна бумажная энциклопедия, кто этим пользуется?! Словарь – чего? Кто это собирал? Дизайнер интерьеров? По цвету обложек?.. Что это за бред!!!

Ринат невозмутимо промолчал и сходил за кофе. Когда он вернулся, Алекс сидел в отупении среди энциклопедического разгрома. П – пертурбационная функция.

– Я волнуюсь за фотографии.

– Какие фотографии?

– Если это квартира моего отца, то я бы хотел найти наши семейные фотографии.

– Я не уверен, что они здесь.

– Я забыл, как вас зовут. Неважно. Я не знаю, что у вас тут обо мне говорят. Я ведь уехал учиться. Я ведь не покидал свою страну, как тут, наверное, думают… И я, естественно, не взял с собой никаких семейных фотографий. Это было бы просто странно. – Алекс нервно хмыкнул, отпил кофе и несильно облил им ковер, чудом не попав на себя. – Конечно, я мог их отснять, но… И вот теперь я беспокоюсь. Я, блядь, очень сильно беспокоюсь! Очень. Сильно. Беспокоюсь.

Ринат, кажется, начал терять терпение.

– Слушайте, Алексей…

– Я рано потерял мать! – Алекс оборвал его, поднял вверх указательный палец. Ему самому, вероятно, казалось, что он выглядит сейчас многозначительно и грозно. – У меня осталось очень мало ее фотографий… Очень. Мало. Фотографий. Вы понимаете?

– Я думаю, вы…

– Кстати!!! А где его рабочее место?

– Что?

– Ну стол? Стол-то у него тут есть, за которым он работает?.. Как этот… Сталин, fuck, на плакатах, где он, знаете, ночей не спит…

– Я вас очень прошу, давайте вы ляжете спать.

– У них всех на рабочих столах сейчас фоточки! – Алекс вытаращил глаза и схватил Рината за рукав. – Это типа модно, да?.. Ну, я уж не рассчитываю, что там фотка моя или мамы моей… Но уж ее-то фотография должна быть?

Алекс так выделил «ее» и так топорно изображал безумие, что Ринату, видимо, пришлось переспросить – безо всякого, впрочем, интереса:

– Кого «ее»?

– Ее! И сына! Или у них дочка? Писали же, что вроде сын?

– Алексей Михайлович…

– Да вы идиота-то не изображайте, хотя у вас хорошо получается, конечно… Ну? Ну Валерия Иглинская! Его новая жена! Даже у нас в газетах были фотки с их свадьбы… О! Сейчас я вам покажу!

Теперь Алекс уронил телефон. Не безумный принц, а позорище.

– Спокойной ночи, Алексей Михайлович.

– Стойте, стойте… стойте! А скажите, у них правда есть сын?

– Спокойной ночи!

– Ну скажите, скажите, мне правда это нужно знать! Я брат, я что, не имею права знать?..

Это было уже перебором даже для цирка.

Ринат вышел.

Алекс остался.

Help yourself.

– Ты не найдешь, чего ищешь.

– Fuck, что?!

– Выражаться будешь в другом месте.

– Ах, папочка, ах, прости, пожалуйста! Вырвалось!

– Перестань паясничать.

– Тогда ты, может, мне объяснишь то, что сейчас сказал?

– Ты не найдешь эти фотографии.

– Ты охренел? Между прочим, это очень важные для меня… Ты не имеешь никакого права…

– Ты ошибаешься.

– Я не ребенок!!! Когда ты поймешь, что люди рядом с тобой имеют право на свою жизнь?!

– У тебя есть своя жизнь.

– Ты реально думаешь, что просто послать меня на хрен, без фоток, без памяти – это прямо самый крутой подарок в мире, да?!

Но все законы погасила

Для самого благая ночь.

И не ответчик он за сына,

Ах, ни за сына, ни за дочь.

– …А вообще, конечно, да. Ты прав. Папа. Это очень крутой подарок. Потому что мама такого не получила. Она не смогла сбежать… И мне плевать, что там говорили врачи, но я знаю, что это из-за тебя!..

Там, у немой стены кремлевской,

По счастью, знать не знает он,

Какой лихой бедой отцовской

Покрыт его загробный сон.

– …И я не знаю, что потом эти гребаные психологи тебе наплели, что я этим манипулирую, что я этим чего-то добиваюсь… Господи, папа, как можно было им верить?! Как можно всерьез думать, что ребенок…

О, годы юности немилой,

Ее жестоких передряг.

То был отец, то вдруг он – враг.

А мать?

Но сказано: два мира,

И ничего о матерях.

– Короче. Мне надоела вся эта хрень, и я валю обратно в Лондон, как только ты отдашь мне эти фотки. Хотя бы одну. Нет, fuck, не прошу!!! Если ты не отдашь эти фотки, то я вскроюсь прямо здесь. И мне похеру, как ты будешь объяснять всему миру, что твой сын сдох, запертый в какой-то кагэбэшной квартире, прямо во время этого вашего…

– Я убрал эти снимки для твоего блага. Тебе нельзя их давать.

– Серьезно?! А что случится?

– Я понимаю, что ты не сам ищешь эти снимки, тебя попросили друзья, за которыми, возможно, стоит английская разведка или по крайней мере пресса, но это почти одно и то же.

– Ты параноик. Ты все такой же гребаный параноик!.. Кому, вот скажи, какой еще, на хрен, разведке могут быть интересны старые семейные фотки?!

– Они не семейные. Хотя это снято у нас дома.

– Что – это?

– То, как ты сидишь на коленях у [Mr. P.]а.

– Что?!

– Тебе было пять лет.

– Погоди. Я ничего не догоняю. Ты серьезно думаешь, что мы говорим об этом?! Во-первых, на черта… Я даже забыл, что такие фотки есть…

– Ты о них знал. И о них знают те, кто стоит за твоими английскими друзьями.

– То есть ты думаешь, что какие-то древние фотки, на которых [Mr. P.] сидит с каким-то чужим ребенком, это какая-то сенсация? И это кому-то нужно?

– Они готовы разыграть любую карту.

– Прости, но ты реально сошел с ума. Господи. Ты сумасшедший!

– Они могут выдать это в печати за фотографию [Mr. P.]а с дочерью, за что угодно.

– За что?! Ха. Ха-ха. И кто-то типа решит, что я – дочь [Mr. P.]а? Сменившая пол, что ли?

– Кстати, я не исключаю, что даже в это могут поверить. Особенно если всплывут некоторые факты твоей биографии.

– Так. Ладно. Я правда старался. Я правда не скажу никому, что ты сумасшедший. Я прошу только об одном. Мне нужны фото с мамой. С МАМОЙ, fuck, ты вообще слышишь меня?!

– …Могут иллюстрировать в британской печати и еще одну клевету на [Mr. P.]а, которая становится популярной в маргинальных кругах Запада.

– Люди, нам всем пизда. Сумасшедший захватил власть.

Объект просыпается ночью

Адски хотелось пить.

ALEX: я похоже вырубился

ALEX: ты спишь?

Спит, конечно. Даже в Лондоне уже ночь.

Комната отвратительная. Алекс рассматривал ее, лежа навзничь, как впервые: горел свет, обои отливали многообразным перламутром. Здесь – картина из жатой кожи, там – репродукция Бориса Вальехо.

ALEX: здесь такая обстановка как будто я в приемной нотариуса из зажопинска а не в правительственной резиденции

ALEX: ах да ты вряд ли поймешь что такое zazhopinsk

Страшно затекла нога. Возможно, еще и в этом дело. Алекс еле поднялся и поковылял туда, где, ему казалось, была кухня; теперь-то у него было полное ощущение, что он действует во сне.

ALEX: все таки спишь да сукин сын?

ALEX: может меня тут убили а ты спишь

Всюду горел свет. Алекс хотел было налить воды из чайника, но тот оказался горячим, и это первое, что насторожило; в холодильнике никаких бутылок с водой не нашлось, а в кухне – кулеров. При мойке был маленький кранчик, вероятно, фильтр, но Алекс не решился.

В туалете кто-то смыл воду, и Алекс дернулся.

ALEX: fuck похоже отец здесь похоже что он в сортире неловко как то вышло да

Алекс метнулся к кофемашине, принялся копошиться, сначала вставив капсулу не так, а потом так. Он неожиданно нервничал. Ну да, все когда-нибудь заканчивается. Даже Совбез. Что сказать отцу? Почему-то Алекс, полностью готовый и почти что отрепетировавший все варианты еще в Кембридже, сейчас проснулся беззащитным, будто без кожи. Она вся ушла на зажопинские картины. Перелеты, переходы; стрессы, сны. Он паниковал. Почему эта встреча случится именно сейчас, когда он совсем не в форме? Может, еще не поздно вернуться в комнату и прикинуться спящим, потушить свет? Это был бы отличный вариант, но, дебил, зачем ты шумел кофемашиной?.. В туалете обстоятельно мыли руки. Да, отец.

Да и потом, утром ведь опять улетит – в Сочи, не в Сочи; в Питер, в Нюрнберг. Надо быть мужиком и закончить все сейчас. Брать быка за рога, жестко, без церемоний; начинать сразу с… Нет, «что происходит» даже не надо, это не его, Алекса, дело – и всё: на свободу с чистой совестью. Мысли уехали уже далеко: на какой лондонский рейс он успеет, если через полчаса оформит на сайте билет.

Из туалета вышел парень-охранник, как там его, да господи; Алекс еще и стоял чуть ли не вплотную к двери, и это уже не выглядело так, будто они здесь случайно столкнулись. В ночи. Юрий даже не вздрогнул. Выучка ФСО. Да, его зовут вроде Юрий.

От растерянности Алекс протянул ему руку.

Epic fail.

– Доброе утро, Алексей Михайлович! – чуть ли не крикнул Юрий.

– До утра еще, кажется, далеко. – Алекс кисло улыбнулся.

– Вы в туалет хотите? Так возле вашей комнаты есть еще один.

– Я хочу кофе. – Алекс вернулся к кофемашине, взял кружку и стал смотреть на улицу. Удивительное дело. Одно окно в этой квартире все-таки выходило на улицу, неоживленную, тем более ночью; по ней медленно-нудно ехала какая-то подметалка, побивая окрестности отсветами желтых мигалок.

Алекс ждал, что охранник уйдет, но видел в отражении в окне, что тот и не собирается.

– Разрешите, я тоже сделаю кофе?

– А чего вы меня спрашиваете? Это ваша квартира.

Жужжание кофемашины, шорох-круговерть коммунальной сеялки-веялки под окнами – все это создавало какую-то хорошую паузу, и уместно было уже уйти, даже не начиная разговор. Но Алекс все-таки дождался, когда это закончится. Он хотел спросить про питьевую воду.

– Мой отец не приехал?

– Боюсь, что нет.

Какой смысл был спрашивать.

– У вас есть с ним какая-нибудь связь?

Юрий подумал и сказал:

– Боюсь, что нет.

Ну что же, по крайней мере честно.

Алекс сухо кивнул и проследовал в свою комнату, хотя считать эту комнату «своей» – уже какой-то bad taste[6].

Как ни странно, Юрий явился за ним следом – через минуту.

– Что-нибудь еще?

Они стояли друг перед другом с большими керамическими кружками, как в полицейском детективе – старом, еще до эпохи Starbucks’a.

– Я могу попробовать связаться с ребятами, которые сейчас непосредственно при нем.

– Вот это было бы здорово! – ответил Алекс, впервые – искренне. Ну надо же. Первый раз за эти сутки кто-то действительно готов что-то для него сделать.

Юрий ушел.

ALEX: тут секьюрити кажется стажер

ALEX: они все время боятся что я сбегу

ALEX: бедный он даже ночью в доме ходит в пиджаке как же их всех тут затренировали

ALEX: ему по моему самому как то не по себе что надо от меня не отходить

Юрий вернулся и не успел еще и рта раскрыть, как Алекс спросил:

– Юра, а почему вы не снимете пиджак?

Будто сбитый с заготовленных слов или мыслей, парень вдруг растерялся:

– Я на задании.

– Сегодня я – ваше задание, – сказал Алекс с таким значением, что получилось, как в плохом порнофильме, и в этом жанре и продолжил: – Снимите пиджак.

Юрий помедлил, затем скинул пиджак: белая рубашка вся оказалась в каких-то сбруях.

– Ого. Это для пистолета?

– Это чтобы спина не уставала.

– А жаль. – Алекс саркастически рассмеялся, и на этом его шутка кончилась.

– Я позвонил ребятам…

– И?

– Никто из них не доступен.

– Это нормально?

Юрий помедлил.

– В принципе да, – неуверенно начал он. – Такое бывает. Они могут быть в воздухе. Тогда мы не можем делать частные звонки, а надо официально звонить на борт… Вы же понимаете, Михаил Андреевич достаточно мобилен… Он может, например, вылететь – ну в тот же Бочаров Ручей или, там, в Хакасию, с первым лицом они достаточно часто…

– Ладно, хватит, а то мне вас жалко, – прервал его Алекс.

Он собирался сказать что-нибудь в духе «хватит выкручиваться», но это было бы жестко. Зачем обижать человека, который очевидно тебе сочувствует… И потом, все они здесь в одной лодке. Как ни странно.

ALEX: я читал что большинство самоубийств происходит именно в это время перед утром

ALEX: это самое тоскливое время

Алекс впервые всерьез – подумал? почувствовал? – что отца нет в живых. Сколько суток происходит все это? – почти не слышимое на поверхности, как глубинные-глубинные толчки. Когда об этом начали писать The Times, The Sun?.. Сколько дней нужно, чтобы русский путч, по обыкновению, пожрал сам себя?.. Бессмысленный – и… бессмысленный.

Умом-то Алекс понимал, что этот парень мог соврать что угодно, и неизвестно еще, какие у него инструкции, и никому он наверняка не звонил, но не мог отделаться от этой картинки из чего-то хрестоматийного, кажется, «Лангольеров»: летит себе самолет куда-нибудь в Хакасию и на борту его все мертвы. Штурвал – крк, крк – поворачивается сам собой.

– Алексей Михайлович.

Или не сам собой.

Юрий стоял на пороге комнаты, уже опять в пиджаке.

– Я предлагаю вам проехать со мной.

Ого.

– Это что, типа «караул устал»? – нервно пошутил Алекс, хотя такие шутки прокатывали только с помешанными на истории задротами вроде Тео.

ALEX: погоди ка тут вечер перестает быть томным

– Я предлагаю вам просто проехаться и развеяться.

При этом Юрий сделал неопределенный жест, обращенный вместе со взглядом к потолку. Алекс понял, что комната прослушивается, а то и просматривается. А значит, все его пьяные вопли над энциклопедией и даже, стыдно сказать, последующее…

– Я переоденусь, выйдите пока, – скомандовал Алекс, хотя, если на него все время смотрят, какое это имеет значение? Но на самом деле он быстро разыскал паспорт и пауэрбанк. Все важное надо иметь при себе: неизвестно, где ты окажешься – в камере или в Шереметьево.

Ночь над миром.

Наблюдение за а/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS

Ему еще нужна была минутка, чтобы понять, что делать. Ехать, не ехать?.. Можно просто отказаться, что, впрочем, не значит, что ему, если захотят, не вышибут мозги прямо в этой комнате. Наоборот, Юрий похож на человека, который хочет вывести его из игры. Может, с риском для собственной карьеры и даже жизни… Не то чтобы на Алекса нахлынул этот детский романтизм, скорее, так он просто подбадривал и даже развлекал себя.

Ну а что?..

И – главное – поставить метку в геолокации! Алекс отчего-то не сомневался, что эта «конспиративная квартира» может растаять к утру как дым. Тоже, как в каком-то попсовом кино.

Юрий явно нервничал. Возможно, он знал, что сюда кто-нибудь сейчас приедет и они не успеют.

Ладно. Shit happens.

Надо доверять своему спасителю.

THEO: fuck вот ты написал тут целую войну и мир пока я дрочил в душе шутка lol

Алекс выскочил на лестничную клетку, не попадая рукой в рукав куртки; Юрий опередил его и мигом сориентировался: лифт едет. Кто-то сюда едет. Куда еще.

– Идемте пешком, – скомандовал Юрий.

Они быстро спускались по лестницам, у Алекса стучало в ушах, оттого что все это оказывается правдой. Неизвестно, что именно.

– Ваше величество, пойдемте в подвал фотографироваться? – пробовал похохмить он.

– Что?

ALEX: omg да тут не с кем пошутить на тему русских царей

THEO: что за хрень у тебя там опять происходит?

На нулевом этаже Юрий попросил Алекса задержаться, потом вернулся и махнул рукой. На посту охраны сидел человек, но почему-то и бровью не повел. Видимо, в операцию по спасению Алекса было вовлечено много людей, и это все больше походило на какой-то план. Заговор спецслужб. Прогрессивной части спецслужб.

Увидев, к чему катится и что консервативного [Mr. P.]а сменяет еще более консервативный «коллективный [Mr. P.]» (vive la Times!), они приводят к власти молодого, европейски образованного принца.

Что-то подобное было с Александром I, когда убили его отца, и овдовевшая императрица, заговариваясь над трупом, вспомнила, что коронована тоже, и собралась было принимать власть, но кто-то на нее рявкнул: «Россия устала от старой немки, России нужен молодой русский царь!»

Домашняя заготовочка для Тео.

И кто ж тогда, получается, старая немка?..

– А куда мы идем?

И – черт. В куртке было холодновато. Outfit так себе, на голову падал не совсем снег и не совсем дождь – рассмотреть можно было только под фонарем, но слишком задирать голову Алекс боялся, потому что не хватало еще влезть в лужу и промочить единственную обувь.

Сейчас. Утром-то купит. Если отпустят.

– К моей машине.

Если все это действительно заговор, то вполне логично, что машину Юрий запарковал далеко за пределами двора: она стояла на обочине – какой-то побитый жизнью BMW-купе, выбор стритрейсера или сутенера. Алекс жадно вдыхал воздух воли, озираясь на мокрой оранжевой улице, на которой теперь даже подметалок не было.

Тронулись наконец – да неужели?

Сзади подъехало Яндекс. Такси и заблокировало «бэху». Так. Началось. Алекс напрягся. Или сразу кончилось. Может, как раз и не стоило пристегиваться. Такси мигнуло фарами. Юрий вопросительно смотрел в зеркало, потом матюгнулся одними губами, как-то выкрутился, вырулил, и они поехали.

Алекс смотрел в зеркало. Такси, кажется, тронулось за ними, а может, и нет.

– Поднажмем?

– А ты хочешь? – усмехнулся Юрий, и Алекса вжало в сиденье, прежде чем он разложил для себя по полочкам это новое «ты».

Гнали они недолго и буквально через пять минут забились в какой-то переулок, и Юрий пригибался, чтобы разглядеть медленно ползущие в свете фар знаки платной парковки.

– Уже приехали? – не понял Алекс.

– Да. Идите за мной, – ответил Юрий, вернувшись и к «вы», и к командному тону, без которого немыслим заговор.

И они пошли – мимо расслабленной компании, мимо контейнера для строительных отходов, – фасад был затянут сеткой и закрыт лесами, пришлось пригибаться, куда-то постоянно протискиваться. Алекс ожидал чего-то большего. Гонки по ночным проспектам, 200 km/h in the Wrong Lane[7]. И вот этот дисциплинированный приезд в центр же, тон Юрия – разочаровал, что ли?.. Алекс понял, почувствовал, что это не импровизация, и не безумие, и не революция, а вот какая-то почти бюрократическая упертость в инструкции.

Он понял, что его ведут на встречу с отцом, и сразу стало скучно.

В подворотнях кто-то ссал, кто-то то ли пил, то ли целовался, то ли всё сразу – даже удивительно: жилье за многие миллионы, самая мякотка, русский модерн – и ни лампочки во дворах, открытость полнейшему маргинальному разгулу.

Они вышли к какому-то бару, не бару, вывеска скромно светилась, но ничего не сообщала; у входа курили несколько человек, а сразу за дверью лестница круто спускалась, подсвеченная понизу, как на корабле.

– Что это? Штаб восстания? – саркастически осведомился Алекс.

Охранник спускался первым, что могло значить, что это не ловушка хотя бы.

Да он уж понял, что не ловушка (почти уже «увы»), просто отец не рискует светиться на служебных квартирах, под камерами, под жучками, в мире, где все друг друга слушают – как в National Geographic все друг друга жрут.

Однако же место выбрано экзотическое. Снаружи притон, но внутри даже почти прилично – по виду нескольких респектабельных господ, попавшихся навстречу. Внизу ждал и вполне нормальный гардероб, и Алекс чувствовал себя глупо, перекладывая паспорт из куртки в задний карман джинсов.

Они прошли зону возле бара, порядком подзабитую. Столики, невнятная толкотня у темного аппендикса подвала, кажется, туалетов; помещение то и дело сворачивало, уровни то и дело прыгали – ступенька вниз, ступенька вверх.

Все прояснилось, когда Алекс увидел в конце пути сине-подсвеченных, как в аквариуме, актрис травести. Двухметровый красавец с внешностью манекена, испорченной макияжем и париком, ужасным голосом выводил: «Хочешь сладких апельсинов?»

Алекса пробило на ха-ха.

– Это что, гей-клуб?

«Хочешь, я убью соседей, что мешают спа-ать!»

ALEX: да ты не поверишь где я вдруг оказался

ALEX: ты просто упадешь

Сама мысль, что видный государственный деятель Николаев, обезумев от конспирации, мог назначить сыну встречу в гей-клубе, казалась гомерически смешной.

Звезда травести подвывала и немного гримасничала, потому что в песне Земфиры настал особо драматический момент – про «отдам все песни»; Алекс хохотал в голос, и на него, кажется, косились; Юрий, возможно, растерялся, но нюансы уже не разглядеть.

Объект занимался пропагандой, записи переданы для правовой оценки

– Это что? Какая-то провокация? – весело спрашивал Алекс, напирая на Юрия, потому что иначе тут ничего не услышишь и не донесешь.

Юрий мотал головой.

Звезда травести принимала цветы и раздавала поклоны, степенно и как-то даже монументально, как Зыкина (а может, просто боялась уронить парик или, там, поролоновые вставки). Зазвучало что-то другое, и Алекс уже схватил Юрия за локоть и просто потащил обратно по коридорам – туда, где потише. У барной стойки слишком тесно сидели люди, и это не годилось для разговора. Они остановились в каком-то углу, подсвеченном торшером: здесь были пустые птичьи клетки.

Теперь напуганным казался Юрий.

– Мне реально плевать, что он об этом думает и что он этим хотел сказать! – вещал Алекс, распаляя себя все больше. – Зачем вообще весь этот цирк: притащить меня в Москву, затащить в гей-клуб… Это ведь его идея? Ну да, я гей, и что? Я не намерен это скрывать и не скрываю ни от друзей, ни от знакомых, и что? Мне нечего стыдиться. Я понимаю, что вам тут трудно это понять, принять, но вообще-то это нормально. И я не знаю, вот этот план меня сюда вытащить – это что? Попытка шантажа или что?

– Нет, нет. Конечно, нет. Алексей Михайлович, – повторял Юрий как заведенный, но сверх этого ничего внятно объяснить не мог. Кажется, его заклинило.

– Что «Алексей Михайлович»? У меня здесь все-таки какая-то встреча?

– Нет, нет…

– Что – «нет»?

ALEX: в правительственную охрану все таки должны брать более стрессоустойчивых а то детский сад какой то хоть жалобу его командованию пиши

ALEX: ты там что спишь что ли?

ALEX: прекрати все время спать когда я с тобой разговариваю

– Так, мне вся эта хрень надоела, я лично собираюсь чего-нибудь выпить, раз уж я вырвался из Мордора. Будешь джин?

– Я за рулем.

– Утю-тю, какие мы все серьезные. Эй!.. У вас есть Hendrick’s?.. Хотя бы Beefeater?.. Как вы тут живете-то все… А что есть?

Алекс в итоге сам пошел к бару выяснять, какой есть джин, но еще он хотел дать Юрию время как-то очухаться. У стойки пришлось ждать, пока обслужат парочку студентов – парня и девушку, – возбужденных самим фактом своего тут присутствия. Он в татуировках, восходящих на горло; она полуобрита, что-то распадается на голове сложной пальмой. Они счастливы. Всем здесь насрать на какую-то там революцию, понял Алекс вдруг. Или они об этом даже не знают.

К Юрию и клеткам Алекс возвращался задумчивый, да еще и с виски, потому что тем неизвестным науке маркам джина, которые могли ему предложить, он как-то не стал доверять.

– Я думал, вам это нужно.

– А?

– Извините, пожалуйста. Я думал, вы хотите развлечься…

Это была такая дичь, и Юрий был так жалок, что Алекс – после минутного ступора – начал хохотать.

– Ты сам-то тут бывал?

Юрий то ли смутился, то ли возмутился – да как вы могли подумать!.. – но Алекс уже просто не мог остановиться:

– Извини, видимо, меня отпускает… Не, я все понимаю. Учитывая, так сказать, специфику…

Юрий сделал попытку тоже посмеяться, поддержать, но у него это получилось просто страшно. Как у робота, который учится.

– Юра, давай ты просто выпьешь, не выноси мне и себе мозг, ок? Хоть ты. А обратно на такси поедем. Тут ехать-то… Так о чем я говорил?

– О специфике.

– О какой?! Ах да. Не помню, к чему это, ах да, помню. Ты геев-то никогда не видел.

– Видел.

– Где? В своей фээсбэшечке?.. Вот ты и думаешь, что это как папуасы… В смысле, большинство населения тоже так думает, а в первую очередь – твои дружки из казармы… Но разница, может быть, в том, что они это думают в контексте убить: папуасы, экзотика, не норма, уничтожить.

– Почему папуасы?

– …А вот другая часть этого общества, чуть меньшая, считает, что этих людей, таких, как я, не надо убивать. Не надо их сердца превращать в радиоактивный пепел, или что там у вас по Первому каналу хотели сделать… Ну и на том, как говорится, спасибо. Но для них – то есть для вас – это все равно какие-то другие существа, гуманоиды, я не знаю. Где-то в глубине души. А почему папуасы? Да потому что бусы. Господи, какая херь, даже вискарь – и тот какой-то паленый!.. Вот ты думаешь, что мы папуасы и кидаемся на яркие бусы, стекляшки или что там было. Ну, генетический код у нас такой, типа без бус не можем… Ты что, про туземцев не слыхал? Открытие Америки?

Юрий хлопал глазами.

– Или ладно, вот понятнее объясню, вот мусульмане. Вот они должны совершить хадж, обязательно, хотя бы раз в жизни.

Юрий рефлекторно огляделся, хотя парни за соседним столом – с черно-четко выточенной растительностью на лице – были уж скорее турками. Да и какие здесь кавказцы.

– Так вот, это я все к тому, что гей-клубы – это не хадж. Или, там, гей-парады. Все почему-то думают, что гея хлебом не корми, но дай пошагать в строю, если, например, он выехал в какую-то европейскую страну. В Берлин, там, или куда… А потом знакомые, которые натуралы, спрашивают: ну, вчера был гей-парад, даже по Первому показывали, ты же пошел?.. Как – не пошел?.. Вот у них реально ломаются мозги. Они не понимают, что на хрена мне сдался этот гей-парад?! И гей-клубы – это тоже не то чтобы бусы, при виде которых вот я, папуас, теряю волю. Ой, раз я гей, то, конечно, я сутки не могу прожить без гей-клуба, меня срочно надо сюда доставить…

Алекс распалялся, заказал еще, а Юрий только бормотал: «Извините, Алексей Михайлович».

– Понимаешь, у меня нормальная жизнь. У меня есть близкий человек, мы живем вместе. По выходным мы приезжаем в Лондон, где этих клубов – вагон и три тележки, притом не таких. О, ты бы знал, что там творится… Ну мы можем сходить, посмотреть какое-нибудь шоу такого типа, как вот здесь, но смысл? Мы предпочитаем ходить в галереи, в театры…

Очередная дива – слышно – тем временем завела что-то из Селин Дион.

– Вот тебе здесь нравится?

– Нет! – горячо заверил Юрий.

– А мне-то почему должно нравиться? Я такой же человек, как ты… Абсолютно… Нет, слушай, в Лондоне куда приличнее, хотя бы вокал…

Все дальнейшее было чистым актом садизма. Потому что дурацкий клуб наскучил очень быстро, и если бы Алекс был как мать Тереза и если б он – тем более – верил в искренность, наивность (и легкую недоразвитость) спутника, то следовало бы ехать быстро обратно в квартиру. Уже подступало утро, там явно намечалась пересменка, и надо было бы изобразить, что никто не покидал объект, чтобы папуаса Юрия не вышибли из ФСО. Вместо этого – зачем-то – на злом кураже (а так и бывает от плохого алкоголя) Алекс потащил его по местам боевой славы. Какой-то бар, не то что внешне понтовый, но там надо знать, по какой лестнице подняться, в какой звоночек позвонить и что сказать; какая-то непростая бургерная…

– Меня от них просто тошнит, – не унимался Алекс под новый набор шотов; он уже сам не понимал, где врет, где троллит, а где что. – Вот меня Тео спрашивает: а че ты не съездишь на каникулы к друзьям в Москву, а че ты не затусишь, не встретишься. – Алекс не считал нужным пояснять, who is Theo, потому что собеседник был для него вообще как мебель. – Ну, во-первых, я не такой, как они. Не знаю, почему так. Ха, это не потому, что ты подумал, потому что среди них пидоров, знаешь, тоже вагон и три тележки… Нам повторить? Да, нам повторить, спасибо.

THEO: эй что у тебя происходит ты в порядке?

THEO: я правда спал да с тобой тут заснешь как же

THEO: эй хорош молчать а то я подумаю что уже пора звонить в посольство

– Ты видишь? Вот, например, я. Очень непафосно одет. Вот смотри. Эти часы. Это просто Apple Watch. Весь мир – smart и функционален, и только наши русские мудаки обвешались ролексами в двадцать лет, как я не знаю что… Я не пафосный, я не гоняю на «порше», я не занимаюсь яхтингом, я вообще всегда был для них фриком в этом смысле… Но зато сейчас я на своем месте. А вот что с ними со всеми будет, когда тут у вас все это гребаное чучхе накроется, а у них такой garbage[8] в голове, вот уж я не знаю… Так уже никто в мире не живет, понимаешь?! Я знаю молодых ребят, миллионеров, которые self made men, – Алекс таращил глаза, делал какие-то жесты и задевал рюмки.

Юрий таскался за ним, как манекен. Как нанятый. Все время молчал. Может, и правда не было ничего, кроме должностной инструкции физически охранять это физическое тело, поэтому он и реагировал «никак» на фонтан историй о том, как Алекса только после школы оставили в покое в плане охраны, и год в МГИМО стал опытом совершенно новой жизни; иногда казалось, что чему-то Юрий все же удивлялся. Например, самой идее есть бургер не в полиэтиленовых, а в каких-то серьезных, нитяных, кажется, перчатках.

Рассветало, что, возможно, означало конец карьеры Юрия, и сейчас он начнет превращаться в пепел, как вампир. Но Юрий оставался невозмутим. Они наконец сели в такси, пьяного Алекса (перелеты, перепады, часовые пояса) было не заткнуть, и он прямо при водителе толкал нарочито громкую речь о том, что «вот ты думаешь, что нас прессуют и так далее, мы вынуждены скрываться и так далее, а это полная хрень, сказки для бедных, наоборот, для всех этих, о которых я говорил, это чуть ли не главная норма, и вообще-то это никакое не меньшинство, а как бы наоборот, они всё решают, и, если бы я туда влился, у меня бы тоже там все было в шоколаде, но я просто не хочу иметь с ними ничего общего, ха, это вот тоже такой мой протест, получается, хотя папаня-то мой знатный гомофоб, то есть как бы смешно, что я их ставлю на одну доску». Вряд ли Юрий что-то мог понять. Он сидел впереди с совершенно непроницаемым видом. Таксист – тот да, иногда кидал слегка недоуменные взгляды в зеркало; сзади творился какой-то распад речи и, может, даже личности.

Карета превращалась в тыкву.

Уже во дворе, когда прошли пешочком шлагбаум и будку охраны, Алекс побил себя по щекам и громко сожалел, что еще не зима. Как хорошо было бы растереть лицо русским снегом. Здесь собаки не ссут, потому что – кажется – нет ни собак, ни людей.

На ваш исх. № 497 сообщаем, что член правительства не приезжал на «Шипр»

Свежевыбритый Ринат был уже на посту: он пил кофе, листая ленту какой-то соцсети, – вот уж неведомо, где зависают люди этой профессии. Алексу лишь лучезарно улыбнулся. Да все было согласовано. Скорее всего.

– Доброе утро.

И прослушано. И прочитано.

– Составлю вам компанию? – Алекс рывком развернул стул спинкой вперед, сел, но чуть не упал (тоже вперед).

Он все еще надеялся, что всеми своими рывками как-то деморализует противника. Как делает насекомое.

Продемонстрирует, что он не испуган.

– Я думал, вы уже попили кофе, Алексей Михайлович.

– Знаете, вот как раз до кофе у нас как-то и не дошло.

Алекс отчаянно ерничал, даже и не зная, на что намекнуть – на все напролом; мрачный Юрий пошел делать ему кофе. Алекс зря наивно высматривал, какой взгляд кинет взбешенный шеф охраны на своего подчиненного или что ему выскажет.

– Ну как? Ну как вы? – начал Алекс глумливо-светский разговор.

– Да вроде ничего, спасибо, Алексей Михайлович.

– Клиент ваш так и не обнаружился?

– О ком вы? О своем отце? Почему. Он здесь.

– Да что вы, – откликнулся Алекс, продолжая издеваться.

Кофе он отпил уже без улыбки.

Как это ни смешно, такого Алекс совсем не ожидал. Формально пребывая здесь лишь ради краткой аудиенции, в какой-то момент он поверил, что сюр так и кончится сюром. Отец не появится. Понятно, что безболезненный отъезд обратно в Шереметьево – без обещанной встречи, с ветерком, с мигалкой – был совсем уж оптимистичным вариантом, но так далеко Алекс старался не загадывать: там как пойдет.

В итоге к разговору, на который он настраивался все это время и, может, полжизни, именно сейчас он был и не готов.

– И где он меня ожидает? В бильярдной? В гостиной? В кальянной?

– Вас? Нигде. – Ринат наконец нашел возможность подколоть и насладился паузой сполна. – Михаил Андреевич приехал в семь тридцать, узнал, что вас нет, и пошел отдыхать.

– Вообще-то вы могли и позвонить.

– А смысл? В девять тридцать, по его просьбе, я его разбужу. Тогда вы и переговорите.

– То есть вы предлагаете мне прождать полтора часа? Как посетителю в приемной?

«Полтора часа» было с потолка. Алекс не только не понимал, сколько здесь времени, но и ленился смотреть.

– Алексей Михайлович, вы прождали порядка восемнадцати часов. Неужели не потерпите еще полтора?

Алекса пробило на ха-ха.

– Это, знаете, была такая история… Наверняка, впрочем, не знаете, но, может, что-то слышали… Как Коперник, перед тем как его сожгли на костре, сказал: «Я подожду еще сто лет, если сам Господь ждал зрителя пять тысяч лет…»

– Это был Кеплер, – ответил охранник с милейшей улыбкой. – И кстати, его не сожгли.

У Алекса испортилось настроение.

– А я хочу поговорить с ним сейчас.

Шутки кончились.

Потому что полтора часа сейчас – это было бы самое оно. Алекс принял бы душ. Почистил зубы. Стоило собрать те свои вещи, которые он успел уже раскидать, потому что краткий деловой разговор, и Алекс – он предчувствовал такой счастливый исход, – отлученный от церкви, отрекшийся от престола, выходит к машине, не задерживаясь более нигде. Михаил Андреевич очень занят. «Михаил Андреевич очень занят». Как всегда.

Кстати, еще одно, что было теперь железно: всегда, когда Алекс находится в этой квартире, надо заряжать айфон, и в принципе держать на ста процентах все девайсы и пауэрбанк. И все – в зоне видимости.

Так что, прежде чем устроить бунт, Алекс пошел и воткнул айфон.

Потому что просто сидеть на попе эти полтора часа означало принять их гребаные правила игры.

Алекс пошел, пошел, дернул пару дверей, нашел запертую, на которую он, впрочем, и думал с самого начала; подсмотрел в щелочку, стал бить ладонью и неестественно, как в сериале, выкрикивать:

– Отец!.. Папа!.. Это я! Открой!

На лице Рината, который пришел на крики, не было ни паники, ни озабоченности.

– Алексей Михайлович.

– А я не с вами разговариваю!

– Мы можем попробовать как-то без этого обойтись?

– Может быть, вы не будете так сильно рисковать своей работой?

– Я понимаю, что вы устали, перенервничали… Немножко выпили…

– Come on, dude! Ты не слишком много на себя берешь?

– Перестаньте ломиться в дверь.

– Ой, как страшно, – дурачился Алекс, но долбиться, впрочем, почему-то перестал.

– Я требую, чтобы здесь вы подчинялись приказам начальника охраны.

– А кто главнее – сын или начальник охраны?

– В этой ситуации – начальник охраны.

– В этой ситуации? Значит, все-таки революция? – глумился Алекс, но победой это все равно не выглядело. Ринат просто развернулся и пошел.

– Мы так никогда и не встретимся! Меня так и не допустят к тебе! О-о! – возопил Алекс, скребясь и оседая по двери. Как ни странно, это получалось у него гораздо естественнее, чем «отец» и «папа» накануне. Проба на роль обезумевшего принца – это было хорошо, но бессмысленно (Ринат посмотрел и пошел дальше).

– Я буду стримить! – крикнул еще Алекс, но вряд ли Ринат это понял.

Сначала он действительно пытался заснять что-то через скважину (сбегав за айфоном).

ALEX: ты видишь ты видишь это он лежит там на диване в спортивном костюме

ALEX: вон там в углу рукав видно и ногу

ALEX: его наверняка возят мертвого чтобы сбить меня с толку

ALEX: был такой анекдот он сам любил его рассказывать

ALEX: иностранный журналист спрашивает брежнева правда ли что по москве вместо вас возят чучело?

ALEX: брежнев отвечает это наглая ложь вместо чучела возят меня

Тео превращался в адресата шизофрении и потому молчал.

В Лондоне нет еще даже семи.

Алекса тряхануло, потом еще.

Предположительно, 5 %-ный раствор тетрабората натрия содержался в компоте

Тряхануло раз, потом еще.

Они с польским фермером – английским аристократом – разом посмотрели вверх, как на Бога, но «ремни» не зажглись. На панели горела одинокая сигарета. Алекс знал, что официальная реакция всегда запаздывает за самолетной реальностью: болтанка успевает благополучно завершиться, прежде чем командир экипажа включит сигнал «пристегните ремни», а стюардессы начнут отбирать еду.

Шуршат, громыхают неудобные, страшные «простыни» – английские газеты были консервативнее российских и все еще любили неудобный гигантский формат. Простыни громыхали страшными словами и возвещали то ли смерть, то ли арест [Mr. P.]а. (Все было так консервативно, что Алекс, почти носитель языка, долго не мог взять в толк, при чем тут интерн. Какой еще bloody интерн?.. Косвенно, по грамматике, понимая, что тут что-то не так, он, тайно и стыдясь, чтобы не дай бог сосед-аристократ не распознал в нем засланного врага, слазил в приложение. Он даже не помнил, когда пользовался им в последний раз. Intern – интернировать. Ок. Алекс просто не знал этого слова.)

…Как они задолбали, fuck. Алекс измучился, вертя газету так и так, потому что очередная колонка с толкованием того, что в Москве, ползла, как змея, через весь колоссальный лист, и это было невозможно читать.

Чтобы разгрузить глаза и мозги, он вернул весь этот громыхающий ком соседу, взял аэрофлотовский журнал – тот, что потоньше – SkyShop? – дешевские шмотки, ну ладно, – и начал перелистывать с красивеньких часов на бессмысленные браслеты из вулканического камня. Он через полжурнала сообразил, что здесь только на русском – фермер может что-то заподозрить, – не ожидал от «Аэрофлота» такой Podstava и Kolkhoz! – но может же юный английский dandy просто рассеянно таращиться на гламур и красоту.

Подошла хохломская стюардесса:

– Желаете что-нибудь заказать в нашем магазине на борту?

Не та, что была на самом деле. А такая. Высокая, стройная; короче, никакая, как манекен; ее ярко накрашенные губы и подведенные глаза к тому же нехорошо напоминали что-то неживое.

– Нет, спасибо, – с иронией отозвался Алекс. – Хотя нет, минуточку!

Он показывал на страничку с косметикой, страничку, в которую и фотохудожники, и дизайнеры вложили все свое чувство прекрасного.

Он часто видел это, когда летал. (Летал «Аэрофлотом» Алекс редко, но и ассортимент его скайшопа не обновлялся, кажется, никогда, и дело все равно кончалось тем, что Алекс скучающе перебирал эти странные, странные товары, хотя однажды чуть было не купил Тео что-то типа зажима для купюр. Но кто в наше время носит кэш?)

Красота – и, очевидно, бессмысленность этой неведомой хрени, цветовая гамма и вот это все – завораживала.

Рекламировались два вида непонятно чего: это «что-то» помещалось во флаконах толстого стекла, принадлежало к двум разным маркам, но, видимо, к одному виду косметики, хотя и внешне различалось довольно сильно. В одном случае флакон был заполнен мелкими шариками. Розово-перламутровые, они действительно походили на жемчужины, как (красивенько) и назывались в аннотации. В другой банке лежали шарики побольше и не совсем идеальной формы. Как, может, камушки с моря. И не скучно-розовые. Их цвета озадачивали: белый, серо-жемчужный, сиреневый, розовый, желтый, какой-то мятно-голубой; мягкие, пастельные оттенки; господи, на что это похоже; каждый полет Алекс заходился от какого-то рудиментарного детского восторга и не мог вспомнить, на что это похоже: на конфеты, что ли, какие?..

– На что это похоже?

Стюардесса склонилась к Алексу все с тем же манекенным равнодушием, но первое, что удивило Алекса, – аромат чистого тела вместо парфюма – это было так же странно, как уловить вдруг запах сырой воды.

– Это – дуэт пудр. – Она показала на камушки-конфеты, и на ее ногте Алекс увидел вдруг щербинку не щербинку, а будто бы песчинка попала под шеллак, и это было второе, что его стало странно беспокоить. – Благодаря тонкой, почти прозрачной текстуре сочетание пудр легким жестом кисточки придаст лицу естественную яркость и свежесть. А вот это – базовая пудра с эффектом коррекции и выравнивания тона. Освежающая гелевая текстура при нанесении превращается в праймер с матирующим эффектом. Но я не уверена, что она есть на нашем рейсе.

– А как вот – они же разноцветные, как они придадут лицу естественный цвет? – приставал Алекс, с которым творилось странное: он не хотел отпускать стюардессу от себя. – Оно что, будет синим, если я синим шариком помажу? Или желтым?

– Не могу вам сказать.

– Почему это? Я считал, в бизнес-классе с бо́льшим вниманием относятся к запросам клиентов!..

– Я думаю… Вы позволите? Я думаю, это как с фресками Судного дня в Солсберийском соборе, – вдруг вклинился фермер. – Знаете, там десятиметровые, наверное, фигуры Адама и Евы, и кажется, что это идеальный телесный цвет. А подойдешь, начнешь смотреть, там тяп-ляп как будто наляпано какими-то грязными цветами: там и зеленый… Мне почему-то запомнился зеленый.

– Все идеальное телесное состоит из грязи.

Алекс не понимал, что с ним происходит. Во-первых, у него стоял.

Он заставил разыскать и принести обе пудры. Его впервые и странно будоражила власть.

– Мой вопрос в чем? – доставал он несчастную стюардессу. – Мне интересно, какая у них консистенция. Вот эти шарики – это как? Если они скатаны, то, получается, это жирное что-то, плотное, типа глины? Но «пудра» же значит сухая? Иначе это какой-то тональный крем!

С отсутствующим лицом страдалицы стюардесса распечатывала флаконы.

Безвольна и бесправна.

Пассажирам бизнес-класса здесь позволено все.

Алексу казалось, сейчас от натяжения лопнет ткань его джинсов. Все кончится как-то не так, что он кончит, потому что в этом как раз было бы какое-то поражение – а ему сносил башню незнакомый коктейль, – несокрушимость и власть.

Он зачем-то нюхал содержимое баночки с одноцветными комочками, пахло как вся косметика, ничего особенного, ему почему-то больше нравился, например, примитивно-приятный, даже приторный запах кондиционера для белья; достал горошину, или как там, «жемчужину», растер между пальцами.

Вот не поймешь. Не глина. Не совсем. Как будто и порошок на тканевой основе внутри.

– Разрешите? Проверю – мажется?

Он провел указательным пальцем по красной форменной юбке, истошно-красной сейчас, оставляя густой мазок – как там? – телесного?..

Восторг странный, нелепый – даже сердце зашлось – от вседозволенности, что ли, – и даже; это уж тем более неожиданно.

– Разрешите? Разрешите? – повторял он, якобы учтиво, на самом деле никакого разрешения не спрашивая.

Он глумился над формой, как будто вершил акт актуального искусства (создавал свои фрески); он особенно долго, тщательно, садистски-сильно растирал голубую горошину по тому месту, где, по его расчетам, должен быть сосок, все пытаясь нащупать и сдавить этот сосок – другую горошину; голубое, не дополненное другими оттенками и не создавая, значит, телесного, жалко-бледно мазалось по красному, и казалось, что сосок Алекс все-таки нащупал, и как раз на нем оставляется сейчас этот невнятный синяк.

THEO: посмотрел я твои видосы через замочную скважину

THEO: на самом деле на них ничего толком не видно

THEO: но зато по твоему бормотанию слышно что ты здорово накачался

THEO: если выяснится что ты под видом революции поехал покурить и побухать будешь наказан

Алекс долго офигевал, глядя в потолок, он да-же не сразу вспомнил, что это за малый театр (люстры!).

То, что он так возбудился от женщины (он опускал сейчас казавшийся досадным акцент: abuse), в принципе, не было чем-то совсем уж из ряда вон. Он хорошо помнил сон, и с гораздо более острым ощущением, когда он даже проснулся, оттого что девушка (он совершенно не помнил сейчас лица) медленно села, опустилась на него и все передалось его телу так, как не могло присниться: неуверенность ее движения, а главное, чувство такого горячего, как если руку засунуть под струю воды.

Смешно.

Он тут медленно сходит с ума – возможно, от тотально паленого московского бухла.

Ему потребовалось время, чтобы снять напряжение и привести себя в порядок.

По доброй традиции, он не чувствовал, сколько времени сейчас в Москве. Ни движения во дворе – и никакой, безликий, рассеянный свет, который может означать почти любой час.

Алекс пошел по комнатам. Дверь той, где, ему сказали, отдыхал отец, открыта, диван идеально застелен, энциклопедия ровно выставлена на полках, и никакого дыхания человека.

Ринат все так же – или опять – неспешно пил кофе в кухне.

– Почему вы меня не разбудили?

– Извините, Алексей Михайлович. Но в этом уже не было смысла. Михаилу Андреевичу позвонили и вызвали почти сразу после того, как вы уснули, и он сразу уехал…

– Кто вызвал? – бесцветно, даже будто дежурно спросил Алекс и прошел к кофемашине.

Он тут медленно сходит с ума – от тотального кофе.

– Ну кто его может вызвать?

– Вот я вас и спрашиваю. Кто? [Mr. P.] же арестован.

– С чего вы взяли?

– Значит, его вызвал [Mr. P.]?

– Я вам этого не говорил.

Алекс тяжело вздохнул.

– Я в ваши игры играть больше не буду, – объяснил он Ринату. – Сейчас вы повезете меня к отцу. Где бы он ни был. Белый дом, не Белый дом, Кремль, не Кремль… Хоть к черту лысому. Ха, смешная кличка для… М-да. И я никаких отмазок больше не приму. Вы же не будете утверждать, что он прилетел из Сочи, поспал час и опять улетел в Сочи?

– Хорошо, отвезу, – неожиданно легко согласился Ринат. – Но сначала, как запланировано, мы съездим на Ваганьково.

– Здрасьте. Запланировано кем?

– Вы сами говорили, что сегодня вас нужно туда отвезти.

– Да? Что-то не припомню такого. И потом, это же можно сделать и позже, – сказал Алекс и почти сказал что-то в духе, что Ваганьково никуда не убежит, но как-то – не без труда – затормозил.

– Боюсь, это будет сложно переиграть, потому что теперь это связано с поручением Михаила Андреевича.

– С поручением загнать меня на кладбище?

– С поручением купить от него цветы. – Ринат поднялся. – Одевайтесь.

– Jesus! – Алекс с грохотом поставил чашку и пошел к себе.

ALEX: на самом деле я скорее доволен чем нет

ALEX: потому что главное это начать вообще выбираться отсюда

ALEX: это место гораздо больше похоже на кладбище чем настоящее кладбище

Агенту Илзе выдана Рассада Мускари (мышиный гиацинт) и инвентарь

Они вышли только минут через сорок.

Алекс щурился, как арестант: кажется, в Москве впервые выглянуло солнце. Но стало еще холодней.

– Прошу. – Ринат распахнул дверцу BMW.

– А почему сегодня без мигалок?

– А к кому спешить на кладбище? – Ринат оскалился.

Алекс будто бы не хотел садиться – из неволи в неволю, – улыбался солнцу, щурился, чувствуя, как натягивается сухая кожа.

– Извините. Просто не хотелось бы привлекать лишнее внимание, – добавил Ринат извиняющимся тоном, как бы спохватившись. Видимо, решил, что из-за его дебильных шуток чувствительный цесаревич передумал ехать и нажива вот-вот сорвется с крючка.

Фотографироваться, ваше величество.

– И еще минутку.

Алекс пошел к хиппи-«фольксвагену», потому что увидел вдруг, что на лобовом стекле белеет листок бумаги.

Он отовсюду ждал каких-нибудь посланий.

Всего лишь – «Куплю за любые деньги!». И телефон.

Интересно, как чудак, повесивший это, смог сюда пробраться и углядеть это чудо техники.

Его можно было понять: вблизи видно, что «Фольксваген» запущен, не то чтобы уже ржавеет, но, впрочем, да, ржавчина уже тронула примечательные колпаки на колесах. На спущенных колесах. На маленьких колесах – Алекс удивился, оказавшись рядом с автобусом, что он такой миниатюрный. Не вставая на цыпочки, Алекс мог разглядеть, как грязна крыша. В лобовых стеклах, скромных, как у танкетки, не было видно, что внутри. Вчера, по прилету, Алекс подумал, что это реплика – что-то, сварганенное, например, из уазовской «буханки» и обвешанное пластиковыми панелями под культовый «Фольксваген». Эти пластиковые панели вообще были в ходу. Внешне точные копии микроавтобуса собирали то в бутиках, делая из псевдомашины полку, то в каких-нибудь клубах… Но сейчас Алекс разглядел, что сами пропорции не те – не современного автомобиля.

Любопытно. Но надо ехать.

Он вернулся к «бэхе», довольный и тем, что заставил Рината ждать с распахнутой дверцей, как лакея. И, судя по тому, как тот раздраженно шибанул этой самой дверцей следом, акт унижения удался.

Ладно. Поехали.

Метров через двести, может, пятьсот «бэха» вдруг вильнула к станции метро.

– Пойдете со мной?

– Куда?

– Может быть, вы тоже хотите купить цветы?

– Может быть, вы не будете в это лезть?

Ринат промолчал и вышел.

Алекс остался доволен и тем, как он научился рявкать на этого типа. Действительно. Вежливость вежливостью, но надо же как-то уже и бороться.

Поехали дальше…

Да тут и ехать-то.

Отец все время неприлично радовался, что это Ваганьковское. «Вот все твердят – Новодевичье, Новодевичье, а оно где? В жопе, на Третьем транспортном! – говаривал он с непонятной гордостью, как будто отхватил коттедж в удачном месте (и кому говорил – испуганному ребенку!). – А здесь… Самый центр! Неизвестно, что как сложится, где я буду, где ты будешь, но ты всегда сможешь заехать, заскочить, вот просто между встречами какими-то – есть окошко, схватил букет, забежал…» И это – почти мечтательно. С полным умиротворением на лице.

Не потому ли выросший Алекс никогда не «забегал» ни с какими букетами?

Все это так хорошо знакомо, и так сразу заныло в груди, когда Алекс увидел ворота, вывеску – режим работы летний, зимний, отлитый в бронзе так, будто это тоже горделивая память на века.

Алекс пропустил Рината вперед себя, и Ринат вышагивал торжественный, солидный, в костюме и при букете бордовых роз, как будто он какой-нибудь ВИП-вдовец, а Алекс – сзади – жмется так.

Указатель на Высоцкого. Дикие монументы каким-то чемпионам, или тренерам, или бандитам. Актер Абдулов.

– Я вижу, вы знаете, куда идти.

– Конечно, – отвечал Ринат степенно.

– А что, Михаил Андреевич бывает здесь?

– Конечно.

– И как часто?

– Не обижайтесь, но мне не положено это обсуждать.

Еще полсотни шагов в молчании.

– Вы знаете, что такое кенотаф?

Ринат посмотрел внимательно – в чем подвох? – затем пробежал взглядом по надгробиям.

– Еврейская фамилия?

Алекс не счел нужным продолжать.

Это жуткое слово ассоциировалось у него с этим местом. Не с кладбищем, а вот конкретно с местом, которое они проходили: кран для воды на асфальтовом постаменте, два контейнера, забитые листвой – в дырявых мешках, сучья тянутся наружу, – и проволочный остов венка, похожий на руль. Здесь уже мало кого можно встретить в будни. Пошли старые, не «звездные» могилы.

Возможно, с отцом тоже не так все просто, и его благочинная улыбка в те месяцы была все ж не жестом полного бессердечия, и ему надо было выговориться, и, и… Алекс не знал, да и не хотел знать, когда прав – сейчас, когда ищет оправдания, или тогда, нет, даже не тогда, чуть позже, когда прокручивал в памяти траурные месяцы, накручивал себя и ненавидел отца – подростково-горячо.

Отец не сразу начал брать его с собой на кладбище. Но Алекс еще помнил временный деревянный крест и фотографию, воткнутую в землю на штырях. Потом появился памятник, и сразу стало легче. Фотография – это было беспощадно, а вот женский лик, вырезанный на богато-красной гранитной плите, был уже условным и неузнаваемым.

Отец болтал, болтал, болтал, как будто кладбище – место для дискуссий. Он рассказывал, что был такой Гейдар Алиев, лидер Азербайджана на протяжении многих лет, который одно время работал в Москве, его повысили (потом Алекс погуглил: до отцовского статуса – вице-премьер; совпадение?..). Но пришел Горбачев, у них возникли терки, и Алиев отправился обратно в Азербайджан. И вот в то недолгое время, что он был в Москве, у него умерла жена. Они много лет прожили вместе, он ее очень любил и потом так и не женился. Это все были никому не нужные подробности, никому не нужная лирика, Алекс умирал, он не хотел это слушать, но не мог (тогда) этого сказать… Алиев уехал, стал «отцом нации», а жена его так и лежала здесь, но он не забыл, а через много лет, «когда там все успокоилось», торжественно перенес прах. В мавзолей на главной площади Баку. В честь нее печатали марки, называли «матерью нации» – и это несмотря на то, что умерла она давно, в какой-то старой, советской реальности, а в новой он, султан, мог завести себе целый гарем. (Говорилось ли это вслух или как-то подразумевалось, Алекс уже не помнил.)

А могилу в Москве тоже не разорили. Там устроили кенотаф. Это произносилось так значительно, и Алекс был не вправе спросить даже, что такое кенотаф; он слушал и слушал это сто раз, когда проходили мимо крана, мимо помоек. Мимо девочки примерно его возраста. Веселая, на поблекшей фотографии, она как-то будоражила детское воображение: что могло с ней случиться?..

Все оставалось прежним, время здесь замерло, и только девочка давно потеряна, Алекс не знал: или они ходили немного другим маршрутом, или однажды девочкин памятник поменяли. И теперь она, не теми своими глазами-как-побитая-амальгама, а растворенная в пространстве вокруг, наблюдает за выросшим Алексом – как он проходит мимо.

Дошли.

ALEX: зачем он все время талдычил об этом?

ALEX: что он имел в виду какая еще к черту мать нации какие гаремы?

ALEX: о чем он вообще думал загружая всем этим ребенка?

ALEX: я хочу верить что не о своем величии

ALEX: не только о нем

– Ну что ты стоишь над душой, а?

Алекс, кажется, впервые назвал Рината на «ты».

– Жду.

– Чего?

Действительно. Любой ответ был бы глупым.

– Своей очереди.

Нет, он бил рекорды по идиотизму.

– Это что, очередь к писсуарам, что ли? – рявкнул Алекс, и его самого даже не покоробило.

Ринат пожал плечами, подошел, положил розы; склонил голову; отошел.

То была тишина, а то закаркала ворона, налетел ветер – и нападали листья русского клена, такие широкие и сухие, что издалека слышно, как они приземляются на плиты, скамейки и другие листья.

Алекс не мог уже сосредоточиться. Оглянулся. Ринат внимательно высматривает кого-то. Движение меж деревьев. Кто-то прячется у дальних рядов надгробий. Нет. Тетка в старой военной куртке моет памятник, может, и не тетка. Раскидала тяпки, пакеты, ведра, рассаду какую-то.

– Сюда кто-то приходил? – спросил Алекс.

– Ну, есть договор с дирекцией кладбища, что они убирают, следят за порядком.

– И даже цветы приносят?

На гранитной кромке – Алекс ткнул носком кеда – лежал чуть повядший или подмороженный букет маленьких белых цветов – типа ландышей, но каких-то других.

– Я не в курсе.

– Отец приезжал сюда?

– В эти дни?! Сомневаюсь…

Ринат так выделил «эти дни», как будто это реклама прокладок, а не государственный переворот.

Глупо продолжать стоять. Пять минут? Десять? Сколько положено?..

Fuck.

Еще ведь и отцу будет докладывать – как прошло.

ALEX: знаешь прошло столько лет а я не могу до сих пор не испытывать бешенство

ALEX: как будто это он мог быть виноват в ее болезни

ALEX: я умом понимаю что это не так и даже наоборот благодаря тому что он добился в жизни она смогла лечиться у лучших врачей просто не повезло

ALEX: но я ничего не могу с собой поделать

Художник не знал ее, а может, даже не ориентировался на фотографии. У него получилась фантазия на тему женщины вообще, женщины, чьи волосы перерастают в листья, становятся ветвями с листьями: кажется, это подсмотрено на какой-то известной картине. Кажется, так изображали Весну.

Алекс неловко, как для зрителя, провел рукой по гладкому и ледяному граниту.

Господь ждал зрителя пять тысяч лет.

– Я закончил, мы можем ехать.

Руки и без того закоченели. Ну ладно, ну не догадался он взять в Москву одежду потеплее, понадеялся, что туда-обратно, но перчатки-то хотя бы можно было взять?..

Протокол «Фальстарт»

Но перчатки-то хотя бы можно было взять.

Осеннюю обувь – тем более.

Они шли обратно – уже почти возле контейнеров, которые, кстати, всегда возмущали отца. Каждый раз, когда проходили мимо, отец ругался и собирался звонить чуть ли не Лужкову, «чтобы завтра же этой помойки здесь не было». Контейнеры у дороги как-то, видимо, оскорбляли идею «удачного места». И забывал об этом ровно через секунду. Так что привычному кладбищенскому устройству не угрожало ничего.

Алекс заготовил (и сейчас обдумывал) целую речь, смысл которой сводился к тому, что его надо вывезти в молл – за ботинками, теплой курткой и прочим. Он не особо надеялся, что его отпустят одного, но хотя бы в молле-то по пятам ходить не будут, а значит, можно…

– Алексей Михайлович, у меня к вам очень серьезный разговор, – вдруг сказал Ринат и остановился.

Это было так внезапно и таким замогильным голосом (самое место!), что Алекс прыснул. Даже нервно захохотал.

– Простите. Я вас слушаю.

– Ничего смешного нет, Алексей Михайлович. Ситуация очень серьезная.

Прежде чем начать, Ринат так комично озирался, и ветер как раз погнал листья сильнее и громче обычного – нельзя было выдумать более карикатурной обстановки.

– Я слушаю, слушаю.

– Алексей Михайлович, ситуация вышла из-под контроля. Я не имею права делиться с вами оперативной информацией…

– Да, я заметил.

– Простите?..

– Я говорю, что часто ли папа ходит к маме – это, конечно, очень секретная информация…

– …Но ситуация сложилась угрожающая. – Ринат акцентировал, как грозно делают учителя, чтобы заткнуть школьников-клоунов. – Буквально сегодня, завтра, то есть ситуация развивается с каждым часом очень динамично. Так что я вам советую уехать.

Это был столь неожиданный финал, что Алекс как запнулся.

– Куда?

– В Лондон.

What the fuck?

В этом стоило разобраться. Это какая-то подстава. Тут везде какая-то подстава. Алекс тер виски закоченевшими пальцами.

– Так. Погодите. Так. Для начала: советуете вы или советует отец?

– Нет. Советую лично я. Как офицер, как человек, который давно работает с вашей семьей.

– Разве вы давно работаете?..

– Этот совет может мне стоить карьеры, если о нашем разговоре кому-либо станет известно.

– …В принципе, я не удивлен, что он опять хочет действовать чужими руками… – рассуждал Алекс вслух, будто бы он здесь один.

– Я вам еще раз повторяю. – Ринат начал раздражаться. – Я не шучу. Вы не понимаете, что происходит.

– Ну, как известно из вашей официальной прессы, не происходит ничего.

– Хорошо. Я выражусь понятнее. Если вы будете дальше оставаться в Москве, то я не смогу гарантировать вашу безопасность.

– О, а что, у меня была какая-то гарантия?

– Слушай, ты!!! – Ринат потерял терпение, но умолк, явно подбирая слово. – Студент! Лучше послушай, что тебе говорят! Вот! На, на, держи! Это твой загранпаспорт. А это деньги. Не советую пользоваться карточкой.

– Как к вам попал мой паспорт?!

– Прямо сейчас вы едете в Шереметьево. По официальной версии мы с вами расстались на кладбище. Вы пошли пообедать и не вернулись.

– Пообедать на кладбище?

Алекс не мог с собой ничего поделать – постоянно прорывались нервные смешки.

– Я поехал покупать теплые вещи, – примирительно предложил он, поймав взгляд Рината.

– Вы поехали покупать теплые вещи. Не пользуйтесь телефоном для покупки билета. В кассе аэропорта вы покупаете билет на ближайший рейс.

– Как в кино.

– Если вы не успеете на British Airways в 18:35, берите на «Аэрофлот» в 19:50. Если с этим возникнет проблема, просто летите ближайшим рейсом в Европу. Обратите внимание. Постарайтесь пройти паспортный и таможенный контроль впритык к вылету. Если у вас будет время, лучше оставайтесь в общей зоне терминала. Ну, посидите в ресторане, я не знаю.

– Да я уж разберусь.

– Постарайтесь не пить. Откройте теперь карту. Я покажу, как вам надо выйти с кладбища.

Как назло, айфон не слушался и долго не желал считывать отпечаток пальца.

Алекс ничего не понимал, хотя и кивал, как баран. Мысли путались. Айфон путался, потому что Ринат, показывая маршрут, то и дело касался экрана, и им разворачивались ненужные подробности про ненужный дом – адрес, список организаций.

– Стойте, а мои вещи?!

– Не отвлекайтесь, Алексей Михайлович, у нас очень мало времени. Чуть попозже мы организуем передачу ваших вещей в Лондон. Несколько дней без них переживете?.. Что там, трусы-носки?..

– Макбук.

– Вот без электронной книги тем более переживете. Внимательней. Здесь – на Ходынской – вы пойдете мимо электродепо…

Алекс опять кивал и опять не слушал.

Им пришлось надолго прерваться. Две старушки медленно-медленно несли пустые ведра к колонке, потом набирали их.

– Что будет с отцом?

Ринат промолчал.

– И все-таки?

– Боюсь, что ничего хорошего. Но вам ведь это на самом деле не очень интересно, верно?..

Какое-то время пришлось побродить среди могил. Алекс не собирался лазить через заборы, но, чтобы выйти через главный вход, стоило подождать, пока этот параноик уедет.

Итак, сбылась мечта идиота? И нужно валить без оглядки, потому что второй раз не предложат.

Отец? А что отец?..

Он, в конце концов, разгребется, спросит, а где обещанный сын, – опа, а Алекс уже уехал, да не по своей воле, а еще и по требованию охраны. Да, он честно приезжал. Просьба выполнена. Технически – да. Что еще от него нужно?..

А надо было просто поднять трубку хоть раз за эти сутки. Выкроить на звонок тридцать секунд из своего государственного графика. Не получилось? Ну и пошел ты…

Солнце давно уж сменилось непонятно чем, промокли ноги, вся эта авантюра переставала нравиться – особенно та часть, которая касалась макбука. Ринат-то обещал, но где завтра будет сам Ринат с его обещаниями?..

Что ж. Видимо, пора.

Может, раз уж он оказался здесь, вернуться к гранитной плите – одному, – но он уже малодушно ускорялся возле церкви, уже почти на выходе с кладбища – на пороге мира живых.

Если он правда уедет? И все это – вдруг – правда? Не получится ли, как со всеми революциями? Что вот он кидает прощальный взгляд на родной берег, который больше никогда не увидит?

Он не выдержал и обернулся, как в кино. Юная парочка разглядывала дикий монумент спортивного или неспортивного авторитета и ржала.

За воротами Алекс, ни от кого не прячась, вольно, спокойно перешел дорогу и понял, что лоханулся. Надо было заранее вызвать Uber. Сейчас бы машина уже ждала. А так – придется мерзнуть в незнакомых дворах.

В домах, к которым он шел, просто чтобы такси получило четкий адрес, не осталось, кажется, ничего живого. Только полуподвальные магазинчики цветов, искусственных цветов, памятников. И вдруг Алекс увидел кофейню, или по крайней мере закуток типа «Кофе с собой». Повезло. Потому что, судя по уберовской карте, машина поползла сюда аж от зоопарка.

Комнатушка, в которой не развернуться. Парень, сидевший там, посмотрел на Алекса так, как будто тоже не ожидал увидеть на пороге кого-нибудь живого.

– Большой американо, пожалуйста.

Кладбищенский бариста.

Алекс приткнулся к подобию стойки и грел пальцы о картонный стаканчик, чтобы хотя бы можно было писать.

ALEX: wow секьюрити срочно отправляют меня в аэропорт так что возможно увидимся уже этой ночью

ALEX: хотя скорее всего мне придется ночевать в лондоне или в каком нибудь хабе

ALEX: fucken russia

THEO: а ты встретился с тем человеком который тебя приглашал?

ALEX: тео fuck хоть ты не разводи здесь конспирацию

ALEX: «этот человек» возможно уже мертв или сидит в подвалах лубянки

ALEX: ухахаха

THEO: меня шокируют твои шутки

ALEX: да кгб отучил меня ставить смайлы прастити)

THEO: ты реально меня пугаешь

THEO: ты не думал что бросаешь отца одного когда он возможно как раз нуждается в помощи

ALEX: fuck теперь ты меня пугаешь своим занудством

THEO: у него же никого кроме тебя нет

ALEX: люблю твой стеб

ALEX: конечно у него же нет жены балерины малолетних детей и еще хрен знает кого о ком мне знать не положено

THEO: поверить не могу что ты не добился с ним встречи и не выяснил нужен ты ему сейчас или нет

ALEX: так

ALEX: кто тебя укусил декан макдаун?

ALEX: при каких обстоятельствах признавайся скотина

Настроение-то, конечно, испортилось.

Момент – бежать, лететь – был как-то почти упущен, и начинался этот неприятный зуд, когда ты должен что-то сделать, вот прямо сейчас, в эту секунду.

ALEX: или ты уже кувыркаешься на нашей кровати с каким нибудь смазливым первокурсником и поэтому не хочешь чтобы я приезжал?

ALEX: признавайся я уже все знаю мне сообщили спецслужбы

Загудел – на вибрации – телефон.

«Бариста» неприязненно ждал, когда Алекс возьмет трубку и свалит, чтобы не тревожить вечный покой этого места.

Так. Ладно.

«Изменить пункт назначения».

Это как не знаешь – запрыгнуть ли в поезд, дверь которого сейчас закроется, или это не твой рейс, но уже проще запрыгнуть при любом варианте, чем остаться на платформе – остаться без выхода этой нервной энергии.

– Извините, а вы не в курсе, вот эти, хм, народные волнения, они сейчас где? На Красной площади?

«Бариста» смотрит как на придурка.

Приложение № 1: Перевод из The Times

«Генерал Moroz» теперь не помогает русским

Октябрь выдался холодным, и жители Москвы кутаются в шарфы и шапки, спешат по своим делам. Кажется, что никто не замечает происходящего. Кажется, уже никто не может вздрогнуть от названия месяца в календаре: суматошная жизнь постсоветской Москвы стерла сочетание слов «Великий Октябрь», которое было в ходу в память о революции большевиков столетней давности. На излете советской эпохи кто-то из английских философов с юмором заявлял, что официальная идеология Советов стала первым актом постмодернизма, потому что Праздник Октября отмечался в ноябре (из-за отказа России от ретроградного православного календаря в 1918 году). Кажется, именно постмодернизм определяет сегодня российскую действительность: в то время как весь мир строит версии о том, что происходит в Москве, жители самого города будто принципиально игнорируют тот факт, что наблюдают, возможно, ремейк событий 1917-го или 1991-го.

То, что волнует всю мировую прессу и иностранные правительства, которые заваливают консервативный российский МИД нотами с вопросом, в чьих руках находится пресловутый «ядерный чемоданчик», кажется, почти не отражается в жизни даже Москвы – что уж говорить об остальной России. Слухи о том, что [Mr. P.] отстранен от власти, активно циркулируют в российском сегменте Facebook, в немногих оппозиционных изданиях и на независимых сайтах, но даже крупные неправительственные СМИ ведут себя слишком сдержанно для страны, где, вероятно, происходит государственный переворот.

Официальные газеты и сайты немы как рыбы. Почти неделю назад они сообщали (пусть и очень туманно), что в правительстве создается Специальный департамент, хотя и игнорировали вопросы, что стало тому причиной. Затем пресс-конференция департамента в агентстве ТАСС отменилась, а публикации о том, что такой орган был создан, на сайтах самых знаковых изданий официоза оказались заблокированы «по техническим причинам». Конечно, этот жест цензуры абсолютно не имеет смысла, учитывая, что даже официальные документы на этот счет были воспроизведены в сотнях, если не тысячах источников, и даже в самых лоялистских из них они по-прежнему находятся на своих веб-страницах. Но, как известно, в обращении Кремля с интернетом во все времена было много не столько самоуверенности, сколько откровенной наивности (что показала история с неудачной попыткой блокировки мессенджера Telegram и YouTube-каналов оппозиционных политиков), и происходящую попытку «стереть память» в отдельных сегментах можно списать на все тот же процветающий в России постмодернизм.

В последние два-три дня зловещим знаменем постмодерна стал вдруг и образ [Mr. P.]а, отсутствующего в публичном пространстве. Если поначалу пресс-служба энергично врала про то, что с лидером все в порядке и он просто отдыхает в сочинской резиденции (еще со времен Бориса Ельцина эта тактика получила в России термин Strong Handshake), то потом она избрала тактику молчания, и многие аналитики заговорили о том, что сбылись самые радикальные предчувствия. Однако несменяемый лидер странным образом вынырнул в трех выпусках официальных теленовостей. Вероятно, кто-то в пропагандистском аппарате решил дать задний ход в истории с Особым комитетом и создать у лояльной части россиян, безоговорочно верящих главным телеканалам, впечатление, что слухи о пошатнувшемся здоровье (аресте или убийстве) [Mr. P.]а – не более чем новые происки Запада.

Однако эта операция прикрытия происходила так несогласованно и странно, что заставила строить еще более зловещие параллели – например, с полугодовым отсутствием Лаврентия Берии, всесильного главы КГБ и правой руки Иосифа Сталина. Вскоре после смерти своего патрона, в июле 1953 года, Берия был арестован прямо на заседании советского правительства, и, хотя официально этот факт не скрывался, пропаганда уверяла, что его расстреляли только в декабре – после судебного заседания и прочих атрибутов законности. Новейшие исследования, однако, говорят, что Берия был убит испуганными коллегами сразу после ареста – возможно даже, прямо в комнате Кремля, который хранит немало кровавых тайн.

Так, аналитики обращают внимание, что сюжеты о якобы происходящих публичных встречах [Mr. P.]а появляются в конце новостных выпусков, что противоречит сложившейся матрице восхваления первого лица. Телеведущая была подчеркнуто бесстрастна, когда скупо сообщала об очередной встрече с второстепенным министром. Ни одну видеозапись не дали достаточно крупным планом – они транслировались как бы фоном. Как минимум в одной из них эксперты опознали интерьеры не сочинской, а подмосковной резиденции. Обычно дружно подхватывающие все, что оправдывает или восхваляет первое лицо, близкие к Кремлю центральные газеты и информагентства парадоксально молчали о встречах. По сути, эти выпуски новостей оставались единственным источником информации о том, что те или иные мероприятия произошли. Апогеем ситуации стал тот факт, что информация о встрече с министром энергетики, которую показали в теленовостях, так и не появилась на сайте главы государства.

Наконец, вчера немецкий таблоид Bild разоблачил последнюю из трех постановок: на кадрах теленовостей видно, что российский лидер награждает представителей тренерских штабов российских национальных сборных и обсуждает с ними развитие спорта. Как выяснил Bild, как минимум двое участников встречи, руководители тренерского штаба Российской федерации тенниса, находились в этот день на сборах в немецком Франкфурте. Журналисты добились диалога с ними, однако тренеры не смогли прокомментировать, каким образом они принимали сегодня награды из рук [Mr. P.]а в нескольких тысячах миль отсюда.

По мнению специалистов, речь идет о так называемых консервах – заготовленных заранее фото- и видеоматериалах. Как правило, это второстепенные встречи, информация о которых специально придерживается до «часа Х». Пресс-служба и ранее прибегала к этому рецепту, когда [Mr. P.], предположительно, ложился на операцию, связанную либо с позвоночником, либо с процедурами омоложения. Но тогда едва обнаруживший себя «вакуум власти» не продлился более трех-четырех дней, тогда как сегодня есть все основания предполагать, что [Mr. P.] фактически утратил бразды правления страной, которой руководил почти девятнадцать лет.

Впрочем, повторимся: кажется, это мало интересует россиян. Возможно, в их памяти все еще свежи перевороты 1991 и 1993 годов, когда смена власти мало повлияла на повседневную жизнь, сопряженную с трудностями. Кажется, москвичам не интересна и баррикада, спонтанно возникшая возле Дома Правительства, они не замечают резко выросшее количество автомобилей полиции и специальных сил, в том числе бронированных, которые выглядят на дорогах мегаполиса тревожно и шокирующе. В другое время любой подобный демарш, связанный с митингом на одной из центральных площадей Москвы, был бы жестко подавлен в течение нескольких часов. То, что полиция занимает выжидательную позицию, косвенно свидетельствует о смене власти, либо даже у силовых структур нет четкого понимания, кто сегодня должен отдавать приказы. Протестная акция на площади продолжается уже более пяти дней – неудивительно, что здесь появились палатки и даже подобие барбекю.

Если вы хотите посмотреть на настоящий русский постмодернизм, то вы найдете его не в кабинете Кремля, не в путанице октября и ноября, а здесь, на площади. Возле правительственного комплекса, который (это звучит иронично) россияне традиционно называют Белым домом, бастуют десятки человек, но вряд ли все они могут объяснить, против чего устроена их акция. Шутливая фраза «Борьба с энтропией», услышанная в ответ на мои вопросы от молодого участника протеста, была бы самым точным определением. Здесь есть сторонники демократических перемен, потребность в которых давно назрела и перезрела в России. Здесь есть люди, которые требуют восстановления конституции и возвращения [Mr. P.]а из-под ареста, под которым он, предположительно, находится. Плакаты, требующие освобождения [Mr. P.]а, мирно соседствуют с плакатами, требующими суда над ним. Для большинства протестующих нет ни четкой разницы между [Mr. P.]м и его «взбунтовавшимися» соратниками, ни представления о том, в чьих руках сегодня находится власть. Общим требованием, пожалуй, можно считать восстановление законности и пресечение «военного переворота» (хотя, по слухам, в Специальную комиссию не вошли силовики – возможно, это первый прецедент «штатской хунты» в истории). А уж законность может трактоваться бунтарями как угодно широко – как возвращение лидера, который в России считается законно избранным, или же как откат к законодательству и Конституции 1993 года, которая многократно попиралась тем же [Mr. P.]м и его окружением.

Дымок от жаровни с шашлыками, установленной прямо на асфальте, пластиковые пакеты, которые гоняет пронизывающий осенний ветер, сваленные в кучу металлические конструкции. Такой мы видим площадь рядом с резиденцией правительства. Несколько палаток. Одна из них имеет особенно летний вид. «Вероятно, очень холодно?» – с таким вопросом я обращаюсь к ее жителю, 31-летнему Дмитрию. Дмитрий приехал из Челябинска – мегаполиса среди Уральских гор в двух часах лёта от Москвы. Внешне он может напомнить битника шестидесятых годов или old school рокера. Русские, вероятно, более готовы сравнить его по внешности с Иисусом.

– Я много езжу автостопом, в том числе зимой, совершаю восхождения в горы, поэтому не чувствую дискомфорта здесь, – рассказывает Дмитрий.

От запланированного визита на Мачу-Пикчу – культовую перуанскую вершину с заброшенным городом инков – Дмитрия отвлекла революция в Москве. По его словам, как только он прочитал о событиях на площадях (информация о них распространялась в мессенджере WhatsApp, среди субкультуры, близкой к критикам [Mr. P.]а), то отказался от своих планов и приехал в российскую столицу. Дмитрий имеет серьезный опыт борьбы за демократию и даже был оштрафован судьей за участие в митинге, запрещенном властями Челябинска. Дмитрий полон надежд и не видит никакого диссонанса в том, что на площади собрались люди с диаметрально противоположными взглядами. Впрочем, по его словам, позапрошлой ночью здесь наблюдались отдельные стычки между агитаторами демократов и более консервативными силами. Ликвидировали стычки, как ни странно, «удивительно миролюбивые и предупредительные» представители специальных отрядов полиции.

К тем самым консервативным силам можно отнести, вероятно, 52-летнего Константина – жителя подмосковного города Электросталь. Татуированные пальцы выдают его тюремное прошлое – мой собеседник это подтверждает, говоря, что это был ошибочный эпизод молодости. Узнав, что перед ним журналист британской газеты, он демонстрирует скепсис и произносит фразу, популярную у радикально настроенных русских: «Англичанка гадит» (Englishwoman shits). Появившись в русской лексике в годы властвования королевы Виктории, эта фраза оказалась парадоксально актуальна во время эпохи следующей «англичанки». Напомним: когда Елизавета II заняла британский трон, на кремлевском еще восседал Сталин, и именно последние месяцы его жизни, пришедшиеся на 1952–1953 годы, оказались окружены атмосферой особенно острой нетерпимости как к иностранцам, так и к инакомыслию вообще. Сегодня, когда мы наблюдаем, очевидно, последние эпизоды эпохи Елизаветы, в Кремле – это уже более очевидно – завершается или уже завершилась эпоха [Mr. P.]а, закат которой также связан с острым неприятием демократических институтов и гипертрофированным изоляционизмом. История делает круг. Вспоминается карикатура Charlie Hebdo. Не слишком почтительно изображенная 92-летняя королева заявляет на ней, что намерена «пережить [Mr. P.]а». То, что казалось абсурдным, может оказаться правдой: русские называют это иронией судьбы (The Irony of Fate, or Enjoy Your Bath[9]).

Константин пришел на площадь не для того, чтобы поддержать [Mr. P.]а, хотя образы его демократических оппонентов вызывают у подмосковного жителя еще большую неприязнь. Он говорит, что устал от безработицы и кризисных явлений. Константин, как и многие его соседи, лишен стабильного заработка и социальных гарантий: по его словам, ухудшение последних нескольких лет стало особенно сильным. Повторяя тезисы [Mr. P.]ской пропаганды о влиянии американцев и событиях на Украине, он тем не менее, очевидно, без симпатии относится и к давнему лидеру, который «обогатил всех своих дружков», и к нынешней коллегиальной и анонимной власти, которая, как не без оснований подозревает Константин, во многом состоит из тех самых «дружков». Участие Константина в событиях на площади не имеет ярко выраженного вектора, скорее, оно продиктовано чувством, что «так больше жить нельзя». Именно в этом ощущении сходятся здесь европеец Дмитрий и ретроград Константин, как и сотни других неравнодушных жителей, пришедших на площадь Свободной России.

Да-да, эта непримечательная автомобильная развязка носит такое громкое имя, но узнать его можно лишь из систем геолокации в смартфоне. Москвичи не помнят этого названия, как не помнят и того, как оно появилось на карте города. Тогда, в начале девяностых, власти хотели создать здесь Гайд-парк, однако совсем скоро об этом помнили только кучки политических ветеранов, объявленных маргиналами. Различные движения неоднократно выбирали площадь Свободной России как место разнообразных «поминок по демократии», связанных, например, с годовщинами громких событий 1991 и 1993 годов. В последнее время эти немногочисленные митинги запомнились только тем, что активисты спорили, как нести российский триколор: вертикально на древке, как это общепринято, или в виде горизонтального полотнища, как делалось во время знаковых шествий начала девяностых годов. Со стороны этот спор напоминает дискуссию между остроконечниками и тупоконечниками, увековеченную Джонатаном Свифтом. Это является глубоко символичным: именно за бессмысленными и локальными спорами демократы потеряли не только площадь Свободной России, но и саму Свободную Россию. Удастся ли вернуть ее в ходе нынешних нестабильных событий – покажет время.

Джеральд Бадиссон, Москва

Согласно решению от 21.IV.1989 Г., в документах, идущих на рассекречивание, должны быть закрашены фамилии

Алекс так никогда и не узнал, что именно в палатке «имеет особенно летний вид». Ну да, остальные – стерто-брезентовые какие-то, а эта скроена будто бы из ярких кусков парусины. Ярких когда-то. Владельца, как видно, пошвыряло по миру или просто по тусовкам турья: на светлых участках, голубых и зеленых, сохранились даже следы каких-то надписей перманентным маркером – кажется, топонимов. Лето, лес, гитара и выпивка. Как видно, у всех дурачков ассоциации одинаковые. Даже у лондонских корреспондентов.

– Это напоминает историю с доктором Хайдером. Ты даже не слышал, кто это.

– Господи, папа! Ты меня напугал.

– Какой-то профессор американский. Разбил вот так вот палатку возле их Белого дома и голодал в ней. Уже не помню, в чем там было дело. То ли против ракет. Но, в общем, наши все за него уцепились, и «Правда», и все, и день и ночь: доктор Хайдер, доктор Хайдер. Это просто смешно, потому что уже и перестройка началась, а это было такими бреднями из прошлого.

– Господи, как ты одет?!

– А мы, когда поехали в Вашингтон, делегация была такая, от Ленсовета, громкая была история, мы даже не на сам Белый дом смотрели, а на эту палатку, до того нам проклепали мозги. Или это была уже не та палатка, а доктора уже не было. Я уже не помню. Но там до сих пор, наверное, сумасшедшие сидят вокруг в палатках.

– Папа, что происходит, что ты делаешь?!

– Смотрю и слушаю. Оцениваю. В жизни самое главное – вовремя смотреть и слушать. Или вовремя прислушаться. Иногда самую мудрую мысль, которую во-он на том десятом этаже понять не могут, запросто произносит бомж у горящей помойки. Кстати, это же похоже на горящую помойку, да. Я тут у одного костра погреюсь, у другого.

– Какого костра?!

– А ты просто еще ночью здесь не был. Вот когда настоящие костры. Братание. Здесь нальют, там нальют. Не узнают и убьют.

– То есть пока я, как дурак, жду тебя на этой чертовой квартире…

– Это же молодость, Алешенька. Многое вспоминается. Иногда хочется так, по-стариковски, побродить. Побыть с людьми.

– Что это? Telograyka? Bushlat? Вы там что, в вашем временном правительстве, совсем с ума сошли?!

– Надо быть с людьми. С людьми. Запомни это. Впрочем. Это что. Разве это оно. Жиденький стал народ. Вот я помню, в девяносто восьмом. Когда шахтеры сидели, да вот тут же, чуть подальше, на Горбатом мосту. Касками стучали по мосту. Что, видео не видел, что ли? Вот это были мужики. Настоящие, русские. От сохи. Понимаешь. Да что ты понимаешь.

– В мужиках.

– Конечно, мы всё это знали. Что Береза им денег дал, ну не им, конечно. Их лидерам. Мужиков просто подставили, по факту. А они сами честные были. Да. Мы тогда тоже в штатском ходили, я подсаживался к кострам, разговаривал. Много говорили за жизнь. Кстати, они не выпивали.

– «Тоже в штатском»? Папа, а в девяносто восьмом ты разве не в мэрии Питера работал?

– Теперь уже говно, а не народ. Ну ничего. Сдюжим. Справимся. И потом. Как там говорили. Нам-то умирать не страшно. Мы отжили свое. Мы одинокие стареющие мужчины. А дети. Что будет с детьми. Мы должны думать об их будущем.

– Чего?..

– Это из «Штирлица». Ты что, «Штирлица» не смотрел? Это Штирлиц говорит пастору Шлагу.

– «Одинокие». Прикольно, прикольно.

– Ну белые. Васпы, как у вас говорят.

– Я уже ничего не понимаю. Во-первых, WASP говорят не у нас, а в Штатах… White Anglo-Saxon Protestant.

– Какая разница. Главное, что они решились наконец на борьбу. Или мы. Мы объединились, чтобы спасти себя. Нам уже нечего терять. Больше невозможно было терпеть это.

– Терпеть что? [Mr. P.]а? А [Mr. P.] разве не WASP?

– Конечно нет. Ты что, не видишь? Он перешел в бурятскую расу. Все, кто предает народ, рано или поздно переходят в бурятскую расу. И когда ты видишь, что у него скулы заплыли и глаза не открываются, это первый знак. Мы слишком долго делали вид, что ничего не замечаем. Не хотели это понимать. «Штирлица» ты не смотрел, но про манкуртов же хотя бы слышал.

– Ой, всё. Если я послушаю тебя еще минуту, то у меня взорвется башка. Мне надо любой шопинг. Мне надо купить теплую одежду, иначе я тут умру.

Всё – кончено!

Всё – начато!

Айда в кино!

– Вообще-то, папа, я сюда приехал, чтобы поговорить с тобой, ну то есть, конечно, не сюда, но…

А завтра, в палец чиркнувши,

Вонзится злей пчелы

Иголочка от циркуля

Из горсточки золы…

– Так, я вижу, что это совершенно бесполезно, и, видимо, мне зря отсоветовали улететь сегодня же.

Пылайте широко,

Коровники в амурах,

Райклубы в рококо!

– А я, дурак, остался, потому что подумал – ой, как он там. Ну ладно. Счастливо оставаться.

Жизнь – смена пепелищ.

Мы все перегораем.

Живешь – горишь.

Приложение № 2: перевод из The Guardian

Интеллектуальные маневры перед катастрофой

Политическая нестабильность в Москве шокирует весь мир, но, положа руку на сердце, – вряд ли дипломатические и военные авантюры с ядерной ракетой наперевес могли кончиться как-то по-другому. Вернее, могли, так что сегодня мы видим еще вариант light, при котором перепуганный Кремль достает из архива пожелтевшие «Бюллетени о болезни Иосифа Сталина», чтобы наспех поменять имя перед новой публикацией в прикормленных газетах. Напоминание о том, что эти «Бюллетени» фабриковались арестованными врачами, когда задушенный вождь уже лежал в луже собственной мочи, боюсь, заставит нас проводить слишком смелые параллели.

Но Кремль достал из пыльного архива еще кое-что, и это оказывается уже более эффективной мерой, чем невнятная ложь то ли о болезни, то ли об отпуске «терминатора» [Mr. P.]а, который 19 лет своего правления почему-то обходился без болезней и отпусков.

Речь идет о Владилене Сурикатове, подзабытом в наше время архитекторе идеологии первых [Mr. P.]ских сроков. Блестяще эрудированный, тогда еще молодой человек широких политических и эстетических взглядов начинал карьеру в администрации Бориса Ельцина. Момент, когда к власти пришел «невзрачный кагэбэшник» с его не слишком интеллектуальной командой (микс из спецслужб и петербургской мэрии), стал звездным часом для Владилена Сурикатова. Новая команда ничего не понимала в идеологии. За эту подзабытую за девяностые годы сферу взялся Сурикатов – странный человек, шокировавший подчиненных постмодернизмом своего мышления.

Неслучайно многие политологи и литературные критики сравнивали Сурикатова с его ровесником и, по слухам, другом – писателем Виктором Олегиным, чьи романы определили интеллектуальное лицо России девяностых – двухтысячных годов, – лицо, мало знакомое Западу, потому что оно оказалось заслонено более привычным рылом «ястреба из Генштаба». Да, это не оговорка – литературные критики: в благополучные годы расцвета «[Mr. P.]ского Версаля» влиятельный Сурикатов подкармливал интеллигенцию романами, написанными под псевдонимом. Он же стал учредителем интеллектуальных глянцевых изданий, которые сделались таким же прибежищем прогрессивных писателей, как в Америке пятидесятых – Playboy.

Русская постмодернистская культура оказалась тесно связана с веществами, расширяющими сознание, – вероятно, это произросло из московской клубной традиции девяностых; не случайно на символике синтетических веществ густо замешаны упомянутые романы Олегина. Обвинить Сурикатова – «видного государственного деятеля» (любимая в России формулировка, популярная еще во времена брежневского Политбюро), бессменного замглавы администрации президента – в том, что его идеи также навеяны наркотиками, никто не решался, но у элит было ощущение, что они слепо доверяются обкуренному шаману.

Впрочем, в первое [Mr. P.]ское десятилетие эта тактика оправдывала себя. Так появлялись проекты «суверенной демократии», маргинальных молодежных движений, официально якобы никак не связанных с властью (здесь Сурикатов творчески развил идею Мао о хунвейбинах), в дипломатии – проекты в диапазоне от «оси Москва – Берлин – Париж» (по счастью, Лондон так и не поддался обаянию тогдашнего «доброго [Mr. P.]а») до «мюнхенской речи». Лебединой песнью Сурикатова стала идея обожествления национального лидера, частное проявление сверхидеи Кремля, господствующей над умами чиновников почти весь XXI век: как продлить [Mr. P.]ское правление до бесконечности и по возможности законно. Старожилы помнят, как в какой-то момент сурикатовская команда начала носиться с идеей восхваления Рузвельта – хотя российская апологетика президента Америки выглядела абсурдной. Поняв, в чем дело, даже посольство США в Москве устранилось от участия в юбилейных конференциях. Секрет был прост: умело микшируя нюансы времен Второй мировой, идеологи продвигали идею, что даже в Америке, помешанной на конституционных процедурах, выборах и сменяемости власти, в кризисный момент сделали исключение для выдающегося лидера нации: он единственный из президентов оставался у власти четыре срока…

С временным уходом [Mr. P.]а в правительство начался закат постмодернистской сурикатовской эпохи. Причиной было то ли излишнее сближение креативного идеолога с премьером, которому [Mr. P.] никогда не доверял до конца, то ли внезапная проба самого Сурикатова на роль «ястреба»: якобы именно он стал автором сценария скрытого участия России в гражданской войне на Украине. Тактические успехи, в том числе очевидно удавшееся отвлечение россиян от нарастающих экономических проблем, не смогли затмить стратегического поражения этого геополитического проекта. А возможно, [Mr. P.] просто устал от Сурикатова, и удержание власти во втором десятилетии (ведь намечалось и третье) потребовало более действенных и грубых инструментов, чем витиеватые тактики интеллектуала, воспитанного на Джойсе.

Если не сверяться с «Википедией» (чего я намеренно не делаю), даже политолог и «кремлевед» не вспомнит точно, как сейчас называется должность Сурикатова, чем он занимается, в какой околовластной структуре и какие этапы проходило его падение с олимпа. По старой кремлевской традиции опала начиналась постепенно: как у Ежова, сменившего пост главного сталинского палача на портфель министра водного транспорта (это издевательски назвали «повышением»); как у Жукова, после победы во Второй мировой отправленного командовать войсками Уральского региона; как у Молотова, дипломатическая карьера которого кончилась в МАГАТЭ.

Сурикатов оказался отстранен от реальной государственной политики, почти полностью выпал из публичного пространства, но продолжал существовать в каком-то пыльном, темном, второстепенном кабинете, подобно тому как писатель Виктор Олегин живет инкогнито в некой московской квартире, которую никогда не покидает и ни с кем не выходит на связь. Сближение «сиамских близнецов» русского постмодернизма наконец состоялось.

Но в том, что происходит в Москве сегодня, очевидно чувствуется подзабытая сурикатовская рука. Очевидно и то, что чрезвычайный комитет силовиков, перехвативший власть у [Mr. P.]а, не сразу привлек опального Сурикатова к этому проекту. Иначе все не началось бы так невнятно и бездарно, с расплывчатой риторикой о загадочной болезни первого лица и уходом от неудобных вопросов. Нет, в Кремле объявили бы, что [Mr. P.] вознесся, как Иисус. И сделали бы это так изящно, что все поверили бы. Даже Запад. Зная Владилена, я думаю, все было бы именно так.

Но ему пришлось работать с тем, что есть. В ситуации, когда кто-то, как говорят в России, уже наломал дров. Я думаю, делегация чрезвычайного правительства приехала в его заброшенный темный кабинет на третий или четвертый день этого бездарного путча. Они выпили водки и сказали: «Владилен, спасай ситуацию, ты умеешь это делать».

И Сурикатов филигранно показывает, как он умеет.

В том, что происходит сегодня на площадях Москвы, мне видится ремейк одного из излюбленных проектов Владилена Сурикатова конца двухтысячных годов (потому что в том десятилетии в обществе не существовало никакого запроса на оппозицию [Mr. P.]у: этим безнадежным делом занимались только откровенные маргиналы). Когда оппозиционные силы подняли голову, Сурикатов занялся тем, что в недобитой российской политологии получило название «спойлеры». Он создавал бесконечные клоны партий и движений, составлявших потенциальную угрозу [Mr. P.]ской власти. Началось с сонма фальшивых коммунистических и социалистических партий, которые размывали электорат все еще влиятельной КПРФ, продолжилось партиями демократического и центристского спектра. В российскую политическую культуру плотно вошла практика параллельных съездов партий-двойников, шулерского перехвата инициативы на настоящих съездах настоящих партий, что получило название «рейдерских захватов», и многого другого. В регионах подхватывали кураж Сурикатова и развивали его по-своему: так, на местных выборах в бюллетенях появлялись полные тезки оппозиционных кандидатов.

Пока и Запад, и сами одураченные россияне радуются протесту на московских улицах, Сурикатов в запертом темном кабинете, вероятно, открывает победную бутылку хорошего брюта. Потому что мы наблюдаем торжество спойлеров и клонов. В то время как настоящее недовольство выражается на Манежной площади, к которой стянуты войска, бóльшую рекламу сознательно получают митинги-двойники, баррикады-двойники: например, самая популярная из них – возле Белого дома (правительства России). Чем больше параллельных баррикад, параллельной реальности, тем более размытыми оказываются требования гражданского общества. В идеале они представляют собой протест против незаконного захвата власти, на самом деле – уже невозможно понять, кто и на какой площади чего хочет. Кстати, в этом смысле активность требований «вернуть» законно избранного лидера, которую я отмечаю на этих митингах-клонах, может быть тревожным сигналом для тех, кто еще надеется, что с [Mr. P.]м все в порядке. Как реалист и циник, лишенный сантиментов, и как человек, несомненно, обиженный на «предательство» [Mr. P.]а, Сурикатов лучше всех понимает, что хороший лев – это мертвый лев.

Будучи приверженцем демократических ценностей и считая, что власть в России немедленно должна быть передана парламенту до скорейшего проведения выборов, я тем не менее не могу не отметить, что Владилен Сурикатов все еще находится в прекрасной форме как креатор и творец смыслов. Возможно, именно он, а не безликие Степановы и Николаевы, мог бы выступить как «кандидат Кремля» (пока дезориентированного) на честных и прозрачных выборах. Разумеется, при условии, что народу России будет предоставлена правдивая информация о том, что он и другие кандидаты делали в период [Mr. P.]а. Мы видим, что интеллектуальный постмодерн Сурикатова в некотором роде все еще, как и десятилетие назад, есть единственный эффективный механизм для поддержания [Mr. P.]ского режима. Лишившись именно этого механизма, режим начал радикализироваться и движется к своему краху. Я не оговорился, называя «[Mr. P.]ский режим» в настоящем времени: эта та же «расширительная инерция», которая позволяет нам говорить о «брежневской геронтократии» про 1983–1984 годы, когда сам Леонид Брежнев был уже мертв.

Я бы хотел обсудить с Владиленом все это. Если эта статья попадет в его запрятанный где-то в московских зданиях безымянный кабинет с опущенными шторами – он знает, как меня найти.

Специально для The Guardian –

Анатолий Кадилин,

деятель искусств, куратор, политический эмигрант

В 00:00 прошло отключение камер, обстоятельства выясняются

Поздний вечер. Квартира. Прихлебывая кофе, Алекс читал, читал, читал. Полумрак «его» комнаты воплощал сейчас паранойю, которую рано или поздно цепляешь тут, как чуму (и в общем ночном бреду не удивишься, если откроется дверь и войдет не охранник, а чумной доктор в плаще и с клювом). Можно включить свет. Вспыхивали люсторки. Неприятно отвлекало мельтешение веток за черным окном – Алексу все казалось, что за ним смотрят. С дерева напротив; птица; доктор с птичьим клювом; из невидимого дома напротив, где молча и медленно крутятся бобины.

Однажды выяснилось, что Тео не знает, что такое катушечный магнитофон, он не в курсе, что такое было в эволюционной цепочке; это смешно.

Алекс подходил и задергивал шторы. Но тогда начинало казаться, что за этими плотными, богатыми (отблески люстр в ткани) шторами кто-то стоит.

Это ведь кофейный бред, температурный (возможно, Алекс начал заболевать), но он ловил себя на том, что не столько вникает в очередную статью, сколько боковым зрением следит: не шевельнется ли что. Нет уж. Лучше в полумраке низких торшеров, но так, чтоб ничего не задергивать и видеть кусочек московского неба не чернотой, а вечной лиловатой грязью отсветов большого и всегда, конечно, пасмурного города.

После Moscow Trip и правда стоит подлечить нервы. Пытаясь отключить наконец боковое зрение, Алекс с усилием снова вникал в «кремлевские гадания» The Independent – их автор многословно, но явно не слишком-то компетентно склонял людей не «типа Николаева» (и на том спасибо), а больше оперировал какими-то еще памятными Западу тенями прошлого. Некоторые и в правительстве-то давно не работали. Степанов. Oh Lord[10]. Степанов сто лет как отошел от дел, приняв декоративную должность спецпредставителя президента по морским котикам или кому-то, кого там теперь отстреливать нельзя. Все еще гадали, в честь чего такая опала, а Алекс, тогда еще не сваливший в Кембридж, знал от отца, что просто у всесильного Степаныча рак и он не видит смысла оставаться всесильным. Говорят, [Mr. P.] не только не «увольнял», а, напротив, долго не мог этих мотивов понять и отпустить, что, конечно, больше говорило о [Mr. P.]е, чем о человеке, увидевшем конец пути и осознавшем бессмысленность. Так вот, в этой безумной статейке именно Степанов подавался как глава заговора; ну уж состав временного правительства в интернете-то автору можно было прочитать.

Еще Алекса неясно раздражало что-то – он не понимал что; темный квадрат в углу – видно, что картина, но торшеры просто до нее не добивали, и стало неприятно отвлекать – что за картина. Attention span[11]. Алекс встал и подошел. Шишкинский лес или что там; три медведя, утро в сосновом лесу. Он еще рассмотрел вблизи, провел пальцем: уж не подлинник ли; тут ничему не стоило удивляться. Впрочем, сейчас есть специальная музейная 3D-печать, которая в точности воспроизводит толщину мазков масла… Но нет. Здесь заморачиваться не стали. Обычная дешевая копия на глянцевой плотной бумаге. Чуть ли не вырезка из журнала. Однажды Алекс прочитал в такой же многословной английской клюкве, посвященной смерти Сталина, что накануне престарелый диктатор увешал дом вырезками из «Огонька»: девочки поят лосенка, мальчики кормят козленка… Алекс еще так запомнил, потому что авторы как-то недопоняли, что это – «вырезки из “Огонька”», и странно перевели. Да нет же!.. Это была не клюква, а Аллилуева. Потому что о том, что картинками из журналов он заменил себе внуков, говорилось с явной обидой.

Пробовал читать дальше, но теперь, когда он знал, что это за картина, шишки в медвежьем углу начали напрягать еще больше. Алекс то и дело отвлекался от текста (этому способствовал и текст), вглядывался в пятна, по которым можно было только гадать: медведь там или дерево. Все сливалось в одно, и в Алексе поднимались какие-то детские ощущения, ранние, подобные звериным инстинктам. Что-то пугающее в этой картине. Будто бы он когда-то, в позапрошлой жизни, не человеком еще, не понимая, что такое деревья, медведи, подолгу ее рассматривал. Очень странно. Залипая (а может, это просто уже подступала дрема), Алекс размышлял, не могла ли эта картина висеть где-нибудь над его кроватью, или тогда уж кроваткой; странно в таком случае, что всю сознательную жизнь, встречая этот попсовый сюжет на каждой конфетной обертке, Алекс ничего такого не чувствовал. А почувствовал здесь – будто неясная опасность и беззащитность резко обострили что-то.

Или, может, это ковер? Коврик для детской с этим сюжетом. Самое дикое, что смутно, прапамятью, Алекс вытаскивал какую-то вроде бы детскую, но не свою, а ту, в которой он мог когда-то спать; он не понимал, что это, откуда и что это за место. Перебирал их питерские дачи, из которых четко помнил только последнюю; он уже и не улавливал, где что было и где прошло его детство, потому что оно пришлось на странный период в жизни отца. Когда все они, вся их стая, снялась за [Mr. P.]м, где-то кружила, между Питером и Москвой, но еще никуда не села. В стае папа менял места и должности раз в несколько месяцев: какие-то контрольные управления, администрации президента, аппараты правительства; теперь Алексу снились не птицы, а самолеты – это как самолет меняет тона двигателя, скорости, выпускает шасси и закрылки, короче, хаос какой-то перед самой уже посадкой на полосу; это был хаос перед плотной, капитальной посадкой в большие кресла и навсегда; у Алекса потекла слюна, и…

Щелкнул замок, стукнула дверь, в кухне негромко переговаривались; потом зашумела вода, и это окончательно разбудило Алекса, он подобрал слюну и коротко мигнул айфоном. 12:16 пи эм. Смена караула (он уже коварно выучил их распорядки). Он проморгался, потер уши – чилийский способ быстро проснуться; начал ходить по полутемной комнате, туго соображая, что понадобится ему этой ночью: паспорт, карточки, шнурок, пауэр-банк?.. Сразу являться не следовало. Алекс выжидал, пока стихнет все и, главное, хлопнет дверь – Ринат уедет спать.

В кухню Алекс вышел уже ближе к часу.

– Йоу! Привет!!! – В рукопожатие, а затем и во внезапную дружескую попытку словно бы приобнять – на американский манер – Алекс вложил всю задушевность, которую мог изобразить.

Ну а как? Юрий был здесь единственный, кто мог ему помогать.

Тот, конечно, не ожидал, вскочив и недоуменно дожевывая. Он так и держал в руке тарелку с сыром, с колбасой – ночной перекус охранника.

– Ну, как дела?

Все еще не прожевав и явно не зная, что сказать, Юрий пожал плечами и просто вежливо улыбнулся.

Застрял кусочек сыра.

– Ты готов? – со значением спрашивал Алекс. – Тогда пошли. Да ты доешь, доешь.

Не то чтобы он боялся, что с Манежки все разойдутся, – газеты обещали круглосуточные стачечные костры, – но задерживаться тоже не стоило, здесь его планы могли сорвать каждую минуту. Например, приедет отец.

Наконец они вышли в коридор.

– Я надеюсь, это останется между нами, – начал Алекс, оборачиваясь на ходу, хотя на самом деле его мало волновали карьерные перипетии стажера охраны; Юрий схватил его за плечо, привлек к себе, и, прежде чем Алекс понял, что это вообще поцелуй, они ощутимо столкнулись зубами.

Ого.

– Ого, – сказал Алекс.

При этом Юрий метнул какой-то панический взгляд на потолок – к вероятным камерам.

Они молчали остановившись.

Причем чем дольше длилась эта пауза, тем более жалким делалось лицо Юрия, который понял, что ошибся.

Еще секунда, и это будет катастрофа. Он уже выглядел так, как будто может разбежаться и броситься в окно.

– Так. Пошли, – мягко скомандовал Алекс, завел ошеломленного Юрия в гостиную, усадил в кресло и оставил одного – надолго, потому что два кофе машина делала долго.

Прежде чем ехать на площадь, надо было закрывать все эти русские гештальты.

А/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS всю ночь оставалась припаркованной у дома

Выдвигаясь в гостиную с двумя кружками, Алекс чувствовал внезапную уверенность гуру и твердость походки: вся тысячелетняя мудрость европейской цивилизации стояла сейчас за ним.

Заботливо присел рядом – на подлокотник.

– Во-первых, не переживай, – начал он. – Я понимаю. Ты запутался.

Он оставлял большие паузы для ответов, дул на горячий кофе, делал неспешные глотки, но Юрий пока еще не был готов коммуницировать.

– Это неудивительно, – наставнически продолжал Алекс. – У вас тут такой lost cause[12] вокруг этого…

Патерналистское желание просвещать этих русских (и даже какой-то внезапный энтузиазм по этому поводу – революция подождет) пришло к Алексу не сразу. Так что, может быть, пауза у тормозной кофемашины – пришлось еще и прочищать лоток – была нужна больше ему самому, а не только сломленному, смятому человеку, который глаза сейчас не поднимал от чашки.

Первой реакцией Алекса сразу после поцелуя было недоумение и даже секундная мысль, что это какая-то провокация. Хотя кому это надо? Отцу? Для него в этом ничего нового, хотя, конечно, для него это новость, которая всегда нова.

– Ты в порядке?

Фраза была сериально-тупой, но Юрий кивнул. Система дала ответ.

– Я все понимаю. Это распространенная ситуация, когда натурал, которому, может быть, стало интересно что-то, воспринимает гея как… Тебе неприятно? Мы можем обсудить это позже.

Юрий отрицательно замотал головой. Впрочем, и великодушие Алекса – не более чем этикет. Он только разгонялся с нобелевской лекцией и не собирался ничего прекращать.

– Возможно, ты рос в такой среде, что живого гея видишь перед собой впервые, – начал Алекс, тщательно подбирая слова и всячески поводя губами. – Пока еще живого. – Он вворачивал шутки, потому что этого требовал нобелевский канон, и не успевал удивиться, что hate crime[13] уже вошло для него в разряд хохм. – Неудивительно, что ты задаешь себе много вопросов, и у тебя начинает как-то зашкаливать воображение, и вот этот фактор, «гей – вот же он, не в зоопарке, а здесь», начинает достаточно сильно влиять… Я хочу сказать, что это восприятие, подсознательное, оно довольно попсовое: типа если это гей, то он кидается на все…

Далее, развивая тему «вот, например, я» и упоминая Тео без пояснений, кто это, Алекс запутался в оборотах, в навязчивом «а-а». Риторика не была его сильной стороной. Дошло аж до слов «автоматический допуск», как будто Алекс читал инструкцию бог знает к чему. На самом деле он напирал на то, что каждый уверен: гей готов прыгнуть в любую постель в любой ситуации, поэтому с ним можно заводить флирт или что-то; но в каждой встречной девушке же при этом не видят сексуальный объект?..

Юрий только кивал, глядя в ковер. Кажется, потом он заскучал, потому что начал кидать (исподлобья) взгляды по сторонам, вероятно, в поисках путей для отхода, но вдохновенный лектор уже не замечал этого.

– …Почему такое восприятие? Для меня это загадка. Это даже не гомофобность российского общества, это что-то большее… Ну, например, у тебя есть дочь. У тебя же есть дочь?

Юрий отрицательно мотал головой, но это было не важно. Алекс уже вещал на тему того, что разнополых с детьми родных родителей почему-то ни в чем не подозревают, тогда как однополых и… К середине лекции Юрий внимательно разглядывал свою кружку, к концу – манжет рубашки, точнее, оказалось, что это еще не конец. Потому что Алекс припоминал какие-то российские новости – что органы опеки проверяют женщину из-за того, что она одна воспитывает дочь и слишком часто принимает в гостях подругу; amazing! – Алекс вспомнил, что отец воспитывал его один с того момента, когда ему было десять, а значит, соседи по Барвихе тоже могли стучать. К отцу ведь приезжали друзья… Тут Алекс вспомнил – кто приезжал, и так развеселился, так развеселился этому историческому абсурду, что просто не мог говорить.

Какое-то время.

Если Юрий надеялся, что это конец, то это был еще далеко не…

Алекс уже рассказывал про околоправославные брошюры, которые когда-то подсовывал ему отец, – с нулевой доказательностью и old-fashioned things, вроде того что СПИД проникает через поры в латексе, а прямая кишка записывает чужую генную информацию. От повседневного crap, прости, она ничего не записывает, нет?.. – не факт, что Юрий знал, как по-английски «дерьмо», но, казалось, после шутки ему слегка подурнело, а может, началось и до; не желая его отпускать, Алекс продолжал – о том, что, поразительно, отец и тогда был в правительстве, но верил всей этой антинаучной чепухе, да кто же нами управляет?.. Каков уровень тех, кто…

Юрий сидел с закрытыми глазами и ровно дышал. Слишком ровно. Как имитирующие сон дети. Да к тому же дрессированный бодигард не мог заснуть на дежурстве, хотя бы его даже и гипнотизировали, это было очевидно даже такому дилетанту, как Алекс. Ну что ж. Это его выбор. Алекс пожал плечами, пошел, вернулся за кружкой и сделал еще кофе, прежде чем удалиться к себе.

ALEX: я впервые подумал что может я действительно не зря приехал может быть я нужен именно здесь

ALEX: прости но я сейчас очень вдохновлен

THEO: серьезно?

THEO: ты дождался отца и он свинтил тебе башню?

ALEX: да нет я как бы это сказать помогаю русским

ALEX: я понял сегодня что в этом есть перспективы что я делаю много и может быть это будет цикл онлайн лекций

THEO: дружочек ты уверен что с тобой все в порядке?

THEO: возможно на тебя воздействовали веществом nowithok

ALEX: ты novichok неправильно пишешь учи не только список царей

ALEX: нет я серьезно я думаю я даже искупаю грехи отца перед российским обществом

THEO: wtf алекс это точно ты?

THEO: назови наше кодовое слово

ALEX: я сейчас даже имею в виду не только своего отца и его влиятельное окружение а поколение наших отцов вообще

ALEX: потому что дети должны искупать грехи отцов

ALEX: понимаешь?

THEO: ублюдки что вы сделали с алексом?

Подтверждены связи объекта с королевской семьей

Отец приехал с женой.

Казалось бы, чего особенного; наоборот – доверие какое-то: не держит Алекса в отдельном боксе. Хочет перезнакомить семью, и вообще, хоть что-то человеческое, но Алекс до такой степени не ожидал уже (ничего), что просто растерялся. Было позднее утро. Алекс услышал шум и голоса. Он напрягся. Потом выделил знакомый голос. Валерию Иглинскую трудно с кем-либо спутать: она говорила хрипло и с шармом, как будто курила, хотя вряд ли балерины курят. Такой драйв кабацкой певицы; в телевизоре, может, чуть расслабленней, чем теперь. Да, Алекс выискивал и смотрел эти передачи. Что-нибудь типа «Пока все дома». Он знал, что брак отца не то чтобы государственная тайна, но, во всяком случае, отец публично отказывался комментировать это. Как и все они. И если кто-то решался их спросить, то следовал округлый ответ в духе: «Давайте работать на благо страны, а не собирать сплетни».

Иглинскую снимали обычно в театре, в гримерке, один раз – в более домашних интерьерах, но и это было больше похоже на театр. Алекс тогда жадно вглядывался в занавесоподобную портьеру с кистями, в лепнину, переползшую с потолка на абрикосовую стену, в зеркало в тяжеленной на вид золотой раме с завитушками. Он пытался понять, где снимают. Новое ли это место жизни его отца. Или, может быть, в Барвихе сделали такой dirty ремонт. Ну да, для этих «молодых» вполне нормально иметь несколько семейных гнездышек. У нее – квартира где-нибудь возле Большого. У него… – расфантазировался Алекс; в конце концов, все еще не было никаких доказательств, что это место имеет к отцу какое-либо отношение.

Но раз сюда привезли его жену – значит, имеет?

Он понял, что отца по-прежнему нет, потому что уже на выходе из комнаты выхватывал ключевое. Примадонна гневалась – это раз, и требовала немедленно подать сюда мужа или соединить с ним – это два. Ну так эту чашу здесь пьет каждый.

Выглянув из комнаты и скрестив руки, не замечаемый никем, Алекс наблюдал за скандалом в холле.

– Валерия Марковна, это временная мера, связанная с вашей безопасностью. Пожалуйста, отнеситесь с пониманием, – повторял Ринат, видимо, далеко не в первый раз, потому что в его голосе начинало сквозить вежливое равнодушие робота из колл-центра.

– А они что, сожгут дом? – нервно хохмила Иглинская.

– Разумеется, нет, объект под охраной, но сейчас принято решение, чтобы семьи членов президиума правительства находились непосредственно в Москве.

– Это решение Миши?

– Это общая рекомендация ФСО, но, разумеется, он в курсе и поддержал это.

– В таком случае передайте ему, что…

Удивительно, она оказалась ниже, чем казалось Алексу прежде: все-таки и телевидение, и транслируемый им же балет искажает, видимо, пропорции. А может, дело в стереотипах: балет сегодня – время дылд. И неслучайно, например, излюбленным персонажем неклассических постановок на какое-то время стала высоченная, нескладная принцесса Диана, угловато мечущаяся по сцене в стилизованном брючном костюме сливочного цвета. Впрочем, может, здесь и не «излюбленным». В Лондоне это все-таки было еще и политической фрондой… Иглинская, конечно, была не низенькой. (Ха, а интересно, как в России выглядела бы политическая фронда в балете. Солисты метр пятьдесят?..) Вполне обычных, земных пропорций женщина. Что неудивительно. Она давно не танцевала или почти не танцевала. Но – даже сейчас – особой жизнью жили ее руки. Она стояла к Алексу спиной и не то что отчаянно жестикулировала, как итальянка, нет; безо всякого надрыва (который весь достался голосу) руки «комментировали» происходящее так плавно и изящно (опять же без грубости голоса), что вспоминались «балеты для рук». Родион Щедрин писал их для Майи Плисецкой, когда она вошла в возраст «нельзя».

ALEX: ну да что поделать я разбираюсь в балете это правда

THEO: не перестаю ржать с этого

ALEX: грешно смеяться над любовью к искусству

THEO: как вспомню твое выражение лица в ковент гардене как ты сидишь в ложе весь такой fucken русский принц

ALEX: какой ложе ты бредишь мы брали самые дешевские места в партер

ALEX: а зато ты увидел королеву

ALEX: а когда бы ты еще увидел королеву

THEO: прости девяностолетние тетки не возбуждают

THEO: это ты сразу сделал стойку как придворный

ALEX: можно подумать тебя какие то другие тетки возбуждают

Они действительно один раз попали на такую премьеру. На самом деле разглядеть Елизавету с их мест было почти невозможно – только когда она поприветствовала рукоплещущий зал, можно было увидеть, что она очень маленькая. В тот вечер Алекс, исполненный непонятного волнения, даже написал отцу, что видел и приветствовал Ее Величество (что было слабостью, и Тео – человек из страны вечных революций – в чем-то тут прав). Тем более отец, что бывало редко, сразу ответил и одобрил или поздравил, но, в общем, они поняли друг друга. И это мерзковато.

– Валерия Марковна, вот сколько понадобится. Вот правда! – Ринат комично прижимал руки к груди, как театральный герой-любовник, и, кажется, хотел немного вывести все это в плоскость юмора. – Захотите, чтобы привезли десять чемоданов, – ребята поедут и привезут десять. Захотите двадцать – привезут двадцать. Я вам только предметов мебели не обещаю… Но вы поймите, это временная мера, на два дня, на три, и, может быть, нет особого смысла…

– Это я решу сама, о’кей?

– Вы еще поймите такой момент: в Барвихе это могут увидеть посторонние. Вы же знаете, что полеты квадрокоптеров над территорией нам не удалось пресечь. Туда могут приехать журналисты… Активисты… Это будет не очень хорошо, если создастся ошибочное впечатление, что кто-то куда-то бежит, вывозит вещи, ценности…

Короче, он перестал брать Тео в театр, они могли даже разделиться, если вместе приезжали в Лондон. Тео шарахался по магазинам или сразу шел в клуб, где Алекс, впрочем, позже к нему присоединялся. И Тео ржал: «А если ты встретишь Иклинскуйу, то пойдешь за кулисы и скажешь: я ваш приемный сын?» Не то чтобы он интересовался балетом настолько, чтобы знать русский топ, но про историю со свадьбой знал, и все это ему было интересно, забавно и, как бы это сказать, в диковинку: все эти разведенные во времени и пространстве, засекреченные семьи; тайные дети и тайные жены, зашифрованные похлеще, чем двойные агенты.

Алекс вяло отшучивался тем, что «она выступала в Ковенте в последний раз, наверное, лет сто назад», хотя это было преувеличением, фактом циничного стеба мужской компании.

Да, Иглинская была уже не девочкой. Что немного напрягало в контексте «русский чиновник и олигарх женился на молодой балерине». Алекс поймал себя на мысли, что не помнит, сколько ей лет. Ну, наверное, уж не сорок; он лучше разглядел ее, когда она повернулась – красивая, с удачным макияжем, правда, лицо злое, но так ей лучше. В передачах она сидела, как королева на троне, принимая вопросы как подношения – с расслабленным благодушием, и вот эта екатерининская благочинность ей не шла.

Алекс улыбнулся и кивнул.

Она не улыбнулась, смерила его взглядом, отвернулась снова ругаться с охраной: она явно не поняла, кто он, а может, и не разглядела.

– Но тринадцатого я лечу в Пекин.

– Прекрасно.

– Что «прекрасно»-то, черт вас дери! У меня график. Мне надо точно знать, сколько дней продлится вся эта хрень!

Ого. Как заговорила. Королева.

– Валерия Марковна, я надеюсь, что Михаил Андреевич сегодня приедет и сможет сам ответить на ваши вопросы…

– Не приедет. Я его тут сколько жду, и он пока так и не появился. – Это Алекс подал наконец голос из своего угла.

Она опять на него посмотрела и снова без тени узнавания и даже этикетной хотя бы приветливости.

– Ринат, может быть, вы нас представите друг другу? – светски осведомился Алекс.

– Позже. Это все позже, – ответил Ринат, подхватил ближайший чемодан и бодро пошел в боковые комнаты, можно сказать, сбежал от ответа, а она пошла следом и снова начала ругаться.

Да. Тупо. Алекс стоял как оплеванный.

«А ребенок? – его вдруг осенило. – Где ребенок? – Он даже всполошился. – Таблоиды утверждали, что есть ребенок! Правда, путались с полом и возрастом. Но если бы был ребенок, она бы, наверное, не оставила его где-нибудь с нянями в такой-то обстановке и не пеклась бы так из-за одних только шмоток?..»

Он паниковал по поводу неведомого брата, и это было странно.

Срабатывание датчиков дыма: случай курения на «Шипре»

В следующий раз они встретились через два часа. В дверь его комнаты постучала женщина. Новая женщина. Очередная женщина. Подавальщицы менялись каждый день, но все были одинаково мрачны. Алекс уже ловил себя на мысли, что начинает ждать обеда в положенные часы, как крыса, которую бьют током и приучают… к чему?

Иглинская сидела за столом; она не постеснялась выйти со снятым макияжем (отметил Алекс), впрочем, естественно: те, кто работает на сцене, дают лицу отдыхать от косметики при каждой возможности, и им наплевать, кто и что увидит. Еще Алекс восхитился осанкой, но это профессиональное. И третье – полная невозмутимость. Теперь, после утренней истерики, она, похоже, взяла себя в руки и сидела с таким видом, как будто это не опасность, не бункер, не арест, а бранч в собственном доме. На фамильном фарфоре.

Фарфор здесь, кстати, был не luxury, если это вообще фарфор, а вот однажды, давно, между мамой и кухаркой, Алексу подавали на реально редком образце (может быть, еще советском), где частые-частые кремлевские зубцы образовывали каемки по внешнему и внутреннему ободам тарелки; это больше походило на веселую изморозь, чем на что-то государственное. Неформальность этой идеи была такой неожиданной, что Алекс даже запомнил.

Иглинская держала себя так, что было бы уместно поклониться или поцеловать руку.

Алекс не помнил в деталях балет про леди Ди, кажется, королеву там вывести не решились, но, если бы осмелились и если бы он ставился в Москве, Иглинская танцевала б Елизавету. Только она. И только ее: хаотичная, провокационная, зажатая Диана, в танце которой и из последнего ряда виден был детский комплекс из-за роста и общей нескладности, – вообще не ее, Иглинской, история.

– Что вы мне даете? – спросила она (нескандально – рассеянно-великодушно), поковыряв вилкой в креманке.

– Салат из свежей капусты с маринованными грибами.

– Грибы?.. – еще более рассеянно переспросила Иглинская и отодвинула креманку.

– Приятного аппетита.

Алекс сел напротив, хотя сразу плюхаться на стул перед королевской Иглинской, наверное, невежливо.

Она молчала.

– Вам не сказали, кто я?

Она молчала.

– Приглядитесь внимательнее, Валерия Марковна. Я вам никого не напоминаю?

– Мне неинтересно, кто вы. Это что?

– Суп-лапша домашняя с курятиной, – ответила подавальщица.

– Уберите, я это не буду.

Нет, пожалуй, пробы на роль королевы отменяются. Старушка Лиззи никогда бы не позволила себе такого тона.

Алекс представился.

Он ожидал любой реакции – прежде всего удивления, конечно, – но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она даже как будто старалась не смотреть в его сторону.

– Вы обо мне что-нибудь слышали?

– Нет.

Нет?! WTF? Так бывает?.. Алекс так растерялся, что начал жевать капусту с грибами, хотя вообще-то не ел ничего такого. Несколько минут прошли в тяжелом молчании. Он не понимал, как дальше.

– Давайте дождемся начальника охраны, и он подтвердит, что я Алексей, сын вашего мужа, – предложил он. Звучало жалко, дико, глупо.

– Хорошо, – невозмутимо согласилась и дальше аккуратно ела. Печень по-строгановски с гороховым пюре.

Алекс не мог. Кусок в горло не лез. Помолчав, он поднялся:

– Не буду вам мешать. Приятного аппетита.

Пошел к двери.

– А Максим, следовательно, ваш брат. – Не вопрос, а, скорее, утверждение, размышление вслух. – Старший?

Алекс остановился.

– Кто?

– Максим.

– Какой Максим?

– Присядьте, – милостиво предложила королева.

Алекс вернулся на свое место и даже снова начал что-то, не видя что, жевать. Он не сразу заметил, что до этого бросил в тарелку смятую салфетку.

– А-а. Вы, наверное, про этого парня из Сколково или откуда он там, да? – Алекс туго соображал вслух. – Нет, на самом деле он никакого отношения к нашей семье не имеет… Насколько я знаю… А что, Михаил Андреевич говорил вам, что это его сын?

Мысли громоздились. Значит, это не бред желтой прессы. Отец действительно поменял сына. Boom. Boom. Стучит в висках. Иглинская реагирует неопределенно, ведет плечиком, ест. На более успешного. Благонадежного. Boom. Boom. Патриотичного.

– И он бывал в вашем доме?

– Нет.

Хоть что-то.

– Но я его знаю. Мы с ним участвуем в попечительском совете благотворительного фонда «Это жизнь».

Ну, это был хотя бы человеческий ответ.

– И вы что? Сидите рядом? Как вы с ним здороваетесь? «Привет, кум». – «Привет, кума»?..

Господи, какая кума, откуда эти слова вообще полезли?.. Алекс как со стороны слышал свой голос, запальчивость, истеричные нотки.

Иглинская посмотрела на него именно так – как на истерика – и не удостоила ответом.

– А вам не кажется странным, что сын, если это его сын, никогда не бывает у вас? Ни разу не был приглашен ни на одно ваше семейное торжество или, там, хотя бы на чай?..

– А вам не кажется, что это не ваше дело?

Так. Так. Еще минута, и он рухнет со стула – от общей абсурдности происходящего. В Лондон. Немедленно вылетать в Лондон. А фотографии?!

– А что вы так напряглись? – усмехнулась Иглинская. – Успокойтесь, я прекрасно знаю, что Максим не его сын.

Фотографии! Были же фотографии. Та, где они втроем – с мамой. На столе у отца в Барвихе стоял этот снимок. Алекс еще маленький, но узнаваемый же. Она не видела эти фотографии. Где фотографии?! Где мама?!

– На самом деле я сразу поняла, кто вы.

Алекс растерянно улыбался – приходил в себя.

– Похож? Вы видели фото?

– Скажем так, я слышала, что сын Михаила учится в Англии.

– Слышали от него самого – или?..

– Слишком много вопросов.

Отставив морс, она достала, как показалось Алексу, тоже пауэрбанк, но это оказался портсигар, щелкнула, красиво закурила. Щурилась одним глазом, смотрела с полуулыбкой, а может, так казалось, оттого что щурилась. Очень странно, конечно. Что она так спокойна. Не в панике, не испугана. Не терзает себя и других вопросом, где ее муж и что с ним. Потому что про загробный Совбез даже охрана уже перестала врать.

– Н-ну?.. – протянула она, рассматривая Алекса чуть ли не оценивающе.

– Что?

Ее не слишком-то волнует судьба мужа? Why not. Очевидно, что это был брак по расчету или, возможно, что-то вроде династического, так что с какой стати ей сейчас…

– Что вы унаследовали от него? Решительность?

– Не знаю… Что вы имеете в виду?

Алекс уже совсем ничего не понимал.

Она снова улыбнулась, медленно докурила и подождала еще, пока подавальщица соберет посуду и уйдет. Пауза явно затягивалась, подавальщица чувствовала это, нервничала, торопилась. Алексу тоже было как-то не по себе сидеть так и молчать. Одна Иглинская была абсолютно спокойна. Она медленно водила ногтем по кромке салфетницы – по серебряной чеканке туда-сюда, туда-сюда.

Swoosh. Swoosh[14].

– Что ты намерен делать?

– В каком смысле?

– Ты что, собираешься вечно здесь сидеть и ждать?

Алекс смотрел на нее. Тоже долго.

– Нет.

Новое наблюдение за а/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS

Хлопнула дверь.

Она встрепенулась.

– Нет. Надо еще подождать, – мягко объяснил Алекс. – Пока пересменка, то-се… Виски?

Она помотала головой. Не было даже «нет, спасибо». И снова – тяжелое молчание.

ALEX: мы шикарно проводим время болтаем пьем виски

THEO: вы как семья из того учебника русского языка

THEO: что вы купили в магазине я купила водку

ALEX: ахах да уж семья но валери крутая тетка это правда

THEO: ты же ненавидишь виски

ALEX: в этой стране невозможно найти джин тем более в этой квартире

Была полночь. Они сидели в его комнате. Ну как – в «его». К визиту гостьи Алекс прибрался – покидал свои немногие носки-футболки обратно в рюкзак, – и комната снова стала ничьей. В этой безликой обстановке ничего уже не напоминало о его существовании.

Один раз Иглинская рассеянно спросила его, на кого он учится в Кембридже, но, кажется, не слушала ответ.

Она была во всеоружии – даже палантин из белой норки был брошен тут же, на диване, как будто можно было катапультироваться прямо из комнаты, минуя холл, – но мыслями, кажется, далеко. Обеими руками она грела пустой, уже захватанный стакан и немного горбилась.

Алекс пытался что-то рассказывать, но чем дальше, тем глупее звучал его монолог, так что он замолчал на середине никому не нужной истории. Теперь он молчал и поглядывал на часы, и его одолевала почти детская досада: почему так тянется время?!

Но иногда Алекс понемногу себе подливал.

– Валерия, все-таки нужно, чтобы охранник поверил, что вы немного нетрезвы… Я не сомневаюсь, что вы прекрасная актриса, но если он совсем ничего не почувствует…

Иглинская хотела что-то на это ответить – возможно, и резкое, – но передумала и подвинула к Алексу пустой стакан.

Он торжествующе наливал.

– Я видел ваше интервью немецкому каналу ZDF, в котором вы рассказывали о вашем браке, – говорил он со странным удовлетворением в голосе, как будто, добившись приглашения налить виски, он добился и какой-то новой меры доверия. – В нем вы сказали, что отдыхали с отцом, с моим отцом, на Монблане. Когда это было?

Иглинская пожала плечами. Безучастно смотрела в сторону.

– Вы сказали, что это было до свадьбы, тот редкий случай, когда вы вместе куда-то вырвались… Это я к тому, что жаль, что отец тогда мне не позвонил. Я бы с удовольствием приехал познакомиться…

ALEX: отлично общаемся она рассказывает об их поездке на монблан

THEO: очень буржуазное местечко

ALEX: она рассказывает что еще тогда подумала что мой отец немного странный

THEO: ну офигеть «немного»

ALEX: они как то пришли в номер открыли бутылку просекко сели

THEO: так стоп стоп стоп дальше же не будет секс ты же не будешь мне это рассказывать

«Мы один раз были на Монблане, он в кои-то веки со мной куда-то вырвался. Это было еще до свадьбы. И вот мы пришли в номер, открыли просекко, сидим. Я смотрю – что-то не то. Он какой-то никакой. Вообще не идет на контакт. Я пристаю: Миш, тебе плохо? Может, пригласим врача? Миш, в Москве случилось чего?.. Он сидит, сидит. Потом уже признался. Там, получается, дверь прямо вот так вот напротив, а в двери глазок. И он говорит: представляешь, мне все время кажется, что мне сейчас через глазок выстрелят прямо в лоб! Представляете? Я говорю: Миш, вот ты странный…»

Алекс тогда поразился той степени откровенности и раскованности, с какой Иглинская рассказывает это интервьюеру – и хохочет в конце. Да, это было не какое-то ток-шоу, а большой телефильм о ее пути в балете, так что атмосферу можно было назвать доверительной. Да и артисты – не политики, чтобы пугаться любой лишней информации. Но все же…

– Нам не пора?

– Ой, да, пора! – спохватился Алекс. – Извини, я переписываюсь с бойфрендом…

Он многих тестировал «бойфрендом», особенно в России.

– Ты помнишь, мы бухие, – шепнул он Иглинской на выходе из комнаты. – Можно я буду на «ты»?..

Не ответив на это, она сразу, и громко, начала играть:

– «Бухие»?! Что за лексика, молодой человек! Этому вас в кембриджах учат?..

На пороге столовой запнулась на шпильках и агрессивно захохотала прямо Алексу в лицо.

Юрий, который сидел и пялился в телефон, вздрогнул. Так. Отлично.

– Юра, дорогой! – закричал Алекс (тоже пьяно), поднял охранника, обнял и даже постучал по пиджачным плечам. Он все же переигрывал. – Ты узнаешь? Ты узнаешь нашу гостью? Великая Валерия Ильинская!

– Иглинская. Мерзавец.

– Я знаю, кто это, – сдержанно ответил Юрий, отстраняясь от всего этого балагана. – Здравствуйте.

Нахалка Иглинская выставила руку для поцелуя.

В других обстоятельствах Алекс лишний раз бы задумался: как так вышло, что охрана отца в первый раз видит его жену, и чему тут вообще можно верить. Но сейчас, перед последним рывком, это все не имело уже значения.

– Юрец, родной, очень надо, чтобы ты нас отвез… Ну то есть составил нам компанию… Оказал честь, так сказать…

Юрий слегка изменился в лице, он, вероятно, думал, что их ночные визиты в клуб останутся тайной.

И это тоже по плану: охранник должен быть слегка сломлен и чуть запутан.

– Ты наш проводник по злачным местам Москвы! – провозгласил Алекс, не давая опомниться.

– Вергилий, спускающий в ад!

– Валерия Марковна, не давите интеллектом.

– Лучше давить интеллектом, чем танками, не так ли, Алексей Михайлович?..

Юрий был, кажется, близок к обмороку от этих выкриков в оба уха (обработка по-цыгански); не давая опомниться, Алекс увлек его в прихожую и вручил какое-то – его, вероятно, а может, и отцовское – пальто.

– Поехали, поехали! Ты же сегодня за рулем, надеюсь?..

В этот раз машина была запаркована во дворе, что хорошо; уже садясь (рядом с Валери! Сзади!!!), Алекс показал на микроавтобус «Фольксваген».

– Я думаю, что это минивэн моего отца.

Он ожидал, что Иглинская удивится открытию: она же все-таки жена, – но она лишь равнодушно пожала плечом, куталась в норку и смотрела в другую сторону.

– Я думаю, это была какая-то минутная слабость. Он ее купил, поставил здесь и никому не говорит, – предполагал Алекс.

– Это бы отразилось в декларации, – подал вдруг голос Юрий.

Большей глупости нельзя было сморозить; к тому же это все адресовалось не ему. Везешь, и вези.

Они подозрительно долго ждали, когда им откроют шлагбаум, и Алекс дергался, а Валери, наоборот, уставилась в окно и замерла. Это же один из экзаменов в балетном училище. Замереть. Правда, в более сложной позе.

– Он же фанат всего этого, – зачем-то объяснил Алекс, хотя его никто ни о чем не спрашивал. – Хиппи, свобода семидесятых… Ну, или шестидесятых… Он и сам был немного хиппи…

– В КГБ? – иронично спросила Валери.

– …Западная музыка, рок, – тараторил Алекс, запнувшись из-за КГБ, потому что отец же не был в КГБ, это другое крыло [Mr. P.]ской команды; или как это назвать; когда уже откроют этот fucken шлагбаум! – Они вообще, ты заметила, тайные фанаты вот этой вот… свободы? Deep Purple, Queen…

– Да, – вздохнула Валерия. – Только очень хорошо скрывают.

Они наконец выехали – слава богу! Возможно, Юрий тоже нервничал (ну ему-то есть с чего: нарушает все инструкции), поэтому он как-то нехорошо вильнул, взвизгнул шинами, когда они выворачивали на улицу; их даже слегка занесло, и на заднем сиденье это почувствовалось; кажется, сегодня гололед, но Алекс, кстати, даже толком не смотрел; он вообще отвык проверять, что там на улице; погнали.

Валерия оглянулась. Алекс тоже. Каких-либо фар – преследования – не было.

– Я только вчера вспоминал принцессу Диану. Ну не саму, конечно, – балет.

– А-а, постановку Макгрегора. Ты видел?

– Да! Потрясающе!

– А по-моему, так себе. – Иглинская поджала губы, во всем читалась какая-то обида.

– Может, тебе просто не нравится Диана?

– И да, мне не нравится Диана! – Иглинская заявила это так громко, раздраженно, что даже Юрий на секунду отвлекся от дороги. – Ей дали все. А она это все бросила государству в лицо. Заметь, я не говорю – «королеве» или «свекрови»…

– Ого! Я вижу, что мой папа сделал правильный государственный выбор. Государственное мышление. – Алекс выставил вперед большой палец и тут же неслабо получил по руке.

– Ты лучше помалкивай, щегол, – вдруг зашипела Валерия, и оставалось только надеяться, что ее не слышно впереди. – Еще слово, и ты поедешь домой, понял?..

– Если бы домой…

– Так!!!

– Всё. Молчу, молчу.

Остаток пути они проехали в напряженной тишине.

ALEX: мы все время обсуждаем балетные премьеры

ALEX: например ты помнишь принцессу диану от уэйна макгрегора?

THEO: можно я не буду отвечать пока ты не обожрешься там этим своим снобизмом и не придешь в себя

ALEX: я просто радуюсь тому что мы с мачехой на одной волне

THEO: бедному мальчику все эти годы так не хватало мамочки

THEO: ладно извини

THEO: эй

Они запарковались в том же месте, где и в прошлый раз. Только было уже холоднее. Зима близко. Алекс даже слегка поехал по глазированной мостовой. Но тем не менее, конечно, помог выйти Иглинской с ее стороны.

– Что это за клуб?

Они шли по подворотне.

– Если честно, это гей-клуб, – признался Алекс, хотя на самом деле он, кажется, предупреждал?.. А вот Юрий чуть дернулся. – Но ты не пугайся. Это спокойное место с хорошей музыкой…

– Да, это, конечно, только артистам балета пугаться приставки «гей», – иронизировала Валерия.

– …Сейчас, наверное, самое спокойное место Москвы. Везде играет черт знает что… Ну, впрочем, неудивительно. Ты и сама могла заметить, что традиционное большинство в Москве давно стало более маргинальным, чем…

Тут он опять чуть не растянулся, и даже балерина на шпильках сама стала его поддерживать под локоток. Предстояла еще темная лестница вниз, так что стоило не отвлекаться на болтовню, а сосредоточиться.

По данным акустиков, неоднократно упоминался кокс

Спокойное место с хорошей музыкой, да. «Хорошей музыкой» оказался разухабистый Rasputin, и вообще, сегодня все тут было странно. Во-первых, этот биток. То есть раза в три больше народу, чем в прошлый раз, хотя, кажется, и не пятница; все сидели друг у друга на головах и возбужденно галдели. Официант нес креветки, еле провинчивался сквозь толпу, держа поднос над головой, и казалось, сейчас все это кончится по-чаплински. Пока Юрий ушел выбивать места – может, он годится хоть на это, – Алекс растерянно озирался; его толкали; он беспокоился за все сразу: и за белизну умопомрачительного манто спутницы (это прежде всего), и за то, что мест может не быть совсем и тогда придется ехать в какое-то другое место, а это значит, каюк планам, потому что надо еще знать, в каких заведениях два выхода на разные улицы.

К счастью, Юра что-то все-таки нашел – в самом углу у стойки.

Нельзя было терять ни минуты, чтобы он не скис окончательно.

– Молодой человек! – закричал Алекс и кричал до тех пор, пока бармен до них не дошел, хотя к нему тянулись десятки рук и карточек со всех сторон.

Втроем они втиснулись кое-как, плечом к плечу, как народ на советских плакатах, – охранник, видимо, мог сойти за пролетариат, Алекс прокатил бы за интеллигенцию (и его плакатной решительности во взгляде хватило бы на всех), Валери, с полуспавшим с плеча палантином, – м-да, за колхозницу вряд ли.

– Значит, так, у нас тут праздник небольшой, нам, пожалуйста, лучший набор шотов… Три! Сразу три! А что у вас тут сегодня такой шум-гам, у кого-то день рождения?..

Алексу все время казалось, что поникший Юра вот-вот соскочит и повезет их обратно в темницу и надо его заболтать, и Алекс забалтывал, рассказывая то ли про случай в Лондоне, то ли что; он перекрикивал музыку и гвалт, так что сам уже себя не понимал.

Слава богу! – деревяшечки, шоты.

Алекс молниеносно расставил разноцветные рюмки, не разбирая кому что, только даме поярче.

Юрий пытался сделать знак, что за рулем, и помахать бармену (видимо, заказать что-то безалкогольное). Алекс это предвидел и пресек, и с криками про такси чуть ли не силой влил в охранника водку или текилу.

Надо лишить его возможности активно догонять – в первую очередь.

Валери выпила рюмку и крикнула, что у нее лимончелло, но Алекс скорее догадался, чем услышал. Еще минут пять или десять, подавая Юрию все новые и новые рюмки, он что-то кричал, но на самом деле это была уже не история. Маленькая передышка – когда Валерия сделала знак, что попудрит носик, соскользнула с табурета и ушла, причем табурет тут же попытался занять какой-то тип в возрасте.

– Ну а теперь без баб! – громко, как контуженый, орал Алекс, придвигая Юрию очередной шот и ногой придерживая табурет. – В Лондоне бы точно подумали, что она на коксе! На коксе, говорю!!! Ну, вот этот жест!

У него кончалась фантазия; он и сам был как на спидах, поэтому неудивительно, что через какое-то время начал дергаться, дрыгаться, незаметно доставать айфон, чтобы проверить, не поступило ли ценной информации от затаившейся в сортире Валери. Если бы он сейчас обнаружил пропущенный звонок от отца, вот это был бы номер. Но отец растворился в пространстве и не осознавался даже конечной целью их сумасбродного квеста.

Что случилось? Что могло случиться? Может, все-таки не стоило тащить богемную женщину в такую дыру?

– Куда она пропала, как ты думаешь? – орал он безучастному Юрию.

Может, они все заодно?.. Извинившись и хлопнув охранника по плечу (больше тактильных контактов, чем за все последние дни, вернее, ночи), он в конце концов двинулся туда, где, видимо, был туалет.

Уже в коридорчике – злачно и нездорово; темно, сновали какие-то типы, с одним Алекс столкнулся и пытался было обойти, но почувствовал, что тот слишком замедлился на пути; он подумал бы, что пьяный, но потом вспомнил, что это все ж таки гей-клуб; впрочем, одно другому никогда не мешало.

По этой же причине минутой ранее он отверг очевидную версию, что Валери всего лишь стоит в очереди, потому что – ну какая здесь может быть очередь в женский.

Приблизившись к туалетам, однако, он увидел во-зле одного из них именно что очередь; да нет, не очередь – все толпились у входа, но кто-то при этом свободно ввинчивался в толпу и вывинчивался; что-то случилось! С ней что-то случилось! Проклиная себя за то, что все это затеял, Алекс начал пробираться и еле затормозил, чтобы не выскочить в первые ряды зрителей, потому что в сортире трахались.

Алекс попятился было назад, но напоролся на Валери, которая, кажется, шла и ввинчивалась за ним следом, и ее подсвеченный синими лампами палантин смотрелся тут прямо-таки вызывающе. Прямо кричал.

– Ого!

– Прости, пожалуйста! – зашептал Алекс, почему-то потрясенный и совершенно сбитый с толку. – Fuck! Я не знал, что тут такое… Я в первый раз вижу…

– Что ты там говорил про мейнстрим?

– Слушай, я бывал в двух или трех гей-клубах в Лондоне, ну, это mainstream места, такого…

– Не-не-не, это даже весело, – и Валери реально хохотала, и это было так странно. Алекс не мог припомнить, хохотала ли она при нем раньше – спектакль для охранника не в счет. Алекс даже подумал, что это могут принять за оскорбление здешней религии – настолько ее смех был в диссонансе с молчанием толпы.

Так. Спокойно. Алекс сосредоточился и даже нашел в себе силы рассказать очередную историю. С «мачехой» он просто не узнавал себя. Скоро до анекдотов дойдет.

– Это напоминает ваш, балетный, случай с Рудольфом Нуреевым, который бегал в лондонские сортиры чуть ли не с премьеры с Марго Фонтейн… В одной книге про него это описывалось так: «Было похоже на брифинг, только без фотокамер», и «Руди был окружен, возможно, самой внимательной и благодарной аудиторией».

Так, с шутками-прибаутками, он пытался оттеснить Валери, а с ней и себя, куда-нибудь обратно к выходу.

– Ты прямо наизусть цитируешь. До дыр зачитал?

– Может, сегодня тут все-таки какой-то праздник?

– Ага. День солнцестояния. Какого там, осеннего, – иронизировала Валерия.

– Или магнитные бури… От революции всем мозги свинтило.

– А вот вы зря шутите про революцию, – вмешался вдруг дядька лет пятидесяти, стоявший рядом. Алекс даже вздрогнул: он не ожидал встретить таких людей в клубе. Обычный, может, гастарбайтер или кто. Строитель. Какой-то старый хрен в линялом свитере из перехода.

– Мы уже уходим.

– А почему это зря? – Иглинская радостно вступила в разговор.

– Да вы еще наплачетесь.

– Лера, пожалуйста, не заговаривай с ними. – Алекс опять запаниковал, но тут же отвлекся на мысль о том, что вдруг обратился к ней «Лера», и эта задушевность – странно.

– [Mr. P.] был для нас законностью! – Мужик поднял вверх указательный палец освободившейся руки. – Вот я из Калмыкии, – внезапно энергично и общительно продолжил он, и Алекс с ужасом подумал, что этот человек сейчас протянет ему руку. Но нет. – У нас там до двухтысячного года что было? Там кричали, что отдельное государство, что всё только на калмыцком, что русские – валите в Россию…

Он на время будто бы забыл про разговор, отвлекся на зрелище, и Алекс понадеялся было, что на этом закончили.

– Пришел [Mr. P.] – он в первый же день этих всех царьков раком поставил! Вроде такой молодой парень, а никто и не пискнул! Он приехал вскоре после Нового года, пришел в кабинет к президенту республики, говорит – что это у вас на столе лошадь стоит? Год лошади уже закончился, сейчас год козла, поставьте козла! А лошадь – это же типа национальный символ, то есть эта статуэтка там не просто так… И никто ему ничего не сказал на это! А [Mr. P.], пацан же еще, говорит им всем: приеду – проверю! А они это проглотили и даже написали в газетах: глава государства в шуточной форме пообещал посетить республику еще раз!

Мужик приглашал посмеяться, что Валери с готовностью и сделала.

К их разговору прислушивались (только, может, не в центре действия).

– Пойдем, а?

– Ну что ты, интересно же, что человек говорит. – Валери еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – Повидал жизнь…

Человек воодушевлялся.

– Всю эту чепуху с языками, гражданствами тогда махом прекратили, и вот за это я [Mr. P.]у по гроб буду благодарен! – Дядька освободил руку опять, чтобы почему-то провести ребром ладони по горлу. – Мы даже радовались, когда всякие непонятные люди начали отжевывать заводы, активы, потому что – было у русских такое настроение – пусть лучше все Москва заберет!

По толпе пошел одобрительный гул и отдельные шлепки, вернее хлопки, но представление вряд ли кончилось, просто, кажется, фигуранты устали.

– Он пьяный же, ты что, не видишь? От него несет, как из бочки, – шептал Алекс, пытаясь увести Иглинскую.

– Ну ладно, ладно.

– Это они виноваты… Всё разрушили, забрали… И как раз они же, получается же, [Mr. P.]а и скинули… Последнего, кто сделал что-то хорошее… И забрали власть…

Валери выбралась из сортира с непонятным оживлением и даже, кажется, блеском в глазах. Но на всякий случай долго отряхивала мех возле зеркала.

– Ну во-от, не дал пообщаться с интересным человеком… Узнать о настроениях масс…

– Вообще-то нам давно пора ехать, – сердито отрезал Алекс.

Он принялся колдовать с Uber’ом, именно колдовать, потому что в этом подвале ловило черт-те как.

– Да я разве против.

Это забавно. В их тандеме он впервые выступил как такой жесткий лидер. Мужчина.

– Только я забыла портсигар.

– Fuck! Где?

Даже если ее портсигар инкрустирован хрен знает чем и подарен, скажем, Берлускони, он все равно не стоил того, чтобы поставить под удар всю операцию. Но в вопросах побрякушек нельзя возражать женщинам. Так уж его воспитали, хотя это, скорее, теория. И Алекс, чертыхаясь, поперся обратно в шум и гам, туда, где за барной стойкой одиноко сидел Юрий. Если не сбежал.

Юрий не сбежал.

Потеряв все сидячие места, он примостился где-то с краешка стойки, держал в руках эту дурацкую деревяшку с шотами, как официант. Подойдя ближе (сначала Алекс думал проделать все незаметно, но не увидел на стойке портсигара), Алекс заметил, что Юру трясет. Алекс попытался положить ему руку на плечо, чисто товарищески, но охранник дернулся и взялся за новую рюмку.

Их едва тронутые наборы он, видимо, тоже допил.

– Ты так не переживай, Юр.

Но на этот раз некогда было заниматься половым просвещением. Якобы участливо встав рядом, Алекс на самом деле шарил ногой, и да – под самой стойкой что-то лежало.

Предстояло нагнуться и забрать, но так, чтобы это не вызвало вопросов.

Однако на вопросы Юрий явно не был сейчас способен.

Надо было сказать что-то такое… As cold as a fish[15]. Быть мужиком. Оказывается, работает.

– Ты не удивляйся, – жестко сказал он. – Вся страна офигевает. Вся страна сейчас так обманута, бухает и не понимает, куда ее втянули.

Он зацепил это что-то, наконец. Поднял. Да, это был портсигар. Ничем не инкрустирован. Кстати. Не эксклюзивная вещь.

– …Причем уже давно.

Объект открыто вводит все адреса в приложения такси, считаем, что это акт дезинформации

– Это что? – спросила Валерия.

– Где?

– Что за китайская развалюха?

– Скажите, пожалуйста, какие запросы. – Алекс усмехнулся. – Простите, а какая это машина? Что за марка? Марка?

Объяснять пришлось несколько раз, потому что водитель, мужчина азиатский (глаза в зеркальце, как в детективе про похищение), толком не понимал по-русски и даже обернулся всем корпусом, из-за чего будоражащий детективный эффект был снят.

– У меня ж в приложении написано. Lifan? Не слышал о таком.

– И это что теперь, в Uber Black такие ездят?

– Почему Black? Ах, простите, Валерия Марковна, я забыл, что вы привыкли к другому уровню жизни, мы-то по-простому – по-молодежному…

Она коротко ударила его в лицо.

Он весело хрюкнул.

Дела семейные.

Поехали, впрочем, резво, азиатик молодец. Ну, кажется, вырвались.

О смене эпох в ночной Москве вновь не напоминало ничего, да и водитель, кажется, не знал вообще ничего. Дергалась из-за революции почему-то только аполитичная (как она сама ранее признавалась) Валерия: когда мчались по Новинскому, она пригнулась, чтобы охватить взглядом все этажи.

– В американском посольстве везде свет.

– Ну и что?

– Это плохой знак.

– Для кого?

– Если в посольстве ночью везде свет, значит уничтожают бумаги.

– И что это значит?

Она выразительно посмотрела в затылок водителю.

– Он ничего не понимает.

– Вы так легкомысленно ко всему относитесь, Алексей Михайлович.

– Ой, зато вы просто Мата Хари… Она же, кстати, была танцовщица…

ALEX: мы скрываемся от погони в ночной москве это так круто тео

ALEX: мне начинает казаться что веселая жизнь только началась

THEO: все круто но меня беспокоят некоторые вещи в этом

ALEX: то что мы впечатаемся в грузовик и костей не соберем?

THEO: то что ты не понимаешь цель для которой все это делаешь

ALEX: сейчас так круто подрезали коммунальную машину

THEO: и ты не понимаешь кто тебе эта женщина

ALEX: на твое нудное нытье которое я слушаю с момента нашего знакомства я буду отвечать описанием приключений чтобы ты там завидовал

THEO: и ты не понимаешь кто тебе этот мужчина

ALEX: надеюсь ты не про себя?

ALEX: ну ок ок я немного преувеличил про нудное нытье

THEO: мудак я про твоего отца

– Эй! Стой! Там проезда нет!

Азиат дал по тормозам и вильнул куда-то к тротуару, чуть не в гранитную тумбу. Обернулся с дикими глазами.

– Там же площадь перекрыта, – пояснил Алекс.

Все на него смотрели.

– Под спайсами, что ли. Ты или он, – проворчала Иглинская. Она, кажется, чуть не впечаталась лбом в боковое стекло.

– Площадь Свободной России, – зачем-то добавил Алекс упавшим голосом, хотя сам узнал этот топоним вчера.

– И как ты предлагаешь ехать?

– Ну хотя бы через Баррикадную.

– Вот ты ему и попробуй это объяснить.

Но через минуту они уже проезжали по той самой площади, на которой не было никого. Ни одного человека, вернее, только работники коммунальных служб, которые как-то спокойно, привольно, четко, как на Западе, собирали и грузили металлические ограждения, хлам, декорации.

– Как похорошела Москва…

Водитель ничего не понял, даже когда они остановились у самой решетки Белого дома, не понял, что они ехали сюда, и собирался провезти еще до жилых домов дальше. Он просто не знал, что это за здание.

Чему удивляться («пассивности» Москвы), если вся Москва, как слоеный пирог, состоит из людей разных измерений, вот просто ходят друг через друга – люди двух измерений, трех, четырех, как в какой-то старой фантастической книге?.. Там наложенные один на другой миры даже не знали о существовании друг друга.

Ладно.

У реки зябко – Валерия куталась в палантин, у Алекса с его тинейджерским демисезоном вообще давно все отшибло, хорошо, что он успел выпить.

Они настороженно озирались. Ни души. Ни наружной охраны. В окнах Правительства Российской Федерации – не в пример американскому посольству (может, стоило сразу туда?) – то ли нет света совсем, то ли, если считать это светом, какое-то подпольное, замершее полусвечение.

Валерия нажала кнопку звонка.

Человек в полицейской форме пришел не сразу и почему-то не из тонированной будки охраны, которая при калитке, а, кажется, из самого здания. Он ничего не спросил, просто смотрел и молчал. Утомленное лицо. Алекс как-то мельком отметил, что это, пожалуй, и не охрана, а кто-то из высших офицеров – подполковник или полковник, – он понял это по виду шинели.

– Мы к Михаилу Андреевичу Николаеву, заместителю председателя правительства, – отчеканила Иглинская. – Есть договоренность.

Майор оглядел их, как городских сумасшедших. Видимо, редко кто является от реки и требует из-за забора вызвать руководство страны.

– Мы члены его семьи. Мы не можем с ним связаться.

Что-то в майоре все же дрогнуло: видимо, в дни переворотов возможно всякое – и от реки, и из воды.

– Я его жена. А это его сын.

Алекс подумал, что это дико смешно: они выглядели чуть ли не как ровесники. По крайней мере сейчас, выхваченные из темноты даже не фонарями, а самим мертвенным Белым домом, который подсвечивался из газонов…

– Ваши документы, пожалуйста.

Валерия с готовностью протянула паспорт (когда она его достала, в такси?..). Алекс долго копался, но в конце концов именно его документ и не сработал. Полковник сначала долго вчитывался в штампы паспорта Иглинской, потом бегло пролистал его – Алекса – документ.

– Здесь нигде не написано, что вы его сын.

– Естественно! Это же не свидетельство о рождении.

Полковник молчал.

– Нет, блин, враги специально искали человека с такой же фамилией и отчеством, чтобы…

– Заткнись, – сказала Валерия. – А какая разница? Это имеет какое-то значение, кто он? Пусть он будет просто со мной. А если у вас есть сомнения насчет меня, то пожалуйста, гугл в помощь. Статья в «Википедии». «Иглинская, Валерия Марковна».

Полковник вертел паспорта. Он, видимо, не знал, что со всем этим делать.

– Мы не собираемся никуда проникнуть, – убеждала его Валерия. – Мы понимаем, что у вас тут особый режим, особые обстоятельства… – Она чуть ослабила хватку и грамотно акцентировала то, что любимо силовиками. – Мы просим просто сообщить Михаилу Андреевичу, что мы вот сюда пришли и вот здесь стоим. И, если это возможно, как-то напрямую, по прямой связи, без секретарей и прочей шушеры, потому что мы тут у вас сдохнем от холода…

Офицер думал, наверное, с минуту. Алекс благоразумно молчал, хотя ему хотелось язвить буквально по каждому пункту.

– Подождите. – Полковник все же что-то решил и пошел с паспортами обратно в здание – так же неспешно.

– Ну наконец-то.

Валерия достала портсигар. Она долго прикуривала, отворачиваясь туда и сюда, боялась подпалить палантин, снимала перчатки.

Им обоим, кажется, было не по себе здесь, под всеми ветрами, потому что они одни в выбеленном пространстве, в вымершем перед лицом неизвестно чего городе, и неизвестно, кто сейчас придет сюда – толпа погромщиков? мародеры?

ALEX: ждем аудиенции у забора белого дома

ALEX: знаешь у русского поэта некрасова есть такие знаменитые стихи ожидания у парадного подъезда

THEO: посмотри может он машет вам в окно

ALEX: ты думаешь я знаю где тут его окно

THEO: ты что никогда не был у отца на работе?

ALEX: когда то был но он с тех пор поменял сто должностей в правительстве и наверняка кабинетов тоже

THEO: это же так интересно это же историческое здание

THEO: всегда интересно думать кто сидел в каком нибудь кабинете раньше

THEO: например что было в кабинете твоего отца когда белый дом был штабом революции 1991?

THEO: может быть именно в этой комнате спал ельцин

ALEX: ага пьяный

THEO: или в его кабинет попал снаряд танка во время революции 1993

ALEX: твои лекции по русской истории послушать так подумаешь что с нынешней революцией даже припозднились

ALEX: надо было так и продолжать раз в два года

THEO: о оказывается когда ваш белый дом реконструировали после обстрела известный американский архитектор предложил сделать в пострадавших местах облицовку не из белого а из черного мрамора чтобы это было как историческая память

ALEX: хватит читать википедию

ALEX: а то тут один хрен тоже читает и поэтому все никак не может вернуть нам наши паспорта

THEO: это еще что за дела?

– Забавно. Что ты, получается, член семьи, а я непонятно кто.

– Ты сейчас серьезно? – Валерия будто очнулась – до этого стояла неподвижно и смотрела на черную реку.

– Ну да, если вдуматься, непонятно кто. Про меня нигде в «википедиях» не написано. Даже в статье про отца в разделе «Семья». Все спрятано, засекречено…

– Я думала, у Михаила Николаева сын слегка вырос из подростковых комплексов.

– Кстати, а я тут подумал. Если мне действительно придется доказывать. Где-то, когда-то… У меня же, получается, ничего нет? Только свидетельство о рождении? Но оно не у меня, а, видимо, где-то у отца… Значит, считай, его нет…

– Хватит ныть.

– А зря я тоже не посмотрел твой паспорт!

– Чего это? Год рождения я не скрываю, – Валерия ядовито улыбнулась и стрельнула окурком на территорию правительства.

– А я вот не видел еще ни одного документального подтверждения, что ты действительно жена моего отца. А, Мата Хари?..

– Держите себя в руках, Алексей Михайлович.

К ним шел полковник. Они подобрались.

– Вам надо ехать в ФАДН, – заявил офицер, возвращая паспорта через решетку.

– Че-го?

– Федеральное агентство по делам национальностей. Временный президиум правительства находится там.

– Это что еще за хрень? – возмутился Алекс.

– Здесь сейчас нет никого из членов правительства.

– А сразу вы не могли нам сказать?..

Полковник подумал-подумал, зачем-то ответил: «Честь имею» и пошел обратно сквозь ветер.

– Crazy! – заключил Алекс. – И где этот… Как?

– Заткнись и ищи.

Сама Валерия уже сосредоточенно искала в телефоне. Алекс последовал ее примеру.

– Что это?! – кричал он через секунду. – На гугл-картах! Почему вся Москва – белое пятно?

Он ездил пальцем по карте, увеличивал, уменьшал с таким изумлением, как будто ему показали мир после ядерного удара.

– Да ты перестанешь орать по любому поводу? – хладнокровно спросила Валерия. В белом поле Москвы, над экраном, пар от ее дыхания тоже был белым. – Гугл просто отключил карту.

– Так бывает?

– «Так бывает», – передразнила Иглинская. – Так уже было с Грузией. Помнишь? Пятидневная война. Ты маленький, ты не помнишь.

– Зачем? – тупо спрашивал Алекс.

– Чтобы военные не использовали. Это гуманистическая миссия гугла.

– И что это значит? – тупо спрашивал Алекс.

– О господи. Что надо вызывать Яндекс. Такси, а не Uber. Потому что машины одни и те же, но Яндекс работает по своим картам.

– Я имею в виду…

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – резко оборвала Валерия. – Если разбираться, что это значит и кто что имеет в виду, то проще нам прямо отсюда ползти на кладбище. Понял? Меньше слов, больше дела. Ты в России. Сынок.

Алекс обиженно замолчал. Опять полез в айфон.

– Странно, что папочка это тебе не объяснил.

Чертова балерина. Не может остановиться.

– Я вызываю Яндекс.

– Молодец. Хороший мальчик.

Ледяной рукой она потрепала его по щеке.

И он почему-то представил вдруг, как она дрочит ему – этой ледяной рукой, как это мучительно классно и как невозможно закончить.

Fuck. Балет рук.

Объект пытался воспользоваться спецсвязью на аппарате «министр обороны, ПВО, ядерный щит»

Это оказалось рядом – опять пересечь проспект, как бурный поток; проспект, который почему-то называется бульвар и который в этот час все же не бурный поток, хотя обычно Москва никогда не спит. Такси почти сразу свернуло с Поварской в один из переулков.

Они как будто метались на одном пятачке, туда-сюда, значит – бессмысленно.

– Ты знаешь, что Яндекс удалил на своих картах название «Площадь Свободной России»?! Там ничего теперь не написано! Просто развязка!

– Успокойся, убери телефон, – строго, даже не глядя на него, отвечала Иглинская – как настоящая мачеха.

Еще недавно стоявшие под фонарями, как ровесники, теперь они принимали это новое разделение ролей.

– Заказ будет оплачен картой, – бесстрастно сказал робот.

Водитель так и не проронил ни слова. Может, тоже робот.

В конце переулка угадывались по очертаниям короба Нового Арбата. Без подсветки.

– «Министерство по делам Северного Кавказа»! Нам точно сюда?

– Соседнюю табличку читай.

Здесь не было ни заборов, ни будок охраны: в узком переулке, где все наступало друг другу на пятки, министерское здание буквально вываливалось на тротуар всем суповым набором русского модерна, чуть ли не горгульями, на проезжую часть.

– Я все-таки позвоню еще раз, – сказал Алекс, которому почему-то не хотелось входить.

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Внутри полиции тоже не было. Не просто физически не было (это тоже), а будто и не предусматривалось: стоял боком вахтерский стол, как в советском кино. Наверх вела вычурная лестница. Да какие-то огонечки, мониторы мерцали.

– Есть кто живой? – прокричала Валерия под сводами и достала паспорт.

Охранник, вероятно, вышел в туалет, но вообще, все это было нехорошо.

– Нам наврал этот мент, – малодушно предположил Алекс. – Ну да, какие-то люди пришли ночью… Им что, адреса будут раздавать? Да нет здесь никого!

«Штаб временного президиума правительства». Это было написано, наклеено на каком-то журнале на столе охраны. Валерия указала на этот журнал молча.

– Да? Ну ладно. Ну и что?.. У них, может, десять штабов по Москве. Они, может, вообще в бункере каком-нибудь сидят…

Зато здесь можно отогреться.

Каждый плафон, встреченный по пути, просился в музей.

– Или на вертолете свалили, – продолжал Алекс. – В Крым. Ха-ха.

Валерия шла молча.

– А вот как ты думаешь, он мог бы свалить, ничего нам не сказав? В принципе?

Валерия шла молча.

Алекс отстал было – слишком активно оглядывался в зловещих коридорах, – но, спохватившись, нагнал ее. И даже пошел впереди. Он вдруг подумал, что как-то возмужал в эту поездку. Неточное слово. Какая-то инициация…

На дверях кабинетов на втором этаже прямо так – распечатанными на принтере бумажками – было обозначено кто и где. И, несмотря на общий сюр этой временности в стране, любившей увесистые, капитальные, «на века», «под золото» таблички на дверях каждого вшивого врио, они, похоже, действительно пришли по адресу. «Степанов». Что ж. Английские газеты не врали.

«Секретарь по межведомственному взаимодействию Чрезвычайной комиссии Президиума Правительства Российской Федерации Николаев Михаил Андреевич».

Как у нас любят всё с большой буквы. Значительно.

У нас?..

Валерия настойчиво подолбилась, толкнула дверь, вошла.

Открыто!..

Теневой кабинет!..

Алекса обуял секундный ужас: сейчас они зажгут свет, и здесь будет лежать отец. Они зажгли свет. Никто не лежал. Кабинет как кабинет.

Well, go ahead[16].

Валерия, человек опытный, сразу прошла в комнату отдыха – Алекс даже не заметил эту дверь за столом – и тут же вернулась.

– Там только тапочки.

– Его?

– Ну откуда я знаю.

– А по размеру похоже?

Алексу опять казалось, что всюду тотальный обман: кто-то развесил тут эти бумажки, путает их, заманивает в ловушку.

– А чайник не теплый? – Алекс раздавал команды, стоя посреди кабинета, а сам будто боялся наследить или попасть под какие-нибудь лазерные лучи. Можно перекатываться по ковру, как в кино. – А может, он уехал домой, ну, в квартиру, и сейчас как раз там ищет нас?

– И сколько дней ты уже тешишь себя этой мыслью?..

Стоит ли снять здесь куртку и, если что, как быстро он успеет ее подхватить?

– Все-таки странно. – Алекс заставил себя ходить по кабинету, опять искал какие-то приметы, которые могли бы подтвердить, что все это правда принадлежит отцу. – Штаб должен, наоборот, охраняться сильнее, чем Белый дом, чем Кремль…

Иглинская помалкивала.

Алекс поднял трубку аппарата спецсвязи. Они его веселили с детства. Ну, там, типа XXI век на дворе, а с этими телефонами можно снимать фильм про Брежнева – только орлы поменять на советский герб. Он как-то спросил отца, зачем власть пользуется дисковыми аппаратами, если, конечно, можно называть так те, у которых и диска-то нет.

– Что там?

– Ничего. Щелчки и тишина.

– А написано-то чего? Президент? Премьер? Патриарх?

Digital immigrant[17].

Странно, что Иглинская вдруг так заинтересовалась этим.

– Ничего. Просто «АТС-1».

Помолчали.

– А у вас в Барвихе что, теперь есть аппарат «Патриарх»? – Алекс сделал ударение на «у вас». – Это что-то новенькое…

Она промолчала.

– Может, сделать чай?

Это дурацкая идея – здесь оставаться, но не сидеть же сложа руки. Алекс должен был что-то делать.

– А нет ли чего покрепче? – он будто разговаривал сам с собой.

И – в зеркальном шкафчике-баре был джин!!! Наконец-то. Алекс почти уже разлил его по стаканам, взятым от графина, но вовремя заметил, что бутылка початая. И, как ни хотелось выпить чего-то приличного, внезапная мысль, что их могут таким образом отравить, заставила Алекса взять запечатанный Jack Daniel’s.

Его уже тошнило от всего этого московского пойла.

Они уселись за приставной столик. Лера наконец сняла палантин. Закуски не было.

Сидели молча.

– С ним было так смешно… Я тогда и не думал, что буду учиться в Англии, мы просто поехали посмотреть…

– Зато он думал.

– Да вряд ли. Сколько мне было, лет двенадцать?.. Мы поселились в каком-то сетевом отеле, возле Грин-парка…

– То есть это был неофициальный визит?

– Нет, конечно. Он тогда не считался civil servant[18]. «Газпром» или что-то такое… Нет, все было очень скромно, даже как-то… инкогнито, что ли. Мы прилетели просто рейсовым бизнес-классом, брали такси… Ха, там была смешная история. Там же эти кебы, знаешь же? Ты знаешь, как они устроены?.. Сзади такое купе, места лицом друг к другу, а возле водителя места нет. Там то ли для багажа, то ли что, но, в общем, туда не садятся. А папа все время забывал. Несколько раз такое было, что, пока таксист чего-то в багажник грузил, папа, посадив меня, уверенно так открывал водительскую дверь и садился за руль. То есть он хотел сесть вперед и забывал, что здесь так не делают, а справа-то – руль у них… Реально выглядело, как будто он угоняет кеб. У таксистов каждый раз – goggle-eyed[19]…

Алекс смеялся куда веселее, чем предполагали все эти пустяковые истории.

Он ожидал диалога вокруг этого случая. Например, Валерия спросит, почему для него это так важно. Нет, глупый вопрос. Или заметит, что проскочило «папа». Или спросит, когда это было. У нее как раз в те годы был контракт с Ковент-Гарденом, она жила в Лондоне. Это Алекс почерпнул из «Википедии», фильма ZDF и еще каких-то давних интервью. Посчитал по годам. Она даже жила в районе Грин-парка. Так что он не случайно упомянул. Она могла в тот день идти мимо их кеба и их редкого хорошего дня. Хотя… какое это имеет значение.

Но Валерия молчала и – неожиданно – пила.

Они прикладывались к бутылке и в коридоре, все так же полном бумажных теней других заговорщиков, и внизу, где все так же не было охраны, и на темной улочке, где Алекс наконец вздохнул с облегчением, а перед всем этим Валерия с подозрительным для балерины мастерством и даже силой – балет рук?! – выковыряла дозатор.

– …А этой весной мы с Тео были в Париже. Тоже было примерно вот так же холодно, мы ожидали, что будет теплее.

Этой весной она тоже была в Париже. Мастер-классы или что-то вроде. Алекс гуглил почти ежедневно, что о ней тогда писала французская пресса: конечно, почти ничего. «Если у них правда есть маленький ребенок, то как она оставила его на два месяца?» – спрашивал он Тео. «Все это кончится тем, что на тебя выпишут судебный запрет из-за преследования, – раздражался Тео. – Мы едем, нет?» Их ждал ночной Париж. Валерия Иглинская на его улицах так ни разу им и не встретилась.

Считаем, что «Лебединное озеро» было провокацией, снимавшейся для английского телевидения

– Вечером мы натрескались каштанов и зашли в Нотр-Дам, даже не собирались заходить, но зашли. Может, замерзли, не помню. Ну, ты же знаешь, там всегда такая толпа туристов, что не протолкнешься, и невозможно спокойно осмотреть…

Она кивала, как психолог на сеансе, но как-то рассеянно. Они выходили на Новый Арбат.

– А там как раз началась служба! Оказывается, она каждый вечер в какое-то конкретное время, просто я раньше никогда как-то не попадал… Там долго-долго готовились, выстраивались какие-то епископы в белом, ждали кого-то, а потом вышел главный, и они пошли таким ходом по периметру собора… И можно было как бы влиться в это шествие, и мы с Тео туда встали, куда-то в хвост, и там все идут так тесно, как пингвины, и очень медленно, и очень как-то мрачно-торжественно… То есть играет торжественная музыка, орган, все идут, опустив головы, и так всё как-то значительно… Как… Я не мог подобрать слово, с чем сравнить, говорю: торжественно, торжественно, special, а Тео ка-ак крикнет: «Как похороны [Mr. P.]а!»

– Актуально.

– Бгг. Ладно, крестный ход кончился, священники открыли цепочку в центр собора и стоят, а желающие проходят. А желающих не очень много. Там периметр для туристов, а центр собора со стульями, с кафедрой, это, как сказать, для верующих, для католиков…

– Для прихожан.

– Да. Все как бы это знают и туда не идут. А тут Тео меня схватил за руку и туда затащил. Он вообще такой…

– Активный.

– Авантюрный, я хотел сказать, – поправил Алекс, и с его укоризной в голосе все получилось еще двусмысленней. – Ну мы сели на эти плетеные стульчики, ветхие, как сам собор, набился народ, нам раздали какие-то папки с текстами молитв. Тут мы стали догадываться, что это, может быть, не так весело. Ладно. Вышел епископ, стал что-то читать, вот я не помню, на латыни или на французском, а все вокруг нас – французы – что-то ему подпевать. А иногда все вскакивали и пели по папке, вот там была латынь, так что мы с Тео справились. В общем, проходит час. Идет второй. Мы понимаем, что мы крупно лажанулись, потому что туристы за загородкой свободно ходят, уходят, а мы тут заперты, и непонятно, когда это закончится, а у нас еще планы…

Весь этот поток исповедального – это детское желание понравиться или что?

– А это что за?..

Они так долго мыкались, чтобы правильно перейти Никитский бульвар (потому что подземные переходы то и дело вели не туда, а светофоры не загорались), что не сразу заметили темное скопление на Арбатской площади. И это были не люди.

– Танки?!

– Ха-ха. Мальчик, ты когда-нибудь видел танки? – Валерия развеселилась вдруг.

– Я просто слышал о танках в Москве. А что это? Ну не джипы же. Хотя похоже.

– Это «Тигры».

– Фашистские танки?!

– Российские бронемашины. Парады по телику надо смотреть. Или новости.

– Или быть женой вице-премьера…

Посмеиваясь, они все же нашли путь к площади. «Тигры» рычали, урчали, грелись – было слышно издалека; среди них теперь были видны и крупные особи – бэтээры или типа того.

– Да, ну и кончилось-то все чем? – спросил себя Алекс, потому что больше это никого здесь не интересовало. – Тео, как всякий нормальный человек, говорит: пойдем, пойдем. Я, как всякий русский, шепчу: неудобно, что скажут, что подумают. Они же все сидят, упертые французы, и никто не уходит…

– Оскорбление чувств верующих.

– Да-да, вот именно… Ладно, он спорит, настаивает на своем: «Кто здесь главный?», я говорю: «Бог», ну наши шутки, неважно. Короче, он меня берет за руку и выводит из этого периметра оцепленного. Причем мы идем рядов через десять, всех двигаем, всем как-то мешаем, я только шепчу, опустив глаза, «пардон» да «пардон»… Священник, который стоит у ворот, ну у этой цепочки, смотрит на нас как на врагов народа… В общем, целый психологический тренинг! В итоге мы выбрались наружу, ура, свобода, и почти уже ушли от этого чертова собора, и тут я понимаю! Что на этом, fuck, стульчике я оставил свои перчатки!!!

Алекс ожидал, что Валерия азартно спросит: «И что дальше?» Но она не спрашивала.

– Ну и что? Все с начала! Опять надо было извиняться, всех двигать… Я бы забил на эти перчатки, но Тео уже сам заходил внутрь периметра.

– Вы всегда путешествуете вместе? – она все же вдруг задала вопрос.

Алекс обрадовался.

– Да как сказать… Не то что мы особо путешествуем… И нагрузка по учебе довольно большая… Но вот были во Франции, летом – в Португалии… Тоже очень интересно… Знаешь, о чем я сейчас подумал? Очень круто, что я здесь, в России, можно сказать, в окружении моего отца… С членами его семьи, – с усилием произнес Алекс. – Очень круто, что я могу свободно говорить, что я гей, и обсуждать свою жизнь, не дергаясь постоянно, что это неприлично, неприемлемо… Знаешь, весь этот набор, формулировки какие-то типа «любимый человек», «мы с любимым человеком были в Париже», чтобы не было понятно, это про женщину или про мужчину, хотя вот это плохой пример, это понятно… С отцом-то я даже в таком ключе не смог бы говорить, поэтому я всегда радуюсь, что у него нет времени со мной общаться, и поэтому очень круто, что… Потому что это нормально…

Алекс запутался в пафосе, в оборотах, в сложносочиненности комплимента, который адресовался Валерии как единственному человеку европейской культуры в пресловутом «окружении моего отца» (очень библейски); опять стало видно пар изо рта – его выхватывала мертвенно-белая подсветка, теперь уже Минобороны.

И техника на площади – нехорошая иллюстрация к «в окружении моего отца» – сурово грелась, дымила, парила, и все это тоже клубилось, высвеченное, как в клипах рэперов.

Валерии все это явно не нравилось. От лекции о маскулинности «любимого человека» в русском языке она отключилась еще на позапрошлом обороте; теперь тревожно вглядывалась, вслушивалась в милитаристскую мощь.

– А где все люди? – спрашивала она, будто и не слушала.

– Ну, не знаю. Может, внутри? Греются.

– А может, американцы уже сбросили нейтронную бомбу? Ха-ха. Нет, реально, почему нигде нет людей?

– Что такое нейтронная бомба?

– Сразу видно человека, который даже не знает, что такое восьмидесятые, – едко отвечала Валерия.

Она шутит, значит, все не так плохо. Еще она активно прикладывается к бутылке, что тоже хорошо.

Они зачем-то топтались среди техники, между прочим, здесь сильно воняло выхлопными газами, и Алекс не понимал, как Иглинская, бедная, будет проветривать потом свой палантин.

– А знаешь, какая история меня больше всего восхищает про Лепешинскую?

– А? Про кого? – не понял он.

– Ну, Ольга Лепешинская, великая балерина… Однажды она в бригаде приехала на фронт. Лес, мороз, войска стоят. Я уж не знаю, что она там делала, но потом собрались уезжать, а бойцы просят: «“Лебединое озеро”! Мы столько раз слышали, как ваш лебедь умирает, мы не отпустим, пока не увидим!..» А она говорит: «Я же здесь сгорю в пачке».

– Почему «сгорю»?

– Вот не помню уже. Может, там были какие-то костры. Но чувствует, что вот правда не может уехать. И знаешь, что придумали? У грузовика борт опустили, фары как-то сняли, поставили, чтобы они светили, и она прямо на этом грузовике… Дай-ка! – Она отобрала бутылку и присосалась к ней.

Алекс наблюдал сначала насмешливо, потом с тревогой, как она стала снимать сапоги – «Держи-ка!» – и прямо в чулке ступила на холодный и, видимо, грязный асфальт.

– Ты с ума сошла?

– Я должна это сделать!

– You’re being stupid! Обуйся!

Иглинская победно хохотала.

– Это тоже держи, – легко скинула палантин. – А то что же, переворот – и без «Лебединого озера»! Непорядок!

– Но здесь же никого нет!

– Здесь есть ты. А может, я хочу станцевать для тебя? – Она зачем-то чмокнула его в щеку, уже привстав на цыпочки, и тут же стала карабкаться на броню бэтээра, наверное, ледяную броню – неизящно, смешно (и со смехом), слово она и хотела быть обезьяной, не лебедем.

Алекса самого будто обожгло, когда она только ступила на обод колеса, – он представил, каково это – голыми ногами; словно зная, что он смотрит не отрываясь, она ногой уцепилась вдруг за кромку борта, и вот она была уже в какой-то странной позе, но лишь на мгновение. Через секунду она уже взобралась и, подняв подбородок, с сильной улыбкой, именно такой, что видно усилие, выгнула спину и сделала руки назад – как фирменный росчерк «балерина», – чтобы это было компенсацией за «обезьяна» и «паук». Кромкой борта БТР был немного похож на лодку, и вообще в нем проглядывали вдруг, как странный рудимент, очертания лодки – ну да, он же плавает; уродливая машина, нескладная, если так посмотреть; Алекс поймал себя на том, что впервые стоит и разглядывает БТР, и все в нем как-то не к месту, нет гармонии танка или автомобиля: колеса слишком большие; рыло дурацкое; какие-то всюду торчащие палки-копалки, щитки, канистры – не канистры, антенки, ручки, петли…

Стало страшно, что Валери на что-нибудь напорется; она, стоя уже на крыше, или что это у них, не крыша, а палуба, медленно поднимала одну ногу назад, почти на прямой угол, больше, чем на прямой угол; ух; в Алексе вскипало все и сразу, и не только от алкоголя. И это был не только страх, по крайней мере мотивированный страх, что она навернется со всей дури со всей этой верхотуры, через все эти борта и антенны, или что от стука распахнется сейчас люк и высунется сонная солдатская рожа, или, если Валери балансирует на люке, то вариант первый. На самом деле, нет. И уродство бэтээра бросилось в глаза (понимал он сотой долей то ли расслабленного, то ли вконец отмороженного сознания) не просто так, а чтобы оттенить ее, потому что ведь она – что? Если отдельно смотреть, то пьяная тетка в колготках; то, что показалось ему чулками, было на самом деле колготками, а если женщина в колготках и попа ее не прикрыта сверху одеждой, то выглядит это довольно глупо; Алекс мог бы развивать эту тему про женщину вообще, но не про Валерию, которая выглядела неожиданно…

Прекрасно?

Сексуально?

Это смесь переохлаждения, от которого, как пишут в книжках, бросает в полусон, с панической атакой, с непонятным пойлом в тяжелой бутылке, с?..

Все еще не удается дешифровать сообщения из мессенджера «Телеграм»

В жизни Алекса был позорный эпизод, как у известного поэта (кто мог это быть? Байрон?.. Верлен?..), которого лечили от педерастии, лечили, лечили, а потом друзья все-таки затащили его в бордель, выйдя из которого, он сказал: «В первый и последний раз. Отвратительно. Это было похоже на холодную телятину».

Это было года два назад: Алекс болтался в ЕС. Они с друзьями устроили свой «Евротур», больше вдохновленный мифами об амстердамских разгулах, чем реально наполненный чем-то подобным. Его вдруг призвал отец. Они уже мало общались, так что Алекс даже удивился, подумал: что-то случилось. Впрочем, было понятно, что ничего особенного не случилось, отец просто рядом, в Берлине, и приглашает встретиться; why not? – теоретически-то. Точнее, так все подумали и сказали типа: ну поезжай, конечно, ты че. А он чувствовал, что-то тут не так, но все равно – ок, ладно, покинул компанию на день, прыгнул в какой-то лоукостер, прилетел, хотя там лететь-то было – кто-то даже убеждал, что метнуться на арендованной тачке проще.

Меня многие осуждали за это. Мне говорили: «Ну что ты не поедешь к отцу? Позвони, спроси; скажет “нельзя” – попозже позвони, когда-нибудь он найдет время». Быть может, это справедливо. Быть может, я была слишком щепетильна. Но когда он отвечал мне злым, раздраженным голосом «я занят» и бросал трубку телефона, то я после этого уже целые месяцы не могла собраться с духом и позвонить.

Когда-то Тео все уши прожужжал ему с этой Аллилуевой – Тео, любитель древностей; Алекс долго отбивался от ветхой тоненькой книжки, притащенной из библиотеки, перевод на английский; когда же он сдался и сел читать, его в некоторых местах обдавало таким холодом, как будто кто-то украл его сны.

THEO: как у вас дела?

THEO: почему не пишешь?

THEO: вернули ли спецслужбы твой паспорт?

В Берлине так же бессмысленно, как и алексовская банда в псевдоевротуре, болталась российская делегация. То ли они ждали, что [Mr. P.] прилетит на саммит, и готовили его визит, а что-то перенеслось, но было ощущение, что все как в отпуске, несколько вынужденном. Алекс нечасто соприкасался с коллегами отца, ему всегда почему-то было неловко среди этих телевизорных лиц, засмотренных, как воплощенный в крови и плоти fake news. В тот раз, помнится, он особенно увиливал от импозантного главы МИДа, потому что еще не остыла история с МГИМО (по-простому говоря, Алексом брошенным не без скандала). Вряд ли лично министр, опекавший дипломатический вуз, помнил всех детей ВИПов наперечет – кто у него учился, тем более что все, кто зачем-то остался в России, учились у него. Но он мог что-то слышать, даже если отец не обсуждал с правительством свои семейные драмы.

Тогда тоже была какая-то чехарда (только здесь – в ледяной Москве – она длится уж сколько дней; в Берлине – несколько часов, но там царила аномальная жара). Отец куда-то уехал, откуда-то звонил; какие-то ресепшены, рыбные рестораны, выбранные, кажется, только оттого, что улитки и прочая мелочь подавались в огромных блюдах со льдом. Туда хотелось положить лицо. Министр балагурил, смешно, кстати, шутил; как глава делегации заказал всем водки, что Алексу было немножко в диковинку, потому что, во-первых, ну какая может быть водка в такую жару. Во-вторых, ему никогда, кажется, не приходилось видеть, чтобы эта компания опрокидывала рюмки за обедом.

THEO: тебе что удалось встретиться с отцом?

После нудного обеда, во время которого Алекс так и не понял, зачем он здесь (никто не обращал на него внимания), они уже уменьшенной компанией поехали куда-то еще, и вот это что-то еще оказалось пип-шоу, причем это стало понятно далеко не сразу, зато как-то резко. Танцовщицы вдруг разделись, по-немецки деловито, и Алекса бросило в жар и ужас, потому что все вдруг начали обращаться именно к нему чуть ли не с «ты посмотри, какая пизда!»; он слышал это как сквозь вату, как и прочий одобрительный гогот компании жирных кабанов, считавших себя еще-ого-го-хоть-куда. Хотя там, в полумраке, было почти холодно от зверски фигачивших кондиционеров, Алекса накрывал, как лава, стыд – за них, за себя – за то, что он здесь; главное – он с ужасом понял (предположил?), что все это для него. Что отец затащил его сюда, чтобы «вылечить». Что все всё знают. Все посвящены в план. Это дикая мерзость. В том числе и творившееся «на сцене», а может, он переносил отвращение от самой ситуации, от этой подлости, на ту немецки-бесстыдную, без тайны и полутонов, физиологию, которую ему здесь деловито так разворачивали. Рекламировали…

В плане обратного эффекта это был, конечно, грандиозный провал отцовских замыслов (если Алекс их не выдумал сам, но это так себе адвокатство), а главное, насилия в нем было не меньше, чем в пресловутом лечении педерастов электричеством. Да, конечно, в отличие от жертв XIX века Алекс мог встать и уйти, но на самом деле не мог, потому что тогда-то его демарш будет виден всем, и это будет прямо как клеймо на лоб. Так что он продолжал с ужасом смотреть, просто считая про себя – до пятидесяти и обратно; это было близко к панической атаке, но он выдержал. Досидел. Что было дальше – не помнил; кажется, прием в посольстве, а может, он и отвертелся от него под предлогом дресс-кода и в панике рванул в аэропорт, оглушенный предательством и позором. И не то чтобы это вызвало в нем отвращение к женскому телу: во-первых, он уже большой мальчик, а во-вторых, хрестоматийного «отвращения» (тоже XIX век) он и не испытывал никогда, но что женский танец, более или менее близкий к стриптизу, был теперь для него скомпрометирован – да.

THEO: я же вижу что ты читаешь мои сообщения

THEO: алекс что за дела?

Алекс не смог бы ответить, в чем власть над ним этой женщины сейчас, что именно завораживает его: идеальная геометрия, когда нога выбрасывается в свет, вытянутая в безупречную линию? – но от этого действительно невозможно было оторваться, а оторвался он (с усилием) только тогда, когда полез в приложение Booking, надеясь, что айфон не слишком сильно отсвечивает на лицо и с бэтээра не видно, что он копается в телефоне (впрочем, весь ее облик был – наплевательство на то, любуются ли ей), и надеясь также, что приложение не сбросило позавчерашний поиск. Потому что он уже выбирал гостиницы в Москве. Но тогда – чтобы просто съехать из бункера после очередной стычки с Ринатом. (Не хотелось сейчас о Ринате.) По совету Тео.

Не хотелось сейчас о Тео.

THEO: fuck если ты не ответишь в ближайшие полчаса я буду считать что тебе угрожает опасность и позвоню в форин офис

Он сузил поиск до одной ночи и до арбатских окрестностей и тут же бросил эту затею, чтобы смотреть, смотреть, смотреть – не в телефон.

«Ты посмотри, как раскорячилась».

«Смотри, какая у нее дырка».

«Лех, ты смотри, смотри!»

Все Правительство Российской Федерации ринулось в этот национальный проект с азартом.

Потея под кондиционерами, попахивая водкой и отрицанием утреннего душа, они хотели перековать, перепрограммировать его.

В принципе, закономерно: то, чего так долго не могла добиться вся свита короля-солнца, все, чего почти двадцать лет не могла сделать вся эта власть якобы стабильности и созидания, мобилизовавшая все ресурсы и выдернув все козыри из рукавов, легко добивалась Революция.

Просим вашей санкции на использование видеозаписи из гостиницы как инструмента давления на объект

Революция похожа на женщину, которая даст тебе самое большое счастье на свете, но наутро убьет тебя. Именно поэтому не будет в мире больше революций, потому что не осталось у этой женщины женихов.

Максимилиан Робеспьер

Она не могла остановиться, и, даже когда они ввалились в номер, она все хохотала из-за бутылки, которую они как-то почти случайно разбили вдребезги о броню, когда он помогал ей спускаться, и рвалась продолжать танцевать здесь – на полированных поверхностях, еще более опасных, чем БТР.

Раз! – распахнута рубашка,

раз! – прищуривался глаз,

раз! – и чурки вверх тормашками

(жалко, что не видит Russia) –

рраз!

Она не могла остановиться, и, только когда с хохотом повалилась на шестиспальную кровать, Алекс увидел, что подошвы ее колготок разодраны в клочья; это было по-своему интересно, как интересны изорванные, в кусках поролона и нитках пуанты за стеклом в театральном фойе – помогающие зрителю оценить адов труд какой-нибудь давно покинувшей нас; Алекс предложил это снять, и Валери, внезапно воодушевленная, принялась сдирать колготки, чтобы танцевать без них.

Рас-печатывались «письма»,

раз-летясь до облаков, –

только вздрагивали бисмарки

от подобных городков!

Ее танец переходил то ли в детский, то ли в дьявольский, да и на танец не был уже похож – она просто прыгала на кровати и адски хохотала, и Алекс хохотал вместе с ней и пытался было попрыгать, но почувствовал, что даже такой исполинский батут не выдержит двоих и выбросит кого-нибудь из них на торшер. Так что он сидел в кресле, по-хозяйски развалясь. Ждал. Он испытывал нетерпение, и это тоже была новая для него нотка – диктовать. Когда начинать, когда прекращать…

Раз! – по тюрьмам, по двуглавым –

ого-го! –

Революция играла

озорно и широко!

А когда он окончательно вошел в мужскую роль и смел со стола все, прежде чем усадить ее, – он всегда поражался захламленности этих гостиничных рабочих поверхностей: на пол летели увесистые папки с меню и прочими прейскурантами здешней химчистки, блокнотики, конвертики, открывалки, письменные наборы, хрен знает что; телефонный аппарат; предполагалось, видимо, что пещерный человек, заселившись в отель, не в состоянии вызвать такси без вороха визиток или вообще пройти сто метров без многоязычных богатых инструкций весом в килограмм.

Раз! – врезалась бита белая,

как авроровский фугас –

так что вдребезги империи,

церкви, будущие берии –

раз!

Она тоже почувствовала эту перемену роли. Она присмирела. Но вместе с тем, что успокоилась и притихла, она как-то и помудрела. Резко перестала быть невменяемой в своем отчаянном веселье, пьяной, анархической. Алекс вдруг почувствовал ее руку и то, что это она его направляет.

Ну играл! Таких оттягивал

«паровозов»! Так играл,

что шарахались рейхстаги

в 45-м наповал!

Раз!..

А когда погасили свет и когда лежали, в комнату практически вплыл – невидимый раньше в окне – Белый дом в пугающе яркой своей подсветке, и получалось, что они вернулись к тому, с чего начали. И все так же топтались на одном пятачке.

…А где-то в начале века

человек,

сощуривши веки,

«Не играл давно», – говорит,

И лицо у него горит.

Революция пожирает своих детей. Даже будущих. Она сделала это со смаком.

Революция пожирает своих детей

Есть жертвы ты что спишь

Они будут все отрицать

Пролилась кровь

Всем. Всем. Всем. Действие по команде «Плюс»

Опрокинутая перспектива: настольная лампа на боку – длинный латунный стебель пробивает кремовый плафон, чтобы закончиться жуткой виньеткой – tawdry[20].

Растрепанная папка с выпотрошенными скидками на мюзиклы; сложный стакан на боку. Вот стакан – дольше всего не мог разобрать. Что это. В предутреннем свете, хмари, с белесым отсветом то ли белодомовско-искусственного из окна, то ли светло-мокнущего неба над Москвой, Алекс ничего не мог понять.

Он забывался, не забывался, прежде чем попытки с пятой осознал себя опрокинутым, не опрокинутым, но, в общем, перевернутый мир был правильным. Попытки с восьмой он осознал, что лежит в странной позе – свесив голову с кровати; в какой-то момент он почти трезво испугался, что так может произойти кровоизлияние в мозг. Перелег. Ошибся. Может, и снилось, что он смог переместить себя, потому что, очнувшись в сотый раз, он видел все то же опрокинутое пространство.

Первым очнулся телефон.

Ты что спишь

Не его телефон

Есть жертвы

Странно, что где-то в мире остался стационарный телефон.

Дисковый без диска – странно уродский, как лицо с зашитым ртом.

Пролилась кровь

Пролилась коричневая жижа – видимо, из раздавленных капсул для кофемашины: мысль внезапно-трезво проделала такой же кульбит, как он сам, чудом не навернувшись, но все ж, описав ногами дугу – встав на ноги.

Эйфория – как трезво все получилось! – мигом сменилась на error error; как корабль, терпящий бедствие, он брел по комнате и ощутимо шибанул в конце концов мизинец на ноге; он даже не понял обо что; белая стена перед ним расплывалась и собиралась; спасительное – о, вода! – вода валялась тоже. Прежде он сумел уцепить-таки трубку телефона – мерно загудел зуммер. Не дозвонились. Может, давно. А может, это будильник, робот вместо ночного портье, и все это, все это.

В ванной шумела вода. Кажется.

Вода. Алекс нашаривал бутылочку, под руками путались какие-то ненужные карандаши, стикеры – кошмар.

Еще даже не восстановив все, на «аварийке», «автономке» он думал о том, что fuck – так не бывает, не должно быть; ему что-то подмешали, как это называлось?.. в страшилках старой московской прессы?.. клофелин? Где он взял то виски – или это был не он?.. В ванной точно шумела вода, и мерзковатое слово «клофелинщица» из пожелтевших газет выплывало во всей красе; слово такое, что хотелось сблевать; удивительно, пятизвездочный отель, но, если кто-то занял ванную, здесь совершенно некуда сблевать. Есть куда. Опрокинута и корзина. Не корзина. Узкая гильза с педалью, поднимающей крышку, стильная гильза, бессмысленная гильза, потому что надутый, как парус, мусорный мешок занимает в ней все пространство, и тоже некуда; Алекса вздуло; у Алекса отступило.

Так. Дышать. Жаль, не добраться до окна, чтобы открыть окно, или все же добраться.

Опять коротко, тревожно звонил телефон, короткие звонки – как это бывает – «внутренний»; непонятно, как он звонит, если валяется на боку; кому, какому безумному портье они понадобились в такую рань?! – да не рань. Алекс, путаясь в сложном гостиничном тюле, что дезориентировало еще больше, раздернул наконец шторы – не шторы, распахнул окно, которое не распахивалось, а давало какую-то щель, и наклейкой на двух языках краснел какой-то строгий антисуицидальный призыв… Было совсем не рано. Темно-серый московский осенний день, когда все как в дыму и не светает вообще; господи, да надо ж выбираться; checkout; струя холодного воздуха не то что освежила Алекса, но.

Так. Найти телефон. Не этот.

THEO: есть жертвы

THEO: fuck ты что спишь?

В дверь уже долбились – настойчиво и агрессивно (понял он минуты через две); some shit going – Алекс ускорился, но нога запуталась в узкой штанине, и так, допрыгав, он все-таки открыл зачем-то и еще подумал – он раньше так уже думал, поэтому думалось легко, – а зачем в гостиницах эти массивные дверные цепочки.

Его даже не оттеснили – смели.

Да еще и дверные глазки.

Он чудом не упал, хотя минутой ранее упал бы и в гораздо более штатной ситуации, но правду говорят – человек собирается; один парашютист, влетая на самые провода, сделал такое количество движений, которое человек не мог сделать физически – это потом разбирали на видеозаписи, – и увел себя от проводов; Алекс увел себя в сторону кровати, правда, ничего больше и не успел.

Может, выглядел он все ж как человек, который вот-вот рухнет, поэтому – не успел очухаться – Ринат уже крепко держал его за локоть, а может, не поэтому.

– Воу-воу, полегче.

THEO: в москве стрельба есть жертвы

THEO: fuck где ты?

В номер входили, входили, Алекс уже путался – или у него двоилось в глазах; кажется, в номер вломилась вся ФСО в полном составе, если это вообще ФСО; он дернул рукой, вырываясь.

Если бы выше пояса на нем чего-нибудь было, его схватили б за грудки, а так – было как бы и не за что.

– С-сука! – шипел Ринат, как уголовник. – Ну все! С-сука!

– Спокойно, спокойно! – Алекс выкручивался мягко и сам удивлялся легкомысленности и будто бы даже веселости своего-чужого голоса; он действовал как автомат, вкрадчиво, а может, как кот: выкрутившись, оказался где-то в полуметре от людей, а подхватывая из кучи тряпок свою футболку и что-то еще, одевался так, будто старался не привлекать внимание. Он с запозданием осознавал, что делает, а осознавая, понимал только, что делает правильно: забалтывая, выигрывая время, быстро-быстро одеваться, чтобы предстать во всеоружии. Так, как будто он только что, неизвестно как и откуда, случайно сюда влетел.

Через минуту, или через пять, Алекс обувался, уже не обращая внимания, что слишком резво ныряет к ботинкам вниз – и привлекая внимание к жесту, и разгоняя шум в ушах.

Кто-то долбился в ванную, так что через минуту, или через десять, все отвлеклись; замок щелкнул, и выплыла фигура; Алекс даже не понял кто, потому что панически зашнуровывал ботинки. Он ничего не понял. Боковым зрением – шубка; колготки! Ботфорты!!! Кто это?! Он отказывался поднимать голову; развязный хриплый голос пропел что-то вроде «вау, мальчики, как вас много», фигура подхватила что-то и выплыла из номера, крутя попой, как из кадра.

Ринат тряхнул его. Алекс сфокусировался.

– Теперь вы за все ответите.

– Вы? – с дурным весельем переспрашивал Алекс, но его опять тряханули, как тряпичную куклу.

– Охреневшая семейка…

Ринат продолжал держать его, полуобмякшего, когда на первый план выступил Юрий – его-то Алекс даже и не приметил за широкими пиджаками – и начал бить в грудь. То есть Алекс сначала принял это за шутку, прежде чем задохнулся всерьез. И Юрий тоже начинал как в шутку. Будто не умел. Потом разошелся. Ринат держал (хотя обмякший Алекс и не делал попыток вырваться), а Юрий бил. С отчаянием, чуть ли не всхлипывая. Как за поруганную веру. Fuck. Почему «как».

– Что? – задохнувшись опять, Алекс все-таки спросил и, согнувшись, то ли сплюнул, то ли попытался сплюнуть. – Теперь все можно?

THEO: бога нет значит все позволено

Теперь Алекс точно сплюнул – тягуче, но на ботинок Юрию не попал.

Его, обмирающего, полуобморочного, вели – двери, двери, коридоры, длинные лампы, одна даже мигала, как в дешевых триллерах.

Кулер. Тележка горничной, покинутая. Что. Куда бежать.

Еще минуту назад это было пьяно, бредово и чуть ли не забавно, а теперь Алекс, пытаясь отдышаться, подавлял одышливую же паническую атаку – холодело в ногах, потели ладони, – хотелось упереться в этот гребаный ковролин и тормозить, пятками, носками; потому ли, что в нем сработал генетический страх? То, что еще минуту назад казалось дурацким приключением не с ним – маскарадом, – сменялось странной уверенностью, что теперь-то его уведут в подвал, и то, что вокруг будут крутить барабаны большие гостиничные стиральные машины – современные, – только усилит эту неотвратимость воронки.

THEO: фотографироваться ваше величество

Что-то его услышало.

Что-то парадоксально спасло его после того, как они мучительно долго ждали лифт.

Ринат нажал большой зеленый круг нулевого этажа – ну ладно хоть не ниже; в лифте уже ехали трое, так что втиснулись не все, кто его вел. Медленно соображая, туго-ржаво все это прокручивая, Алекс не сразу понял – а только этажа через два, – что трое говорят на английском. Безупречном британском. Лощеные такие мужики, хотя это, скорее, casual.

Они болтали про завтраки в другом месте, поскольку здесь плохая кухня. Алекс чуть не гаркнул:

– Вы делаете бизнес в Москве?

Они вздрогнули. Да, видок был у него, наверное!

И, не давая им опомниться:

– Привет, я Алекс, я тоже приехал из UK.

Они растерянно жали ему руку.

– Когда вы возвращаетесь в Лондон?.. Кстати, вы взаимодействуете с посольством? Там нужно регистрироваться?.. Я бы вас обнадежил, что теперь самое время делать бизнес с Россией и перед вами открываются все пути, но увы! В России это – революции – происходит каждые двадцать лет и, кажется, ничего не значит.

Он тарахтел, как пулемет, но, не давая им отойти от себя ни на шаг, то есть буквально прикрываясь ими, как живым щитом, пересек богатый холл и вышел на воздух – ряженый швейцар едва успел распахнуть дверь, – и дальше, от места подачи машины, где британцы затормозили, и дальше, мелкими шажками, вдоль здания, ускоряясь, и Ринат за ним шел или не шел – но по, крайней мере, не отражался в витрине, – и до того, как Алекс нырнул в первую попавшуюся кофейню, он даже не позволил себе обернуться.

И уже там, за столиком, чуть ли не рухнул.

Пусть попробуют взять его здесь.

При поступлении приказа на арест членов правительства задерживать исполнение до спецсанкции

Официант странно смотрел на него, потом все же подошел с набором папок – почти как в гостинице.

Завтраки не завтраки. Почему все так избыточно.

Алекс даже не взглянул.

– Большой американо, пожалуйста. – Он с трудом улавливал, на каком языке говорит.

Сейчас дверь откроется, и войдут… Но дверь открылась, и вошли две девчонки.

За соседним столиком еще две девчонки, разложив альбом и фломастеры, что-то рисовали и оживленно обсуждали, потом Алекс понял, что это сеанс психолога, и одна заставляет другую исповедоваться публично, но ему было неинтересно.

– Ты был в моем кабинете.

– Господи, какая разница?

– Ты был вчера в моем кабинете.

– Ну и что?!

– Ты видел портрет.

– Я вообще ничего там не видел.

– Ты видел портрет.

– Ты думаешь, я не увидел бы маму? Да не было там ничего! И никого.

– В каком кабинете ты был?

– Господи, оставь меня в покое, правда, пожалуйста, я здесь рехнусь.

– Ты был на Поварской. Я говорю про кабинет в Доме Правительства.

– Дай мне уехать. Пожалуйста.

– Там портрет [Mr. P.]а.

– Ну и что.

– Это особенный портрет.

– Везде портрет [Mr. P.]а, и что?

– Это портрет не такой, как все.

– Это как у Довлатова? Вроде Ленин, а на самом деле папа?

– Там он до пластики. Таких портретов уже нигде нет.

– В смысле молодой?

– Нет. Уже конец второго срока. Такая уже сухая дряблость. Морщины. Впалые щеки. Землистый цвет лица.

– Не замечал за тобой такой наблюдательности.

– Совсем другое лицо. Это редкий портрет.

– И что?

– Это был протест. [Mr. P.] до пластики. Другое лицо.

– Господи, ты как будто мне сейчас про его двойников уже начнешь втирать…

– Это был протест, и они это поняли. Раскусили. И с этой минуты мы были обречены.

– Оставь меня в покое, пожалуйста!

– Мы пытались действовать на опережение, но

Алекс так яростно тер уши, что расшатал столик и чуть не опрокинул сахарницу.

Оказывается, официант с кофе давно не решался подойти к нему.

Двойников, кстати, отличают как раз по ушам. Если верить во все эти космические бредни ошалевших помойных сайтов.

Алекс улыбнулся, получилось жалко.

Официант поднес кофе.

Пытаясь улыбнуться миру, Алекс обводил кофейню взглядом: за ним сразу переставали следить, девочки вернулись к своим рисункам, бариста начал усиленно пялиться в телевизор, висевший над стойкой, и даже включил звук. Началось с резкой ноты сирены, потом – хорошо поставленная боль в голосе журналиста за кадром: «Вся Москва обсуждает ночную трагедию». Показали какую-то площадь, Алекс не очень понимал какую, но вроде не Манежку. Пожарные били из шлангов по плитке, а какой-то – кажется, не очень трезвый – взбудораженный бородач, похожий на бомжа, твердил одно и то же, что «техника пошла туда, мы тоже рванули туда», исступленно и громко, и журналист не мог его с этого сбить.

Алекс что-то начинал соображать – что-то складывалось в пазл, – но, когда полез в карман, потом в другой, понял, что айфона нет, и похолодел.

События разматывались уже не вспышками, а как-то более внятно, но тут не надо было даже гадать, где он оставил телефон.

Ладно. Оставил. Что дальше?

Правду говорят про зависимость от гаджетов; Алекс-то не зависел, но личность до такой степени стекала в аккаунты, сведенные в кусок стекла и железа, что потерять личность казалось даже как-то страшнее, чем спуститься в расстрельный подвал.

Стекала неизвестно в чьих руках.

Варианта, собственно, тут два: пытаться бежать из Москвы, как слепой и голый, или попытаться все же вернуться в гостиницу, что было не таким уж идиотским порывом. По крайней мере, протрезвевший Алекс чувствовал себя теперь почти неуязвимым (но, может, и не слишком протрезвевший). Там, среди швейцаров, иностранцев, иностранных стандартов личной безопасности. С людьми на ресепшене, в конце-то концов. Он чувствовал еще и странное превосходство над обслугой, а охрана, пусть даже пытаясь его повязать, не более чем обслуга.

Может, конечно, это и сгубило тех, кто спускался в подвал сто лет назад.

Но Алекса будоражило это новое мужество. Хотелось дать ему волю. Пока опять не улетучилось. Он торопил официанта со счетом.

И в лобби вошел действительно победителем.

– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, я не мог оставить в номере свой телефон?

Алекс заставлял себя смотреть на секундные стрелки доброго десятка циферблатов – London, New York – и думать, как их удалось идеально синхронизировать, чтобы не озираться вокруг.

Спокойно. Спокойно.

Теперь он говорил только на английском, как будто это был оберег.

Портье, уточнив номер комнаты и даже не глянув в ID, достал из-под стойки и протянул ему айфон – все оказалось так просто!!!

Так просто, что ошалевший Алекс даже не догадался дать ему на чай.

Ему с трудом удавалось не бежать – ни в лобби, ни после.

Он прошел мимо кофейни, за витриной которой все так же рисовали страхи и тревоги веселенькими фломастерами; еще через дом; там он нырнул в арку и остановился у первой же парадной, чтобы вызвать Uber сюда. Эти четыре минуты, которые обещало ему приложение, надо чем-то занять. Заставить себя что-то думать и делать; занять мозги и руки, чтобы не читать все сейчас, потому что столько сообщений, столько всего… Это лучше не здесь. В быстрой машине. В безопасности. Не заныривать в телефон, как в колодец, когда из арки может выйти кто угодно.

И он все-таки не смог.

Даже когда подъехало его такси, едва глянул – кто это, – прежде чем молча плюхнулся на заднее сиденье, не в состоянии оторваться от экрана.

Снять наблюдение за объектом до особого распоряжения

Нормальные сайты не открывались, как будто английский сегмент интернета заблокирован, хотя обычно именно для айфонов не бывает таких проблем. Российские news agency, даже те, которые считались взвешенными и независимыми, отчаянно путались, так что Алекс если не больше, то по крайней мере более системно узнавал о происходящем из сообщений Тео. Которые сыпались полночи (и только утром Тео выдохся и, может, уснул), практически в режиме текстовой трансляции сообщая в Москву, что происходит в Москве. Заговор провалился. Народ победил. Демократия восторжествовала. Где-то между этими скучно-гладкими вершинами, явно взятыми в готовом виде из ВВС или The Times, Алекс вдруг увидел сообщенное ему как бы между делом; на самом деле в спартански-кратких текстах не могло быть заложено никакой интонации, и откуда было знать (в конце концов), что именно выделяет Тео как «вершины»; формулировки такие унылые, что сводило скулы.

– Почему стоим?!

Напротив рынка, на Тургеневской или на Трубной, он не помнил точно, что это, но их машину заблокировали намертво. Их обтекала толпа. Кто-то пил, запрокинув голову. Казалось, сейчас этот кто-то метнет бутылку в стекло, если, конечно, заметит машину. Кто-то ржал. Какая-то компания. Не похоже на народные волнения (а это, очевидно, они и были, и таксисту даже не пришлось отвечать на вопрос). Обычная деловитая толпа, как в час пик даже не в метро, а возле станций, только она шагала по проезжей части, да и мусора было многовато. Трудно даже понять, выцепить взглядом – какого именно, но толпа что-то носила в себе и полоскала, как море после шторма.

– Я же не сказал вам, куда едем.

Алекс тяжело все вспоминал, поочередно, как после наркоза.

– Я заказывал в Шереметьево, но, может… домой?

«Изменить маршрут» стало лозунгом этих дней. Алекса бесило и малодушие жеста, каковым была ежедневная попытка рвануть в аэропорт, и хронически «пропадавший» макбук, лежащий в квартире. И сказанное «домой» про жилой комплекс на Красной Пресне: что это, стокгольмский синдром?.. Его бросало из крайности в крайность, и если все «утро перед расстрелом», гостиничное, отплывало куда-то в пьяный мираж, то наплывала – не более трезвая – тупая отвага или отважная тупость, а главное…

– Сейчас вся страна не может понять, в Шереметьево или домой.

Таксист улыбался в зеркало (золотые зубы), страшно довольный, что выдал такой афоризм, да еще и на русском.

А главное.

То, что разгоряченный Алекс чуть не проскочил между пафосными «вершинами» обычной болтовни про демократию, оглушало и краткостью, и безразличием.

THEO: Лидеры заговора арестованы

THEO: Вице-премьер правительства России Михаил Николаев арестован

Алекса поразило сначала равнодушие и даже будто бы беспощадность Тео. Даже не «твой отец». Хотя заглавные буквы, синтаксис и формулировки выдавали, что он всего лишь копировал и вставлял. Но ни слова от себя. Ни вопроса.

Обиделся на ночное молчание.

Что-то почувствовал.

Отец арестован.

Беспощадность, с которой Тео вставлял.

Отец арестован!!!

Машина стояла.

Таксист даже не пытался сдать назад, хотя нет, сзади шли тоже (Алекс отчаянно обернулся). Вместо этого он вдохновлялся-вдохновлялся и вот заговорил:

– О. Орут. Рты разинули.

– Победила демократия, – вяло откликнулся – процитировал Алекс.

– Демократия, демократия… Сейчас нового диктатора себе на шею посадят. У нас это сто раз было.

У таксиста коротко пискнуло, но он даже не прореагировал. Видимо, «маршрут изменен».

– А вы откуда? Из Киргизии?

– Тепло. – Таксист улыбнулся в зеркало.

Ага. Нечего больше делать, кроме как угадывать.

Алекс раздраженно поддался – на секунду, попытался припомнить, где еще в Средней Азии шагали революции.

– Из Узбекистана?

– Теплее.

Да пошел ты на хрен.

Они наконец поехали, и Алекс ощущал странную собранность: новость не то чтобы подстегнула его, но он четко осознал, что должен делать. (Тео был бы в ужасе. Кажется, своим потоком сообщений он только и добивался, чтобы выкурить Алекса из ставшей страшной Москвы.) Он пойдет в прокуратуру. На Лубянку. Он будет добиваться встречи с отцом. Теперь его не запугать. Теперь он странным образом старший. Как легко этого было добиться, всего-то лишь оставшись на свободе.

Если честно, дело в другом. Алекс понял это вдруг, таращась на наконец-то взбудораженную Москву, хотя таксист и пытался вновь разговорить его.

Отец впервые – не победитель.

И только в ситуации, когда отец говорит с ним (ну, вернее, не говорит) не с пьедестала, не с монумента своей безупречности, тотальной правильности и всесокрушающего успеха, Алекс готов ощутить что-то вроде… жалости? Сочувствия? Любви?!

Как мало, оказывается, было надо.

Однажды оступиться. Рухнуть с пьедестала.

Это даже смешно. Сколько лет отец гнобил его, пытаясь в том числе «вернуть к нормальности» и «сделать мужиком», но попытки увенчались успехом только вот в такой истории; увенчались всесторонне, хотя в эту ночь, когда Алекс впервые был с женщиной, новость о перемене ролей еще не пришла. Был ли отец за решеткой уже тогда, когда пьяный Алекс вваливался в отель, а до этого шарахался по пустым коридорам власти, или еще нет, но все сработало разом. Анекдот. Рассказать Тео? Ага, прекрасная идея.

Временно законсервировать объект «Шипр»

Спасая с самого утра свою шкуру, Алекс как-то не думал и впервые не зарядил телефон, пауэрбанк… Подъезжая к Бастилии и предлагая высадить его с улицы – в огороженный двор все равно без пропуска не въедешь, – он уже мрачно соображал, что остается без связи, как космонавт в опасной ситуации – как назло – неумолимо, медленно уходит в слепую зону. В этой череде российских героических блокбастеров, которые они раза два смеха ради посмотрели в Кембридже, Алекс ржал над дорогостоящей пропагандой, неуклюже-под-Голливуд, а Тео неожиданно проникался – «нормальный же фильм», – может, он иронизировал, он умел так – с абсолютно серьезным лицом… Шлагбаум открыт. Внезапно. Есть ли кто в тонированной будке, Алекс не видел, но свободно прошел, и за ним не побежали. А вот подъезд – сюрприз! – заперт, и на звонок никто не отвечал. В отличие от «земных» домофонов, здесь, на режимной кнопке, невозможно позвонить непосредственно в квартиру, так что Алекс остался глупо торчать во дворе – ну а что еще делать?

Вариантов-то, конечно, много, но, поскольку айфон разрядился в ноль, свою беспомощность Алекс переживал еще острее, чем в такси. Человек XXI века, человек, прилетевший в Москву из я совсем уж без рук и даже в чем-то и без головы, потому что тупо, медленно, на холоде соображал и ничего не мог сообразить. Отец арестован. (И даже это нельзя было элементарно нагуглить, проверить.) Где он? Физически? Куда ехать? В Генпрокуратуру? В полицию? Где взять адрес?.. Он ничего не понимал. Он слышал что-то когда-то про Лефортово, но и про него не знал – где это и, в каком-то смысле, что это. Тупость абсолютная. Бежать в киоски за бумажной картой? Такое еще есть? Или брать простейший смартфон и вставлять новую симку? Второе было чуть разумнее, хотя Алекс – поразительный случай – уже начинал считать деньги. А главное, интуиция подсказывала, что не нужно уходить отсюда.

Дом же многоквартирный. В конце концов. Кто-нибудь когда-нибудь же войдет в подъезд. Он войдет следом. Объяснится с охраной. Поднимется на этаж…

Больше всего нервировала даже не вся эта история, а ее потусторонняя часть – с пустыми квартирами и домом без других людей. Прыгая на месте и не на месте, он начинал подозревать, что без пневмонии этот московский треш точно не закончится. И надо бы, наверное, подумать о себе, поехать куда-нибудь в тепло, где можно зарядиться, осесть хотя бы в каком-нибудь молле, если уж не в гостинице, и там трезво составлять план действий. Но… Еще и странное упрямство. Как будто, уехав отсюда, он сдастся и пойдет на поводу.

В Москве, как обычно, начинало темнеть чуть ли не в обед, и замороженный Алекс уже плохо понимал, что делает, когда дергал ручку водительской двери хиппи-микроавтобуса, и – чудо – она поддалась. Да какое тут чудо. Развалина не заперта. Кому она нужна. В открывшуюся дверь Алекс видел разгромленный салон, но водительское кресло было цело, и Алекс сел за руль без всякой внятной цели, то есть из какого-то празнания, что внутри машины должно быть теплее. Хотя это бред. Везде одинаково.

…Когда подъехала «бэха», Алекс почему-то сразу понял, что это отец. Не объяснить. Он побежал к машине наискосок, от деревьев, деревянно загребая ногами. Его не увидели, но машина ждала. Отец стоял возле открытой дверцы и о чем-то договаривался с мужиком, вышедшим из той же машины без верхней одежды.

– Папа!!! – крикнул Алекс еще издали, чуть ли не падая на бегу, как в кино.

Отец близоруко сощурился, улыбнулся.

– Ты здесь!.. Леша…

Они неловко обнялись, точнее, Алекс, поскользнувшись, влетел в его объятия, это было как последний рывок.

– Это мой сын приехал!

Мужик кивнул без эмоций.

Кто-то еще оставался в машине.

Это конвой, понял Алекс.

– Завтра попозже, в десять, в половине одиннадцатого, а на сегодня вы свободны.

Это не конвой, понял Алекс.

Мужик озадачился:

– Михаил Андреевич…

– Ко мне же сын приехал, вон какой богатырь, – пошутил отец, хлопнув Алекса по плечу так, что тот, на ослабших ногах, чуть не улетел.

– Михаил Андреевич, мы не имеем права снять охрану, это инструкция.

– Инструкцию свою засунь знаешь куда?.. Я сказал. Есть еще вопросы?

– Вас понял, – ответил мужик, сел в машину, и машина уехала.

Они остались вдвоем.

Отец, кажется, не знал, что сказать. Еще раз хлопнул по плечу, поулыбался, получалось как-то грустно – внезапно. Может, он и сам это понял. Засуетился, нашел ключ, и они вошли.

Пост охраны пуст. Естественно.

– Ты не арестован? – спросил Алекс, хотя прозвучало это очень глупо, да еще и гулко – в лифтовом холле.

– Ну что за чушь.

Они молча поднимались в лифте.

Отец отпер квартиру и щелкнул выключателем – озарились сразу все комнаты, – Алекс прошел, не в силах отделаться от чувства, что это не здесь он провел все эти дни. Мавзолейный порядок. Он даже усомнился, что в комнате так и лежат его макбук, рюкзак…

– Прости, что не получилось раньше.

Папа привлек его к себе и поцеловал в щеку.

Все это было так странно. Как загробный мир.

Разувшись и скинув пальто, отец прошел сразу в кухню, бодро напевая что-то под нос, что тоже было необычно.

Алекс поставил телефон на зарядку – Тео, наверное, там сходит с ума – и уперся взглядом в очередную картину. Надо же. Их тут что, меняют? Или он каждый раз забредает в новый угол?.. Надо же. Дюрер. Судя по услужливо привинченной табличке. Сколько красок. Как будто библейские истории разворачивались в условном Версале, а нищие волхвы, или кто это, облачились в парчу и шелка. Алекс знал только гравюры и не знал, что бывает цветной Дюрер.

– А это вообще твоя квартира?

Отец сосредоточенно искал что-то в глубинах полок буфета.

– Можно и так сказать.

Он наконец обернулся, в его руках была бутылка водки.

– Давай выпьем, а?

Алекс страшно растерялся, потому что они никогда не пили, и как раз этот вопрос, этот жест с бутылкой сильнее всего убедили его, что происходит нечто ужасное.

Отец уже проворно выставлял стопки, доставал из холодильника какие-то вакуумные упаковки – бекон, рыба?.. – сам их явно видел впервые.

– Только вот что.

Он опять куда-то ушел. Алекс опустился на стул. Ноги гудели.

Отец вернулся со свертком, и, когда разворачивал тряпку, Алекс уже знал, что это. Да. К рукоятке приварена какая-то табличка, косая надпись с завитушками, но Алекс будто разучился читать.

– Это надо убрать из квартиры. Спрятать. Понимаешь?

Алекс не понимал.

– Если ты выйдешь, за тобой-то точно не будут следить. Скорее всего.

Алекс не понимал.

– Будем отстреливаться. Потом. Когда-нибудь, – усмехнулся отец, но его шутки не помогали.

– Где спрятать?

– Да кинь куда-нибудь.

Алекс ехал один в лифте, шагал мимо пустого поста – кажется, один на весь дом, – неназываемое это оттягивало карман куртки, и казалось, что отстреливаться придется прямо здесь. Как только распахнется дверь.

За дверью, однако же, был совершенно будничный, залитый оранжевыми фонарями двор.

Алекс никогда не видел эту штуку, хотя, если верить «Википедии», Минобороны вручило отцу пистолет еще в 2001 году. Почему-то «Вики» относила наградное оружие к государственным наградам. И там был отдельный смешной значок.

Не то что Алекс придумал это специально и не то что вообще придумал, просто в поле зрения попал хиппи-микроавтобус, и Алекс на автомате ускорил шаг. Распахнул водительскую дверцу. Взгляд на окна дома. Где-то свет. Значит, все-таки не одни. Он не прятал сверток, не засовывал его, например, под сиденье, хотя стоило, а просто бросил глухо куда-то прямо под педали – и быстрее, быстрее назад.

Запись беседы в «Шипре» засекретить не расшифровывая

ALEX: привет прости не было связи

THEO: слава богу

ALEX: ого я ожидал услышать дикую ругань

THEO: у меня уже осталось только слава богу

ALEX: ладно все подробности потом

ALEX: я с отцом некогда объяснять

THEO: в тюрьме?

ALEX: нет потом объясню

ALEX: это все русский бред

THEO: почему не в тюрьме?

ALEX: то есть ты прямо настаиваешь да?

ALEX: кто то пересмотрел тематической порнушки

THEO: fuck you

ALEX: вот именно

Отец буднично резал лимончик. Черт возьми, да что он там постоянно напевает?!

– А это твой минивэн? «Фольксваген»?

– А?

– Хиппи-бас. Ну вон же. Чей? Во дворе стоит?

– А-а, это Акима.

– Кого?!

– Ты что, не слышал? А еще в европах живешь. – Отец усмехнулся и жестом пригласил к столу. – Это известный современный художник, как это, акционист. Его в России мало знают, а за границей очень популярен… Да… Такой специфический мужичонка, с бородой, на бомжа похож… Он много всякого хлама натащил, вот таких «фольксвагенов» у него было два, второй прямо раскрашенный – под хохлому…

Отец так радостно это рассказывал – и так торопливо они чокнулись, без тоста, – и так быстро заглотил водку, как будто боялся свернуть с третьестепенной темы и хоть на секунду замолчать.

– …Он когда покупал квартиру здесь, ему сначала не хотели продавать. Ну ты понимаешь, это дом управделами, тут люди непростые, ну всякие народные артисты, конечно, тоже есть… Но они спокойные, а от этого – непонятно, чего ждать. Так что тут была целая дискуссия, прежде чем…

– Ладно, давай не будем о нем.

Отец замолчал. Разлил по второй. Это все-таки вползало – сначала как пауза.

Они сидели над рюмками, смотрели друг на друга, и это уже невозможно.

– Папа, что происходит?

– Ко мне приехал любимый сын.

Отец так смущенно хихикнул на «любимом сыне», что вышло тем более фальшиво.

– Ты же знаешь, что я не об этом.

Отец помолчал и будто передумал пить.

– Нас все предали.

Вот оно. Алекс не верил, что это происходит. Они все-таки разговаривают. После бесконечного московского зазеркалья казалось, что сон – вот это, а не все то.

– Предали в чем?

– Это долгая история. – Отец вздохнул, скорбно закатил глаза и показал заодно в потолок – в один угол и в другой.

– Может быть, выйдем в подъезд? – неуверенно предложил Алекс, перед этим медленно и долго вспоминая, есть ли здесь балкон. Но на балконе должно быть дико холодно.

– Уже не имеет значения. Выпьем за встречу?

А за что пили в первый раз?..

Пошло как-то тяжело, Алекс вспомнил про отравление и про то, что давно ничего не ел, и взялся за семгу.

Разговор не клеился совсем.

– А я живу с парнем.

Алекс сам не знал, зачем это выпалил. Видимо, это как взорвать плотину.

Отец невозмутимо раскладывал по тарелке финскую колбасную нарезку. По тому, как он неловко вскрывал ножом упаковку с неправильного конца, было видно, что повседневно он не имеет никаких дел с едой.

Плотина не взорвалась, а может, как раз взорвалась.

– То есть ты так и будешь молчать?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты будешь делать вид, что ничего не услышал.

Это не вопрос, а утверждение: Алекс понял, что ничего не меняется. Он откинулся на спинку стула. Все оказалось только иллюзией. Превращения отца в человека.

– Ну а что я должен сказать. Я очень рад, что у тебя все хорошо.

Ответ, в общем, был лукавый, если разбираться на трезвую голову, но Алекс почти обрадовался, как ребенок.

– И ты не будешь орать, что это ненормально и так далее?

– А я когда-то орал?

Отец разливал водку. Очередной тупик.

После того как выпили, Алекс тяжело задумался, но отец вдруг заговорил об этом сам.

– Ничего. Мы все ошибаемся. Я думал, что это плохо. Мы все так думали. Что это какая-то угроза, что ли. Угроза для нашей русской цивилизации…

Это, конечно, десятое издание всей той геополитической пурги, о которой Алекс успел благополучно забыть, как и слово servelat, но сейчас он только кивал, зажевывая. Он научился великодушию.

– Не это угроза. Это как раз близко… к традиционной форме, что ли. В конце концов, какая разница – мальчик с девочкой, мальчик с мальчиком? Если создается семья, если люди готовы, ну, строить здоровую ячейку общества, что ли… Если так выражаться…

Но Алекс офигевал слегка. Он все же отвык от этого советского naphthalene.

– …Сейчас ведь как? Вот в Японии. Я репортаж смотрел. Там власти, общество воем воют, потому что молодежи уже ничего не нужно – ни семьи, ни отношений. Ни мальчикам с мальчиками, ни девочкам с девочками… Им там даже уже секс не нужен. Они нанимают специальных девчонок, чтобы, там, сходить в кино или в ресторан. Просто где-то посидеть. Или поспать в обнимку. Да-да! Такое тоже есть! – оживлялся отец; Алекс и забыл, или не знал, что «секс» он произносит через мягкое «с», ужасно, как «сервелат». – Это не секс, не что-то такое… Просто лежат и спят. А высшее проявление нежности у них знаешь что? Знаешь, какая услуга?

Алекс уже не сомневался, что сейчас услышит какую-нибудь мерзость, но это даже любопытно.

– Когда она чистит ему уши! То есть парень приходит в такой бордель не бордель, лежит и балдеет, как кот, а эта девчонка нанятая сидит и ватной палочкой, натурально, чистит ему уши. Прямо показывали! Наши сюжет с японского телевидения перевели…

Иногда пещерность отца умиляла – если не начинать думать, что из этих пещерностей складывалась, как из кирпичиков, политика государства, и вот она уже не так невинно била по башке многих живых людей. Но сейчас, когда отец был отключен от творения этой политики (похоже – все-таки – да), этому – безобидному – можно было и усмехнуться.

– …Вот от этого мы пытались спасти страну.

– От чистки ушей?

– Алексей, не дури. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Существовали и существуют многие угрозы. Те, кто говорил, что это бред, – это были или наивные лопухи, но они еще в девяностые имели шанс понять, что к чему, или те, кто делал это корыстно.

– Агенты Госдепа, – саркастически кивал Алекс.

– Люди, которые хотят свалить. Например. Присматривают себе какую-нибудь хотя бы квартирку в Эстонии или потихоньку копят на болгарский паспорт. Ну, самые дешевые варианты. Всем под силу. И очень многие – глобально – не видят будущего у нашей страны и не хотят работать на это будущее, и вот они гораздо страшнее каких-то там агентов на зарплате, потому что их очень много. И они часто действительно не ведают, что творят. Это у них какое-то коллективное бессознательное, которое…

– Раскачивает лодку.

Как же противно. Момент истины, наметившийся было, обволакивало этим киселем, округлыми «правильными» словами, этой вечной слизью.

– Угроз очень много. Другое дело, что мы, может, не улавливали достаточно быстро, как они меняются. Боролись с какими-то, которые, может, уже не так актуальны, и не видели каких-то новых или недооценивали… Вот ты можешь смеяться над этой историей про японцев с ушами, и мне тоже смешно, но это просто яркий пример. Это не угроза, конечно, я еще не выжил из ума. Это маркер, что ли. Метафора. Которая показывает, что иногда это поле угроз может смещаться совершенно неожиданным образом…

Надо было срочно прекращать эту программу «Время», потому что отца вело по колее – с ветерком.

– Тогда, может, не надо было сидеть двадцать лет? – жестко спросил Алекс. – Чтобы новые лю-ди уже бы понимали, как выглядят новые угрозы?

– А мы бы на даче сажали рассаду, – весело откликнулся отец.

– А вы бы сажали рассаду.

Они помолчали.

– Ну, это долгий разговор, почему так получилось.

– А я никуда не тороплюсь.

– Да? – отец почему-то удивился. – Тогда пошли.

Он повел Алекса за руку, как ребенка (и это тоже было странным, как и все тактильные контакты сегодня: эти объятия во дворе), завел в ванную. Бил яркий свет, отражаясь в глянцевой плитке. Били белые, идеально откалиброванные полотенца. Папа включил вытяжку. Пустил воду. Максимальный напор. Душ. Ванная быстро наполнялась паром, по зеркалу туман побежал волнами, отец переключил на холодную.

Алекс уже понял, что здесь их не смогут слушать, и спокойно стоял – ждал.

Отец задумался, потом начал – глухим голосом.

Ты пришла в мою жизнь.

Ты единственная была.

Почему нет тебя, почему – чернота?

Ты дарила и сыну, и мне

Красоту неземную.

Теплоту, доброту…

И другой я не знал.

Очень больно.

Но хочется снова и снова

Вспоминать темный зал…

– Это что? – поразился Алекс.

Нашу молодость, честность.

То, что мы обещали друг другу.

То, что я для тебя обещал.

– Это стихи, которые я посвятил твоей матери, – ответил отец с какой-то неожиданно «земной», приземленной гордостью. – Там в конце должно быть, конечно, «тебе обещал», но это как-то совсем не укладывалось в ритм, поэтому…

– Папа! Сегодня погибли люди! – почти крикнул Алекс через шум воды. Он не верил своим ушам.

– А «темный зал» – это мы, когда познакомились, ходили в кино на…

– И это все, что ты мне хочешь сейчас сообщить?!

– А что ты хочешь услышать?

– Ну, например, чего вы хотели. Что это было вообще. Например.

Отец явно обиделся. Еще бы. Сын – и не оценил.

– Ну хочешь, так пойдем, поговорим, – сказал он с вызовом, рывком все выключил, и они вернулись в кухню. Указал Алексу на место за столом таким жестом, как будто они собирались подписывать коммюнике.

– Я слушаю, – сказал Алекс. Он оценил официальность.

– С какого места начинать? – вежливо осведомился отец.

Они как будто играли. Может быть, в допрос.

– Не знаю. С самого начала?

– С двухтысячного года?

– С девяносто девятого, – иронически бросил Алекс.

– В мире-то, дружок, натянуто как струна, вот-вот загудит. На нас идут таким походом, какой, может быть, пострашнее походов тех четырнадцати блику в девятнадцатом году.

– Папа, не ломай комедию, пожалуйста. Не лучший момент.

– Ну хорошо. Страна лежала в руинах. Ты знаешь, когда мы пришли в правительство…

– Когда это было? До нашей эры?

– …Мы узнали, что офицерам четыре месяца не платили зарплату. Офицерам! Армии! Ты понимаешь, что это такое? Страна была накануне краха! Бунта! Катастрофы!

– Шахтерам вроде и по году не платили. – Алекс пожал плечами. – И на заводах. Но хотелось бы вернуться к современности.

– Это другое! – Отец поднял палец, переходя на какой-то свистящий шепот. – Офицерам! Армии!

– Даже забавно, ты с таким значением это говоришь… Я бы еще понял, если бы ты сам был военным.

– Ты просто не можешь понять, что такое государственное мышление, оно либо есть, либо нет. – Отец как-то мигом поскучнел, выключился, принялся жевать рыбку.

Они больше не пили.

– Кстати, «офицеры», «офицеры», а ты же не служил в армии, – вспомнил Алекс.

– Как и ты.

– Ну я-то понятно.

– Ну вот, видимо, из-за таких «понятно» мы и оказались в такой жопе, в которой оказались, – с удовлетворением заключил отец. – Видимо, надо было сразу – как якобинцы. Не жалеть своих детей, не жалеть никого, бегать с вытаращенными глазами, как фанатики.

– И стрелять у стенки?

– У них была гильотина. – Отец мило улыбнулся. – Чему вас там учат, в ваших кембриджах?

– Мы отвлекаемся, пап. Я тут понял, что никогда тебя не спрашивал. Вот ты закончил филфак Петербургского университета.

– Ленинградского.

– Да. И почему-то тебя не призвали в армию.

– И – романо-германский факультет. Это уж, скорее, не «филфак», а «иняз» правильно говорить.

– Почему? У тебя что, была бронь? – Алекс с трудом удерживал тему.

– Бронь бывает во время войны. Учи матчасть, – как-то даже зло ответил отец.

– А что бывает не во время войны?

– Ну, например, тогда было такое понятие, как белый билет…

– А еще, я слышал, те, кто работал с КГБ, в армии не служили.

– А я слышал, что у вас там в Англии обезьяну выбрали в парламент, и что?

– Очень остроумно.

– Я учусь у тебя. – Отец взял себя в руки и улыбнулся. – Теперь учусь у тебя.

Они помолчали. Алекс поднялся, качнулся. Он понял вдруг, что дико устал, просто не держится на ногах – не от водки.

– Что ж, видимо, наш ужин подошел к концу.

– Что с тобой? Ты в порядке? – всполошился отец.

– Все нормально, мне надо поспать.

– Алексей, точно? Если что-то не так, ты скажи, я трубку подниму – тут доктор будет через три минуты.

– А ты уверен, что трубку тебе еще не отключили?

– Эх ты, балда. Я ж с тобой по-хорошему…

ALEX: тео я такой дурак

THEO: не сомневаюсь

THEO: что случилось?

ALEX: я думал с ним теперь можно как то по человечески поговорить

THEO: хочешь рассказать об этом?

ALEX: не уверен

THEO: знаешь что возвращайся домой

THEO: пусть эти русские сами разбираются в своих проблемах

ALEX: домой?

THEO: в uk ну ты меня понял

ALEX: кстати я рассказал ему о нас с тобой

THEO: ого круто и когда знакомство с родителями?

ALEX: никогда

THEO: у у я вижу буря оптимизма

ALEX: разве что на страницах учебника новейшей истории

THEO: в разделе русская смута

ALEX: ладно я вырубаюсь

THEO: vol 10 или 100

ALEX: хватит все хорош

Алекс проваливался в никуда, а последнее, что помнил, – это фиолетовые огни, мигающие в темноте, как космический корабль (всего лишь заряжается пауэрбанк), а отец заходит укрыть его одеялом, как в детстве, ну почему так поздно, всё.

Служебное расследование: кто дал разрешение редакции первого канала

Бумажные стены, огромный, рельефный, голый Тео, почему-то с уклоном в оливково-желтый тон, как индус; и Тео свернулся калачиком, а маленькая японка в клетчатой юбке, сидя на коленках перед ним, чистит ему уши, и если Тео такой огромный, то даже не поймешь, чем, не ватной палочкой же; и Тео начинает беспокоиться, беспокоиться, шевелиться, выбрасывает одну ногу, как моллюск, поводит другой – и содрогается в конвульсиях.

О О О

Woop woop woop

But I’m broken hearted

Cry cry cry

Спросонья Алекс даже не узнал рингтон, потом сбросил то ли звонок, то ли сам айфон – куда-то: он все еще не соображал, где здесь что, придвигая на ночь для гаджетов то пуфик, то что.

Нет. Не Тео. Московский номер. 916.

Fuck. Алекс отпал на подушку.

На удивление, светило солнце, ясный день, да не день – он посмотрел на время, – даже странно, что в Москве рассвело так рано.

916, снова.

– Алло?

– Алексей Михайлович! – прокричал женский голос так громко и с таким энтузиазмом, что Алекс проснулся совсем.

– Да?

– Очень хорошо, что мы до вас дозвонились! Это Первый канал!

Час от часу не легче.

– Мы очень хотим пригласить вас на интервью!

– Меня?

– Это же Алексей Михайлович Николаев?

С обеих сторон повисло молчание. Энтузиастка ждала. Алекс тупо прокручивал в голове – у кого вообще может быть его номер. И какого хрена. Первый канал. Что им может быть нужно. И зачем он сказал «да». И по второму кругу.

– Алло!

– Что вы хотите?

– Тема интервью – дети во власти. То есть дети тех, кто во власти.

What the fuck?..

После еще более долгой паузы Алекс спросил:

– Вы точно не ошиблись?..

Что-то (возможно, то, что его застали врасплох) не позволяло Алексу просто бросить трубку, как он, конечно, сделал бы в обычной ситуации. Да в обычной ситуации придворному Первому каналу никогда бы не пришло в голову. Да никто и не взял бы на себя смелость трогать священную корову власти. Этого поколения власти. Кащеево яйцо. Безопасность, анонимность, общая зашифрованность детей и семей.

– Погодите. Вы же сын…

– Да, да, – раздраженно оборвал Алекс, только чтобы по телефону не звучало имя.

Отец оберегал его так много лет, что Алекс, сонный, разбомбленный, совершенно не понимал сейчас, что делать: подтверждать, опровергать (просто послать их почему-то не приходило в голову, да они на то и рассчитывали: эффект внезапности). Причем он примерно готов был к такому вопросу в Англии, и у него первое время была наготове пара способов отшутиться.

Женщина стала убалтывать, уговаривать, убеждать, что это не займет много времени, но тут Алекс уже более-менее очухался и вежливо, но твердо отказался. Ничего отрицать он не стал. Да в конце концов!.. Все равно – все то ли рухнуло, то ли не рухнуло.

Вспомнил он далеко не сразу.

Поднявшись все же и зверски зевая, он пошел по комнатам. Оказывается, тут может быть даже nice.

На кухне все было так же, как, видимо, и оставили, только водку кто-то вылил или допил. Не могла же она испариться. Разгром тарелочек, вилочек. Рыба, рыба, колбаса. Это так странно. Обнаружить в вечно-стерильном пространстве.

В том, что отец опять испарился, Алекс даже не сомневался.

Но, как ни странно, отец был в кабинете. Он сидел в спортивном костюме за столом, что-то быстро писал, а увидев Алекса, перевернул листок. Это было так странно – не улыбка даже, а сама его поза, сам канон солнечного воскресного утра, когда папа вдруг обнаруживается дома (но, конечно, работает). Эти утра, запрятанные, оказывается, где-то глубоко; мама; все было так, что Алекс чуть не подошел его обнять – просто по «мышечной памяти».

– Доброе утро.

– Доброе. Ты что-нибудь ел?

Алекс так удивился вопросу, что пробормотал «нет еще», хотя и не собирался есть, что тут вообще можно есть – засохшую семгу?..

– Сделай кофе. Мне тоже можешь сделать.

Алекс послушно двинулся было в сторону кухни.

– Кстати, сейчас был странный звонок. От Первого канала.

– Что – будут снимать?

– Да. Какое-то ток-шоу дурацкое… Но я их послал.

– Чего это вдруг?

«Вдруг»?! Отец, видимо, нездоров.

– А что, надо было согласиться?

Да если бы еще неделю назад он согласился на какое-нибудь интервью, любое, хоть для кембриджской газетки, отец бы голову ему оторвал.

– Конечно. Я предлагаю не отказываться. Пора жить своими силами, создавать свою публичность, что ли…

– Пап, ты как, в порядке?.. Я вообще-то давно живу «своими силами».

Прозвучало обиженно.

– Но тебе надо работать на свое имя. Создавать его. Зарабатывать. Не вечно же прятаться у меня за спиной…

Отец как будто специально подбирал выражения одно глупее и двусмысленнее другого, но Алекс героически пропускал это мимо ушей – чтобы не портить утро. Точнее, детское впечатление.

– А смысл?

– Я просто думаю о том, как ты будешь жить, когда меня не будет. Надо уже сейчас готовить какое-то реноме…

– Резюме, ага…

Алекс ушел делать кофе и так задумался, что сделал только себе.

Ощущение загробной жизни не покидало его.

Снова 916, но другой!

Но голос-то, конечно, тот же.

– Алексей Михайлович! Вы не передумали?..

Тут уж и самый законченный скептик поверит в тотальную прослушку.

После маленькой победоносной войны женщины с Первого Алекс медленно пил кофе, не прикасаясь к разгрому на кухонном столе, потом пошел собираться и во всех этих раздумьях чуть не забыл заглянуть к отцу.

– Я все-таки еду на Первый канал.

– Молодец.

– Ты уверен, что это правильно?

– Главное, чтобы ты был уверен, – ответил отец. Он раскладывал какие-то бумаги, конверты. – Мы-то что… Нас можно уже не спрашивать. Нам время тлеть, а вам – цвести.

Fuck, да что еще за «мы»?..

Только что Алекс еще сомневался – даже несмотря на то, что уже надел куртку, – и, пока шел до двери, оглушение наверняка бы рассеялось. Но после отцовской выспренности, явно приправленной издевкой, после этого «сам решай» Алекс опять как обиделся: а решу.

– Ну, тогда пока. Они уже едут за мной, оказывается.

– Принести не забудь.

– Прости, что?..

Он подумал – из «Останкино».

– Ну то, что вчера унес.

Алексу понадобилось много, много времени. Он таращился на отца. Отец ничем не помогал, впрочем, как всегда. Алекс почти физически ощущал свою тупость.

– Пистолет? – наконец догадался он.

Отец посмотрел на потолок.

– Зачем?

– Потому что обыска уже не будет.

Ну ок. Алекс опять спускался в лифте, опять боялся встретить кого-то. Черт возьми, а реально, солнечно-то как!.. – хотя и свежо. Сверток валялся там же – среди хлама, и Алекс еще подивился, какие смешные у «Фольксвагена» педали. Жалко, что это тачка художника, а не отцовская. Надо нагуглить его перформансы… Он заставлял себя думать о чем угодно, пересекая двор, и даже через куртку и через тряпку чувствовал холод металла.

Fuck!

Сначала Алекс подумал – ему показалось. Потом даже вернулся на несколько шагов, хотя не в его интересах метаться с пушкой по этому – насквозь просматриваемому – двору. С торца дома действительно стоял минивэн с эмблемами Первого канала. Совпадение?.. Алекс не сообразил, что повторяет про себя как раз-таки мем из телевизора, и не продолжил привычным «не думаю!», хотя этой шутке даже Тео научился.

Они с самого начала дежурили под окнами?

Отец разговаривал по телефону.

– Да, я понимаю, – деловито отвечал. – Да. Разумеется. Я на месте. Я вас жду.

Алекс ждал, пока он закончит.

Продолжая разговор, отец выдвинул ящик стола и сделал жест.

Алекс опустил туда сверток. Глухой стук.

THEO: ты знаешь легенду про того кто подносил гвозди иисусу?

THEO: точнее не самому иисусу ну ты понял

Отец показал глазами, мол, езжай, и как-то вроде бы даже подмигнул.

– Они уже здесь, – сказал Алекс (почему-то) шепотом.

Отец мигом оторвался от трубки.

– Кто?

– Первый канал.

Отец сердито махнул рукой – отвлекаешь из-за ерунды, – Алекс посмотрел на него и вышел из квартиры.

Молчание в эфире

Еще когда Алекс только подходил, минивэн включил фары, как будто собрался его давить.

Открылась дверь.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал Алекс, хотя не собирался троллить государственное телевидение.

Помимо водителя за перегородкой (вполне приличной, не такой, как изгрызенное временем оргстекло в кебах) в салоне сидели двое – мужчина и женщина; по европейской традиции Алекс пожал руку обоим, что женщина приняла с недоумением. И они сразу поехали.

Алекса встретили так холодно, что он подумал, будто сел не туда.

– Это вы мне звонили?

Ему ужасно не нравилась вся эта затея с телевидением, и вообще его сегодня странно потряхивало: он кожей чувствовал, как меняется мир вокруг.

Она не поняла.

– Ну, вы мне звонили насчет интервью?

– А, нет, это была не я.

Ну отлично.

Чтобы не было дальнейших расспросов, тетка отвернулась к окну.

Они довольно быстро доехали по 1905 года до одноименного метро – Алекс проводил взглядом те дома, за которыми вроде как было кладбище, – и уже дальше, за всякой «Электроникой на Пресне», на проспекте, названия которого он не помнил, они поползли. Сколько здесь до «Останкино»? Минут сорок? Час?.. А по пробке?.. Мысль о том, что они так и будут тут плавиться в тяжелом молчании, угнетала Алекса, хотя разговаривать хотелось еще меньше.

Но надо заставлять, раскачивать себя.

– Как вам в голову пришла идея этой программы – дети у власти, дети от власти? – выспрашивал он с настырностью, ему несвойственной.

И женщина, и мужчина старались не смотреть на него.

– Наверное, столько изменений вокруг, – подсказал Алекс.

Женщина кивнула.

– Если не секрет, кто вы?

– Менеджер дирекции развлекательных программ.

Хм, развлекательных. Ладно. Но можно было и представиться по имени.

– А вы?

– И я менеджер, – ответил мужик, не отлипая от телефона.

Алексу тоже бы стоило почитать, чтобы в студии все новости последних суток не стали дня него сюрпризом. Но BBC и прочее открывалось через пень-колоду, а флагманы российской независимой прессы сосредоточились на частностях. РБК на главной разместил какой-то кирпич о биржевых делах, что логично, потому что на фоне революций курс рубля прыгал.

ALEX: в россии что то действительно меняется

ALEX: я еду на телевидение

THEO: wow ты станешь молодым лидером?

ALEX: не бойся я тебя не брошу даже когда возглавлю страну

THEO: я приеду к тебе как байрон

ALEX: wow неожиданный образ

ALEX: кстати ты не помнишь это байрон что то писал про холодную телятину?

THEO: вот уж не знаю чем его угощали при русском дворе

ALEX: при каком еще русском дворе?

THEO: ты дубина он же был фаворит вашей императрицы

ALEX: ахаха это ты дубина фамилия бирон пишется через i

Алекс глядел на еле ползущие машины за окном, на солнечные блики – ну, вроде как и повеселее.

Телефон. У женщины. Почему она не берет трубку.

Ощущение, что что-то привычное, устойчивое и прочное сдвинулось, началось с того момента, когда меня разыскали на занятиях в академии и передали, что Маленков просит меня приехать на Ближнюю. Это было уже невероятно – чтобы кто-то иной, а не отец, приглашал приехать к нему. Но это уже я все описала. Я с этого начала.

Но это не конец. Я еще не хочу кончать мои письма.

Служебное расследование: почему следственная группа ГСУ СК первой оказалась на месте

Шлагбаум на Красной Пресне был поднят, во дворе стояли (зачем-то) две скорые, две же машины Следственного комитета – с красной полосой, как скорые, только черные. И еще одна – с мигалкой, но без опознавательных знаков. Ее можно было принять за служебную машину отца. Но отец на такой не ездил.

Навалившаяся тупость позволила Алексу легко, без тряски, без заминок, войти в подъезд. Уже хорошо.

Возле поста охраны тусовались два мента.

– Здравствуйте! Меня зовут Алексей Николаев. Я сын Михаила Андреевича Николаева.

У него даже не дрогнул голос, и он даже полез за паспортом, но это было не нужно.

– Тут его сын, – сказал мент в рацию и прослушал в ответ диковатое «давай».

Что «давай»? Вяжи, тащи его?

– Проходите.

Алекс думал, что его проводят. Он почему-то так себе это представлял, когда возвращался сюда из «Останкино» – опять по пробкам (и без всякой, разумеется, записи – его выдернули из гримерки). Но и эти последние метры нужно было преодолеть самому.

Тяжесть навалилась только возле квартиры: на площадке топтались люди, дверь распахнута, и, кажется, внутрь тем более не протолкнуться.

Да и не надо.

Алекс пытался отдышаться: он поднимался пешком, лифт постоянно ездил невесть с кем и куда.

Здесь, на лестнице, оказывается, тоже красота какая-то. Репродукции. Поле. Девушка идет.

THEO: я понял о чем ты

THEO: это был не байрон а оскар уайльд

THEO: про холодную телятину

THEO: эй

– Алексей Михайлович?

– Да. Я готов.

Алекс делает первый шаг, как человек на Луну.

– Нет-нет, вам не нужно туда заходить.

Собирался, собирался с силами, и вот. Алекс как-то сразу сдулся. Сдался. Сел на ступеньку.

– Сейчас к вам подойдут, и вы проедете для беседы. То есть вы отдохнете. Вам все равно не надо здесь находиться.

– Но там мои вещи, – тупо повторял Алекс.

– Насчет этого, пожалуйста, не беспокойтесь. Всё отснимут, опишут и…

– Там макбук.

– Может быть, уже даже к вечеру что-то из этого смогут вам выдать.

Алекс тупо кивал, как будто это имело какое-то значение.

Член правительства вывезен в Хованский крематорий по документам «10.01.01 биоматериалы ампутационные»

Полярная ночь наступает в Москве прямо с осени. Она не на месте. Москва. Не на месте с точки зрения биологических, геологических – каких там – часов, поясов.

Алекс не понимал, сколько длится его полярная ночь. Не спит он сутки или сколько. Здесь он на час или на год. Он даже подумывал, нельзя ли как-нибудь вздремнуть – да, в углу диван, но на нем вязанками какие-то документы, будто здесь ремонт. Фотопортрет над диваном – первое лицо награждает главу Следкома, или главу московского управления, или кто все эти люди – усиливал общий сюр. Ха. Алекс мог бы начать разговаривать с «дядей», чтобы показать следователю, что уже заговаривается. Хотя никаким «дядей» [Mr. P.] для Алекса, конечно, никогда не был, даже и не вспомнить, сколько раз (наперечет) Алекс его видел в детстве, но эти подробности лучше приберечь для скандальных мемуаров.

«Дядя» – неплохое словечко для мемуаров, кстати. Хуан Карлос, король Испании на пенсии, всегда называет Франсиско Франко «Генерал». Просто Генерал. Ненавидимый тиран, который забрал его детство. Изъял мальчика из семьи и воспитал для себя. И с наследием которого Хуан Карлос потом боролся всю жизнь. Но никогда не позволил себе никаких публичных оценок, ничего личного, только: Генерал, Генерал. «Умирая, немощный Генерал сжал мою руку – берегите Испанию, – и я поразился его силе».

Следователь вернулся.

Он выглядел лет на семнадцать – такой ботаник в очках, переучившийся Гарри Поттер; было понятно, что это фикция (от которой следователь наверняка сам страдает), но, может, он и правда младше Алекса.

– Извините, пожалуйста. Можно я схожу за кофе? А то я сейчас, по-моему, свалюсь прямо здесь, – попросил Алекс.

Пожалел следователя и обошелся без фокусов с заговариванием. А то бедный парень и так, кажется, не понимал, что к чему и что вообще происходит.

В коридоре стоял кофе-автомат, и даже отсюда был слышен порой раздражающий грохот монет.

– Давайте я сам вам принесу. Экспрессо, американо?

– Эспрессо. В смысле, правильно говорить – эспрессо. Мне американо.

Прозвучало уже не очень хорошо, а Алекс еще и подумывал, что сделать лучше следом: крикнуть, предложить монет или крикнуть и в шутку спросить – он что, арестован, раз и за кофе нельзя сходить?..

Такими темпами допрос, конечно, не кончится никогда, но вряд ли лишняя отлучка следователя сыграет в этом роль. Перед этим они битый час заполняли только обязательный бланк – паспортные данные и прочее. Причем следователь раз пять спросил про гражданство. Кажется, он прямо-таки недоумевал, что гражданство не двойное. Неизвестно, что они все тут думают. Алекс специально показывал студенческую визу в загране, чтобы убедить, что в Великобритании он живет только вот по этому документу.

THEO: дорогой алекс я очень сожалею о твоей потере

ALEX: спасибо тео

THEO: я и моя семья вместе с тобой в наших молитвах

ALEX: боже тео никогда не видел чтобы ты молился

ALEX: твоя семья в курсе не только обо мне но и о моей роли в политической заварушке?

ALEX: кайф

THEO: еще раз прими мои глубокие соболезнования

ALEX: глубокие звучит особенно хорошо

THEO: вот ты отмороженный

ALEX: ладно извини просто сейчас трудный момент

Всё, наконец – кофе. Продолжается. Раунд второй.

– Почему вы уехали с места происшествия?

– Ваши сотрудники меня увезли.

– Нет, они сказали, что вы сами изъявили желание уехать. Ну да вы свободный человек. Свободный человек в свободной стране.

– Мне непонятно, почему вы все время иронизируете.

– Однако вы сорвали опознание.

– Я вам уже два раза объяснял, что человек, который ко мне вышел, сказал, что мне не обязательно заходить в квартиру…

– Какой человек?

– И потом, откройте интернет. Любой сайт. Хотя бы «Википедию». Миллиард фотографий моего отца. Опознавайте сколько влезет!

– Таковы правила.

– Есть еще охрана. Соседи…

Все это звучало, конечно, так себе: охрана отца, насколько знал Алекс, так и не появилась, а соседи – ну какие там могут быть соседи; и, кстати, гугл не знал никакого «всемирно известного» художника-акциониста Акима.

– Нет, официально опознать могли только вы.

– Ну хорошо, хорошо. Я уклонился от опознания, потому что я человек тонкой душевной организации. Вы же, наверное, в курсе? Запишите в протокол так.

Следователь предпочел не услышать отчаянного ерничанья.

– Что вы знаете о титуле «Верховный комиссар»?

– Ничего. – Алекс громко отхлебнул кофе.

– Ваш отец принял на себя в последние сутки эту неконституционную должность.

– Очень хорошо. Вы ждете от меня какой-то реакции? Я должен это осудить? Я что, ООН?

– Алексей Михайлович, я понимаю, что вам трудно, но давайте все-таки…

– Пишите: нет. Я ничего не знал.

– И вы это не обсуждали?

– Нет, мы это не обсуждали.

Тут самое время спросить «а что обсуждали?», но перед следователем то ли не стояло такой задачи, то ли он не догадывался, продолжая зарываться в идиотизм и нудно выспрашивать: «Неужели вы не читали в газетах?»

А жаль. Алекс, пожалуй, рассказал бы даже и про стихи. Зафиксировал бы их. В документах. В архивах.

– Скажите, пожалуйста, какое это имеет значение? Теперь? Знал, не знал… – не выдержал Алекс. – Вы меня, что ли, хотите записать в участники заговора?

– Ответьте на вопрос.

– Отвечаю. Нет, я читаю в основном английскую прессу, я так привык. Я ей больше доверяю. Ничего, это еще не измена родине, нет?.. Там писали и пишут просто: вице-премьер. То есть по бывшей должности. Ну, или «член временного комитета». Или как там. В принципе, я вам могу сейчас английских формулировок поискать.

– Вице-премьер – не бывшая должность, а действующая.

– Действующая? Вы это серьезно? Что за цирк вы тут устраиваете?.. – Алекс перешел в наступление.

Гарри Поттер ничего не ответил. Кажется, обиделся. Засопел. Оскорбленный ботаник. Быстренько вбивает на компьютере.

– Кстати, а я вас теперь хотел спросить. [Mr. P.]-то жив или как?

Алекс подбросил вопрос, как дров в костер, – в порядке провокации (потому что на самом деле это не имело никакого значения). Но следователь глянул на него таким диким взглядом, как будто в этой комнате, под этим портретом, произнесено нечто неприличное.

– А почему вы спрашиваете? Это не имеет отношения к делу.

– Вы так думаете?..

Чтобы закрыть тему, следователь еще долго что-то писал или заполнял.

– Алексей Михайлович, я предлагаю вам ознакомиться с видеозаписью, приобщенной к делу. Только вы перед этим должны дать согласие, что соглашаетесь просмотреть ее без понятых.

– Это видео из квартиры?

Алекс спросил абсолютно спокойно и стерто, хотя все в нем опрокинулось.

– Нет.

…Да уж конечно. Непонятно, почему следователь подавал видео как какое-то открытие, со строгими процедурами, под роспись. Всего лишь то «расследование», давнее. Алекс с тоской подумал, что идет этот разоблачительный фильм минут сорок или час, а значит, они и правда закончат только к утру. Переливать из пустого в порожнее. На мониторе появился герой – сам автор и ведущий, главный разоблачитель, оппозиционный политик, с лица которого не до конца смылась зеленка (след модных в тот год провокаций – нападений в толпе), что делало его каким-то комично фантастическим существом. Вот уж точно. «Верховное существо». В Англии Алекс смотрел этот фильм неоднократно и каждый раз думал о театральности, точнее, постановочном характере жестов: рассказывая о тайном зарубежном имуществе вице-премьера Николаева, ведущий-политик-звезда часто и грамотно жестикулировал. Возможно, репетирует перед зеркалом. Берет уроки. Готовится к площадям.

– Можно я не буду досматривать?

– Вы видели это видео?

– Конечно. Это довольно старый фильм.

– При каких обстоятельствах?

– А какая вам разница? В постели с любовницей! Или с любовником. – Алекс вызывающе ухмыльнулся. Кстати, примерно так все и было.

– Что вы чувствовали?

О, тут можно вволю посмеяться – после «постели».

– Не знаю. Неважно. Злость?

– Злость на… создателей этого фильма?

Вот тут уж точно можно смеяться, что Алекс и сделал:

– Вы серьезно?.. Я, конечно, в курсе, что фамилия «создателя фильма» была под запретом на телевидении и в официальных газетах, но уж теперь-то, после всех событий, вам, наверное, разрешат хотя бы произносить ее вслух?..

На самом деле в этом умолчании было что-то сакральное. Алекс крайне редко разговаривал с отцом на подобные темы, но однажды, когда речь все-таки как-то зашла, с недоумением заметил, что отец сам, даже в частной беседе, уклоняется от того, чтобы называть эту фамилию, как будто перед ним стоит невидимый барьер.

– Со мной вы можете говорить откровенно. – Следователь подался вперед и даже сдвинул клавиатуру, тем самым изображая новый уровень доверия – это не для протокола.

Fucked up. Этот Poindexter[21] даже не замечает, насколько все это пóшло.

– Возможно… Я понимал… Что это не для меня, не для нас, а для другой семьи.

Алекс сам не знал, зачем вдруг завел об этом речь.

– Вы говорите про собственность? – Следователь вернул клавиатуру, и Алекс матюгнул себя за эту слабость, глупость. Ну, такой день. Трудно быть максимально собранным все время.

Зачем-то Алекс начал еще и оправдываться, хотя что сказал, то сказал:

– Вы неправильно поняли. Мне было обидно не то, что это не для меня, а то, что я ничего этого не знал. Если все это вообще не фейк, конечно.

– То есть вы не знали о домах в Испании и во Франции?

– Вы можете мне не верить, это ваше право, но нет, не знал. И все-таки, зачем мы об этом говорим? Это уже никому не нужно.

– Вы обсуждали это с отцом?

– Нет.

– Давайте посмотрим фототаблицы.

Господи, что там еще. Уже не смешно даже.

Но это оказались всего лишь (опять) принтскрины с того же видео – распечатанные на бумаге и, анекдот, скрепленные следственными подписями-печатями кадры. На которых крупно видны копии документов, бегло показанных в фильме. Какие-то выписки из иностранных реестров с черными полосками – вычеркнутыми строчками. Какие-то копии копий копий. Да распечатано к тому же с видеозаписи плохого качества. Не могли в интернете в HD-варианте скачать. Строчки плыли. Такой колхоз.

– Эти фильмы у вас сейчас официальный источник, да? – Алекс щелкнул ногтем по фиолетовой печати, вернул пачку бумаг. – Быстро же вы переобулись. На лету.

– Вам знакомы эти адреса?

– Вы давно здесь работаете? Ну уж, наверное, найте – судить теперь будут вас. А не меня.

Непонятно, зачем Алекс его пугал. Просто сдавали нервы.

– Вам знакомы эти адреса?

– Нет.

– Вы когда-нибудь бывали в Гренобле?

– Нет.

Идиотический пинг-понг.

– Почему Гренобль? – как бы рассуждал следователь вслух, показывая бумажку, на которой расплывался кривовато снятый документ о собственности на шале. – Это маленький французский город…

– М-м, почитали «Википедию»?

– Да, почитал. Альпы. Горные лыжи… А ваш отец катается на горных лыжах?

– Мой отец уже ни на чем не катается.

– Я пытаюсь выяснить места, адреса и так далее, – пояснил следователь раздраженно. Возможно, сарказм Алекса ломал ему всю игру, но было непонятно, в чем заключается эта игра. – Особенно меня интересуют маленькие города, в которых вы с ним бывали. Может быть, припомните? Может быть, какие-то неочевидные места, которые бы ему нравились и он приезжал туда несколько раз?

Алекс морщил лоб. Допрос перестал быть совсем уж бессмысленным – это да, но куда все вдруг пошло, понять пока не удавалось.

– Неочевидные? Что это значит?

– Ну, в смысле не Нью-Йорк, не Париж…

Алекс честно пытался что-то вспоминать, в основном потому, что сам был заинтригован. Он, конечно, знал главное правило – всегда отвечать на их вопросы односложно и не сообщать никаких подробностей. Но с этой точки зрения ему было примерно наплевать.

– Ну хорошо. Мы подключим Интерпол, – резюмировал следователь, когда Алекс почти ничего не выдал.

Маме очень понравилось в Ломбардии. Она тогда даже что-то такое сказала… Алекс напрягался, морщил лоб. Это очень важно. Внезапное обретение, а может быть, и ключ. К чему-то. Не имеющему, впрочем, отношения ни к допросу, ни к тому, что случилось.

– К чему вы подключите Интерпол?

– К проверке этих адресов, городов.

– Проверке на предмет чего? Что-то я, извините, ничего уже не соображаю…

– Еще кофе?

– Вы меня так спрашиваете обо всем этом, как будто существует вариант, что мой отец может где-то скрываться. – Алекс тщательно подбирал слова.

– Мы ничего не исключаем.

– Но вы же знаете, что он застрелился.

– Но вы же уклонились от опознания.

Какой-то бесконечный смысловой тупик.

Алекс начал психовать.

– Нет, если надо, давайте прямо сейчас поедем в морг! Плевать. Я опознаю и сделаю все, что нужно. Вызывайте машину, поехали!

Следователь подался вперед и понизил голос:

– Это могут быть муляжи любой степени реалистичности. Вы недооцениваете возможности этих людей.

Его поза, его глаза, нездоровый свет – галогеновый, доисторический; то, что он говорит; Алексу стало плохо. Впервые.

Допрос на этом закончился. Не то чтобы его пришлось прекратить, просто спрашивать, похоже, было толком не о чем. Уже давно.

– Не уезжайте из Москвы. Я намерен еще раз с вами встретиться, когда мы получим все заключения, но пока точное время и дату назвать не могу, – говорил следователь. – Если у вас на руках национальный паспорт, то заграничный я бы пока оставил у себя.

– Зачем?

– Процессуально вы не обязаны, но это моя просьба.

– В таком случае моя просьба – чтобы мои документы оставались со мной. – Алекс поднялся.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился следователь.

Он все-таки явно не понимал, что со всем этим делать.

Вдруг изловчился и пожал Алексу на прощание руку, что окончательно убедило, что спать в камере не придется.

А где придется?

Сжимая в руках повестку или пропуск, что это, – бумажку, чтобы выйти из здания, Алекс пошел по коридору, дошел только до автомата с кофе, принялся искать в карманах российскую мелочь. Потом сел на скамейку рядом. Понадобится много усилий, чтобы подняться.

ALEX: хорошая новость я буду ночевать не в камере

ALEX: плохая новость я не знаю где буду ночевать

ALEX: так что возможно я бы предпочел камеру главное одиночную

THEO: сейчас я забронирую тебе отель

ALEX: спасибо тео да я сам сейчас все сделаю

ALEX: только посижу соберусь с мыслями

THEO: что они от тебя хотят?

ALEX: не знаю не понимаю

ALEX: спрашивают как я отношусь к тому что мой отец провозгласил себя верховным комиссаром верховным существом или как то так

ALEX: как к этому можно относиться?

ALEX: типа он наполеон а я должен чувствовать себя наполеоном вторым так что ли?

ALEX: что они хотят услышать?

ALEX: как будто я пациент дурдома

THEO: верховным существом объявил себя не наполеон а робеспьер

ALEX: да какая на хрен разница

THEO: кстати наполеон второй не был императором только наполеон третий

ALEX: спасибо тео

THEO: была даже легенда что он стал наполеоном третьим а не вторым по вине наборщика из типографии

ALEX: СПАСИБО ТЕО

THEO: он делал афишу да здравствует наполеон и принял три восклицательных знака за римскую тройку

ALEX: ты всегда знаешь как поддержать в трудную минуту набором очень важных знаний

Разъясняем, что приобщение статей и записей телепередач больше не ведется

Народ безмолвствовал. Дали команду молчать.

Ведущему еще правили грим. Две девушки: одна ватной палочкой размазывала тоналку в уголках глаз, потому что это было особо заметное место: участки под очками в кадре всегда высветлены и укрупнены; другая держала специальный планшет под его подбородком, потому что, осыпаясь, грим основной мог попасть на пиджак.

– Работаем.

Девушки скрылись. Сигнальные лампы. Подсветка сзади. Общий свет. Он вышел из сумрака, вернее, начал движение за секунду до того, как его выхватили прожектора.

– А мы продолжаем! – крикнул он. Текст полз на четырех мониторах. – Сегодня у нас в гостях президент благотворительного фонда «Духовностью и знанием спасемся», член Общественной палаты России Максим Николаев. Все правильно, Максим?

– Имени святой Татьяны! – Гость привстал с диванчика и назидательно поднял палец. На указательном (камера сфокусировалась) был перстень не перстень – кольцо с черным камушком, и походил гость, скорее, на армянина, в общем, человека кавказского – пышущего жаром, кудрями; всего в нем было в избытке, и даже на вороте винной рубашки поблескивало тиснение.

– Отлично. Имени святой Татьяны.

– Которая, как известно, является покровительницей МГУ. И студентов. – Гость продолжал привставать, вернее, зависать так, будто он не в студии, а на толчке.

– Прекрасно! – порадовался ведущий, хотя за его ослепительной улыбкой читалось: «Да за-ткнись ты уже». – Второе кресло, как вы сами видите, у нас пустует. Я надеюсь, пока, и Алексей к нам еще присоединится. Алексей Николаев. Студент Оксфорда, гражданин России, по некоторым данным, также гражданин Великобритании. Видите, у нас какая-то научная компания сегодня собирается, вы – МГУ, Алексей – из Оксфорда…

Максим Николаев ничего не понимал, но сидел довольный, как кот.

– Алексей должен быть здесь, но в свете последних событий, о которых вы знаете, он находится – по нашей информации – в ФСБ, однако мы надеемся, он все же к нам успеет.

Народ, которому не надо было пояснять, что за события, и вообще никогда не надо было пояснять, сочувственно кивал.

– Максим, чем занимается ваш фонд?

Максим выпал из тщеславного благодушия: вопрос будто бы застал его врасплох, он перестал жмуриться от останкинского сияния, но через секунду уже сгруппировался и понес:

– Мы считаем, что отечественная наука нуждается именно в отечественной, может быть, даже отеческой поддержке. – Он так радовался, словно этот сомнительный каламбур только что придумал сам. – Многие организации поддерживают сегодня науку, но у нас на этом поприще прямо-таки уникальный, можно сказать, профиль. Мы вычисляем те лаборатории, научные коллективы, институты, которые все еще получают поддержку из-за рубежа, и предлагаем им заместить финансирование.

– Это и есть те самые «иностранные агенты»?

– Нет, просто многие исследования получают оттуда гранты, или это совместные какие-то проекты, разработки… Мы находим возможность заместить это финансированием от Святой Татьяны, от нашего, российского фонда и объясняем, что иностранные деньги опасны, что это может больно ударить по открытию и через десять, через двадцать лет, потому что в этом есть что-то даже кармическое…

Девушка с рацией делала ему озлобленные знаки, что пора кончать.

– Очень хотелось бы, чтобы встреча однофамильцев состоялась, – проникновенно произнес ведущий, примостившись на какую-то жердочку или бортик бокового дивана. – Дело в том, что Алексей – сын путчиста Николаева. Алексея прятали от прессы много лет и, возможно, поэтому еще в детстве отправили за границу. Максим, вы имеете какое-нибудь отношение к этой семье?

– Нет. У нас же очень распространенная фамилия. И кстати. Раз уж зашла речь, я хочу сказать, что возмущен антиконституционными действиями Николаева. – Максим вдруг посуровел лицом, как-то перегруппировался на диване и теперь прямо-таки вещал. – Не думал, что когда-нибудь мне такое придется сказать, но мне впервые стыдно, что я ношу эту фамилию. Простую русскую фамилию…

– Да что ты врешь!

Полная дама крикнула из первого ряда – без микрофона, поэтому прозвучало странно, и камеры, дрыгнувшись, поехали на нее: смазанное движение, фокус-расфокус. Но возле нее уже давно паслись с микрофоном.

– Ты ж мне рассказывал, что ты его сын и у тебя там все схвачено!

– Простите, сначала представьтесь, пожалуйста, – радовался ведущий.

– …Я хочу сказать, что этот аферист съел нам весь мозг, он просто съел мозг половине Москвы, потому что он ездил и ездил и всех уговаривал профинансировать его фонд… Тоже болтал за науку… И все ему давали деньги, и я дала, потому что он везде козырял своим отцом! И даже намекал, что могут быть проблемы.

На «я дала» две девицы на общем плане красноречиво зашептались.

Видно было, что Максим растерян.

– Мы пришли сюда обсуждать патриотизм в науке, а не ваши сплетни, – укорил он.

Но ведущий уже вцепился намертво.

– Это правда, что вы выдавали себя за сына вице-премьера, чтобы доставать деньги?

– Конечно нет! Может, кто-то что-то и подумал, но я из совсем простой семьи и всего добился…

– Да вот же! – крикнули из другого конца зала, куда уже бежали с микрофоном.

Лощеный бритоголовый мужик тряс над головой телефоном.

Народ с интересом вертел головами.

– Вот! – Лощеный зачитал уже в микрофон. – Вот твое сообщение. «Ок, завтра обсужу это с отцом». Это про выделение полутора миллионов…

Камера пыталась выхватить экран телефона, но не могла сфокусироваться.

В зале шумели.

Пришло время вторых скрипок. Микрофон уже плыл к боковому дивану, те, кого туда сажали, назывались на здешнем сленге ЛОМами – лидерами общественного мнения; обычно это были люди немножко известные, легко возбудимые, готовые давать советы даже по темам, бесконечно от них далеким, и разбирать без ДНК, где чьи дети.

Известная в прошлом актриса в шляпке на парик властно требовала слово.

– Мне симпатичен этот молодой человек! – заявила она, привычно играя комическую старуху; тетки в зале заулыбались, зааплодировали, а Максим начал делать благодарственные жесты, как буддийский монах. – Какая разница, кем он прикрывался? Неважно! Он делал это ради нашей науки! Он же не на Канары ездил на эти деньги!

Максим замялся: возможно, все же ездил.

Актриса только воодушевлялась.

– …А настоящая семья этого Николаева и всей его компании тратила деньги на то, чтобы свалить в Англию! – кричала она под аплодисменты. – Они же разграбили матушку-Россию!

– Ну, не все успели свалить, – нехорошо ухмыльнулся ведущий.

Зал зааплодировал, как накануне – этому же – Госдума.

– Неважно! Что же, получается, настоящий сын этого Николаева лучше из-за того, что он настоящий? Или этот лучше? Простите, как вас…

– Максим!!! – Максим неожиданно легко спорхнул с дивана, подбежал, приклонился на одно колено и поцеловал руку.

Максиму было отчего приободриться: народ (в основном тетушки) был на его стороне. Сначала-то, когда он задвигал за науку, сидели с суровыми, непроницаемыми лицами.

– Что касается «разграбили Россию», сейчас мы сможем оценить, о чем речь, – заговорил ведущий. – Внимание на экран. Этот фильм-расследование, который вы наверняка еще не видели, три года назад сняли оппозиционные силы.

Нарезка была сделана таким образом, что сканы документов опустили, а сосредоточились на каких-то особняках, беседках и причалах, над которыми реял квадрокоптер. Это было снято в дальнем Подмосковье или смежных микрообластях; снято такой же поздней осенью, на пороге зимы, поэтому угодья, приписываемые Николаеву, выглядели заброшенно и печально.

Зал жиденько поаплодировал непонятно че-му – то ли размаху владений, то ли ловкости «оппозиционных сил». Кстати, на этой обтекаемой формулировке камера выхватила ухмыляющиеся лица: действительно, непонятно, то ли телеканал не успел обновить инструкции для ведущих, то ли что, но прежняя традиция не называть конкретную – ту самую – фамилию выглядела в новых обстоятельствах просто смешно.

Микрофон уже требовал кто-то из хорошо забытых политиков – побитое временем, помятое лицо демократа первой волны. Редкие, подкрашенные хной вспышки волос при лысине.

– Я удивляюсь, как можно ставить знак равенства? – прокричал он фальцетом, отчего его наверняка вспомнили еще два процента телезрителей. – Вы нам показали эти хоромы, чудовищно… И тут же говорите, что учиться в Англии, или где там, – то же самое. Но позвольте! Одно дело – дома, нестяжательство, и совсем другое дело – вклад в будущее, вклад в качественное образование…

– Своих детей!!! – крикнула актриса, у которой поехал парик.

– А какая разница? Впрочем, конечно, есть разница! – парировал демократ, дирижируя и рукой пытаясь поумерить шум. – Но все равно! Это же вклад в будущее, в том числе и России! Нам нужны блестяще образованные молодые люди, специалисты экстра-класса, чтобы наша страна наконец…

– Ага! Так он сюда и вернулся!

– Но сын Николаева сейчас в Москве, – кое-как вставил ведущий.

– Первое, что сделал Петр Великий, это послал дворянских детей в Голландию, потому что России были нужны кораблестроители, – вещал ветеран публичной политики.

– Они вам платят! Вы сидите на их подачках! Отставной козы барабанщик! – орала актриса.

– Будь моя воля, я бы декриминализировал те коррупционные моменты, которые связаны с вкладом в образование…

– Да слава богу, не ваша воля! Вас давно погнали, и правильно!..

– Друзья, друзья! – кричал ведущий, усмиряя ЛОМов. – Давайте все успокоимся! Это еще не всё. (И все тут же успокоились.) Алексей Николаев действительно неоднозначная личность. Та власть прятала своих детей от публичности, от камер – да. И вернулись бы они, чтобы жить и работать в России, – тоже большой вопрос. Но у Алекса есть и другая тайна. Молодого человека все еще нет с нами, но зато в нашей студии появляется…

От избытка эмоций ведущий чуть не выпал в ультразвук, народ зашелся в аплодисментах. Камера выхватила крупно несколько возбужденных, судачащих групп.

На гостье было сразу все. Бордово-красная рубашка вразлет наползала на черную юбку до пола, блестевшую, как олдскульная болонья; виднелись белые кроссовки; поверх рубашки был надет еще жакет, или не жакет, но что-то, массивностью проходящее, скорее, по разряду верхней одежды.

По пути к своему дивану она расцеловалась с ведущим; с этой же целью к ней метнулся наперерез Максим. Она, конечно, не отказала ему и поделала лицом вокруг его лица – изобразила светскую условность, но вряд ли поняла, кто это.

Наконец села.

– Ксюша, прекрасно выглядишь.

– Столько дней на баррикадах, даже странно, что не простыла, Андрюш.

Ведущий призвал к бурным аплодисментам.

– Кого, как не тебя, спрашивать о проблемах детей политиков, но скажи, ты хорошо знала Михаила Николаева? Он ведь когда-то давно, в начале девяностых, тоже работал в команде твоего отца?

– Я хорошо знала их всех, – отвечала гостья с загадочной улыбкой, получилось странно-порочно. – Так, кстати, будет называться моя книга, которая выйдет после Нового года. – Она поулыбалась новым аплодисментам. – Но, если честно, как раз Николаева я мало знала. Так. Шапочно.

– Но на самом деле я позвал тебя говорить не о нем, а об аутинге. Знаменем которого ты стала в России.

Раздались отдельные жиденькие хлопки, но крупный план выхватил недоуменные лица из зала, кто-то кого-то переспрашивал.

– На протяжении нескольких лет ты была, пожалуй, единственным публичным лицом, которое регулярно подвергало аутингу других публичных лиц, – зачитал ведущий по своей карточке в таком тоне и манере, будто это сообщение ТАСС. – В том числе, кстати, среди них были мои коллеги – журналисты.

– Да, Андрюша, но не совсем, – многозначительно ворковала гостья. – Они все-таки в основном были не журналисты, не телеведущие, а пропагандисты, так что не называй их нашими коллегами, Андрюш.

– И после каждого скандала в тусовке, даже либеральной, близкой тебе, обсуждался вопрос: корректно ли разоблачать чужую личную жизнь ради политической борьбы?

– А что такое аутинг? Я не в курсе, – внезапно вклинился Максим Николаев, у которого в руках почему-то оказался микрофон.

Ему никто не ответил, а недочет с микрофоном быстро исправили.

– Да, – торжественно заявила гостья и подчерк-нула это паузой. – Это некорректно и неприемлемо. Но у нас это единственный способ на что-то повлиять. По крайней мере, был вот до последних дней. Сейчас, надеюсь, появятся другие. Но поживем – увидим… Действительно, только так можно было сбить корону с этих людей. В отношении нас они творили беспредел, играли не по правилам, а мы, получается, должны были в ответ быть такими интеллигентиками, иисусиками – и их покрывать?

– Я такого не говорил.

– Они, получается, ведут двойную жизнь, причем даже толком не скрываясь. В клубах, не в клубах, на вечеринках делают то, что сами же публично осуждают с экрана, с трибуны… И как с этим можно еще бороться?

На крупном плане – старая актриса. Она задумчиво кивала.

– Ну хорошо, Ксюш. Что ты можешь сказать о Николаеве-младшем?

– Н-ну, это смотреть надо.

– Впервые в эфире! Эксклюзив! – возопил ведущий. – Мы увидим, как это происходит! Королева российского аутинга впервые делает это перед камерой!

Ей уже несли сумку-макси, добавлявшую к ее наряду еще один, четвертый, цвет.

– Простите, Ксюшенька, а насколько это этично? – спросил демократ первой волны.

– Мы же уже разобрались, что это неэтично, но необходимо, – ответил за нее ведущий, сорвав новые аплодисменты.

– Ксюша, а я вас же вот такой помню, – вдруг демократ показал рукой и улыбнулся, обнажив плохие зубы.

Ксюша не отреагировала. Он явно не входил в число желаемых «их всех».

– Я имею в виду, что семья Николаевых же повержена. Этот враг побежден. А как же милость к падшим, к которой призывал Пушкин?

– Знаете что? – резко ответила гостья. – Пушкин – это, конечно, наше все, но все-таки было бы полезно, если бы общество узнало, что в семье этого, как он там себя назвал… Верховного эмиссара?.. Считай, главного борца за так называемые традиционные ценности – тоже может быть такое. Чтобы люди и сейчас, и через десять лет понимали, что если им из телевизора авторитетный дядька говорит, что черное – это черное, а белое – это белое, то это совершенно не значит, что дома у него именно такая палитра…

Теперь уже ведущий бил в ладоши, ловко прижав куда-то и микрофон, и брендированную картонку.

Гостья деловито вынимала из черного бархата хрустальный шар и чуть не выронила, и синий луч, данный из потолка в приглушившемся свете, не сразу в него попал.

– Я подам в суд! Я официально требую прекратить аутинг!

Это кричал Максим Николаев, уже без микрофона, но камеры на него даже не поехали.

Она уже водила руками.

Он заметался, побежал, подбежал к ней, то ли успел толкнуть, то ли она сама дернулась, но шар упал, и гулко покатился, и, кажется, даже треснул, но это не успели выхватить светом.

Дальше, как всегда, прискакала охрана, вероятно, дежурившая за декорацией; с опозданием дали полный свет, Максима уводили, виртуозно материлась гостья; народ был воодушевлен.

– Давайте все успокоимся, – предложил опять ведущий, сам-то абсолютно счастливый. – Останется ли Николаев-младший в России или не останется и приложит ли свои дорогостоящие знания кораблестроителя к тому, чтобы помочь нашей бедной стране, как завещал Пушкин? Этого мы не знаем. Это будет его личный выбор. Прежде чем мы уйдем на рекламу, я расскажу, что через минуту в этой студии мы увидим младенцев и их молодых прекрасных матерей, которых знает вся страна, но не в том качестве, в котором они здесь сейчас предстанут. Немало лиц из команды [Mr. P.]а развелись со старыми женами и скрывали жизнь с актрисами, балеринами, олимпийскими чемпионками. Они скрывали всё про детей – вплоть до пола, возраста и самого факта их существования. Многие из этого нового поколения «детей Кремля» еще так малы, что не запомнят даже этой программы и вырастут, не зная, кем были их отцы. Может быть, они узнают это через двадцать лет, когда воспоминания о режиме [Mr. P.]а уже перестанут быть настолько негативными. Согласятся ли они принять такое наследство или начнут героизировать отцов с чистого листа? Внимание на экран!

Снова погасили свет. Сидел Штирлиц, нависал над ним Мюллер – в нераскрашенной, оттого бледноватой версии.

«Золото партии – это мост в будущее. Это обращение к нашим детям, к тем, которым сейчас месяц, год, три года… Тем, кому сейчас десять, мы не нужны – ни мы, ни наши идеи. Они не простят нам голода и бомбежек. А вот те, которые сейчас еще ничего не смыслят, они будут говорить о нас как о легенде. А легенду надо подкармливать! Надо создавать тех сказочников, которые переложат наши слова на иной лад, тот, которым будет жить человечество через двадцать лет. Как только где-нибудь вместо слова “здравствуйте” произнесут “хайль” в чей-то персональный адрес, знайте, там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение! Вам сколько будет в 1965-м? Под семьдесят? Счастливчик. Вы доживете и будете играть свою партию…»

– Любимый фильм Николаева-старшего! Между прочим! – вклинился ведущий, перекрикивая Мюллера, и на него вновь пролили свет. – Итак, будут ли те, кто сегодня ничего не смыслят, играть свою партию или нет и что двигало женщинами, которые выходили за этих политиков, хотя были самодостаточны и успешны в спорте или искусстве? Через три минуты узнаем! Не переключайтесь!

Во дворе хостела замечена наружка, но она наблюдала не за объектом

ALEX: угадай кто ко мне пришел?

THEO: посол великобритании

ALEX: что за дурацкая версия

THEO: а что за дурацкий вопрос?

THEO: понятия не имею журналист полицейский санта тень отца гамлета

THEO: извини

Алекс помыл две кружки, а заодно и чужую тарелку. Несмотря на убогость и дешевизну, в хостеле ему нравилось: здесь никто не лез в душу и не выяснял, кто ты, что ты, чего шарахаешься по Москве, не хочешь ли выпить за компанию или спеть под гитару. Алекс насмотрелся такого в хостелах Мексики. Здесь – он никого не видел и не встречал. Во сколько бы ни приходил, он не заставал никого ни в коридоре, ни в колене коридора, где еле помещалась кухня. Алекс все равно старался не шуметь. Иногда кто-то был в общей ванной – оттуда был слышен плеск воды, – да под утро сквозь сон доносились порой голоса. И немытую посуду в раковине кто-то регулярно оставлял – скоты.

ALEX: буду тебе подсказывать он снял фильм про моего отца

THEO: погоди дай ка вспомнить этот ваш режиссер

THEO: как его зовут?

THEO: он еще оскар получил за уставшие от солнца

ALEX: да нет же фильм разоблачающий коррупцию

THEO: кто же это неужели кен лоуч?

THEO: не знал что он в москве

ALEX: да господи это не режиссер а политик

THEO: да я понял уже понял это я так прикалываюсь

THEO: что он хочет?

ALEX: понятия не имею

ALEX: вот пока делаю ему чай

THEO: чай ага водки ему предложи

ALEX: тут чувак который дежурит в этом хостеле типа портье по моему сейчас с ума сойдет

ALEX: сидит на меня таращится

ALEX: он его кажется узнал

ALEX: наверное сторонник на митинги его ходил

THEO: вот пусть он вам чай и делает

ALEX: ага как же ты бы видел здешний уровень сервиса

Возможно, этот длинноволосый балбес был арендатором, владельцем или, там, другом владельцев хостела. Во всяком случае, он дежурил всегда и со странным упорством – день и ночь – смотрел на планшете стендап, настоящий, американский (Алекс не сразу это понял). Но смотрел так серьезно, что, возможно, только ради языка. То есть в те моменты, когда было действительно смешно, он так сурово молчал, что хотелось подойти к нему и объяснить шутку.

Чай в комнату Алекс носил неспешно, в два захода: сначала кружки, потом вазочку с крендельками, здешнюю, общую.

– Кофе здесь только растворимый, поэтому я сделал чай, – как бы извинялся он. – Чай везде одинаковый.

– Ну не зна-аю…

– Вот странно. Англия же вроде страна эталонного чаепития, там культ чая, а все почему-то пьют эту дрянь из пакетиков, вот поголовно, на любом уровне, даже в Букингемском дворце… Нормального крупнолистового чая, который можно заварить, просто не найти. У нас в любом магазине – в пять раз больше выбор… Я говорю сейчас про Москву… – Алекс произнес эту светскую речь, отжимая и выкладывая свой пакетик прямо на полировку, и понимал, что дальше – ничего. Просто не о чем будет говорить.

– Бывали в Букингемском дворце? – осведомился гость.

– Нет. А почему вы спрашиваете? Собираете компромат и факты для нового расследования?..

Было сказано так, в шутку, однако гость и не посмеялся, и не обиделся. Он продолжал озираться, довольно бесцеремонно, теперь прихлебывая чай. Получалось, что он сидел, как на сцене, в центре большой комнаты. Сидел на стуле, вытянув длинные ноги, и штанины не ползли вверх и не были короче, чем нужно, что означало, скорее всего, что костюм сшит на заказ. От Алекса такое не укрывалось никогда. Комната же – четыре двухэтажные кровати у стен, почти казарма, трюм, третий класс «Титаника». Здесь не бывало солнечного света, но Алекса это как раз не смущало. Он просил у волосатого комнату более человеческих – человечных – масштабов, но его все равно поселили сюда. Алекс так и не понял, почему выкупить восьмиместный номер целиком будет дешевле, но, когда въезжал сюда, не было ни сил, ни желания это выяснять.

– Что? Не привыкли к такой обстановке?

Гость ответил не сразу. Не смутился и оглядываться не перестал.

– Вы, видимо, слишком долго жили за границей. Не знаете, что я довольно долго сидел в СИЗО и постоянно бываю в административных приемниках, – мягко укорил он Алекса.

– Ну теперь-то не будете бывать.

– Посмотрим.

Опять неловкая пауза, и непонятно, чем продолжать; тут Алекс оглушительно чихнул и полез за салфетками, потом долго сморкался.

– Вы извините, я не аристократ, несмотря на ваши намеки на Букингемский дворец.

– Ничего-ничего.

– …Поэтому я не буду вести разговоры про чай, а прямо спрошу, что вам нужно. – Алекс подождал ответа, но гость не отвечал. – Я очень удивился, когда узнал, что вы хотите меня увидеть. Желали посмотреть на поверженного врага?

– Я не считаю вас врагом.

– А я и не про себя, – парировал Алекс.

– А-а.

Как по команде, они посмотрели в угол комнаты.

– Как долго вы планируете оставаться в Москве? – наконец начал гость.

– Это не от меня зависит.

– Я как раз об этом хотел с вами поговорить. Вас не должны были задерживать здесь, и это один из многих… перекосов, которых сейчас, видимо, будет много. К сожалению. Так что я готов помочь вам выехать. Ну, без публичных заявлений, конечно.

– Я не интернирован, – с достоинством ответил Алекс. Ему было как-то даже почетно вести сейчас эти переговоры с лексикой времен Великой войны. – Мой загранпаспорт не аннулирован, не изъят, вот он, при мне, я не оставляю его в комнате, даже когда выхожу отлить.

– …И неудивительно.

– Так что я могу выехать в любой момент. Просто есть бюрократические преграды, которые заставляют меня пока задержаться в Москве.

Они еще раз посмотрели в угол.

– Я понимаю. Но вы же отдаете себе отчет, что это небезопасно?

– Конечно. Я уже простыл, – улыбнулся Алекс.

И они продолжили молча отхлебывать чай.

Алекс собирался и дальше изображать из себя кого-то вроде Железной Маски и гордо молчать, но любопытство перевесило.

– Почему вы захотели мне помочь?

– Потому что ваш отец был великий человек.

– Это вы мне говорите?

– И отсюда, из этой комнаты, начнется его возрождение.

– My God. Надеюсь, это не зомби-апокалипсис.

Гость тяжело вздохнул, поставил кружку на тумбочку. Алекс накануне выволок ее на середину комнаты, чтобы хоть как-то изобразить в этом казарменном унынии стол и вообще что-то этикетное. А то и протокольное. Он понимал, что это не посиделки частных лиц.

– Я не настаиваю. Я просто вас предупредил, что вам лучше не задерживаться в Москве и, если что, в крайнем случае мы готовы помочь вам выехать. Но я вижу, что такой проблемы нет. Поэтому, наверное, будем прощаться.

– Стойте. Подождите! Почему – великий человек? Мне просто любопытно.

Гость сел обратно.

– Он начинал в Ленинградской епархии, с епископом Никодимом.

– Господи, что?! – Алекс даже рассмеялся. – Начинал – где?

– Я вижу, вы не в курсе, кто это?

– Я вижу, что ничего не знаю про отца, и всю неделю что-то узнаю́. Если, конечно, мне не врут все вокруг… Ладно – КГБ, но епархия – это что-то новенькое.

– Это был прогрессивный человек, который в советских условиях, в каких-то невообразимо не подходящих для этого условиях, чуть было не объединил католическую и православную церкви.

– Мой отец?!

– Да нет же. Никодим. Митрополит Ленинградский, глава отдела внешних связей РПЦ, в общем, церковный министр иностранных дел, если так, по-светски говорить… В шестидесятые он практически сам, по своей инициативе, наводил мосты с Ватиканом. Да, конечно, ему помогали в этом и Хрущев, и Брежнев: они хотели сблизиться с Ватиканом, и там в то время был так называемый Красный Папа…

– Мой-то папа тут при чем?

– И, знаете, когда дело уже близилось к беспрецедентному сближению христианских церквей, Никодим умер очень странной смертью. Очень странной. Он приехал на интронизацию нового папы – Иоанна Павла Первого, выпил в его присутствии чашку чая и тут же, на его руках, умер.

Алекс машинально посмотрел в свой чай, хотя он же сам его и принес.

– …А поскольку всего через пару недель точно так же умер и сам новый папа римский, то возникла версия, что и та чашка предназначалась папе, или же кто-то очень хотел сорвать этот процесс, который бы, конечно, имел колоссальное значение для возвращения России в европейское русло…

– Вот ей-богу, сколько ваших выступлений и расследований смотрел, а никогда не подозревал, что вы богослов или, как бы это назвать… – Алекс ухмыльнулся.

– Вы смотрели «Молодой Папа»? Очень странный сериал, без начала, без конца… Культовый в свое время.

– Ну почему «в свое время»? Недавно. Да, смотрел.

– Он во многом основан на образе Иоанна Павла Первого, которого называли «улыбающийся Папа», «загадочный Папа»: никто не знал, что он хочет сделать с церковью, и никто, в общем, так и не узнал…

– Погодите, я что-то теряю нить, – Алекс поставил чашку. – Мой папа, римский папа, Никодим, сериал…

– Я многому учился по «Молодому Папе».

– В каком смысле?!

– Сначала это мне посоветовали консультанты, по большей части в сфере имиджа, а потом я сам понял, что есть некоторая близость, такая, уже больше в плане смыслов…

– Погодите. Я что-то начинаю понимать. Вы подшутить надо мной пришли, да? Ну да. Конечно.

– А какая ваша версия – почему я захотел с вами встретиться? – Гость развалился на стуле и действительно смахивал сейчас на киногероя – возможно, самоуверенностью.

– Ну не знаю.

Алекс не собирался всерьез отвечать на этот вопрос, но, кажется, гость ждал ответа.

Ну что же.

Перед ним не хотелось ударить в грязь лицом.

– Потому что я единственный из «кремлевских детей» не поддерживал отца?

– Интересно. Продолжайте.

– Потому что я единственный из них из всех не мажор и не гоняю на «ламборгини» по Лондону? Или Москве?

– У вас, похоже, все хорошо с самомнением, это забавно.

– Потому что я сидел на коленях у [Mr. P.]а? Я просто накидываю всякий бред. Беру пример с вас… Да, это правда, есть такая фотография, я как раз недавно вспомнил, уже в Москве… Мне напомнили. Может быть, она попала к вам в руки, и вы захотели прийти?

– Зачем? Чтобы вы посидели и на моих коленях?

– Хм. Интересная трактовка. Ну, хотите – посижу.

– Забавно. Ну давайте.

Все еще не очень понимая, что происходит и что происходит в реальности, Алекс поднялся и подошел к гостю вплотную. Гость смотрел на него в упор, ухмыляясь, и это было похоже на игру, кто первый сачканет – и легкая пелена бреда сразу бы слетела. Однако ничего не слетало, и Алекс боковым зрением заметил, что гость подобрал колени – подтянул ноги, – короче, сделал так, чтобы на них действительно можно было сесть.

Ну а что.

Алекс взял и уселся.

Не уселся, конечно, а неловко, тупо присел на одно колено, побалансировав, замер, и они оба замерли, ожидая, что дальше.

Поскольку Алекс пятерней оперся о бедро, больше было не обо что, то мысль его поехала – от фактуры ткани – к тому, а точно ли хороший портной, короче, обратно; Алекс встал.

– Забавно, – повторил гость.

Отвечать тут уже было нечего, поэтому Алекс просто стоял.

– У вас, у англичан, это значит, что гостю пора уходить.

Алекс не сразу даже понял, к чему это, но и когда понял, не сделал попытки вернуться на свой стул.

Так что гость тоже поднялся и протянул на прощание руку.

– Вы только постарайтесь незаметно пройти мимо парня на ресепшене. Он, по-моему, вас видел, и у него такое выражение лица… Он, похоже, из ваших фанатов.

– Жаль, я листовок не захватил.

– А что, вы уже придумали, что писать на листовках теперь?..

Гость выразительно промолчал, кивнул уже от двери и осторожно, чтобы без щелчка, закрыл за собой дверь.

Есть мнение, что захоронение члена правительства под своей фамилией нежелательно

Алекс вышел, чтобы сплюнуть.

Он закашлялся, а в замкнутом пространстве кашлять вроде как неприлично.

Они сидели в темно-синем «мерседесе»-купе, не новом – девяностых годов, ну, может, начала нулевых, – и было в этом что-то жутко пижонское. В каждой детали. В длине распахнутой дверцы, какую не может позволить себе седан. В аляповатых заготовках под памятники: на иных уже были выбиты плачущие ивы, но не выбито, над кем они плачут, короче – незаполненный бланк. Ангелы какие-то; задумчиво подпертые головки тут и там – некоторые под смешными шапочками снега. Ангелы внушали Алексу и надежду.

Потому что такая галерея еще не проданных памятников возле гранитной мастерской означала, что на «Ваганьково» что-то еще происходит – все же и хоронят, и дохоранивают, и подхоранивают… В остальном – китч, мрак, безвкусица, от которой издалека несет дикой ценой, потому что «статус» и потому что «место»; однажды эти ВИП-кладбища дойдут до того, что безродных просто начнут выселять.

В целом все это прекрасно сочеталось – как антураж криминального сериальчика средней руки: задворки кладбищенского хозяйства, старый пацанский «мерс», да и его владелец, слишком фактурный даже для сериала. Седая щетина густо росла на нестаром еще лице. Себастьян был южно-выразителен, внешне его можно было принять, пожалуй, за армянина «без жести». А вот акцент больше будто итальянский, мягкий – такое как бы мяуканье в конце каждой фразы. Алексу это было в диковинку, потому что у Тео он такого не слышал – впрочем, Тео и не говорил на русском… К тому же Себастьян все время киношно курил, опуская стекло, а его сигареты – коричневые, с золотым ободком – наполняли салон таким приторно-сладким привкусом, что это даже не шоколад.

ALEX: я еще не видел таких сумасшедших которые бы так прокурили свой автомобиль

ALEX: этот твой человек в москве похоже тот еще клоун

ALEX: ты уверен что он что то может решить?

THEO: себастьян очень могущественная фигура

THEO: он очень влиятельный адвокат но его неформальные связи еще важнее

THEO: я догадываюсь что он близок к криминалу

ALEX: откуда у тебя такие мутные знакомства тем более в москве?

ALEX: только не рассказывай что все чилийцы друг друга знают

THEO:)

ALEX: кстати то что ты о нем рассказывал что он в юности бежал в москву из за преследований режима пиночета и тд тоже по моему какая то лапша на уши

ALEX: он как минимум слишком молодой

THEO: это серьезный человек

THEO: ты помнишь что я говорил про пластическую операцию корвалану?

ALEX: да да хирурга потом убили бла бла бла а этот твой себастьян видимо нож подносил

THEO: я не знаю точно что он делал но как то он в той истории участвовал

ALEX: ага талоны на филлеры доставал

ALEX: ты верь больше во всю эту чепуху

THEO: самое смешное что буквально через пару лет оказалось что корвалану можно легально возвращаться в чили

ALEX: ты говорил

THEO: то есть все эти засекреченные операции по смене внешности в москве были зря

ALEX: тео уймись ты это уже рассказывал

Он сел в машину.

Получается, Себастьян курил, оставаясь в машине, а Алекс выходил. Ну что поделать. Лучше так (немного унизительно?), чем вся одежда провоняет этой сладкой мерзостью, а со стиралкой в хостеле непонятно что. Вдобавок по ночам в ванной все время кто-то запирался, и Алекс однажды реально был вынужден ссать в пустую бутылку.

Себастьян опять звонил. Ему опять не отвечали. «Серьезный человек».

– Скажи еще раз, что он сказал тебе в прошлый раз?

Сто сорок лет, проведенные в Москве, не научили этого клоуна строить русские фразы без затруднений.

– Да он и слушать меня не стал, когда понял, кто я, чей сын и с чем я пришел. – Алекс подавил раздражение и начал объяснять снова: – Просто вытолкал меня, перепугался страшно. Это даже смешно. Что всем в Москве по барабану, все и забыли уже, а на кладбище все такие ссыкуны.

Интересно, надо ли объяснять значение слова «ссыкуны».

– Это правильно. Здесь понимают, что такое опасность.

Сказано, видимо, было про криминал, окружавший кладбищенский бизнес, и Себастьян, видимо, намекал, что знает в этом толк. Не то чтобы Алекс хотел развить тему, но тут был удачный момент спросить про убийства, хирурга и Корвалана. Раз уж приходится сидеть, мерзнуть и ждать.

Но вместо этого спросил какую-то ерунду типа: это похоже на то, что происходило у тебя на родине?..

– Что именно? – насторожился Себастьян.

– Ну это всё. У вас же все время что-то такое происходило. Перевороты, путчи…

Вряд ли такой уровень знаний чилийской истории воодушевил Себастьяна. Он скептически пожевал губами и только собрался что-то ответить, как подъехала машина.

Они напряглись, но это была не она.

– Будь готов дать им на лапу.

– Сейчас?

Алекс даже не удивился сленгу – несколько древнему – «на лапу».

– Кто же такие деньги носит с собой, – засмеялся Себастьян, обнажив при этом золотой боковой зуб. Алекс думал, что сейчас золотых зубов ни у кого уж нет. Намеки на большие деньги (которых может и не найтись, да что там «может») нервировали Алекса, но и показать это он не хотел. Поэтому он толкнул какой-то малоубедительный спич о том, что прямо вот принципиально хотел бы сейчас все сделать законно, чтобы компенсировать те, так сказать, нарушения, в которых обвиняют отца, и как бы смыть…

– Тогда это будет долго и трудно, – разочарованно ответил Себастьян.

Кладбищенский человек так и не брал трубку.

– Может, проще все же вывезти с собой? Да, это как изгнание, но я тоже всю жизнь в изгнании… У меня тут дети родились… От трех жен.

Ничего себе параллель.

– Да при чем тут изгнание, какое изгнание! Дело же не в этом. Просто там дикие правила. Формальности. Я вот не понимаю. Там правила точно такие же, как если бы я транспортировал гроб с телом… – Алекс осекся, потому что чуть не сказал «с трупом». – А это же всего лишь прах! Он химически нейтрален, биологически нейтрален, какой смысл во всех этих правилах?.. Санэпидстанция, цинковый гроб, чуть ли не МИД, вагон всего… Это же порошок. Минерал. Не знаю. Кучка порошка. Какой смысл запаивать урну в цинковый гроб? Она там что, будет летать, как футбольный мяч?!

Даже Себастьян, кажется, представил.

– …Еще не факт, что мне дадут ввезти его в Лондон. Скорее всего, не дадут. Британская сторона. Я же обыкновенный студент с временной визой. К тому, что связано с британской бюрократией, я еще даже не приступал…

– Просто разбросай его.

WTF?.. Прозвучало как «выбрось».

– Развей, – поспешил уточнить Себастьян. – У нас к этому очень хорошо относятся. Это так принято. И в Америке.

– Я в курсе.

– Подумай, какие у него были любимые места?

Алекса все бесило чем дальше, тем больше, особенно эта попытка мелкого чилийского жулика предстать мудрым пастором на исповеди. Что теперь? Вспоминать для него «любимые места»? Какие вообще могут быть «любимые места»? Финский залив, что ли?.. Он же не лезет к Себастьяну с идиотскими расспросами. Например, чего же он не вернулся из изгнания. Что, в Москве лучше, чем в Сантьяго?..

– Это он. Пошли.

«Мерседес» администратора на фоне «мерседеса» чилийца выглядел «мерседесом» здорового человека. Как минимум это был седан.

Они не успели догнать на улице, и, пока сидели в подобии приемной, Алекс со странной улыбкой – будто только что вспомнил – поведал:

– На крайний случай у меня был план просто закопать его здесь. Самому.

Себастьян приложил палец к губам и указал на потолок. Серьезно?.. Его, прошедшего «конспиративную квартиру», будут пугать прослушкой? Здесь, в офисе директора кладбища?.. Алекса пробивало на нервное ха-ха.

К администратору Себастьян вошел первым, вальяжно – в песочно-желтом пиджаке, оранжевой водолазке, – как будто это он явился решать свои проблемы прямо из девяносто четвертого года, а Алекс – так, бледная свита; может, это и лучше. Но вальяжность закончилась на том, что Себастьян вручил богато золоченную визитку адвоката и замолчал. Пришлось Алексу бледно блеять самому.

– Вы меня помните? Я к вам приходил.

Администратор промолчал.

– Я не сказал сразу, что это родственное захоронение, – заторопился Алекс. – Брак моих родителей был зарегистрирован, так что это законно… Я узнавал… Мы имеем право подхоронить урну, мы узнавали.

Это «мы» звучало так, как будто они хлопотали вместе с незримым отцом.

– Нет, вы сразу сказали, – неприязненно прервал его администратор.

Дальше последовала отповедь, в которой упоминались: справка о захоронении, многочисленные документы о родственных связях, а главное, справка о том, что кто-то из живых является ответственным лицом при могиле. О том, что такая бумажка в принципе выдается кладбищем, Алекс слышал впервые. Администратор говорил, говорил, как будто боялся, что Алекс вклинится с возражениями, и смысл был такой, что проще уже встать и выйти. И Алекс, конечно, понятия не имел, где искать большую часть этих документов.

Алекс то и дело оглядывался на Себастьяна, как бы призывая его к помощи, но чилиец благодушно молчал. Ожидалось-то, что он с ходу возьмет кладбищенскую мафию в оборот, пустит в ход все свое криминальное обаяние и начнет обещать деньги или, там, пулю – в зависимости от того, что тут лучше обещать.

Вместо этого Себастьян смиренно посоветовал Алексу идти за дубликатами в ЗАГС, терпеть и ждать.

Зашибись.

– И что же мне теперь делать?..

– Да я вашу мать вообще не могу найти, – раздраженно бросил администратор. Оказывается, он все это время тыкал пальцем в клавиатуру не просто так, а вбивал данные из заявления. Оказывается, тут все базы электронные. С ума сойти. XXI век пришел. И куда!

– Может, у вас записано с опечаткой?

Администратор нехорошо молчал, давая понять, что разговор исчерпан.

– Да как это нет! Я вам сам ее покажу!

– Вы думаете, у меня есть время шататься с вами по территории?

– Ну дайте нам человека, который с нами пойдет!..

Алекс так хватался за это, будто показать надгробие – последний шанс и за этим не последует справок, процедур, месяцев и всего прочего-невыносимого.

Заполнить все бумаги и улететь ждать в Лондон?.. А урну оставить, ну, например, в банковской ячейке?.. Интересно, большие ли в банках ячейки и какие самые большие? Алекс соображал так лихорадочно, что это уже казалось ему неплохим вариантом.

– Мы оплатим его работу.

Алекс, который бил себя пяткой в грудь, что обойдется тут без коррупции, сейчас жалко предлагал деньги – какие-то, кому-то, просто за ерунду.

Вряд ли администратор клюнул на эти – очевидно – копейки, скорее, уж ему просто хотелось отвязаться. Он держался хамски, как хрестоматийный советский продавец или, там, участковый врач. Абстрактный. Алекс не имел опыта. Он никогда не сталкивался ни с чем подобным ни здесь, ни там. Впрочем, Алекс хорошо помнил, с каким неприкрытым страхом и даже паникой этот человек встретил его в первый раз, а значит, все это сейчас – не более чем спектакль.

Но оттого не менее унизительный.

– …Сами не знают, чего хотят, но поблагодарят, да, – с глумливой усмешкой говорил он кому-то по телефону.

Этого кого-то надо было еще подождать, снова высиживая в приемной.

ALEX: я в бешенстве

ALEX: этот твой чилийский попугай ничего не способен решить

THEO: ну потерпи возможно у него неочевидная для тебя тактика

ALEX: тебе рассказать какая у него тактика?

ALEX: он уже спрашивал собираюсь ли я принимать в наследство те дворцы якобы принадлежащие моему отцу о которых трубит пресса

ALEX: намекал что нужен правильный адвокат чтобы все легализовать и намекал на долю

THEO: о кстати а ты собираешься?

ALEX: там все оформлено на какие то фонды если все это вообще правда

THEO: может быть все же стоит прислушаться к опыту себастьяна?

ALEX: ахаха так вот оно что ты не прочь завладеть богатствами и поэтому подбил своего чилийского дружка

THEO: ты знаешь чем я не прочь завладеть

ALEX: уймись извращенец

А/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS, следуя по Дмитровскому шоссе, опрокинулась в Иваньковское водохранилище

Все эти дни Алекс старался не задерживаться нигде, перебегая от помещений к метро, и теперь с тоской понял, что замерзнет. Опять замерзнет. Человек в центре Москвы забывает о «природе», создавая комфортный микроклимат повсюду вокруг себя; он бессилен только на кладбище, где негде укрыться от холода.

Он шел впереди, а Себастьян с сопровождающим – за ним. Им дали-таки какого-то сторожа не сторожа, странного мужика, похожего на Стинга (и его ровесника). Нечистые длинные волосы, достающие до букв «ГУП РИТУАЛ» на спецовке, и слегка безумный взгляд. Себастьян сразу же завел с ним какой-то нескончаемый разговор о том, что сейчас это целый бизнес – когда коренные москвичи продают богатым людям уже не квартиры, а места на престижных кладбищах. И это, с одной стороны, нелегально, а с другой – легально, потому что как-то оформляются родственные отношения, чтобы выгодно толкнуть новому «родственнику» какую-нибудь никому уже не нужную двоюродную тетку, точнее, землю под ней, над ней, да уже и вместо нее. Себастьян ужасно говорил по-русски, и слушать это было особенно мучительно.

Деловитые подробности звучали жутковато, к тому же и тема придавала ненужный оттенок их миссии. Впрочем, дворник все равно ничего не решал, не знал и не понимал, а только ахал-охал – вот ведь, мол, до чего дошли! – хотя сам, скорее всего, мог рассказать об этом и поболее.

Они дошли до колонки, от вида которой Алекс аж вздрогнул – на нее был надет черный полиэтиленовый мешок, как на голову жертвы; ну да просто водопровод отключили на зиму, наверное. Алекс не мог вспомнить, когда ходил сюда зимой, хотя сейчас и не зима.

Просто грязь припорошена снегом.

Настоящей зимой здесь уже не пройдешь: тут не чистят – старая часть кладбища.

Почему могила здесь, в старой части, Алекс не знал, а отца уже тоже не спросишь.

Как, оказывается, много вопросов осталось.

Алекс увидел фамилию, на которой надо было сворачивать.

Простая русская фамилия. Алекс вдруг впервые задумался – он дернулся бы, если бы услышал ее в быту? – хотя где ее услышишь в Англии. Но, допустим, не в Англии. Как послание с того света. Но, может, и дернулся. Может, даже и слышал.

Было скользко, грязно, приходилось балансировать и хвататься за колья оград, чтобы на них же не напороться.

Себастьян теперь завел рассказ о том, как у одной его клиентки дедушка с бабушкой потеряли ребенка – тот был еще младенец; это уточнение звучало так, как будто «еще и не жалко»; дело было чуть ли не до войны, что тоже – «еще и не жалко» (тогда дети мерли пачками). От завода, по месту работы, им внезапно дали для младенца место на Новодевичьем. Было какое-то место, по распределению, почти случайно. И вот уж давно нет ни деда, ни бабки, но там теперь лежат все, и место превратилось в главный капитал этой семьи. Главное событие семьи за весь ХХ век. Простой семьи, случайно залетевшей на ВИП-погост.

«А? О! Хм», – реагировал их провожатый, хотя это Алекс был провожатый. История нудно тянулась, тянулась; замороженный, Алекс потерял начало и конец и уже не понимал, к чему это – не хотела же клиентка продать это место, в которое компактно уложены три поколения ее семьи.

ALEX: причем младенец как глава этой загробной семьи

ALEX: ему полноценный памятник

ALEX: а все остальные прожившие полную жизнь скромненько дописаны по бокам

– Стоп!

Алекс, в принципе, еще несколько минут назад понял, что они каким-то образом проскочили и вокруг уже совсем незнакомый ландшафт: фигуры, фамилии; в основном проржавевшие пирамидки, о которые проще споткнуться, чем взглядом зацепить. Он никогда этого не видел. Он точно никогда не углублялся сюда.

Чертова зима! Со снегом здесь все не так. Да еще не зима.

– Возвращаемся.

Так же, гуськом, они прошли назад, к ориентиру, и Алекс, развернувшись опять, напряженно шарил глазами по поблекшим лицам, то и дело встречаясь глазами с ненужными фотографиями, потому что искал не фотографию и не взгляд. Даже выбитых в камне волос, переходящих в ветви с листьями, издали, скорее всего, не разглядишь, так что надо искать, где мелькнет темно-красный гранит – не то чтобы редкий оттенок, но все же.

Он заволновался. Это происходило впервые. Как спортсмен, который не взял высоту и сейчас выходит на вторую попытку под взглядами стадиона, уже в него не верящего.

Даже Себастьян замолчал, но Алекс не помнил и не услышал, чем кончилось дело с новодевичьей наследницей.

Опять прошли дальше, на этот раз сознательно дальше, и еще потому, что Алекс не верил.

– Я не понимаю, что происходит, – признался он в отчаянии, когда дошли до памятника, который уж точно никогда ему не встречался: эффектно гнутый пропеллер, на треть врытый в землю. Летчики, стратонавты, аэронавты, тридцатые.

Кажется, впервые за все эти дни он действительно был на пороге того, чтобы расплакаться. Здесь, с совершенно чужими людьми. Глупее ничего не придумаешь.

– Ты не переживай, – вдруг чему-то почти обрадовался Стинг. – Это известная штука! Ты что, не слышал, что могилы могут прятаться?

Они опять шли обратно, а сторож затирал о том, что «если могилка не хочет, чтобы ее нашли, она убегает, перемещается, это мистика», и тут, кажется, даже Себастьяну стало не по себе: они попали в лапы психа в заброшенной части кладбища. Алекс же шел теперь сзади в полном оцепенении, шарил и шарил глазами, а мысль о том, что совсем скоро начнет темнеть, не давала думать ни о чем другом. «Вот ты вчера был на этом месте, и ее не было, а сегодня пришел, и опа, вот она! Так что, может, она найдется, может, это временное. Может, ты ее обидел чем. Подумай». Ноги промокли, что ли, или просто так холодно. На сей раз они вернулись еще дальше, к колонке-смертнице и мусорным контейнерам; пошли опять – скорбно, уже никто ни во что не верил (а Себастьян явно недоумевал, зачем вообще во все это ввязался). «Я же измерял, я же замеры делал». Этот псих еще и замерял – куда и как убегают могилки. Клиника. Господи.

Алекс остановился.

– Нашел?!

– Нет.

Нет. Даже памятник не поменяли. Он раньше думал, что, наверное, поменяли памятник, и поэтому однажды – резко и давно – он перестал ее встречать.

– Кто это?

Алекс чуть было не ответил простодушно: «Знакомая девочка», но вовремя осекся.

Он все детство встречал эту фотографию, знал, что увидит ее на пути, и это было хоть какой-то поддержкой и чем-то человеческим: улыбка, запечатленный смех, потому что большинство фотографий здесь – серьезные лица с паспорта, взрослые, старые, а учитывая, где очутились все эти люди, то будто бы еще и испуганные немного.

– Да никто.

Действительно. Она, оказывается, умерла даже до его рождения. В детстве как-то не смотришь на даты. Лицо так выгорело, так выбелилось, даже странно, как он узнал.

Надо было собраться с силами и сделать еще одну попытку – видимо, последнюю.

Печальные леса и поля с высоты – и засоренная будто, усеянная мелким мусором и стекольной крошкой земля в редких проплешинах среди деревьев. Кладбища странно рассматривать со спутника, укрупняя картинку до предела. Вот тогда, кажется, даже видно отдельные памятники, хотя это не больше чем неясная рябь.

Алекс рассматривал кладбище одно время. В свободную минутку, у десктопа в кембриджской библиотеке или в койке с макбуком на животе. Это был вид медитации. Полет над пустыми пространствами – жанр фильма, где пустые особняки, поместья, пагоды и конюшни «разоблачительно» снимали с квадрокоптера.

Он заходил на Google Maps. Переключался с Map на Satellite. Быстро находил Ваганьковское – не пользуясь Search, просто переползая вверх и налево от центра Москвы. И, прикрутив до предела, притянувшись к самой земле, пытался понять. Проползти от ворот по зеленому почти-массиву. Вот это, крупные песчинки у входа, потом вдоль главной аллеи – большие помпезные надгробия больших людей. А если двигаться сюда, то, кажется, тут лес, лес, прогалы со сверкучей пылью, хотя непонятно, что могло так отсвечивать. Может, это как раз полировка гранита способна блеснуть так на солнце – далекому спутнику.

Но это было еще не все.

Сообщите, целесообразно ли подослать объекту уточку в связи с обновлением его профиля на Hornet

У Алекса оставалось еще одно дело. На пути, в конце которого почти уже желанным безумием маячило жерло банковской ячейки, – Алекс только не представлял, как посмотрит на него охрана и не затребуют ли даже там абсурдный ворох санитарных документов.

Разыскать Валерию Иглинскую оказалось почти так же сложно. На это ушло несколько вечеров и ночей гугл-серфинга. Алекс довольно быстро узнал, что она в Барселоне, но не собирался сдаваться.

В первую очередь – это были вечера с отцом. Они вдвоем, а главное, молча проходили этот путь, после которого следовало расстаться. Хостел, тусклая комната. Если бы в ней разместились положенные восемь человек, она и правда походила бы на СИЗО: хозяева жмотились во всем, начиная от мощности светодиодных ламп. По дороге сюда вечерами Алекс брал пива – пару бутылок (не специально пару, но тоже символично). Сидел за макбуком, прихлебывал, иногда ловил себя на том, что говорит что-то вслух. Это было новое качество их общения. Он был большим – физически бóльшим, а значит, старшим. Их новая близость – суровая, и на второй или третий вечер Алекс понял, что будет вспоминать, как ни странно, это. Именно это. Не хаотичный разговор накануне того, как все случилось, а теперешнее молчание. А может, даже и скучать.

Теперь Тео не узнает его – человека с новой степенью ответственности.

Оставалось, однако же, попасть как-то на эту благотворительную шляпу в Большом. Валерия Иглинская с трудом выкроила вечер в своем плотном испанском графике (какие все сразу стали занятые), чтобы вручить что-то кому-то на сцене Большого театра – и сразу же, поджав хвост, рвануть назад в аэропорт.

Раньше-то было раз плюнуть – попасть на подобный пафосный вечер. Устроители балов, аукционов и церемоний даже искали возможность угодливо вручить людям типа Алекса (его московского периода) пригласительный. Несмотря на якобы ажиотаж, который сопровождал такие тусовки, действительно значимые люди были там в дефиците – организаторы еле отбивались от многочисленных персонажей полусвета, провинциальных девочек и мальчиков, которые купались в столичном блеске. Знакомая издательница глянца со смехом рассказывала, как, верстая фоторепортаж с очередного вручения, они бегали всей редакцией, пытаясь опознать позирующих. Если удавалось определить имя хотя бы одного, с облегчением писали: «такой-то со спутницей»; на их журнальном сленге эта процедура называлась «Спутник со спутником».

Неведомо (пока), в какой круг ада спустился – был изгнан – Алекс в этом глянцевом мире, который отрицал случившуюся революцию или не революцию (и даже отказывался подобрать слово). Широко раскинув сети прежних знакомств, Алекс ничего не поймал.

Вот Тео как-то спрашивал, почему Алекс (любивший приврать о прошлом тусовщика) не общается ни с кем в Москве. Почему он не пишет никому из Британии. Не треплется по скайпу, как Тео со своими чилийскими дружками (Алекс, бывало, ворчал: «Ну, это на час, я в библиотеку»). Почему не позвонил никому, оказавшись в заточении здесь и сейчас. А вот почему. Алекс пытался звонить и бывшим приятелям, и однокашникам по лицею и недолгой учебе в МГИМО, тем, кто теоретически мог помочь попасть в Большой. Все шарахались от него, как от прокаженного. Большинство не снимали трубки и не отвечали в мессенджерах, даже если прокололись со статусом «прочитано». Остальные отговаривались чем-нибудь коротким, в духе «прости, братюнь, я не в Москве», и торопились свернуть разговор. Вся Москва не в Москве. Пережидает на горнолыжках.

И еще одна тема, о которой они с Тео порою спорили.

Их дискуссии о том, существует ли гей-лобби, вспыхивали несколько раз, и всегда – немного комично. Во всяком случае, Алексу казалось, что они в серьезности своей уподобляются пропагандистам с российского ТВ, потому что само понятие «гей-лобби» чаще всего смаковали именно там. Во всем мире разговоры об этом считались чем-то глубоко неприличным и дремучим. Что Алекс и пытался тактично донести до своего диковатого латиноамериканского друга. Тео возражал, что любое комьюнити порождает такие связи, когда люди друг друга поддерживают, хороший пример – землячество. И если гей-лобби, о котором твердит российская пропаганда, существует, то его создает как раз-таки «идеологическая Россия» – вот этими всеми гонениями. Она словно бы провоцирует его на существование. Заставляет людей сплотиться, противостоять, выживать. Да, это забавно, потому что, получается, сама тоталитарная машина создает себе то, с чем увлеченно борется… На это Алекс отвечал, что Тео – сказочный долбоеб: «Тебя, того гляди, за твои завихрения попрут из приличного общества и вышибут из Кембриджа за недостаточную толерантность». Тео поправлял: не за завихрения, а за поиски правды. Это они уже так дурачились. Ну вот – у Алекса появился шанс испробовать этот механизм, и сработало.

Стоило объявиться в канале, в который он года три не заходил, и написать статус – так и так, очень надо попасть на благотворительный вечер, хочу перетереть там с другом, который меня игнорит (Алекс намекнул на личную драму), – как ему помогли. Никто здесь не знал, кто он. Никто и не спрашивал ни о чем. Через третьи руки нашелся в конце концов некий Никита, менеджер в кейтеринговой компании, которая должна была делать фуршет в фойе Большого театра.

Если не врет, конечно.

THEO: что ты делаешь?

ALEX: неожиданный вопрос

ALEX: я должен ответить как то в духе я медленно снимаю с себя?

ALEX: я одет только в капельку kenzo l’eau?

THEO: а что ты так психуешь то?

THEO: я просто спросил

ALEX: а я просто ответил

THEO: ты не ответил

ALEX: я не понял это какие то подозрения или что?

THEO: успокойся псих

THEO: я просто пытаюсь узнать как у тебя дела

ALEX: нормально

THEO: и все?

THEO: ты не хочешь сообщить никаких подробностей?

ALEX: я именно не хочу сообщать никаких подробностей чтобы обезопасить тебя

THEO: дурак

Алекс ждал в скверике. Смеркалось. Он постарался одеться получше, хотя это было уже сложновато: сомневался, потом все-таки махнул рукой, выгреб какие-то деньги и сбегал в ГУМ за японским пиджаком Nanamica – ну, хоть что-то.

Остатки былой роскоши.

Никита оказался здоровым блондином финского типа: редкий случай, когда кстати пришлась мода на барбершопы, потому что таким людям на роду написано носить бороды лопатой, сколько бы ХХ век это ни отрицал.

Неловкий момент, когда они оба увидели друг друга в сквере, но еще оценивают, подходить ли друг к другу и не ошиблись ли. Алекс-то был уверен: он сразу узнал собеседника. Тот не слишком шифровался на аватарке, хотя и не казался на ней таким шкафом. Это у Алекса аватарка – какое-то дурное селфи вполоборота, в капюшоне до середины лица; не менял фотографию еще с тех времен; неуместная стилистика подростковых банд. Не узнать.

Он не стал долго мучить честного человека, которого сам попросил о встрече. Подошел.

– Никита?..

Они пожали друг другу руки. Алекс с трудом подавил Nice to meet you. Все-таки в русском языке не хватает ритуальной фразы, которой можно заполнить неудобную паузу.

– Пошли?..

И они двинулись. Времени был вагон. Непонятно, зачем этот парень назначил встречу так рано.

О чем говорить? Об отвратной погоде?..

Алексу как-то стремно. Не по себе.

– Ты ведь не в Москве живешь? – спрашивал Никита.

– В Англии. А как ты это понял?..

Алекс столько лет был лишен нормального общения. Так что непринужденно не выходило. Хотя это по-своему забавно.

По крайней мере с тех пор, как его выманили в Россию.

Никита остановился возле хипстерского (или мэрского?) киосочка.

– Может, кофе?

– Давай.

Никита взял капучино. Алекс – американо. Еще одна мелкая неловкость. Алекс настоял, что заплатит.

Двинулись было дальше, но Никита жестом пригласил присесть на скамейку.

Это даже смешно. Алекс так погрузился во всё дико-государственное, что частный флирт, вообще-то чуть ли не закономерный в этой истории, стал для него сюрпризом. Алекс даже не сразу его распознал. Поначалу-то просто – скучно отвечал на вопросы… как недавно в кабинете у следователя. Только теперь приходилось врать.

А жаль. Хороший вроде парень. Алекс и до этого думал, что его надо бы как-то отблагодарить, но теперь это стало уже не таким простым делом. Алекс лихорадочно соображал, что деньгами, пожалуй, совсем тупо; может, подошел бы парфюм или билеты на какой-нибудь концерт. Но билеты бы означали и какой-то – ненужный? – мостик в будущее?.. А зачем ему это все?..

THEO: прости

THEO: просто я за тебя очень волнуюсь

THEO: приезжай пожалуйста

THEO: мне кажется тебе не нужно там больше оставаться

THEO: я что то очень переживаю

THEO: приезжай мне без тебя плохо

THEO: я тебя люблю

THEO: fuck не думал что я это скажу

THEO: ну ладно думал

THEO: сука что ж ты теперь молчишь то

В Большом они с Никитой расстались как-то на полуслове; предполагалось, что их общение продолжится.

Церемония в зале уже шла, а в фойе заканчивали накрывать. Алекс даже растерялся: толкаться в пустой фуршетной зоне – значит привлечь внимание охраны, врываться в зал – тоже. Но как-то он вдруг парадоксально догадался (по красным канатам на лестницах), что – при пристойно полном партере – балконы Большого пусты. Должны быть пусты. Многочисленные ярусы. Благотворительной тусовке надо создать одномерную – плоскую – картинку для телекамер и ВИПов, которые не задирают головы… Более того, балконы оказались не заперты! У Алекса сегодня полоса удач. Переступая через красный канат, скрывшись за изгибом лестницы, нажимая на ручку тяжелой двери, на каждом этапе он чувствовал, как виртуознее и виртуознее трахает систему. Alpha Male[22]. Жаль, что бородач Никита жестоко ошибался и в этом тоже.

Прошла команда на уничтожение архивов

Теперь, с богатого балкона, стараясь не слишком высовываться (хотя зал и был затемнен), Алекс видел их всех. И ее. Валерия Иглинская сидела в глубине сцены с десятком (примерно) коллег по балету, кино и прочей лабуде: так странно рассадили то ли попечителей премии, то ли ее штатных «хлопотателей лицом». Она была в длинном платье – золотистом или цвета шампанского, в лучах прожекторов не очень понятно – и сидела, картинно забросив ногу на ногу.

– Дорогие друзья! – говорил мужчина-ведущий женщине-ведущей. – У нас есть еще одна славная традиция. Каждый год поздравить нас приходит главный человек…

– Но это не Дед Мороз, – кокетливо вклинивалась женщина-ведущая.

– До Нового года еще далеко, и Дед Мороз управляет одну ночь, а наш гость – все остальные дни и ночи, – мягко журил ее мужчина-ведущий. – И только у нас он может позволить себе расслабиться и… запеть! Дорогие друзья! Сегодня с нами – [Mr. P.]!

Wow.

Зашумело, зашумело – зал начал вставать (Алекс, по понятным причинам, нет); неуверенно зазвучали аплодисменты, но быстро сложился ритм.

Бело-лунный прожектор, отменив освещение для всех, сосредоточился на будущем-одном – выхватывал белый же рояль и стул перед ним.

Ведущие аплодировали тоже, стоя на почтительном расстоянии.

Наваждение продолжалось секунд двадцать. Потом зал с шумом же начал садиться.

Ведущих и жюри высветили опять.

– Как ты думаешь, Ангелина, что самое сложное в работе главы государства? – спросил мужчина задушевно.

– Сдерживать агрессию всего мира?

Зал неуверенно зааплодировал.

– Я думал, ты ответишь как-то более женски, что ли… Помогать материнству, детству, сиротам – тем, чьими судьбами занят фонд «Наше дело», – и тут уж ведущий сам жестами призвал публику к овациям.

– А еще очень сложно не запеть, когда попадаешь в такую теплую компанию, как наша.

– Ты абсолютно права! И сейчас мы узнаем, удержится ли он от этого искушения! Дамы и господа! [Mr. P.] [Mr. P.]!

Зал начал вставать. Ведущие бешено аплодировали, едва не побросав микрофоны. Бело-лунный луч отразился в рояле и выхватил пустой стул перед ним.

Аплодисменты нарастали и не смолкали долго.

Затем на сцену дали свет.

– Евгений, а ты в курсе, благодаря чему ежегодная церемония вручения премии «Наше дело» так хорошо известна во всем мире?

– А она так хорошо известна? Мы многое стараемся не афишировать…

Зал понимающе посмеялся.

– Ну вот же… – Женщина достала почти большие, почти клоунские очки, сорвав еще одни аплодисменты, и зачитала по газете, которую с балкона было не разглядеть: «Единственное место, где [Mr. P.] всегда поет, не считая свойственных русским песен в бане».

– Мы не знаем, что происходит в бане, – ответил мужчина, – но очень хорошо знаем, что происходит здесь и сейчас. Дамы и господа! [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.]!

Зал встал. Люди аплодировали.

Бело-лунный луч осветил белый рояль, тут же пустивший блики на занавес сбоку и жюри позади.

– Ангелина, как ты думаешь, национальный лидер часто обновляет репертуар?

– Не знаю, Женечка. Меня так берет за душу «С чего начинается Родина» в его исполнении, что мне этого хватает на целый год.

– Может быть, сегодня от него прозвучат новинки?

– Возможно, именно сегодня наш лидер взорвет зал новым хитом или классическим шлягером, но мы ничего этого не узнаем, пока не услышим сами! Дамы и господа! [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.]!

Зал начал вставать.

Раздались аплодисменты.

Приветствовали секунд двадцать.

– Ангелина, ты ждешь в жизни перемен?

– Как и все, Женечка! Хороших жду, а плохих – побаиваюсь.

– Ну например?

– Я не хотела бы, чтобы дорожали продукты, чтобы уменьшался их ассортимент, чтобы дети болели орфанными заболеваниями. Я отрицаю такие перемены, и если мы все будем их мысленно отрицать, то их и не случится – проверено!

В зале, кажется, захлопали.

– Что точно не должно перемениться – это традиция, когда первое лицо выходит на эту сцену, на прославленную сцену Большого, и вместе с нами, вместе со всей страной, исполняет любимую песню!

– Дамы и господа! [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.]!

Зал поднялся в едином порыве.

Встало, кажется, и жюри, но это лишь угадывалось, потому что весь свет сосредоточился сейчас на одном: белый рояль, стул перед ним.

Аплодисменты не смолкали, потом все же смолкли.

– А скажи-ка мне, Евгений, как тебе кажется, песня – она способна быть дипломатическим оружием?

– Что ты имеешь в виду, Ангелина?

– Ты помнишь, как Хрущев стучал ботинком по трибуне в ООН?

– Если бы я был женщиной, я бы обиделся, – ответил мужчина, оставив место для смеха. – Конечно, не помню, я же тогда еще не родился.

– Как и я, Женечка. А если завести на Совбезе ООН зажигательную песню? Как думаешь, что произойдет?

– Не сомневаюсь, что ее подхватит весь мир!

– Вот сейчас мы и дадим этот совет нашему главному гостю! Дамы и господа! [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.]!

Загремели аплодисменты. Люди массово вставали.

По белому роялю побежали лучи, чтобы сойтись в один, мощный, указующий на стул.

– Дорогая Ангелина! По-твоему, зачем национальному лидеру каждый год приходить сюда, к нам, на «Наше дело»?

– Ну и вопросы ты задаешь, Евгений! Ты уверен, что это гостеприимно?.. Во-первых, мы всегда ему рады. – Женщина сделала знак для аплодисментов. – Во-вторых, его тревожит тема орфанных заболеваний у детей. И в-третьих. Любая работа требует отдыха, а уж тем более – настолько ответственная, как у главы государства.

– Это, может быть, как раз во-первых! – вклинился мужчина, но женщина отрепетированно дала ему планшеткой, как в школе.

– А где отдохнуть, как не в такой дружественной компании? И чем исцелить душу после сложной работы, кроме как певучей русской песней?

– Дамы и господа! [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.]!

Зашумели аплодисменты.

– Евгений, как ты думаешь, сколько еще это будет продолжаться?

– Что именно, душа моя?

– Наша премия существует третий год. А сколько еще нам отпущено Господом?

– Ты ставишь такие сложные вопросы, Ангелина, но это правильно. Не надо их избегать. Я думаю, есть высший промысел. Мы будем вручать эту награду самым достойным меценатам России ровно столько, сколько это потребуется, чтобы помочь детям.

– И сколько лет перед нами будет выступать наш главный вокалист?

– Я надеюсь, что вечно! Дамы и господа! [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.] [Mr. P.]!

Луч, усиленный роялем, становился нестерпим, потому что блик попадал на балкон.

Народ аплодировал пустому стулу, в ожидании.

Народ неистовствовал.

Несмотря на то что «Наше дело» собрало только партер, даже, кажется, без бенуара, на фуршете все равно было не протолкнуться. Алексу удалось незаметно спуститься по пустой лестнице и смешаться с расфуфыренной толпой: секьюрити он вычислял профессионально. Они паслись у колонн, потягивая соки, слабо маскировались под простых людей, но, видно, даже здесь ВИП-ВИПов следовало защитить от нищебродской толпы ВИПов простых.

Алекс взял с подноса бокал, чтобы не выделяться, и попытался просчитать маршруты. Публика перемещалась хаотично, и надо было разбить пространство, что ли, на квадраты. Золотого платья он пока не видел. Не дай бог, она уехала, не выйдя на фуршет… Поймал чей-то внимательный взгляд – знакомый, но не смог вспомнить; кивнул, и ему озадаченно кивнули.

В одном углу играл живой оркестр – почему-то все как один с отрешенными лицами, причем странным образом к оркестру иногда подключалась бурятка или якутка со своим горловым пением. Она сидела в углу, выставив грубо сшитые из кусков кожи национальные сапожки, и на фоне оголенных ног и плеч – ей, вероятно, было жарко – все это походило на контактный зоопарк.

Алекс разыскал Иглинскую буквально за пять минут.

При этом свете платье показалось уже и не золотым, и не шампань, а скорее бежевым, и макияж был с акцентом на коричневые и темные цвета; Валерия Марковна явно устала.

Она стояла в окружении каких-то неинтересных мужиков чиновничьего вида и принужденно им улыбалась, при этом один (тоже смутно знакомое лицо) безостановочно хохмил, а второй не слишком-то вежливо пырился в телефон.

– Валерия… Простите. На минуточку. Валерия, нам надо поговорить. – Алекс ухватил ее и потащил куда-то к зеркалам или за колонны.

Чиновники, кстати, остолбенели при виде него.

Возможно, ему надо было действовать по-другому. Еще издали обозначить себя. Показаться, постоять в сторонке, чтобы она решила, как ей реагировать. Это Алекс потом уже сообразил. Кивнуть издалека. Может даже, не предлагать отойти для разговора тет-а-тет, а дать ей самой подойти. Да. Так было бы правильнее.

Но получилось так, как получилось, и Валерия выдернула свою руку еще до того, как поняла, кто это.

– Эй! Мы знакомы?

– Не понял.

– Я тоже не поняла юмора.

– Лера, ты же не будешь делать вид, что не узнаёшь меня?

– Если это шутка, то это не смешно, молодой человек.

– А-а. Я, кажется, понимаю, что происходит.

– Если вы не прекратите, я буду вынуждена…

– Типа эта урна и это все – теперь только моя проблема?

– Охрана!

Вокруг них образовалась мертвая зона, но отовсюду заспешили секьюрити – разных людей или общие.

Оркестр не смолкал, как на «Титанике».

– Всё-всё-всё! Я сам, я сам!

Алекс почему-то испугался, что его арестуют, хотя – ну а что было бы? Еще один бессмысленный допрос?.. Он зачем-то рванул, как заяц, его задержали буквально через пять шагов, и дальше он, чтобы не создавать скандал, быстрей-быстрей шел впереди охранников. Чтобы выйти из фойе непобежденным. Дальше уже все равно. Не хотелось, чтобы били, было жалко новый пиджак, но ничего и не произошло: его просто вывели. Еще была целая эпопея, чтобы вытащить гребаную куртку с черного хода, отогреваясь до удобного случая в каком-то пространстве меж дверей. Алекс уже почти отчаялся, ему показалось, что пневмонии не избежать и вообще не вырваться с промороженной московской земли, но все закончилось удачно, и он в какой-то кофейне приходил в себя.

Надо бы позвонить Никите.

Хоть спасибо сказать.

Хотелось верить, что Никита не видел и не слышал скандала и у него не будет из-за этого проблем, а кем был Алекс, никто там уже не будет разбираться. Мало ли фуршетного планктона. Преследователей балерин.

Звонить не хотелось.

Может быть, завтра.

Алекс малодушно пошел.

Стоило вызвать Uber, но он зачем-то двинул пешком по бульварам. Их еще не расцветили миллионами огней. Для этого Москва дожидалась более официальной зимы.

Где-то финский бородач поглядывает на телефон в перерывах между тем, как опять начать гонять официантов.

Где-то дама в незолотистом платье досрочно забирает шубу, торопит машину, бежит с бала, как будто все вокруг превратится в тыквы и крыс прежде, чем она успеет вылететь в Барселону.

ALEX: я тебя тоже

Освободить каналы связи

В хостел Алекс прибыл, сожалея, что здесь не сделаешь глинтвейн. Это ведь искать где-то по дороге специи и вино; греметь кастрюлями на этой псевдокухне, резать цедру, или даже без цедры; сидеть и ждать в чужом и чуждом месте, когда волшебный напиток начнет вскипать.

Он уже занес ключ-таблетку, спустившись в свою подворотню, подсвечивая телефоном, потому что хостелы в центре Москвы маскировались похлеще притонов. Но развернулся перед самой дверью и пошел в магазин – в другой подвал.

Там долго не было продавщицы, она пропадала в подсобке, и Алекс замороженно раздумывал, постучать по прилавку или подождать, и в итоге подождал.

– У вас есть джин?

На удивление! – здесь оказался Gordon’s. Но больно уж подозрительная бутылка, да и место. Алекс вертел-вертел, вздыхал-вздыхал и взял в итоге White Horse: от виски уже тошнило, но на идеал в России лучше и не рассчитывать.

Еще и платеж не сразу прошел – продавщица сбегала за Алексом и вернула уже с лестницы, он даже успел подумать, что это какая-то хрень из серии «они заморозили счета», но нет, ничего не заморозили.

Все притормаживалось, замирало, буксовало на месте перед самым концом, как в финале полета – из иллюминатора – кажется, будто самолет тяжело-грузно замер у самой земли. Еле тащится в вязком воздухе. Чтобы через секунду, коснувшись колесами, понестись, и тряска, и грохот, и бешеный рев.

В хостеле пустота, подчеркнутая тем, что на месте администратора работал планшет, какой-то фильмец игрался для никого. Этот длинноволосый мудак пропадал и раньше – может, спал в подсобке, – но видео все-таки останавливал. Какие-то типичные персонажи B-movie виртуозно матерились, ожидая, что в их укрытие доберется полиция, один истекал кровью, ну как «виртуозно», fuck-fuck, просто это была столь стремительная игра американским жаргоном, что Алекс только в такие моменты соображал, что это не его родной язык.

Проходя мимо «кухни», он задержался у шкафа, повыбирал себе стакан, который подходит к виски, хотя тут правильных нет.

Комната разгромлена.

Он не сразу понял, что тут к чему, потому что его рюкзак валялся на середине пространства и зиял внутренностями, как будто его тоже пырнули – как героя в кино. Шмотки разбросаны демонстративно. Одна кровать зачем-то сдвинута. Наверное, это нельзя было сделать тихо. Эти двухэтажные бандуры хрен знает сколько весят.

Fuck.

Алекс ринулся было в коридор, потом вернулся – где макбук?! – а, вот; всё в порядке, всё в порядке.

В каморку к этому мудиле Алекс вломился так, что тот даже не вскочил, а подпрыгнул.

Ужас в глазах.

– Что это за хрень?! – заорал Алекс.

Парень пытался делать какие-то жесты, то ли защищаясь, то ли призывая к тишине, хотя в этой дыре все равно никого, кроме них. Гребаный дом с привидениями.

Конечно, Алекс еще несколько дней назад не знал, где окажется завтра, в тюрьме или где похуже, и с этой точки зрения то, что его вещи перерыли, просто ерунда: да разве не перерыли их (не по разу) еще в той чертовой квартире?.. Забрав в Следственном комитете рюкзак, он брезгливо, двумя пальцами, доставал свои же трусы и носки, явно сложенные чужими людьми. То, что к нему могут вломиться и ночью – как в старых фильмах про тридцать седьмой (новых не снимали), – тоже казалось вполне логичным, он бы и это принял тогда с вялым смирением. Встал бы с кровати. Но этого обыска он не ожидал; вышло как-то внезапно. Под дых. Как удар уже после боя.

– Не надо ментов, брат, не надо ментов, я прошу.

До Алекса не сразу дошло, что лепечет этот ущербный, а сообразив, Алекс почти обрадовался: то, что можно позвонить в полицию, до сих пор даже как-то и не приходило в голову.

Довели… До психологии бесправного гастарбайтера.

А вот взять и вызвать!.. Просто из принципа.

Он полноценный гражданин, хозяин в своей стране.

– Скажи спасибо, что ничего не пропало, мудило. – Алекс поискал, куда тут сплюнуть. Он был хозяином ситуации, и в этом драйв. – Это я, кстати, щас еще проверю! Всё. Сваливаю на хрен из вашего чудесного местечка. Скажи спасибо…

Наверное, надо было закончить как-то по-другому, а то выходило слишком уж миролюбиво. Алекс зашагал обратно в комнату даже без цели что-то на самом деле проверять – что там проверять-то; его вещи за две недели стали уже чуть не общими.

Он девяносто раз пожалел, что взял в Москву макбук, ненужный. (Но он верил эппловской надежности аккаунтов.) На остальное насрать. Алекс уже давно не понимал, все ли его вещи здесь, кажется, пропала половина одежды, но если фээсбэшникам нравится дрочить на его трусы, то бога ради.

Пока его не было, волосатый даже не присел.

Алекс вернулся.

Он уже не несся. Тащился. Шел. Брел. Такое лицо, как будто в своей-чужой комнате он встретил нечто.

– У меня пропал… Пропала…

Он как будто не мог сказать. Найти слово.

Он и правда не называл никогда и не афишировал, что там хранилось в его вещах; мирненько стояло в углу долгими осенними вечерами; но дело сейчас и не в этом: у него реально возникли проблемы с речевым аппаратом. Со ртом и лицом. Как будто язык перестал нормально слушаться.

– Брат! – заговорил парень проникновенно, почти торжественно. – Я прошу тебя, уезжай отсюда. Хочешь, денег отдам? Могу за две ночи прямо сейчас и…

Алекс стряхнул его руку с плеча.

Этого показалось мало, и он впервые ударил человека.

Еще минуту назад это далось бы ему вполне органично – на драйве, на ритме, на бешеном потемнении в глазах. Но сейчас получилось странно, и медленностью какой-то походило, наверно, на драку под водой.

Волосатый не ответил и даже не защитился. Может, он считал это справедливой платой. К тому же удар вышел не особо и сильный.

– Куда они ее увезли?!

Ее – урну – или его.

Алекс орал, орал; он все-таки осилил вслух страшное короткое слово, но, судя по тому, как этот мудак ничего не понял и вытаращил глаза, он действительно не видел, что именно выносили. Или обосрался тут, в своей каморке.

Толку-то с него.

Алекс толкнул в плечо, пошел, толкнул по пути планшет со стола, тот упал, но, кажется, не разбился, и фильм даже не дрогнул: на экране кто-то целомудренно трахался.

Почему американцы, по крайней мере в кино, одеваются для этого в тишоты, лонгсливы, как будто стесняются наготы?

Алекс так и стоял, прислонясь к косяку, и сколько простоял – неведомо. Дыхательными упражнениями он пытался остановить паническую атаку. Оцепенение как-то отступило, когда он подумал, что, может, ее запнули куда-то. Презрительно так. Он представил. Челядь играет в футбол.

Рывком – от косяка, стряхнув оцепенение, Алекс начал бешено рыться в вещах, осматривать комнату, заглядывать под кровати. Причем ему казалось, что за ним наблюдают, но сколько он ни оглядывался, волосатого в дверях не было, неизвестно, где он был, опять, видимо, прятался, но фильм вроде бы замолчал.

Не успокаивался. Ходил по хостелу (админ не подавал больше признаков жизни). Ломился в закрытые двери. Теперь он был властью в доме с привидениями. Поискал в ванной. В этой комнатушке можно было спрятать что угодно: ведра, швабры, химикаты; химикаты на полках от пола до потолка. Неряшливо. Забытые гостями шампуни. Зубные щетки. Даже нательный крестик на шнурке. Теперь надетый на средство для дезинфекции.

Пустота.

Сколько Алекс просидел в оскверненной комнате (все так же нараспашку) – непонятно. Тянулась тусклая, глухая ночь. Иногда что-то даже казалось смешным, не смешным, конечно же, но вдруг легкомысленным, как в тех самых B-movie, где постоянно случалось что-то подобное: кто-то терял урну или прах летел кому-нибудь в лицо. Где, в какой коллектор его развеивают сейчас?! Ужас, и опять не ужас. Фазы возбуждения и торможения. В возбуждении Алекс даже решился набрать полицию, но, слушая бесстрастные вопросы женщины-оператора («Говорите. Вас не слышно»), все ж не заговорил. Зачем-то он позвонил даже на горячую линию британского посольства. «Горячая клавиша» на этот номер была настроена с давних пор. На том конце автоответчик жизнерадостно посоветовал резидентам королевства говорить после сигнала или перезвонить после девяти часов эй эм.

Все бодры, веселы.

Наконец – набрал Тео. Послушал гудки. Посмотрел на время.

Ладно.

Решившись наговорить, он не узнал свой голос.

Первое аудиосообщение – «Я теперь могу улететь» – пришлось оборвать и удалить как раз из-за голоса: Алекс понял, что еще слово – и он разрыдается.

Долгая пауза. На глаза теперь все время попадалось закупоренное виски, но тошнило от одной мысли о нем.

Попытка номер два.

Теперь с голосом вполне удавалось совладать, даже странно.

Посидев еще и крупно вздрогнув, Алекс стал судорожно собираться. Как будто счет пошел на минуты – вдруг. Сюда уже никто не войдет, да, это очевидно, но панику не получалось обуздать. У Алекса тряслись руки, когда он кидал вещи – как попало.

То он был готов разнести здесь все. Как медведица, потерявшая медвежонка. То страх. Боязнь остаться здесь на лишнюю минуту. Зато потом – час или два, при собранных вещах, просто слушал, как в ванной капает вода – оказывается, при распахнутых дверях это слышно. В конце тоннеля, по которому боялся двинуться, маячило странное, почти преступное облегчение. «Преступная свобода»: он – как страна. Но это все уже от него никак не зависело – от действия, бездействия, и лучше даже не думать, где что осталось.

Он оставлял много вещей. Алексу казалось, что он ничего не сможет носить из того, что возил в Москву. Да. По сути, это побег. Потому что по уму надо было оставаться, искать, стучать кулаком в полиции, ломиться в эфир в «Останкино». Но – нет.

Возможно, отец это понял бы.

Скорее всего – нет.

Но уже неважно.

Белый шум в эфире

За следующие полдня с ним не случилось ничего. Да Алекс и не выпадал из анабиоза, задремывая в каждой локации, где, как цыган, разваливал свои вещи: в круглосуточной кофейне, на вокзале, в аэроэкспрессе. В Шереметьево. Совет немедленно проходить паспортный контроль и находиться в нейтральной зоне, даже если до рейса еще много времени, он и не помнил, но сделал так. Там можно было оставить пауэрбанк на зарядке и отдохнуть.

Изнемогал, а поспать не мог, хотя и пытался разлечься на неудобных креслах. Потом на удобных. Потом пошел к своему гейту, хотя посадку еще не объявляли. Но аэрофлотовские клерки на стойке уже начали суетиться. Он увидел того джентльмена. Это была неприятная встреча. Как и любая встреча. Алекс хотел уйти, но джентльмен заметил его, замахал, подошел.

– О! Снова летим вместе?

Алекс принужденно улыбнулся. Бессмысленный человек из прошлой жизни.

– Как прошла ваша поездка?

Вот пристал.

– Вы сделали ваши московские дела? – ответил Алекс вопросом на вопрос.

Фермер заулыбался:

– О да! В России многое изменилось за это время, не так ли?

– По-моему, ничего.

Тут, к счастью, объявили посадку – живым приглашением от стойки, а через секунду и неживым, практически голосом робота, по громкой связи.

Можно было еще поболтать, джентльмен этого явно хотел, но Алекс невежливо подхватил рюкзак и засобирался в хвост очереди. А очередь выстраивалась быстро.

Он улетал так странно налегке.

– Нет, идемте сюда! Там эконом-класс.

И хорошо, что эконом. «На вашем месте не откидывается спинка кресла, это места у аварийного выхода, вам будет это удобно?» Yes. «Ваше место будет у крыла». Why not. Алекс представил, как весь перелет будет смотреть на тряску сложных сочленений крыла, и засыпать, и просыпаться, и вспомнил, как засыпает Тео, потому что Тео, обнимая, засыпал смешно – и точно так же: его начинало всего потряхивать, подергивать – руки, ноги, каждая мышца; кажется, это продолжалось только несколько минут, а может, дальше Алекс проваливался в сон сам, и…

– А я теперь летаю эконом-классом, – ответил Алекс даже с каким-то вызовом. – Такие дела.

– Да?.. Что ж. Нам время тлеть, а вам цвести.

Обычно переключаясь в языках не сразу – он несколько раз смешно на этом прокалывался, – Алекс понял сейчас мгновенно, что последние слова этот человек произнес на чистом русском. И опешил.

Он только и нашелся, что спросить:

– Вы так хорошо знаете русскую литературу?

Человек подумал и ответил:

– Да.

Сноски

1

Задушевные (англ.).

2

Черт (англ.).

3

Опасная, загадочная, зловещая, использующая слишком много грима (англ.).

4

Обед вне дома (англ.).

5

Доска почета (англ.).

6

Дурной вкус (англ.).

7

200 км/ч по встречной (англ.).

8

Мусор (англ.).

9

Ирония судьбы, или С легким паром (англ.).

10

Господи (англ.).

11

Концентрация внимания (англ.).

12

Безнадежный случай (англ.).

13

Преступление на почве ненависти (англ.).

14

Шум (англ.).

15

Холоден, как лед (англ.).

16

Ладно, продолжим (англ.).

17

Цифровой иммигрант (англ.) – человек, родившийся до цифровой революции.

18

Госслужащий (англ.).

19

Выпученные глаза (англ.).

20

Безвкусица (англ.).

21

Задрот (англ.).

22

Альфа-самец (англ.).

Content

Игорь Савельев
Как тебе такое, Iron Mask?

Объект выехал в Хитроу

Объект вылетел рейсом SU 2581

Объект хочет остаться в нейтральной зоне

Объект доставлен на объект «Шипр»

Объект находится в состоянии сильного алкогольного опьянения

Объект просыпается ночью

Наблюдение за а/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS

Объект занимался пропагандой, записи переданы для правовой оценки

На ваш исх. № 497 сообщаем, что член правительства не приезжал на «Шипр»

Предположительно, 5 %-ный раствор тетрабората натрия содержался в компоте

Агенту Илзе выдана Рассада Мускари (мышиный гиацинт) и инвентарь

Протокол «Фальстарт»

Приложение № 1: Перевод из The Times

Согласно решению от 21.IV.1989 Г., в документах, идущих на рассекречивание, должны быть закрашены фамилии

Приложение № 2: перевод из The Guardian Интеллектуальные маневры перед катастрофой

В 00:00 прошло отключение камер, обстоятельства выясняются

А/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS всю ночь оставалась припаркованной у дома

Подтверждены связи объекта с королевской семьей

Срабатывание датчиков дыма: случай курения на «Шипре»

Новое наблюдение за а/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS

По данным акустиков, неоднократно упоминался кокс

Объект открыто вводит все адреса в приложения такси, считаем, что это акт дезинформации

Объект пытался воспользоваться спецсвязью на аппарате «министр обороны, ПВО, ядерный щит»

Считаем, что «Лебединное озеро» было провокацией, снимавшейся для английского телевидения

Все еще не удается дешифровать сообщения из мессенджера «Телеграм»

Просим вашей санкции на использование видеозаписи из гостиницы как инструмента давления на объект

Всем. Всем. Всем. Действие по команде «Плюс»

При поступлении приказа на арест членов правительства задерживать исполнение до спецсанкции

Снять наблюдение за объектом до особого распоряжения

Временно законсервировать объект «Шипр»

Запись беседы в «Шипре» засекретить не расшифровывая

Служебное расследование: кто дал разрешение редакции первого канала

Молчание в эфире

Служебное расследование: почему следственная группа ГСУ СК первой оказалась на месте

Член правительства вывезен в Хованский крематорий по документам «10.01.01 биоматериалы ампутационные»

Разъясняем, что приобщение статей и записей телепередач больше не ведется

Во дворе хостела замечена наружка, но она наблюдала не за объектом

Есть мнение, что захоронение члена правительства под своей фамилией нежелательно

А/м BMW E46 г/н А330УЕ 150 RUS, следуя по Дмитровскому шоссе, опрокинулась в Иваньковское водохранилище

Сообщите, целесообразно ли подослать объекту уточку в связи с обновлением его профиля на Hornet

Прошла команда на уничтожение архивов

Освободить каналы связи

Белый шум в эфире

Сноски