Екатерина Барсова

Солнце завтрашнего дня

© Барсова Е., 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

И нет отрады мне – и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые, – два данные судьбой

Мне ангела во дни былые…

А. С. Пушкин

Боже! Было не просто холодно, а омерзительно холодно – ледяная мгла проникала под кожу. Дышать было трудно. Он старался делать вдохи как можно реже, но это помогало мало, в какой-то момент показалось, что еще немного – и его скрутит беспощадный сердечный приступ. Один раз так уже было, но слава небесам – отпустило, а вот теперь…

Он видел перед собой спину проводника и старался не отставать от него. Если разрыв увеличится, он может упасть и не подняться, а проводник так и будет идти вперед, не оглядываясь. Ужасно… В душе шевелился зыбкий страх, что эта тягучая зимняя мгла в конце концов поглотит всех. И никого не останется… Они уйдут под воду, и их тела найдут по весне.

Он обругал себя, поморщившись: ну что ты, как баба! Разнюнился, усмехнулся он про себя. Боевой офицер, а струсил. Если суждено тут умереть, значит, пусть так… Он глубоко вздохнул, ледяной воздух проник в легкие, и он закашлялся… Спина впереди слабо шевельнулась, но проводник не остановился, только немного замедлил шаг. Смерть, она всегда рядом, неожиданно подумал он. При слове «смерть» возникла картинка из детской книжки, которую он читал своей дочери пяти лет от роду. Машуле, Машеньке, Мышке, Мышонку, как ласково звал он ее за любовь к сказке про Щелкунчика… Еще они очень любили сказки Пушкина. Маша уже нарисовала кота на дубе со златой цепью. Цепь напоминала пшеничные зернышки – одно к одному… Кот был красивым, черным… Как Лиза останется одна – он даже себе и не представлял этого. При воспоминании о дочери и жене стало плохо, реально плохо… Ну ничего, сказал он сам себе, стиснув зубы, я только обустроюсь и вызову их. Не могут они находиться там… Наступает царство безбожия, даже страшно подумать, что с ними станется. Он вознес Богу молитву – горячо, исступленно, он хотел приблизить тот момент, когда они все воссоединятся и заживут обычной жизнью. Он вдруг подумал, что, наверное, для России понятие «обычная жизнь» еще долго будет непривычным. Она вырвана из естественного хода вещей и теперь истекает кровью. Что ждет страну? Об этом не хотелось и думать… Повинуясь неожиданному импульсу, он достал из кармана медальон и покачал им. На медальоне было изображение двух людей – матери и дочери. Самых дорогих и близких ему людей. Да не разлучит их и смерть… Он приложился губами к холодному металлу и поцеловал. Губы обожгло холодом.

Дорогая, шептал он, дорогая, дай бог свидимся…

Проводник обернулся и остановился.

– Что такое? – хриплым голосом спросил он.

– Скоро уже придем? – почти беззвучно шевельнул губами мужчина.

– Еще немного. Постарайтесь не отставать… Поднимается сильная вьюга. Если вы остановитесь, то упадете и… – Он выразительно замолчал.

– Да-да, я понимаю… – Он поднял голову к небу. Иссиня-серому, мрачному… – Все будет хорошо… и я вернусь, – вырвалось у него. Он размашисто перекрестился, и тут очень странное и неприятное мелькнуло перед глазами, как будто он на белом снегу увидел две соединенных руки, а в них – засушенную розу. Видение было таким ярким и четким, что он помотал головой, чтобы прогнать его. Резкий порыв ветра ударил ему в лицо, и он зашептал слова молитвы.

Глава первая

Тайник, найденный на крыше

Из мудрых никто не осмелится на следующие три вещи: к царям приближаться, пить яд для пробы, вверять тайну женщине.

Иоанн Дамаскин

Приморский город. 12 лет назад

Он поднялся на чердак. Это было его любимое место. Он часто поднимался туда и ощущал непонятное жжение в горле, словно его охватывала жажда и хотелось пить. Он предусмотрительно запасался большой бутылкой с прохладной водой, откупоривал ее и начинал пить жадными большими глотками. Напившись, он закрывал бутылку и приступал к своему ритуалу, не изменявшемуся на протяжении вот уже двух лет. Этот чердак достался ему по наследству. Он жил на последнем этаже старинного дома, находившегося в нескольких метрах от моря, и прежде на этот чердак, превращая его в кладовку, складывала разные вещи его мать. В помещении стоял чуть кисловатый запах, как от человека, который не мылся несколько дней. Он хмурился и пытался внушить матери, что старые вещи нужно выкидывать, а не ждать, пока они окончательно истлеют. Но его, как всегда, не слушали. Ах, ах, смеялась звонким голосом мать, что ты такое говоришь, это еще послужит тебе и мне… При этих словах она разворачивала какую-нибудь ветошь типа старого пальто. Встряхивала его и кидала ему, чтобы он поймал на лету. Он ругал себя последними словами, но ловил это тяжелое, пропахшее нафталином пальто, а поймав, стоял с непонятным выражением лица, ожидая дальнейших приказаний.

Мать два раза в год перетряхивала чердак. Старые вещи разворачивались и внимательно пересматривались. Иногда отправлялись на помойку, в основном складывались обратно. Зачем ей нужен был этот осмотр – он не знал. Да, они жили трудно с тех самых пор, как пропал отец, но ведь не до такой степени, чтобы складировать всякую рухлядь. Отец исчез из их жизни, когда ему было пять лет. Воспоминания об отце распадались на маленькие калейдоскопичные эпизоды, которые трудно было свести в одну картину. Он помнил, как крепкие отцовские руки подхватывали его и поднимали ввысь, и тогда он видел море и набережную, церковь, старые дома, песчаную полосу пляжа… Помнил он и руки отца – крепкие, мозолистые…

Отец, по словам матери, однажды просто не пришел домой. После заявления в полицию завели дело об исчезновении. Были опрошены соседи, знакомые, коллеги отца, но все было тщетно. Никаких следов, он словно испарился и превратился в морскую пену, как русалочка из сказки Андерсена, которую мать читала ему в детстве. Потом дело сдали в архив, и они с матерью стали жить вдвоем. Мать выбивалась изо всех сил, стараясь поддержать достойный образ жизни, но ее работа была неквалифицированной, и платили ей мало. Он привык к тому, что питались они скромно, он подолгу носил одежду и обувь, мать не баловала его игрушками и другими вещами. К этому он привык. Смириться с отсутствием отца было значительно труднее. Он мучительно завидовал тем, у кого отцы были, не важно какие: богатые или бедные, красивые или страшные, высокого роста или маленькие, примерные семьянины или алкоголики. Все это казалось ему неважным. Главное, сам факт наличия отца. Он с тоской смотрел на приятелей, которых воспитывали отцы, вели с ними мужские разговоры, наставляли, ругали и поддерживали. Втайне он злился на мать, но старался ей этого не показывать, хотя с годами это становилось все труднее.

Когда он подрос, то попытался расспросить мать: куда же мог пропасть отец? Не было ли у них ссор, как они жили? На все вопросы мать отвечала уклончиво, и складывалось впечатление, что отец был призраком, он словно и не существовал.

Но все же, но все же… Он часто натыкался на незримые, но оттого не менее ощутимые следы отца, его книги, вещи, которые мать не снесла на помойку, а отправила на чердак. Он подозревал, что именно после исчезновения отца мать и превратилась в мадам Плюшкину, трясущуюся над каждой вещью. Наверное, она не чувствовала себя уверенно в этом мире, и обилие предметов внушало ей чувство собственной значимости. Понятное дело, это были его домыслы, а как обстояло дело на самом деле – он не знал. Мать с ним своими сомнениями, мыслями и страхами не делилась.

Она работала уборщицей в поликлинике и еще подрабатывала посудомойкой в одном кафе. Приходила поздно, кратко говорила с ним и шла спать…

В его занятия она особо не вникала, учеником он был средним, учеба его интересовала мало. Ему не нравились ни технические, ни гуманитарные предметы. Кроме, пожалуй, истории. И то – выборочно. Но в отцовской библиотеке были старинные книги. Он любил доставать их, рассматривать… Книги были с ятями и ижицами. Ему нравилось читать их, перелистывать пожелтевшие страницы и вглядываться в виньетки, украшающие текст. Откуда они взялись – он не знал…

Жизнь текла параллельно… У матери – на работе, у него – в школе и дома. Он любил оставаться один, когда ему никто не мешал. Сам делал уроки, потом читал книги или уходил гулять. Друзей у него было немного, среди них – девчонка, с которой он учился в художественной школе. Втайне он был в нее влюблен, но она словно не замечала его… И это ужасно злило. Иногда он представлял, как она оказывается полностью в его власти и он делает с ней все, что хочет…

Однажды он узнал правду, которую старалась скрыть от него мать. Его отец был вором, и пропал он, видимо, не просто так. Скорее всего, его убили свои же, а тело выбросили в море. Поэтому его и не нашли…

Он уже привык к жизни с матерью и не мыслил себе другой, как внезапно наступила свобода – мать умерла, и он разом почувствовал себя хозяином большой квартиры в старинном доме с высокими потолками и чердаком. Надо было что-то делать с вещами матери. Он очистил ее комнату полностью, но что делать с чердаком – не знал… Старые пальто в количестве пяти штук он выкинул не глядя, так же как потертые на сгибах занавески, два чугунных утюга, коробки со старыми нитками для вязания, аккуратные юбки из материнской молодости. Немного поколебавшись, выкинул старые резиновые сапоги в хорошем состоянии. Потом настал черед старых журналов и брошюр, перевязанных бечевкой. Первый экземпляр, выцветший до неузнаваемости, назывался «Учебник акушерства и гинекологии». Зачем мать это хранила, непонятно… Книги отправились на свалку, как пальто и другие вещи. Но там, между книгами, он нашел старые тетради, хранившиеся в двойном полиэтиленовом пакете. Он развернул их и стал читать записи… И чем больше читал, тем страшнее ему становилось… Но вместе с тем в него проникал какой-то сладкий ужас. «А ты бы так смог?» – шептал непонятно чей голос. Почему бы и нет… Отрубленные человеческие руки. Роза…

Он понял, что в скором времени переедет в Москву и разыщет ту самую девочку, в которую когда-то был влюблен. Но прежде сделает небольшую пластическую операцию, чтобы его никто не мог узнать. Продаст квартиру и уедет…

Москва. Наши дни…

Павел Рудягин подумал о том, что еще несколько лет назад он и не мечтал жить в Москве, тем более обладать квартирой в историческом центре Первопрестольной. Многие считали, что Павлу Рудягину сказочно повезло. Из небольшого городка в Ярославской области переехать в Москву было пределом мечтаний для многих. Паша отнесся к этому философски спокойно. Дело в том, что в душе он не верил случившемуся. Ему казалось, что он просто самозванец, которого скоро разоблачат, и он вернется на свое место, то есть обратно в родной город. Честно говоря, он был бы этому рад. Он толком не привык к Москве и не мог ответить на вопрос, почему все рвутся в большой мегаполис. Еда невкусная, воздух загазованный, люди злые… Может быть, он чего-то не понимает? Отстал от жизни. Он говорил сам с собой, словно хотел кого-то убедить в собственной правде. Но по большому счету – кого и зачем?

Память его возвращалась к моменту, когда он узнал о том, что стал обладателем столичной недвижимости. Утро началось как обычно – отец уходил на работу, мать готовила им с сестрой завтрак. Неожиданно раздался звонок от московской родственницы, она всхлипывала и причитала, что Нина Семеновна умерла, а квартиру оставила сыну двоюродной племянницы, то есть ему, Паше. Более близкие родственники, претендовавшие на квартиру, к Нине Семеновне не ездили, отделываясь редкими визитами раз в полгода. Привозили с собой дежурные наборы конфет и фруктов и благополучно сваливали до следующего посещения, редко звонили и не справлялись, как дела… Понятно, почему старушка прокатила их с наследством. Но почему ее выбор пал на него? На Павла? Этого никто толком не мог объяснить. Мать вспомнила, что когда-то она собиралась по молодости, по глупости поступать в театральный. Приехала в Москву и остановилась на это время у Нины Семеновны. Та приняла ее и помогла подготовить басню «Стрекоза и Муравей» и монолог Софьи из «Горя от ума». В театральный мать не поступила, уехала к себе домой, подала документы в ярославский вуз, вышла замуж… На этом контакты с тетушкой оборвались. Мать регулярно отправляла Нине Семеновне поздравления и открытки – впоследствии Павел нашел их у нее дома, аккуратно сложенные в первом ящике буфета – и это были все их контакты…

Когда раздался звонок родственницы, все подумали, что это розыгрыш, но все оказалось правдой, и с этим новым поворотом в жизни надо было что-то делать. Сначала Паша старался просто успокоиться, потому что от неожиданного известия пульс его стал учащенным. О Москве он никогда не думал. А тут… Принесли все на голубом блюдечке, сказала школьная учительница, которая упорно ставила ему тройки, не обращая внимания на старания. Она попросту не любила Пашу, хотя ее предмет – алгебру – он знал на твердую четверку.

Эх, блюдечко, эх, голубая каемочка. Все это не так…

C того момента, когда он мог на законных основаниях вступить в права наследования квартирой, прошло полгода. И вот он с родителями выехал в Москву, чтобы поселиться на новом месте. Паша старался хранить безучастный вид, демонстрируя окружающим, что ему все равно. Пусть не думают, что он будет прыгать на задних лапках или скулить от щенячьего восторга.

Когда автобус подошел к остановке и они сошли на тротуар, Паша ахнул: прямо за остановкой раскинулось дерево – наполовину красное, наполовину золотое – как в сказке… Он пошел за родителями, не останавливаясь. Они двигались за нотариусом. Звали ее Аллой Федоровной, ее ярко-красный плащ сигналил им раздражающим маяком.

Через десять минут вошли во двор, пересекли его и оказались перед дверью шестиэтажного дома.

– Дом хороший, – сказала Алла Федоровна, окидывая здание цепким взглядом оценщика. – Крепкий, простоит еще сто лет и никакой реновации не потребует. – Она набрала код и потянула дверь на себя.

Они нырнули в подъезд, и дверь захлопнулась за ними с гулким звуком. В этот момент Паша обернулся назад, словно желая удостовериться, что дверь на месте и выход есть.

На третий этаж они поднялись пешком – лифт в шахте двигался медленно, ворча и громыхая цепями. Никто из них не захотел ждать, поэтому рванули вверх по лестнице, растянувшись в цепочку: первой Алла Федоровна, потом отец, следом мать. Замыкал это шествие Павел.

По лицу Аллы Федоровны было видно, что она изо всех сил старается скрыть зависть к деревенщине, которой внезапно повезло получить недвигу в центре Москвы. Эта зависть таилась в ее двойном подбородке, острых карих глазах, губах, которые она то поджимала, то вытягивала в трубочку, с шумом вдыхая воздух. Она таилась в нарочито суетливых жестах. Женщина смотрела то подобострастно, то презрительно, не понимая, как смешно она выглядит со стороны.

Перед тем как открыть дверь квартиры, Алла Федоровна с важностью взглянула на них, словно призывая отнестись к моменту со всей серьезностью, потом вставила ключ в замок, повернула на два оборота, с усилием нажала на дверь, и та распахнулась.

– Прошу! – торжественно произнесла Алла Федоровна.

Она зашла в коридор, они следом.

Первое, что бросилось в глаза Павлу, – старинный трельяж с тяжелой красивой окантовкой – литые розы с вензелями. Мама дорогая! Вот красота! Такие зеркала Паша видел только в музее, а здесь прямо дома! Они прошли на кухню – высокие потолки, мебель старая, похоже, еще из советских времен. Кухня была не очень большой, но из-за высоты потолков складывалось впечатление, что помещение залито светом. Потом осмотрели две комнаты: одна побольше – гостиная, сказала Алла Федоровна, растянув гласные, отчего получилось – го-о-остин-на-а-ая… да еще с блеском в глазах. У одной из стен стояло пианино – было видно, что тоже старинное. Буфет с посудой, легкие занавеси. Изящная люстра, на полу – сине-красный ковер.

– Теперь в спальню хозяйки, – тем же торжественным тоном объявила Алла.

В спальне находиться было тяжело, там еще держался стойкий запах лекарств, на стуле лежала стопка одежды, а на полу перед большой кроватью стояла пара разношенных тапочек неопределенного цвета.

– Это вы осмотрите потом. – Алла Федоровна быстро развернулась, и они вернулись в гостиную.

Паше было вручено свидетельство о наследстве. В голове у него стоял легкий туман, но мать и отец документы прочитали внимательно – два раза.

Затем Алла Федоровна выразительно посмотрела на них.

– Сверх гонорара – еще вознаграждение, – сказала она.

Грабительскую, по Пашиным меркам, сумму удалось скостить на тридцать процентов, и Алла Федоровна ушла, всей своей спиной в ярко-розовом плаще показывая презрение к выскочкам, которые прыгнули из грязи в князи.

Запах тяжелых духов выветрился, они сели на диван в гостиной. При каждом движении родителей диван издавал скрипучие звуки, словно жалуясь на непрошеных жильцов.

Павел сидел напротив них на стуле с изогнутой спинкой. Разговаривали они почему-то негромко, чуть ли не шепотом, как будто кто-то мог их услышать. Говорили о какой-то ерунде – о банках с консервированными помидорами, о соседке, у которой дочь рожала третьего, о том, что отца могут уволить с работы в любой момент, а его сестре Татьяне требуются новая куртка и сапоги. Наконец отец встал и слегка хлопнул ладонью по столу:

– Ну, мы с матерью поехали обратно. А ты здесь осваивайся.

– Звони нам, – прибавила мать.

– Вы не останетесь? – глупо спросил Павел. – Переночевали бы здесь.

– Нет. У нас дела, да и Татьяну оставлять одну не хочется.

Татьяна была Пашиной младшей сестрой двенадцати лет.

– Да-да. Я понимаю… Танька темноты боится. Один раз я ее напугал, так она со мной два дня не разговаривала.

– Герой! – Отец осуждающе фыркнул, но хлопнул его по плечу.

Павел проводил родителей до двери. Мать чмокнула его в щеку. Отец кивнул и сделал каменное лицо: мол, не дрейфь, прорвемся.

Хотелось сбежать вслед за ними по лестнице, он еще никогда не жил один, без семьи. Было чувство, что его рассекли пополам. Но Паша понимал что будет выглядеть маменьким сыночком и слюнтяем, а он уже взрослый человек и работает в полиции. Поэтому придется сдержать свои порывы и не раскисать.

Они ушли, и Павел остался один в незнакомой квартире, которая теперь принадлежала ему.

Он подошел к трельяжу в коридоре. В полутьме его глаза почему-то казались разного цвета: один черный, другой – зеленый.

Паша взъерошил волосы, в неярком свете не было видно его главного недостатка – светло-рыжих волос, которых он в детстве отчаянно стыдился. Потом-то свыкся, как и с веснушками, а со временем они еще выцвели и стали не такими яркими, как в детстве.

Он еще раз посмотрел в зеркало: запавшие глаза и твердый подбородок. Симпатичный он? Или так себе? Раньше вопросы внешности его не волновали. А вот теперь… Серьезных отношений у него еще ни с кем не было. Была случайная кратковременная связь с молодой женщиной из соседнего города, которая длилась пару месяцев. И все. Друг Витя перед отъездом напутствовал его:

– Ты смотри там, быстро женишься на москвичке, и всё! Пропала твоя холостяцкая свобода.

– Я об этом даже не думаю.

– Понятно, когда будешь думать – станет уже поздно, окольцуют, и глазом не моргнешь… – заржал Витька.

– Да ну тебя! – вспыхнул Паша. – Следи за базаром.

Ему сейчас не до москвичек: на днях должен был решиться вопрос о трудоустройстве. Папин бывший однокашник работал в московском МВД и обещал оказать содействие. Паша ждал с замиранием сердца: хоть бы скорее все решилось… Тогда бы он не был в подвешенном состоянии, не зная, что у него с работой. Правда, если бы сошелся пасьянс и с квартирой, и с работой – это было бы перебором, слишком много подарков судьбы сразу. Ну а вдруг… Паша не верил в чудеса с момента выхода из возраста, когда ожидаешь под Новый год Деда Мороза, но все же…

Ту свою первую ночь в чужой квартире Паша помнил смутно. Он лег на полу – постелил одеяло, думая о том, что теперь он здесь надолго. С утра начал разбор завалов. Нужно было вынести на помойку лишние вещи, которые ему не нужны… Он нашел таджика-дворника, вместе они вынесли кровать, потом пару табуреток. Одежду он собрал в мешок и вынес на помойку уже сам. Гардероб пока трогать не стал… Кухонную мебель решил сменить при первой же возможности… Вымыл полы, протер окна – к вечеру квартира засияла, задышала прохладной свежестью… Из холодильника Паша вынес испорченную еду и закупил новую.

И в первую, и во вторую ночь в квартире странно скрипели половицы. Паша ворочался с боку на бок… Ветер тоненько ударял в окна и нежно свистел, словно выводил серенады… Пару раз он просыпался и лежал, всматриваясь в темноту. А вдруг явится призрак хозяйки? Ругал себя за глупость и засыпал снова…

Через несколько дней вопрос его трудоустройства решился самым наилучшим образом: его взяли следователем в отдел соседнего района, и Павел готов был прыгать от радости, несмотря на то, что уже не мальчишка. Ему казалось, что впереди интересная классная жизнь. А как же иначе! Чудеса не должны прекращаться, пусть длятся в пространстве и времени, опровергая все расчеты и сомнения.

* * *

Она читала это письмо, конечно по ошибке попавшее к ней на электронную почту. Какой-то спам. Бред сумасшедшего. Ну почему, почему все это выпало ей? Она посмотрела на мужа-профессора, спящего на кровати безмятежным сном, и передернула плечами. Что будет с ней? А что с ним? Возникло искушение: разбудить мужа и во всем признаться… Тогда ей станет легче и она освободится от тяжелых мрачных мыслей. Это уже второе письмо. Следовательно, ее мысли о том, что оно попало к ней по ошибке – всего лишь ничем не подкрепленная иллюзия. На самом деле письмо доставлено точно адресату! Ей! Боже мой! Интересно, чем она прогневала небеса, раз ей стали приходить такие письма… Говорить ли вообще об этом кому-либо или промолчать? Она не знала, как быть. Ее мир, такой уютный, разлетался на ее глазах вдребезги, и что с этим делать – ни одной толковой мысли в голове не было.

Но если она признается мужу, то как он отнесется к наличию у нее молодого любовника? Она никогда не доставляла мужу хлопот, у каждого из них была своя жизнь… Он ее убьет, разведется, выкинет из дома? Какой вариант он выберет? И куда она пойдет, если своего дома у нее нет? Оказаться на улице – это ужасно! Снимать квартиру – нет денег! И как ей быть? Нет, допустить этого ни в коем случае нельзя. И что тогда? Молчать и делать вид, что ничего не происходит? И надолго ее хватит? А тот… кляузник и скотина… каковы будут его дальнейшие шаги?

Об этом было страшно думать… Так страшно, что у нее сводило скулы и стучали зубы – от невозможности что-либо изменить и собственного бессилия. На цыпочках она вышла из спальни на кухню и опустилась на табурет. Выпила холодной воды и снова включила сотовый. Там, на экране, горели, впиваясь в мозг, слова: «Ну что, сучка, допрыгалась? Скоро ты получишь свое! Наставляешь рога мужу, кувыркаясь с молодым трахалем. Не боишься, что муж все узнает? Ты, сучка, живи теперь в страхе, что в любой момент все выплывет наружу… Но я пока говорить не стану. У меня к тебе свой счет и отдельные требования… Так что – жди!»…

Она выключила сотовый и заплакала – тихо, боясь разбудить мужа… Вспомнила первое письмо. По содержанию оно было примерно таким же, но еще короче…

Кто же ее так возненавидел? Что за скотина? И тут ей впервые пришла в голову мысль, что это может быть женщина…

* * *

Первое же дело поставило его в тупик. Начальник Вась Васич вызвал его и сказал, строго глядя из-под очков:

– У нас труп. Бригада уже выехала. Сходи на место и пообщайся с соседями. Потом мне доложишь.

– Кто убит?

– Некий Диянов Александр Владиславович. 43 года. Человек без определенной профессии. Каскадер, актер кино, рекламный агент, менеджер в российско-французской компании IST. Наверняка есть еще куча мест, где он работал. Не женат, из родственников – сестра. Поезжай и побеседуй. Сестра уже выехала, ее поставили в известность.

– Понял.

Паша встал со стула и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Что-то еще? – В голосе Вась Васича прозвучало недовольство.

Ему хотелось сказать: благословите меня на первое дело, но вместо этого он кивнул:

– Нет, все понял.

– Тогда – с Богом!

Закрыв дверь, Паша подумал, что благословение от начальника он все-таки получил.

* * *

Квартира Диянова располагалась на пятом этаже хрущевки. Поднимаясь пешком, Павел подумал, как тяжело, наверное, пенсионерам подниматься несколько раз в день по этим ступенькам.

Но эти мысли сразу вытеснил шум, который – и в этом он не мог ошибиться – шел сверху.

В квартире работала бригада. Почти все Паше были знакомы, кроме одного – молодого человека с холодными глазами и коротко стриженными, светлыми волосами. Он посмотрел на Пашу.

– Новенький? – Тон был достаточно высокомерным.

Вместо ответа Паша достал корочки.

– Вижу, – процедил блондин сквозь зубы. – Я документы не спрашивал. Просто спросил, если ты не понял. Твоя ксива мне не нужна.

– А я показал.

– Андрей, кончай выпендриваться. – Это подала голос Светлана Самойленко, криминалист.

В соседней комнате находился судмедэксперт. Паша молча прошел туда.

С Виктором Николаевичем Костенаки он обменялся кратким энергичным рукопожатием.

– Убит поздно вечером или ночью. Кто-то пришел к нему, судя по всему, знакомый. Ему открыли дверь, так как нападения не ожидали. Убили, потом отрубили руки, а в них вложили розу.

– Ужинали вместе? Выпивали?

Виктор Николаевич отрицательно покачал головой:

– Нет.

– Значит, вошел и убил? – подытожил Павел.

– Получается, что так. Соседи говорят, что ничего не видели и не слышали.

– Кстати, где они?

– Уже ушли. Вот показания.

– Можно?

Светлана протянула ему листы бумаги.

– Смотри.

Павел пробежал показания глазами. Сейчас ему важно было лично побеседовать с соседями и попытаться выжать из них максимум возможного. Эти слова он прочитал в какой-то рекламе заезжего гуру по психологии, и они ему понравились.

– Вот еще нашли рядом с трупом. – Светлана протянула ему листок бумаги, на котором были написаны стихи. «Я жил тогда в Одессе пыльной: Там долго ясны небеса…» Под стихами стояло: А. С. Пушкин. – К чему это?

– Будем выяснять…

В соседней комнате сидела молодая девушка. Она хлопала глазами и не очень понимала, что от нее хотят.

– Я же все написала.

– Да, – Павел стоял напротив нее, – это так. Но вы ничего не упустили? Вот смотрите, вы написали, что покойный любил приводить к себе друзей и из его квартиры доносился шум. Это так?

– Ну да! Он еще слушал музыку. Мне норм, а вот маман она раздражала, и та часто высказывала недовольство.

– И что она делала по этому поводу? Стучалась к соседу, чтобы тот уменьшил громкость?

Девица пожала плечами:

– Нет. Она понимала, что все бесполезно. Это она мне высказывала свое недовольство. Типа, утешения и поддержки искала. А я что могу?

– Можно поговорить с вашей мамой?

– Она сейчас в санатории. Дали путевку, и она уехала.

– Ясно. А когда вернется?

– Через две недели.

Павел достал блокнот и сделал пометку.

– Что еще вы можете сказать о вашем соседе?

– Обычный мужик. Ничего особенного я не заметила. Без примет… так, кажется, говорят на вашем сленге. – Она хихикнула.

У нее были светлые спутанные волосы и тонкие выщипанные брови. Худая, словно прозрачная…

– Женщин часто водил? Написано, что холостяк.

– Я не подглядывала. Постоянной не было…

– Тогда, Софья Николаевна, я с вами раскланиваюсь. Если что-то вспомните – сообщите. – С этими словами Павел протянул девице визитку, та убрала ее в карман и кивнула.

«Информативненько», – пробормотал про себя Павел.

Соседка в другой квартире – справа – была пожилой женщиной восьмидесяти трех лет. Она долго пыталась понять, что от нее хочет Павел.

– Ничего сказать не могу. Видела его не так уж часто. Я на улицу в последнее время выхожу редко. Все больше дома сижу. Трудно мне стало ходить. Суставы ноют да голова кружится. Пару раз видела его с женщиной – худой брюнеткой с перекошенным ртом.

– Почему с перекошенным?

– Молодой человек, откуда я знаю?

Судя по ее словам, Диянов прежде водил к себе друзей, но примерно два месяца назад стал вести жизнь отшельника.

– Вы его часто видели?

– Нет. Я редко выхожу из дома. Пятый этаж… Пока поднимешься, богу душу отдашь… Не набегаешься…

Задав еще несколько вопросов, Павел распрощался.

В квартире Диянова уже сидела его сестра – женщина лет сорока с небольшим, среднего телосложения, с кудрявыми волосами. Она вскинула на Павла глаза и тут же опустила их.

– Я не знаю, как это получилось… – Она сжимала и разжимала руки. Павел обратил внимание, что маникюр у нее облупился, на правой руке – обручальное кольцо.

– Вероника Сергеевна, – сказала Светлана. – Вы были близки с вашим братом?

– Ну как близки? Не особо. Мы сводные – по отцу. У нас разница в возрасте почти десять лет. Я старше, он моложе. У каждого из нас была своя жизнь.

– Когда вы видели брата в последний раз?

– Месяца два назад. Но мы перезванивались… Не часто, но общались.

– По какому поводу вы встречались?

Павлу показалось, что женщина несколько смутилась.

– Просто так. Пообщаться по-родственному.

– По-родственному? – с нажимом спросила Светлана.

– Ну… моя дочь Лиза хочет поступить в театральный. Я просила брата о содействии. У него связи, он в этих кругах давно вращается, и я надеялась, что он поможет Лизе, раз она так загорелась. – И женщина осуждающе поджала губы.

Паше вспомнилась собственная мать, которая давным-давно, во времена царя Гороха, как любил говорить отец, желая подчеркнуть давность события, тоже поступала в театральный. Все девчонки почему-то мечтают поступить в театральный! Почему? Неужели они думают, что жизнь актрисы – это молоко с медом? Дрязги. Интриги. Годами нужно ждать своей роли. А потом все умещается в слова «кушать подано». Зачем гробить на это жизнь, единственную и неповторимую? Какое счастье, что его мать провалилась. Уехала обратно в Ярославль, поступила в институт, а потом встретила отца. И сложилась у нее нормальная жизнь… Да, были вещи, неподвластные Пашиному уму, и завихрения молодых девиц на почве театра – одно из них.

– Он говорил, что у него есть связи?

– Да… обещал помочь.

– Что вы можете сказать по поводу личной жизни вашего брата? – спросил Павел.

– Он меня в известность об этом не ставил. Были подруги, женщины, как я догадываюсь, брат был привлекательным мужчиной, к тому же холостым. Конечно, в одиночестве не прозябал.

– И он ни разу не был женат?

– Нет.

– Вы можете назвать друзей вашего брата?

– Одного. Кирилла Морозова. Друг он там или нет – я не в курсе. Просто единственный, кого я знаю. Мы встречались с братом в кафе, а он еще одну встречу там же назначил. Я уходила, а Кирилл этот как раз пришел. Брат нас представил. А больше я никого не знаю.

– Ваш брат жаловался на что-нибудь в последнее время?

Вероника Сергеевна отрицательно покачала головой:

– Нет.

– А можно побеседовать с вашей дочерью? – вдруг задал вопрос Павел.

– Зачем?

– Она же общалась с вашим братом. Он хотел ей помочь поступить в театральный…

– Общалась…

– Не дадите ее телефон?

– Вряд ли это необходимо.

– Вероника Сергеевна, – подала голос Светлана. – Следствие разберется, что необходимо, а что нет.

С видимой неохотой Вероника Сергеевна продиктовала телефон своей дочери.

– Только меня предупредите заранее.

– Конечно!

На улице, когда они шли пешком к метро, Светлана сказала:

– Ты все делал правильно, молодец!

– Это ты, конечно, специально, чтобы меня подбодрить.

– Ничуть.

Светлана была молодой мамой, ее дочери Кире было пять лет. Она ласково звала ее Кирюшка, несмотря на уверения окружающих, что это производное от мужского имени Кирилл. Ее муж работал в банке, семья была дружной, Светлана говорила, что она вытянула счастливой билет.

– Спасибо. – Пашины уши предательски заалели.

– Слушай, – Светлана взглянула на часы, – у нас еще есть время до возвращения на работу. Можем зайти в кафешку перекусить.

Кафешка оказалась предприятием быстрого питания, которые Паша недолюбливал. Все-таки он еще не отвык от маминых котлет и компотов. Глядя на Свету, которая лихо вонзила зубы в высоченный бургер, Паша подумал, что через некоторое время он и сам станет таким. И забудет мамины компоты.

– Ты, главное, не тушуйся. Вась Васич – человек добрейший, но иногда любит напускать строгость. Не бери в голову. В смысле, не расстраивайся особо.

– Постараюсь, – пообещал Паша.

– Кто там у нас еще?

– Андрей… Он явно хотел меня поддеть. Не скажу, что было особо приятно.

– Андрей – говнюк еще тот! – с некоторой горячностью воскликнула Светлана.

И Паша внезапно подумал, а не вызвана ли эта горячность, скажем, личными мотивами. Но сразу же отогнал эту мысль. По большому счету это его никак не касается. Светлана – отличный коллега и товарищ. А все, что выходит за эти рамки, не важно, в конце концов, пусть с этим ее муж разбирается.

Паша деликатно промолчал.

– Он вообще-то неплохой, – после недолгой паузы протянула Светлана. – Но жизнь его довела. Жена бросила и не дает общаться с дочерью. Нашла себе богатея, а ему отставку дала. Вот он и… выпендривается.

Капля густого кетчупа повисла на подбородке женщины.

– У тебя здесь капля… – показал Павел.

Та быстрым движением стерла ее салфеткой и вопросительно посмотрела на него.

– А сейчас как?

– Все нормально.

– Так что коллектив у нас хороший. Ты не думай, – продолжила Света. – Люди золотые. Каждый со своей судьбой. Сам понимаешь. У кого лихо свое, у кого тараканы в башке. Не без этого. Но если впишешься, работать сможешь. – Она скользнула по нему внимательным оценивающим взглядом. – Мне почему-то кажется, что у тебя все получится. Есть в тебе нечто… – Свою мысль она не закончила.

– Все золотые? Даже Костенаки? – спросил Павел.

– Даже Костенаки, – кивнула Света. – У него пацан погиб. В возрасте пятнадцати лет. Остались две девочки-близняшки, Рита и Карина. Но никто не заменит, как ты понимаешь, погибшего сына…

– Конечно, понимаю, – кивнул Паша.

Но в голове у него вертелся один-единственный вопрос: кому понадобилось отрубить убитому руки. И зачем в них вложили розу? Думать об этом было жутко. По спине поползли мурашки, хотя Паша понимал, что он находится на работе и должен быть стойким солдатиком, а не размякшей тряпкой. В оправдание своему поведению он говорил себе, что таких дел у него просто еще не было, он даже представить не мог, что такое возможно…

– А что ты думаешь по поводу пушкинских стихов? – спросила Света.

– Трудно сказать… Может, прикалывается просто. Хотя зачем… – сказал Паша, но как-то неуверенно.

– Любитель? – фыркнула Светлана. – Чует мое сердце, что не такой уж он и любитель…

Глядя в глаза Светланы, Павел вдруг подумал, что она не так уж и молода.

– Сколько лет ты здесь работаешь?

– Почти десять. А ты думал, что я девочка-припевочка? – усмехнулась Светлана. – Мне, между прочим, уже тридцать пять.

– Не может быть! – притворно ахнул Павел.

– А вот говорить комплименты ты пока не научился. – Женщина посмотрела на часы. – Доедай и пошли. А то Вась Васич будет сердиться. А начальство надо любить и не раздражать.

* * *

Вась Васич ворчал и кряхтел, высказывал недовольство, Светлана все бодро отрапортовала за двоих. К концу дня у Павла была уже голова кругом. Он не поехал домой на автобусе, прошелся пешком.

Я жил тогда в Одессе пыльной:

Там долго ясны небеса,

Там хлопотливо торг обильный

Свои подъемлет паруса;

Там все Европой дышит, веет…

При чем здесь Пушкин? Почему листок с этими стихами оказался у трупа? Паше казалось, что это дурацкий розыгрыш. Если бы… Если бы не труп. Паша впервые столкнулся со смертью, это было его первое дело.

Главное, не ударить лицом в грязь и справиться. Будет обидно, если он не потянет. Около дома, прежде чем нырнуть в подъезд, Паша поискал глазами свои окна и вдруг понял, что не знает, где они. И еще надо будет привыкать к тому, что этот дом – его. В подъезде он посторонился, пропуская вперед старушку с белой псиной. Собака деловито обнюхала его и тявкнула. Больше для порядку, чем от злости.

Паша подумал, что теперь он живет в этом доме и должен здороваться с другими жильцами, а то как-то невежливо получается.

– Здравствуйте! – громко сказал Павел уже в спину пожилой женщине.

Серое пальто шевельнулось.

– Здравствуйте, – услышал он в ответ.

И Паша улыбнулся.

Дома было пусто. К этому тоже надо было привыкать – сколько он себя помнил, всю жизнь жил с родителями. А теперь он один.

Глава вторая

Белые начинают и проигрывают

Если тебе тяжело, значит, ты поднимаешься в гору.

Если тебе легко, значит, ты летишь в пропасть.

Генри Форд

На другой день в сквере он встретился с Лизой, племянницей убитого, которая хотела поступать в театральный. Лизе было восемнадцать: задорная мордашка, светлые кудри, свежее лицо без косметики и пухлые губы. Почти Барби. Они зашли в кафе, потому что Лиза захотела подкрепиться смузи. Паша понятия не имел, что это такое, но в кафе они зашли. Лиза заказала что-то зеленое в высоком бокале, Паша ограничился черным чаем.

– Вы хотели поступать в театральный?

– Да. А теперь не знаю. Вот ужас-то! Кто дядю Сашу убил? Кому это надо? И что теперь будет со мной? Все? Планы коту под хвост? Столько стараний. И в инсте уже всем объявила, что иду поступать. Ради увеличения фолловеров… А теперь к кому идти? – Лиза тараторила без умолку, но было видно, что крах своих планов она переживает не на шутку.

– Хотела поступить?

– Конечно! А потом в сериалах сниматься или в полном метре. Клево же! У дяди Саши знакомые везде были. Уж он помог бы. У вас знакомых в театральных кругах нет? – огорошила его вопросом Лиза.

Паша покачал головой:

– Нет.

– Очень жаль! – со вздохом призналась Лиза.

Она отпила смузи и склонила голову набок.

При каждом ее движении кудряшки, напоминающие спиральки, тряслись и колыхались в такт словам и жестам.

– Как быть?

Девичий лоб прорезала морщинка, отчего Лиза стала похожа на старушку.

– Ну ведь не может быть, чтобы все так и лопнуло.

– Ты часто виделась с дядей Сашей?

Она снова наморщила лоб.

– В последнее время – да.

– А что ты имеешь в виду под «последним временем»?

– Ну… два-три месяца, когда я стала готовиться в институт.

Паша представил себе, как мать, смирившись с выбором дочери, стала лихорадочно прикидывать возможности и искать связи. Брат был под боком, и его следовало обработать, то есть уломать с тем, чтобы он помог Лизе пробиться в институт. До этого брата она особо не знала, а тут вспомнила, что он имеет связи в артистических кругах, и стала осаждать его. Все понятно.

– На предмет чего вы встречались с Александром Николаевичем?

– Поговорить о моей карьере. Куда лучше поступать, во ВГИК или в Щепку? Мне хотелось сразу в кино, но дядь Саша говорил, что это нереально. Нужно все-таки повариться пока в театре. У него были знакомства…

– Что-нибудь в нем не показалось тебе необычным? Странности в поведении?

– Н-нет. Он только говорил, что, возможно, у него скоро будет постоянная работа. Он ведь не был в штате. Крутился, а театра своего не было…

– Он упоминал при тебе когда-нибудь Кирилла Морозова?

– Не помню. Он говорил, что ему нравится театр «На грани». Его возглавляет прикольный чувак – Константин Громопуло. Я про него передачу видела. Дядя Саша, кажется, играл в этом театре пару проходняков.

– Что?

– Проходных ролей.

– А…

Лиза пила свой смузи и снисходительно посматривала на Павла. Похоже, все происходящее раздражало ее тем, что наступила полная неясность с дальнейшими планами и карьерой актрисы. Знает ли она про отрубленные руки? Говорила ли ей об этом мать? Или пощадила ребенка?

– Твоя мама не упоминала о том, что труп нашли в странном состоянии?

Тревожный взгляд метнулся на него.

– Н-нет.

Не буду, решил Павел.

– А твой дядя увлекался стихами? Пушкина при тебе читал?

– Нет.

Расставшись с Лизой, Павел подумал, что, наверное, ее поступление в театральный откладывается на неопределенное время, если не навсегда. Таланта у нее явно никакого нет.

Прага. 1922 год

– Бу-бу-бу, – бухтело за стенкой.

Он поморщился.

– Слушайте, поручик, вы и вправду сходите с ума?

Он с интересом посмотрел на вопрошающего.

Молод, задирист, а впрочем, полное ничтожество. Тоска по жене и дочери накрыла его с головой. Он чуть не застонал от душевной боли, скоблившей по сердцу. Когда они еще увидятся? Когда? И суждено ли им увидеться в этой жизни? Или все дым, мираж, суета сует, как сказал когда-то мудрец Экклезиаст.

Как ему быть в этом мире? На что надеяться? На то, что время повернется вспять, не будет тех двух революций – этого ада, внезапно обрушившегося на Россию. Он помнил, как неприятно и унизительно началась Февральская революция, какое взвинченное возбуждение носилось в воздухе. Керенского обожали и носили на руках, а он оказался полным ничтожеством, не способным вывести страну из кризиса. Царь Николай II, Помазанник Божий, вел себя так, словно он правил не огромной страной, а маленьким княжеством, где всё под рукой и не нужно принимать тяжелых судьбоносных решений. Страна давно катилась к краху, и не видел этого только слепец…

Воспоминания нахлынули на него. Ему есть что вспомнить. Салон Марии Клейменихель. Каким он был тогда наивным и как увлекался всем таинственным, мистическим…

* * *

С Кириллом Морозовым Павел встретился недалеко от театра «На грани». Кафе, где они сидели, было стилизовано под советскую столовую.

Когда Павел позвонил по телефону, Кирилл не сразу понял, зачем его хотят видеть, потом посерьезнел и сказал, что об убийстве Диянова он не знал, но, если это требуется для следствия, конечно, готов встретиться.

Павел вынужден был признать, что Кирилл хорош собой, наверное, женщины сохли по нему пачками. Высокий, стройный, мускулистый синеглазый блондин чем-то напоминал молодого Бреда Питта.

– Я даже не могу поверить, что Александра убили, – сказал он. – Бред какой-то!

– Не просто убили, а отрубили ему руки.

Кирилл издал звук: нечто между возгласом негодования и криком ужаса.

– Вы были друзьями?

– Я бы так не сказал, скорее, знакомыми.

– Когда вы познакомились и как часто виделись?

– В последнее время – чаще обычного. А так – два-три раза в год.

– Чем были вызваны участившиеся контакты?

– Александр хотел прийти к нам в театр «На грани», поэтому просил о содействии.

– Вы входите в руководство театра?

Павел увидел, что Кирилл невольно смутился.

– Нет, что вы! Я просто там… иногда играю. Пару раз консультировал режиссера. И всё. Никаких руководящих должностей в театре я не занимаю.

– Почему же Александр обратился к вам?

– Он просил помочь ему, похлопотать перед главрежем. Александр думал, что я смогу помочь. Он нигде постоянно не работал и хотел найти площадку, где мог бы играть регулярно.

– У него были враги? Рассказывал ли он вам о своих неприятностях?

– Понятия не имею о его врагах. Ничего подобного он мне не говорил…

– Выглядел ли он в последнее время расстроенным или озабоченным?

– Как обычно, ничего такого за ним я не замечал.

– И между тем его убили зверским способом.

– Я не…

– Хотите посмотреть фотографию? – не унимался Павел.

Он показал снимок Морозову. Тот поперхнулся, и Павлу показалось, что его сейчас вытошнит.

– Ужас! Простите! Кто это мог сделать?

– Мы и пытаемся это выяснить…

– Я о его жизни ничего не знаю толком, я же говорю, друзьями мы не были…

– Подумайте хорошенько. Когда вы с ним встречались в последний раз?

Морозов задумался:

– Кажется, дней пять назад, если не ошибаюсь.

– И о чем говорили?…

– Ну… о делах театральных. Он хотел, чтобы я энергичнее вел переговоры с главрежем. Можно сказать, настаивал. О своих планах говорил. Хотел, как я понимаю, пустить пыль в глаза, показать свою незаменимость. Без блефа актерам обойтись трудно.

Павел подумал, что толку от Кирилла Морозова маловато… Ну а вдруг?

– Советую вам все хорошенько обдумать. Наверняка какие-то детали вы могли упустить. Вспомните, любая мелочь может оказаться зацепкой…

– Я попытаюсь.

Павел оставил свой телефон Морозову и подумал, что распутать это дело будет весьма нелегко.

– Простите, – спросил он напоследок, – а какую роль собирался играть в вашем театре Александр Диянов? Было ли это как-то связано с Пушкиным?

И здесь… Павел мог поклясться, что в лице Морозова мелькнула растерянность, которая, впрочем, быстро сменилась неприкрытым страхом. Он проскользнул, как блик, в одну секунду, но Павел сумел этот страх разглядеть.

– Нет. О конкретных ролях мы пока не говорили.

– Подумайте!

– Если что-то вспомню, я сообщу вам, – быстро проговорил Павел.

Уже вернувшись домой, Павел решил, что надо поговорить с Морозовым еще раз. Ему не понравилось то выражение страха, которое промелькнуло на лице актера.

Турция. Наши дни

Выходящий из моря мужчина был красив как бог. Стройный, поджарый. Анна невольно задержала на нем взгляд, но тут же, устыдившись собственного порыва, отвела глаза в сторону. Докатилась, беззлобно поддела она сама себя, любуешься накачанными мужскими торсами. А надо бы думать совсем о другом. «И о чем же? – ехидно пропел кто-то внутри нее. – О чем тебе еще думать на отдыхе, как не о мужчинах? Ты теперь девушка свободная». При этих словах она поморщилась. Не хотелось вспоминать о расставании с Данилой. Кто был прав, а кто виноват? Какая теперь разница! И зачем это нужно разбирать? Да еще на отдыхе, когда главное – отдохнуть и развеяться.

Анна вспомнила, как ее начальник Вася Курочкин чуть ли не силой выпихнул ее в отпуск, приговаривая при этом: «Пора бы тебе, матушка, и отдохнуть». Когда Курочкин начинал употреблять такие слова, как «матушка», это означало крайнюю степень раздражения. Все-таки Анна знала своего начальника неплохо. Да что там говорить – хорошо. Поэтому она недолго сопротивлялась и согласилась взять отпуск, тем более что Вася выдал ей на дорожку не только отпускные, но и премию. Словно хотел поскорее спровадить ее.

На самом деле Анна понимала, что ему нужен толковый здоровый работник, а не та размазня, в которую она превратилась. Васины щедрость и внимание означали всего лишь заботу о ценном кадре, имеющемся в компании в единственном числе. Вторую опору фирмы составлял сам директор.

Дома Анна немного всплакнула. Было непривычно идти в отпуск в одиночестве. Раньше такие проблемы занимали ее меньше, а вот с некоторых пор – по мере приближения к тридцатилетию – возраст стал чувствоваться острее. Еще, конечно, все не фатально – все-таки ей не сорок, тем более – не пятьдесят. Пятьдесят лет Анне вообще представлялись недостижимыми и далекими, как пустыня Сахара… хотя она понимала, что время пролетает молниеносно, и этот возраст наступит гораздо раньше, чем она думает.

Анна зашла в интернет и стала просматривать предложения турфирм. Все было ярко, красочно и… стандартно. Турфирмы, словно соревнуясь друг с другом, предлагали измученному работой, неурядицами и просто бытом потребителю один тур краше другого. Там были и экзотический Бали, и Таиланд, полюбившийся россиянам в последние годы, присутствовала европейская экскурсионка: Прага, Париж, Вена, предлагались изученные вдоль и поперек Египет и Турция… Словом, глаза разбегались, и трудно было остановиться на чем-то одном. Каждый вариант был хорош по-своему, и у каждого была своя изюминка, но экскурсии Анна отмела сразу, потому что она нуждалась прежде всего в отдыхе, а не в походах по музеям и достопримечательностям, какими бы выдающимися они ни были. Все это как-нибудь в другой раз, решила она. Сейчас – долгожданный отдых, в котором я так нуждаюсь, раз сам начальник выпроводил меня из офиса под белы рученьки.

Внезапно Анна подумала, что чем проще, тем лучше, и для ее целей вполне подойдет Турция. Разве это плохой вариант?

Анна зашла в турбюро, находившееся рядом с домом, и купила себе тур на десять дней. Вполне достаточно, подумала она. Длительное пребывание на солнце мне повредит. Да и мозги слишком расслабятся… А вот десять дней – самое оно.

…В самолете она ни о чем не думала, только вспоминала Васю, который сказал ей: «Без красивого загара и легкой головы не возвращайся. Сиди там, пока не наберешься сил».

* * *

…Выполнять программу по красивому загару она начала сразу, в первый день же день облюбовав уютное место на пляже. Она лежала на топчане, представляя, как выглядит со стороны: в новом купальнике, купленном на скорую руку – сине-бирюзовом, с эффектными белыми полосками; в темных фирменных очках, закрывающих пол-лица. И только она села, чтобы посмотреть на море, как увидела ЕГО… Красавца-блондина, который невольно смутил ее… Наверное, длительное отсутствие секса так действует: мужчины видятся в другом, волшебном свете. Чуть ли не богами…

В этот момент она рассердилась на саму себя и снова легла, чтобы никого не видеть. И неожиданно услышала:

– Место свободно?

Анна открыла глаза и мгновенно села.

К ней обратился тот самый блондинистый бог… Вблизи он был еще лучше, красивее – пресс кубиками, как это сейчас модно, синие глаза… Она внезапно покраснела.

– Э… свободно.

– Спасибо. Я сейчас…

Через минуту блондин уже устроился рядом с ней. Они сидели на соседних топчанах и разговаривали. Анна ощутимо напряглась. Она вдруг вспомнила, что ее фигура далека от совершенства, надо было не лениться, а хотя бы изредка ходить в фитнес-клуб и тренироваться, тем более возможности сейчас есть. А так…Она представляет собой не очень красивое зрелище. Ноги не накачаны, животик провисает, мышцы рук тоже дрябловаты…

– Вы здесь первый день?

– Да.

– Как жаль!

– Почему?

Анна прищурилась, принимая вид роковой красотки, подсмотренный в каком-то глянцевом журнале.

– Потому что я завтра утром улетаю. Мой отдых закончен. Се ля ви. Все хорошее, к сожалению, когда-нибудь заканчивается. Так что мне не повезло: приятное знакомство – и в самый последний день… Какой нонсенс.

Анна дипломатично промолчала. Да и что она могла сказать? Неужели она понравилась этому красавцу с первого взгляда? Разве так бывает? Что за низкая самооценка, одернул ее внутренний голос. Не надо заниматься самобичеванием!

– Будем знакомы. Кирилл.

– Анна…

– Так звали мою маму, – с грустью в голосе сказал Кирилл. – К сожалению, ее уже нет. Но я ее помню, и мне не хватает материнских советов.

– Да… – Матери у Анны не было, она умерла, а об отце – тиране и алкоголике – лучше было не вспоминать. Тем более что сейчас она жила от него отдельно и не должна была терпеть его выходки, как раньше. То время Анна не могла вспоминать без содрогания… Как только она смогла все вытерпеть, не сломаться и не превратиться в законченную стерву!

– Вы отдыхаете одна?

– Одна. – Тут Анна рассердилась. – А что? – спросила с некоторым вызовом.

– Просто так, – стушевался блондин. – Я вас обидел? Слушай, может быть, на «ты»?

– Может…

Кирилл посмотрел на часы.

– Мне нужно съездить в город – закупить сувениры для своих родственников и знакомых. Терпеть не могу это занятие, но деваться некуда. Если не привезу – стану для всех врагом номер один. Поэтому я бы с радостью остался здесь с тобой, но… – Его указательный палец уставился на Анну. – Я приглашаю тебя сегодня вечером в ресторан и не приму отказа. Все будет очень красиво, обещаю… в каком ты живешь номере?

– В двести пятом.

– Отлично. Вечером я постучусь к тебе… И еще – твой номер телефона?

– Я не взяла роуминг, решила отдохнуть ото всех.

– Понимаю… еще как понимаю. Иногда хочется всех послать к черту и остаться одному. Но увы… Никак не получается. Дела, обязательства…

У Анны на языке вертелся вопрос о семейном положении своего нового знакомого, но она сдержалась.

Блондин встал.

Теперь это божество нависало над ней:

– Итак, до вечера…

– До вечера, – эхом откликнулась Анна.

* * *

Вторую половину дня она пребывала в странном смятении. Вроде бы не произошло ничего особенного. Ну да, знакомство, но куда оно приведет? Тем более – завтра Кирилл уезжает. Но все же, все же… Не каждый день на нее обращают внимание такие интересные мужчины. Не каждый… И что это было? Неужели она способна покорять мужчин с первого взгляда? Анна была невысокого мнения о своих женских способностях, хотя частенько себя ругала за это. Как ты себя ощущаешь, так тебя люди и воспринимают. Она прекрасно знала эту нехитрую истину, но не могла считать себя покорительницей мужчин, роковой женщиной, с легкостью разбивающей сердца…

Мысленно она вернулась к Кириллу. Бывает же любовь с первого взгляда… Хотя, по правде говоря, ни о какой любви пока речь не идет… Просто она понравилась очень интересному мужчине, он пригласил ее в ресторан – и всё, одернула она сама себя. И хватит фантазировать на пустом месте. Может, чел просто хочет срубить напоследок необременительный секс. Подарит ей красивый вечер, а потом потянет в койку… А ты уже размечталась… Тебе нужно обладать более практичным умом и твердо стоять на ногах, а не парить в облаках…

Анна волевым усилием заставила себя не думать о предстоящем свидании. Если все станет скатываться в пошлость и банальность – она даст отпор. Дешевое одноразовое приключение – не для нее. Пусть красавец не рассчитывает на легкую добычу…

* * *

…Ровно в семь часов к ней постучались. Она была уже одета в вечернее платье, которое положила в чемодан в самый последний момент. Как оказалось, не зря!

Платье было чуть ниже колен. Темно-синее, с тонкими лямками и серебристой вышивкой на груди. Волосы Анна распустила, и они красивыми волнами спускались ниже плеч. Косметикой она решила воспользоваться по минимуму: блеск на губы и тушь на ресницы. Кожа, конечно, бледновата, приобрести красивый загар в соответствии с пожеланием начальника она еще не успела, но что есть, то есть…

Анна открыла дверь. Блондин стоял, прислонившись к стене, и улыбался:

– Готова?

– Как видишь!

– Тогда – пошли.

* * *

Вечер и вправду был замечательным. Кирилл выбрал удобное место: они сидели за столиком, и перед ними открывался прекрасный вид на море. Вечерело, вода из синей становилась темно-бирюзовой, лучи заходящего солнца тонким слоем, как разлитые акварельные краски, растекались по воде… Змейками струились по ней, взбаламучивая ровную гладь.

Кирилл рассказывал о себе. Оказалось, он служит в МИДе… Нет, нет, не в главном аппарате. Всего лишь скромный клерк, который выполняет свою работу, скучные рутинные обязанности, ничего возвышенного и романтичного. Он не посол и не дипломат первого ранга. А кем работает Анна? На секунду она замялась: говорить или нет? Но все же решилась: в историко-консультативном центре. При этом известии глаза Кирилла расширились.

– Бог мой, май год, как говорит начальник, как это интересно!

– Ну… – протянула Анна. Рассказывать особо не хотелось, но и принижать себя – тоже.

– Есть какие-то сногсшибательные дела? – поинтересовался Кирилл.

– Дела разные… – уклончиво сказала Анна.

– Понимаю, – подмигнул ее собеседник. – Конфиденциальность.

– Этот момент всегда присутствует, – несколько назидательно сказала Анна.

Разговор плавно перешел к родственникам. У Кирилла была сводная сестра Ника.

– Забавное существо, – сказал он, – очень забавное. Немного сумасбродная, но очаровательная. Ветер в голове, хотя надо бы уже немного остепениться. Возраст приближается к тридцатнику, не девочка.

При этих словах Анна невольно съежилась. «Не девочка» и «тридцатник» – это было и о ней, об Анне. Понимает ли это Кирилл? Похоже, что нет. Она с облегчением выдохнула.

– Ника играет в театре… Увлекается девочка, увлекается… Но у меня с ней прекрасные отношения, и она всегда может рассчитывать на меня… Кстати, я тоже играю в театре, но не главные роли. Это скорее мое хобби, и театр у нас очень своеобразный. Может быть, слышала о таком? Называется «На грани». Хотя сначала собирались назвать его «Сукины дети», но вовремя спохватились, а то сейчас был бы прикол на всю Москву. – И Кирилл смеется.

– Как интересно… – Анна подается вперед. – Играть в театре!

Кирилл скрещивает руки на груди:

– Кайф – есть! Отрицать не стану. Сначала думаешь – зачем это? Ну, один раз попробую, и всё! Не собираешься участвовать во всем этом и сам себе говоришь: «Один разок». А потом понимаешь, что одним разом не обойтись… Никак. Потому что опасный вирус под названием «театр» уже проник в тебя, и тебе ничего не остается, как постоянно принимать этот сладкий наркотик, иначе жизнь кажется скучной и пресной. Был человек – и пропал. Наверное, я тебе кажусь немного сумасшедшим. Но те, кто попробовал играть, – все такие. Крейзи. И никто меня не переубедит в обратном.

Анна слушает его голос – так вода отскакивает от гладкой поверхности – стаккато. Никогда бы не подумала, что страсть к чему-то может захватить целиком, но театральные люди – особые. Театр для них – вся жизнь… Попробуй втолкуй им, что жизнь не ограничивается кругом сцены, есть еще тысячи вещей, которые могут радовать… Неужели Кирилл как раз такой? Из этой породы, отмеченной театром, как клеймом?

– Правда, в последнее время… – И Кирилл внезапно замолчал. – Я немного к театру поостыл. И тому есть причины. Не все мне нравится… – произнес он с некоторым нажимом. Потом тряхнул головой. – Ладно, разберусь…

– Какие-то любопытные последние постановки?

Он смотрит на нее, а она отводит взгляд.

– Есть! – Он замолкает. По лицу пробегает тень. Кирилл как будто бы пытается что-то вспомнить и не может.

– Мы сейчас ставим «Сон Татьяны и Онегина». Как самостоятельный спектакль. Он небольшой, но там есть смысл. Есть игра! Все очень тонко! Очень… – Он замолкает и смотрит в сторону. – Там играем я и Ника, моя сводная сестра.

– У меня тоже есть сестра… сводная… – говорит Анна.

И замолкает. Может ли она говорить о своей сестре – известной телеведущей, которую знает если не вся страна, то бо́льшая ее часть? Нет, лучше она не будет говорить об этом…

Луна покачивалась на волнах, словно собираясь нырнуть в воду: она примерялась к своему погружению, пробуя на вкус блестящую темную поверхность. Кирилл был очарователен: рассказывал разные истории, шутил, смеялся… Фонарь бросал на него свет. «Я умею хранить молчание…» – было написано белыми буквами на черной футболке. Какая двусмысленная надпись… Хотя мужчина, умеющий хранить молчание, дорогого стоит.

Анна расслабилась и подумала, что, если Кирилл захочет остаться с ней на ночь, она… пожалуй, не станет его отталкивать. Наверное, в этом была виновата коварная луна, разливавшая по воде призрачный свет, от которого глаза мужчины блестели, словно все происходящее имело какое-то особое значение: каждый звук и жест таил в себе множество смыслов. К тому же он умеет хранить молчание… Но что он подумает о ней? Не сочтет ли легкомысленной девицей, готовой прыгнуть в койку с первым подвернувшимся кавалером?

Она терзалась этими вопросами, они не давали ей расслабиться. Она примерялась к роли, которую ей предстояло сыграть, но совершенно напрасно, потому что Кирилл проводил ее до двери номера и скорчил гримаску со словами, что завтра рано вставать, у него самолет и надо хорошенько выспаться перед полетом. Он ушел, помахав ей на прощание рукой. Но перед тем как покинуть Анну, взял номер ее телефона и сказал, что в Москве обязательно позвонит.

* * *

Не успела Анна прибыть в Москву, как к ней явился курьер с огромным букетом роз.

– Распишитесь, – протянул он ей квитанцию.

– От кого?

– Там все написано.

Можно было и не спрашивать: в букете была записка: «Моей новой знакомой – очаровательной Анне. От Кирилла». Розовая бумага, завитушки по краям.

– Спасибо.

Анна взяла букет и уже в коридоре посмотрела на себя в зеркало. Щеки горели, глаза блестели.

– Ну и ну!..

Неужели она стоит на пороге нового романа? Кто бы мог подумать, чем обернется для нее эта поездка в Турцию!

* * *

На работе Вася Курочкин заметил, глядя на нее:

– Хорошо отдохнула! Сразу видно по тебе…

– Хорошо! – подтвердила Анна. – Отдыхать я не привыкла, но организм требовал срочной перезагрузки, иначе я бы просто не выдержала.

– Я так и понял, поэтому как шеф, который денно и нощно заботится о своих подчиненных, отправил тебя в отпуск. И теперь вижу, что результат налицо. Точнее, на твоем лице. С кем-то познакомилась? Вся сияешь! Давненько я не видел тебя в таком состоянии.

– Вася! Это уже лишнее и личное.

– Всё! – Начальник вскинул руки, – Сдаюсь! Не буду… и кстати, приступаем к работе… Есть небольшое дельце, которое требует предельного внимания и сосредоточенности.

* * *

Кирилл позвонил на следующий день после ее приезда.

– Привет!

– Привет!

– Как дела? Может, сходим в театр? В тот, где играет Ника? Моя сестра, о которой я тебе говорил! Ну и я… подвизаюсь… Сегодня я играю, посмотришь… Роль совсем небольшая, мягко говоря… Но тем не менее…

– Я помню. С удовольствием. – Анна хотела прибавить, что в театр она в последнее время ходила нечасто, так ее отпугивал современный репертуар. Либо чернуха, либо уж совсем тошнотворные сцены, чуть ли не поедание экскрементов, и все это выдается за смелое авангардное искусство, волну новых веяний в старой замшелой драматургии. Хотя Анна помнила, как в детстве она ходила на классический спектакль по Шиллеру «Коварство и любовь», и ей все понравилось, театр оставил впечатление чего-то возвышенного и легкого. Без истошных криков, воплей, обнаженки, выворачивания всего и вся, что присутствует на современных подмостках…

– Вот и замечательно! – воскликнул Кирилл.

– Спасибо за букет.

– А… это… мне захотелось сделать тебе приятное… Ну так как? Идем?

– Идем! А где и когда встречаемся?

– В пять. На Никитском бульваре… Там пройти недалеко. Пешочком минут десять – и мы в театре. Там мы разделимся. Я пойду в гримерку. А ты – в зал…

– Спектакль начинается в пять?

– Нет, я просто хочу с тобой погулять… Погода хорошая, и надо пользоваться моментом.

Осень в этом году выдалась теплой. Золото лениво текло по деревьям, земле, скамейкам и темнеющим прудам. Уходящее солнце затапливало город нежным молочно-золотистым светом. Они шли по бульвару, Анна смотрела себе под ноги.

– Однажды я так нашла старинную монету, с тех пор появилась привычка на бульварах смотреть под ноги. Представляю себе, как коллекционер торопился и обронил монету. Вдруг я найду что-нибудь еще, если стану внимательно смотреть на дорогу.

– Занятно.

Кирилл был невесел. Сегодня он надел джинсы и светло-серую куртку, а не футболку с надписью «Я умею хранить молчание…».

– Что-то случилось?

– Нет-нет. Это так, пустяки. Мелкие неприятности по работе. В принципе я, наверное, слишком мнителен, надо выкинуть все из головы. Давай лучше поговорим о тебе.

– У меня ничего особенного. Я только вышла на работу, и мне уже дали задание. Скоро отпуск выветрится из головы, как будто бы его и не было. Так жаль! Все хорошее пролетает быстро, как одно мгновение…

– Какое задание?

– Нудное и бестолковое. И я тоже не хочу говорить о работе…

* * *

Спектакль был странным. Анна не сразу поняла, что это сон из «Евгения Онегина». Татьяна напоминала маленькую девочку, заблудившуюся в лесу. Позже – в сцене в избе – вокруг нее были странные люди, напоминавшие вампиров. Какое-то отступление от текста… Да еще оформление спектакля… Яркие кричащие краски, ломаные линии… Кирилл играл одного из гостей, присутствующих в избе, куда пришла Татьяна… По виду – был похож на вампира. Под толстым слоем грима Анна с трудом узнала его.

– Как тебе спектакль? – спросил ее Кирилл, когда они вышли на улицу.

– Странный!

– Да? – Он остановился и посмотрел на нее. – И я так думаю – очень странный. Зачем только Ника в нем играет? Непонятно…

– Ей нравится?

– Не то слово! Она увлечена этим театром и этим режиссером. – Слово «этим» он выделил. – А по-моему – жуткий тип! Ты не находишь?

– Своеобразный! – уклончиво сказала Анна.

– Это еще мягко сказано, – мрачно заметил Кирилл. – Я пытался ее отговорить от этого эксперимента, не играть в спектакле, но мои доводы на нее не подействовали.

– Если человек чем-то увлечен, отговаривать его бесполезно.

– Похоже на то! Ника – дура! Не доведет ее до добра этот хмырь.

Вскоре Кирилл поменял тему. Но через какое-то время вдруг остановился.

– Слушай!.. – произнес он с запинкой. – Тебе когда-нибудь приходили письма с угрозами?

– Угрозами? – Анна тоже остановилась. – Нет. А почему ты об этом спрашиваешь? Тебе приходят такие письма? От кого?

– Если бы знать, – мрачно ответил Кирилл. – Анонимки. Хочет порезвиться. Умник. Знал бы – убил.

– Я могу тебе помочь…

С минуту-другую Кирилл колебался.

– Слушай! Если что – я могу обратиться к тебе за помощью? Не сейчас. Позже… мне нужно кое-что выяснить самому… Пока не время.

– Да. Конечно, но, может, лучше – расскажешь сейчас?

– Нет, – отрубил Кирилл. – И не будем об этом. Я сам все скажу. Но позже…

В метро они расстались. И всю дорогу Анна терялась в догадках. Почему же он все-таки не сказал ей, в чем проблема? А проблема была. И судя по всему, серьезная…

Глава третья

Сюрпризы из табакерки

Мелких предательств не бывает.

Андре Моруа

Петроград. 1916 год. Салон графини Клейнмихель

– Ну зачем, зачем вы мне об этом говорите? – Одна из посетительниц салона манерно растягивала слова, говоря в нос. При этом она внимательно осматривала гостей, оценивая их. Салон у «самой Клейнменихи», как называли хозяйку за глаза, был поставлен на широкую ногу. Кто только не толкался в нем: и сановные лица, высокопоставленные чиновники, графья, князья, бароны, сам Распутин бывал здесь… Говорили, что хозяйка салона связана с некими темными силами, свою родословную она ведет аж от легендарного негоцианта Ризнича, того самого, что прибыл в Одессу с красавицей женой, в которую влюбился Пушкин. Правда, Амалия прожила недолго, умерла молодой. Был ребенок, была запутанная личная жизнь, в которой место находилось не только Пушкину, но и другим. И угасла она как-то быстро – то ли климат не подошел, то ли еще что-то было… дела темные, непонятные. А сам Ризнич горевал недолго. Вскоре женился, родились дети, и пошла другая ниточка родословной, связанная не с бедной Амалией, которой посвятили «для берегов отчизны дальной», а уже с другой женщиной… И ниточка эта была не менее интересна, чем красавица Амалия, потому что…

Гостья пригубила лафайет и с прищуром посмотрела на Клейнмениху. Красива – да, но красота какая-то хищная, плотоядная. Муженек у нее знатный… Якшается со всякими спиритуалистами, оккультистами, масонами… По последним данным – здесь гнездится штаб английской разведки. Во всяком случае, одного агента она тут заприметила… Ее дело – внимательно за всем наблюдать, делать выводы и докладывать кому надо…

* * *

– Сегодня опять у нее?

– Опять.

Он посмотрел на своего визави с неким любопытством. Вроде бы человек свой, но кто знает, что таится за этим высоким лбом и капризным изгибом губ. Сейчас все словно раздвоились. С виду благопристойные порядочные граждане, а внутри… Людей словно охватила лихорадочная жажда всех удовольствий сразу. Никто не хочет ждать, кровь бурлит и закипает. Оно и понятно – обстановка тревожная… Война! Дела плохи. Все разваливается. Недавно прошли немецкие погромы, а что будет дальше – никто не знает. Содом и гоморра! Случайно ли люди стали искать ответы на свои вопросы в другом мире? Не в этом, а в том, загадочном и потустороннем, которому еще нет названия.

Вспомнились вдруг строчки из Апокалипсиса, и он осенил себя широким крестом… Боже, спаси и сохрани Россию!

Салон Клейнмихель он знал неплохо. Дамочка бойкая, верткая, собрала вокруг себя любителей всего загадочного и потустороннего, желающих моментального путешествия в миры неизведанные. Никто не хочет земных странствий – всем сразу подавай то, чему еще и определения нет… Хотя, если задуматься, спиритизм – явление не новое…

* * *

Он на цыпочках зашел в кабинет отца. Тот сидел и читал книгу «Соборник уложения».

Увидев сына, отложил очки и спросил:

– Что, Алеша?

От этого ласково-умилительного «Алеша» хотелось плакать – как в детстве.

– Да… я… – Он мялся, не решаясь сказать, что хотелось просто прийти и поговорить с отцом. Но тот словно понял его сомнения.

– Проходи… Ты что-то поздно?

– Да я… был… – И краска залила его лицо. – У Марии Эдуардовны Клейнмихель.

– Ты, конечно, уже взрослый, но помни, что соблазнам поддаться легко, а честь сохранить трудно, тем более сейчас времена смутные… Туча висит над Россией, и когда она развеется – неизвестно. Нужно быть готовым ко всему…

Хотелось спросить, что это значит, но он не решился. Спустя какое-то время все же набрался смелости.

– То есть все так плохо? – И устыдился своего слишком детского вопроса. Ему ведь так хотелось выглядеть взрослым.

– Не просто плохо, а скверно! Изо всех щелей на страну полезли супостаты… И несть им, кажется, числа… Встал на дыбы зверь Апокалипсиса, и как его укротить – никто не знает.

– А царь?

Отец молчал, словно обдумывал про себя какую-то мысль.

Наконец вздох вырвался из его груди.

– Царь слаб… – Он посмотрел на икону в углу. – Он не один, вокруг него советники. Они-то и погубят страну. Жаль, что это понимают немногие, Алеша. Боюсь, что для России наступают тяжелейшие времена, и надо готовиться к худшему.

* * *

Было темно. Ему чудилось, что он слышит дыхание людей рядом. Но кто справа от него? А кто слева? Он вроде бы все хорошо помнил, но уже, оказывается, позабыл. Его внезапно прошиб холодный пот. Вспомнилась длинная витая лестница в подмосковной усадьбе: когда он шел по ней в темноте – на ощупь, не глядя на перила, – было ощущение, что еще один шаг – и он свалится в неминуемую пропасть… Так и здесь… Страшный обряд, когда человеку как бы шутя отрубают руки…

* * *

…Собеседник был тучен и явно страдал одышкой. Алексей старался попасть в такт его шагам, но получалось плохо. Он то забегал вперед, то отставал. В сумерках ему виден был профиль собеседника – надменный, углы губ опущены вниз, подбородок вздернут кверху. «Видали мы и не таких желторотых юнцов», – казалось, говорил весь вид этого господина. Алексей невольно покраснел. Боже, сколько еще он будет стыдиться возраста, хоть бы поскорее повзрослеть и доказать всем свою самостоятельность.

– Ну-с, молодой человек. Что вы скажете на все это? – услышал он справа.

Так он и думал: опять его с насмешкой называют «молодой человек»! Алексей стиснул зубы. Когда же все это кончится?

– Россия в беде, и только Божья помощь может спасти ее…

– Я не об этом. – В голосе надменного господина прозвучала легкая досада. – Положение нашей страны, конечно, внушает опасения каждому добропорядочному гражданину, радеющему о судьбах Отечества. С этим я не спорю. И ваши заботы – весьма похвальны. Я о другом… Как вам наша хозяйка, прелестная Мария Эдуардовна? Как вам у нее?

– Ин… интересно, – чуть заикаясь, сказал он. И тут же одернул себя. Чего он волнуется? Зачем?

– Интересно, – хмыкнул его собеседник. – Не то слово. Оно слишком… бледно. Эти собрания, эти ритуалы… Вы, наверное, слушали невнимательно.

Он покраснел вторично.

– Да. Виноват-с…

– В следующий раз будьте внимательны. Вам может пригодиться… Хозяйка – женщина непростая, как вы уже поняли. Ее салон – один из самых посещаемых в нашем городе. Кто здесь только не бывает! – Господин закатил глаза. – И все это неспроста.

– Да, да, конечно, – торопливо согласился с ним Алексей, чтобы только не прослыть желторотым глупцом.

– Как вы относитесь к Александру Пушкину? – внезапно спросил господин.

– Поэт любимейший и благороднейший… Семейное чтение с младых лет. Люблю слушать и романсы. Например, «Для берегов отчизны дальной…».

Господин даже остановился.

– «Для берегов» – это уже весьма любопытно… Знаете ли вы, кому оно посвящено?

– Конечно! Амалии Ризнич.

– Вот именно! – с каким-то необычайным воодушевлением воскликнул его случайный знакомый. – Вот именно, блистательной Амалии. А как судьба обошлась с ней? Как? Какой ужасный скоротечный конец… Ей бы радоваться жизни, но ее зачем-то отсылают из Одессы, она едет за границу, там попадает в лапы Собаньского. Скоротечная чахотка… И всё… Каково это, а?

«Каково это…» – повторил про себя Алексей. А вслух выпалил:

– Ужасно!

– Вот именно – ужасно, тут я с вами, молодой человек, полностью и абсолютно согласен. Ужасно! Она умирает, угасает… А наш Ризнич женится вскоре на другой… Как будто Амалия ему чем-то не угодила. А? Вы не находите? И чем же ему могла не угодить молодая цветущая женщина, вы не задумывались?

– Виноват-с… Я Пушкина люблю, но…

– Об этом не думали, – словно угадал его мысли незнакомый господин. – А зря, молодой человек, зря. Кстати, как вас зовут?

– Алексей Самарин. А вас?

– Можете называть меня Василий Христофорович.

«Называть», – мелькнуло в голове у Алеши. Это не настоящее его имя или это такой фигуральный оборот речи? Сейчас многие стараются щегольнуть словечком, так сказать, продемонстрировать свою ученость и осведомленность.

– Нет-нет, это мое настоящее имя, – поспешил успокоить его Василий Христофорович. – Даже не волнуйтесь… А вот подумайте – чем ему не угодила Амалия?

– Даже не знаю, что и думать. Может быть, поведение супруги, ее страсти южные, романы с известными людьми… Самолюбие супруга, оскорбленного в своих лучших чувствах…

Господин издал короткий смешок.

– Кхе-кхе… сразу видно, молодой человек, Алексей, как вас по батюшке?

– Владимирович, – откликнулся он.

– Вы молоды и в супружеской жизни неопытны. Когда и кого останавливала ветреность супруги? Это, так сказать, правила великосветские, в которых мы живем. Думается, что причина не в этом… Далеко не в этом.

– А в чем? – спросил он и чуть не споткнулся. – К сожалению, не имею ни малейшего представления…

– Вы совершенно правильно указали, что Амалия имела романы – факт общеизвестный. Она вращалась в обществе – поклонники окружали ее, красивая женщина во главе такого вот салона – это всегда… Ну, вы понимаете?

– Да? – В вопросе Алексея прозвучало не то сомнение, то не размышление.

– Салон – это всегда штаб идей, интриг, слухов и сплетен, где успешно работают всякого рода лазутчики и осведомители, иногда и шпионы – радетели в пользу чужого государства, имеющего другие интересы в политической диспозиции.

Алексей прислушивался внимательно. Было все более и более захватывающе…

– Так и наша Амалия прекрасная… Чем не прикрытие для богатого, кхе-кхе, негоцианта… Слово какое – «негоциант», помилуйте, вместо купца… Все чем-то торгуют… Область тоже примечательная. Откуда этот наш Ризнич родом? Далмация. Близость к Венеции светлейшей, царице Адриатики… Понимаете, да?

Он ровным счетом ничего не понимал из этого разговора, если только – самую малость…

– Вы еще так молоды…

«Сейчас я его тресну, ей-богу!» – проскрежетал про себя Алексей.

– Когда вырастете, многое поймете про всякие тайные и явные общества, которые правят нашим миром… А про Амалию и Ризнича можно романы писать. Попробуйте… Вдруг когда-то мой совет пригодится…

* * *

Первое, что бросилось в глаза, – надменный вид хозяйки, словно она заранее отводила ему ничтожное место и даже не пыталась это скрывать.

Она его лорнировала и, кажется, смеялась.

– Как вы находите Петербург?

– Он прекрасен! – выпалил Алексей и почему-то покраснел.

– А женское движение суфражисток – приветствуете?

Боже помилуй, это к чему?

– Никак нет-с, – ответил он и покраснел вторично.

– И зря! За женщинами – будущее… Мы еще покажем свою силу. Вы меня понимаете, молодой человек? Вы женаты? А впрочем, вы слишком юны для этого. Чем занимаетесь?

– Учусь на философа.

Ему показалось, что Клейнмихель сейчас фыркнет.

– Ах, божечки мой, – сделала она в воздухе небрежный жест. – Все нонче, – манерно и по-простонародному растянула она слова, – стали философами. Гегель? Старина Кант?

– Никак нет. Ницше… Почитаю и наших. Например, Владимира Соловьева.

– Почитает он, а что вы в том понимаете?

– Понимаю, – сказал он почти басом.

– Это хорошо, – протянула она. Ей как будто бы доставляло удовольствие растягивать слова. И дразнить его. – Приходите к нам. Надеюсь, вам у нас понравится.

И глаза – словно проникают под кожу…

* * *

Он знал, что поделиться ему не с кем. Отец его не поймет, а между тем хотелось понять, что же все-таки происходит?

Москва. Наши дни

Через час Павел Рудягин вошел в офис «Клио». То, что он увидел, ему не понравилось. За компьютерным столом сидел высокомерный рыжий тип и смотрел на него с немым вопросом в глазах. Рядом девица, глаза у нее заплаканные. Очевидно, это та самая Анна, с которой он разговаривал. Других особ женского пола здесь не наблюдалось. Комната была небольшой, в ней витал запах кофе, аппетитно пахло гренками… Тут Павел понял, что он устал и не отказался бы от небольшого перекуса.

– Кофе? Чай? – спросил рыжий. И прибавил: – Василий Курочкин, директор историко-консультативного центра «Клио»

– А вы – Анна? – обратился к молодой женщине Павел.

– Да. Анна Рыжикова.

– Я понял.

Павел сел за стул и придвинулся поближе к столу. Достал лист бумаги, чтобы записывать показания.

– Я не услышал от вас ответа, вы будете чай или кофе?

– Пожалуй, кофе. Не успел зайти к себе пообедать, хотя дом находится недалеко.

Судя по взгляду Васи, тот сильно сомневался, что такой человек, как Павел, живет в центре Москвы. Но Павел за последнее время уже привык к такой реакции и относился к ней нормально, то есть не обращал внимания.

– У нас еще бутерброды остались! – встрепенулась девица. – С колбасой и анчоусами.

Анчоус – это, кажется, что-то рыбное. Или это креветки? Нет, есть он не станет.

– Только кофе, – уже более строгим тоном сказал Павел.

Девица опустила глаза.

– Рассказывайте, как и где вы познакомились с убитым Кириллом Морозовым?

– Как? – Пальцы его собеседницы сцепились между собой. – Собственно говоря, я знакома с ним недавно.

– Недавно – это сколько? – уточнил Павел.

– Три недели назад, когда я отдыхала в Турции, в последний день его отдыха мы и познакомились. Это была чистая случайность.

Здесь Павел внимательно посмотрел на Анну, словно решая в уме какую-то сложную задачу.

– И что дальше? О чем вы говорили? Каким вам показался Кирилл? Выказывал ли он какое-либо беспокойство?

Рыжикова метнула взгляд на босса, видимо, ожидая от него моральной поддержки.

– Разговор у нас шел о самых обычных вещах. О жизни, об отдыхе… такой курортный, ни к чему не обязывающий разговор.

– Он рассказал вам о месте своей работы?

– Да, сказал, что работает в Министерстве иностранных дел.

– В подробности по поводу работы вдавался?

– Нет.

Паша какое-то время записывал услышанное, потом снова посмотрел на Анну:

– Каким он вам показался?

– Каким? В общем – обычным. С ним было интересно и… легко, – после некоторой запинки прибавила она. – Приятный человек и собеседник.

«Легко» – вот, наверное, то магическое слово, которое распахивает женские сердца. Легко – это значит без особых проблем и сложностей. Никто никого не парит и не обременяет. Познакомились, переспали и разбежались.

– У вас были с убитым интимные отношения?

Анна смутилась, потом вспыхнула:

– Нет.

– Он рассказывал что-нибудь о своей семье, об увлечениях?

– Рассказывал. Когда мы с ним встретились во второй раз, пошли в театр. Есть в Москве такой театр, называется «На грани». Там ставят самые разные спектакли, в том числе и на политическую тему.

Павел важно кивнул. Нет, о таком театре он не слышал, но взял на заметку, что надо посмотреть. Первым делом, как только он вернется домой…

– Там играет сестра Кирилла – Ника Загородская. Он повел меня посмотреть на сестру.

– Постановка вам понравилась?

– Как сказать? Спектакль авангардный. О многом можно спорить…

– Это ни о чем не говорит.

Анна хмыкнула.

– Да, не говорит. Но мне скорее не понравилось…

– Скорее нет, чем да, – повторил Павел. И тут же подумал, что, наверное, со стороны он напоминает слабоумного: все время повторяет за своей собеседницей. – И чем же вам не понравился спектакль?

– Трудно сказать. Это надо увидеть… Странная трактовка сна Татьяны… Во всяком случае, мне так показалось.

Возникла пауза, потом Анна нарушила молчание:

– Кирилл сказал мне, что к нему поступают письма с угрозами…

Павел сделал пометку в блокноте.

– Какие письма? Можно поподробнее?

– Он ничего не сказал.

– А вы спрашивали?

– Да. Я спросила его: чем могу помочь. Но он сказал, что обратится ко мне позже… – сказала Анна.

Павел с трудом сдержал вздох. «Если бы вы были настойчивы», – читалось в его взгляде.

– Он прибавил, что сначала должен разобраться сам…

– Вы рассказывали Морозову о том, что вы работаете в центре «Клио» и в числе прочих занимаетесь детективными расследованиями?

– Когда разговорились, то сказала.

Павел старался не смотреть на нее. Он поднялся со стула и решил напоследок «выстрелить».

– У меня к вам просьба, – сказал Павел. – Около трупов нашли стихи Пушкина. Я вам позже напишу, какие именно, по электронной почте, если вы оставите мне адрес. Не могли бы вы подсказать, при чем здесь они? Буду признателен.

Анна переглянулась с Василием.

– Мы попробуем вам помочь, – ответила она за двоих.

* * *

Павел вспомнил, как его вызвали в квартиру к Морозову. Он был убит все тем же зверским способом: отрубленные руки с розой. И никаких следов чужого пребывания в квартире. Правда, судя по всему, он кого-то ждал. Кого? Того, кто пришел и убил… Знал он его или это был незнакомый ему человек? Светлана сказала, что следов взлома не было. Значит, открыл сам? Все-таки знакомый? Около убитого – стихотворение Пушкина.

Простишь ли мне ревнивые мечты,

Моей любви безумное волненье?

Ты мне верна: зачем же любишь ты

Всегда пугать мое воображенье?

Опять Пушкин? К чему?

У Павла было ощущение, будто он что-то упустил. Надо было лучше допросить Морозова. Очевидно, тот утаил какие-то важные сведения и поплатился за это.

Детектив хренов! Надо было дожимать его сразу, ругал себя Павел. А теперь поздно! Список жертв на этом закончен? Или нет?..

В бумагах Морозова он нашел попытки исследовать сон Татьяны из «Евгения Онегина». Это было похоже на научное исследование со ссылками на какие-то книги…Там было еще написано Ру и 80 ОТМ – и приписка: «Почему он молчит». Надо бы выяснить, что это значит… Ру – похоже на окончание интернет-домена. Дальше шла странная запись: Татьяна, которую убил медведь…О чем это? Еще в записях убитого был телефон Анны Рыжиковой и пометка: «Она детектив, надо бы рассказать ей»…Он решил спросить Анну, когда она познакомилась с Морозовым. Поточнее…

* * *

Знать о себе правду всегда не очень приятно. Если эта правда говорит, что ее намеренно и цинично использовали, то тогда все предстает в ином свете…

Анна вспомнила, как она увлеченно и с некоторой бравадой рассказывала Кириллу о своей работе. Теперь она это понимала, что именно те ее слова вызвали у Кирилла желание познакомиться с ней поближе. Он собирался ввести ее в курс дела, но не успел. Его убили. Первый намек был на письма. Он, видимо, собирался решить возникшую проблему сам или собрать больше информации, но спохватился слишком поздно… Жизнь внесла свои коррективы.

Почему она не помогла ему? Почему смолчала ее женская интуиция? Нет, она не молчала, горько усмехалась про себя Анна. Просто ты, милочка, в это время занималась восхвалением самой себя и почему-то решила, что Кирилл увлечен тобой, сражен наповал твоей неземной красотой, поэтому критический голос разума не подсказал тебе, что здесь что-то не так. Ох, почему этот голос хотя бы не заставил тебя задуматься? Почему?

Вопрос есть, а вот ответов нет.

* * *

Ника Загородская выглядела, по мнению Павла, ужасно. Во-первых, она была рыжая, а рыжих Паша втайне недолюбливал. Они казались ему людьми ветреными и ненадежными. Без царя в голове, как говорила его мать, и Паша был с ней согласен. Собственные светло-рыжие волосы не в счет, уж он-то основательный и надежный, как скала. Во-вторых, Ника была развязной. Такие манеры Паша тоже не одобрял. Она, не спрося у него разрешения, закурила и сейчас дымила, как паровоз, глядя на него сквозь дым.

– Как часто вы виделись с братом? – спросил Паша.

– Довольно часто, – с вызовом сказала Ника, как она просила себя называть.

По паспорту она была не Ника Загородская, а Виктория Огурцова и, видимо, посчитала, что с такой фамилией на сцене делать нечего. Не звучная это фамилия. Паша подумал, сколько же Огурцовых, Редискиных, а также Помидоровых и Картошкиных скачет по российским сценам, сменив свои неблагозвучные фамилии на более возвышенные?

– И хочу опередить ваш вопрос – никаких разногласий у нас с братом не было, – сказала Ника. – Отношения были нормальные, родственные.

– Вы были в курсе жизни брата?

– Была! – Она на секунду замялась, а потом прибавила: – Какое жуткое прошедшее время. Как к этому привыкнуть! Но, конечно, я знала не все.

То ли это было действительно так, то ли она решила снять с себя подозрения в том, что она могла знать тех людей, кто жаждал с ним расправиться, – сказать трудно.

– Когда вы с ним встречались в последний раз?

Она подняла глаза к потолку, словно желала прочитать там ответ. Выйти из образа актрисы и не играть она, очевидно, не могла. Плохие актрисы играют всегда и везде… Им кажется, что так они совершенствуют свое мастерство, которого на самом деле вовсе нет.

– На моем спектакле, где я играла.

Павел отметил, что она сделала ударение на слове «мой».

– Вы играли там главную роль? Что это был за спектакль?

Даже сквозь облако дыма Паша увидел, как на минуту исказилось ее красивое лицо.

– Нет, не главную, но значительную. Запоминающуюся. Во всяком случае, блогер Никита Козодоев сделал обзор на своем ютуб-канале «Театрожесть», где сказал лестные слова о моей роли.

Паша сделал заметку в блокноте: «Никита Козодоев. Посмотреть…»

– Да. Советую посмотреть этот обзор, – сказала Огурцова-Загородская. – Можно почерпнуть много интересного… У Никиты свой взгляд на театры и современность. Очень свежо и актуально.

– Значит, вы виделись с братом на этом спектакле? Удалось ли вам пообщаться?

– Немного. Он пришел ко мне за кулисы с очередной девицей, чтобы поздравить меня…

«Девицей» Ника назвала Анну Рыжикову.

– И что было дальше?

– Дальше? – Ника стряхнула пепел с сигареты красивым заученным движением. – Мы перемолвились несколькими словами с братом, он поздравил меня со спектаклем, сказал, что выглядела я сногсшибательно. Ну, Кирилл умел делать такие комплименты.

– И все?

Взмах ресниц был ответом.

– Да.

– Больше вы не общались?

Виктория Огурцова, она же Ника Загородская, ответила не сразу.

– Был еще один телефонный звонок.

– И о чем вы говорили?

– Кирилл сказал, что, возможно, он скоро уедет в командировку.

– Ваш брат на что-нибудь жаловался?

– Только на скуку.

* * *

Врала эта дамочка или нет, Павел не знал. Она ему не нравилась – это факт, но ведь эмоции к делу не пришьешь. Он сердился на самого себя и готов был уже произнести мысленный гневный монолог, как позвонила Светлана и деловым тоном спросила, что он сейчас делает.

– Иду домой, – брякнул он с досадой.

– После допроса?

– Да.

– Подожди, давай пересечемся. Есть о чем поговорить…

* * *

Они встретились в небольшом кафе, заказали две кружки пива, и Павел расслабился, почувствовал в Светлане родственную душу. Она была проста, внимательна и готова его выслушать.

– Не думай, что все пропало, – утешала она его. – Так часто бывает на первом этапе.

Они сидели в кафе в углу, там было темновато и дул откуда-то сквозняк. От дыма у Паши чесались глаза и хотелось спать, но Светлана притащилась сюда из-за него, значит, он должен сидеть и слушать ее. И мотать на ус, как сказала бы его мама.

– Я вообще в этом ничего не понимаю, – признался он.

Светлана заказала себе креветки в кляре, а он гренки с чесноком.

– Это нормально, было бы странно, если бы ты все понимал. И сразу. Чудес не бывает. В нашем деле – тем более.

Пашу взяла тоска. Он подумал, что зря он переехал в Москву и стал здесь работать. Он показывает свою несостоятельность и никчемность. Он недостоин работать в столице. Его удел – вернуться домой и все начать сначала. Так будет честнее перед самим собой и перед людьми, которые в него верят и приняли в свою команду. Светлана словно подслушала его мысли.

– Главное – не дрейфь! Опускать руки – самое последнее дело. Помни об этом всегда, а не только сегодня.

Креветка шлепнулась обратно в тарелку.

– Зараза просто! – пожаловалась Светлана. – Так люблю всяких морских гадов – хоть плачь. Последние три года летаем в отпуск в Таиланд, там и объедаемся. А здесь они, конечно, не те…

Паша промолчал.

– У тебя все получится, – убежденно продолжала Светлана. – Я в этом уверена. Попробуй прощупать эту актрисульку с другой стороны. Знаешь, кто самые заклятые враги этих актрисуль? – И не дожидаясь его ответа, сама сказала: – Лучшие подруги. Вот уж кто выложит правду-матку и всех сдаст с потрохами. Потолкайся в театре и разузнай, кто любимая подруга Виктории Огурцовой. Верный ход подсказываю.

– Спасибо, – сказал Паша. А потом добавил: – Твоему мужу повезло с тобой.

Щеки Светланы залил густой румянец.

– Не знаю… может быть, он так не считает. Нужно у него спросить… Ему нелегко приходится, поэтому я его жалею… Никак на ноги со своим бизнесом не встанет. То одно, то другое… Мужик приходит в отчаяние. А мужчина должен быть энергичным и в боевой форме. Размякший мужчина – уже не мужчина… Это я знаю точно… – Волосы закрыли лицо, и Светлана отвела их рукой. – Ну, ты все понял? Нос не вешать, остальное тебе подскажут подруги. Я их называю подрюги. Окончание как у «подлюг», чуешь, куда ветер дует? Вот так-то…

* * *

В театре Пашу охотно просветили, что лучшая подруга Ники Загородской – Валентина Московская.

– Псевдоним? – со знанием дела спросил Паша.

Помощница администратора по имени Эльвира, женщина лет пятидесяти, в ярко-бордовой накидке, блеснула глазами, окаймленными черной подводкой:

– Псевдоним. Натуральные имена не звучат.

– А как ее настоящие имя-фамилия?

– Имя – Ирина. Фамилия – Тушканец.

– Понял. И еще ее координаты, будьте добры.

Ему продиктовали адрес и телефон, и Паша двинулся в указанном направлении с чувством легкой эйфории. Может быть, ему и вправду повезет у этой Тушканец.

* * *

Ирина Тушканец была полной противоположностью Нике – у нее не было той вальяжности и женского обаяния, которыми обладала Ника. Ирина Тушканец была высока, худа, и все в ней казалось каким-то острым и колючим. Волосы непонятного оттенка – не то русые, не то мышиные. Пряди уныло свисали вдоль щек, придавая девушке сходство с молодым Гоголем.

– Чему обязана? – спросила Тушканец, открыв Павлу дверь.

Паша показал удостоверение. Он хотел застать врасплох, хотя и рисковал. Ее могло не оказаться дома, или же ее могла предупредить та самая помощница администратора – Эльвира Парамонова, которая разговаривала с Пашей. Но Ирину никто не предупреждал, и выглядела она порядком растерявшейся.

– Я хотел с вами поговорить о Виктории Загородской, вашей подруге.

При слове «подруга» у госпожи Тушканец задергался нос.

– Ну да, подруга!

– Можно войти?

– Конечно.

Они стояли на пороге. Дверь перед Пашей распахнулась шире, и он шагнул внутрь.

Ирина Тушканец проживала в маленькой однокомнатной квартире в пятиэтажной хрущевке.

– Проходите на кухню.

Кухня была пятиметровой. Паша сел за стол и уперся коленями в табурет. Ирина вытащила другой табурет и села напротив. Светлый халат едва доходил ей до колен. Женщина оперлась локтями о стол и пристально посмотрела на Павла:

– О чем будем беседовать? О Нике?

– О ее брате. Вы в курсе, что убит брат вашей подруги?

– Да.

– Что вы можете сказать по этому поводу? Вы знали убитого?

Она кивнула.

– Какие у них с Никой были отношения?

– Вам чай, кофе?

Паша не хотел ни того, ни другого, но подумал, что для установления контакта с Тушканец можно и чаю попить.

– Чай.

– Зеленый? Черный?

– Черный.

– Предлагаю зеленый. Знакомые привезли из Китая. Это нечто. Полный комплект омолаживающих свойств, да и бодрость обеспечена.

Совершив необходимые манипуляции с чайником, Тушканец снова села напротив него.

– Вы хотели знать о Нике и ее брате? Так вот. Когда-то они были любовниками. Только не благодарите меня за эти сведения, не стоит. И это все между нами. Ника – дрянь порядочная, к тому же нимфоманка, и брат просто попал до кучи ее хахалей. Все очень просто объясняется. Ника у нас фам фаталь… Вы знаете, что это?

Французский Паша знал.

– Да.

– Ну и замечательно! Вы меня спросили – я вам ответила. Что еще?

– Вы в этом уверены? – осторожно спросил Паша.

– Абсолютно. Ника сама не скрывала этого. Во всяком случае, от меня. Скрывала она своего братика от другого любовника, одного чиновника, который был страстно и нежно в Нику влюблен и называл ее своей последней любовью и сущим ангелом. Представляете? А она, получается, наставляла рога и тому и другому. Ангел! – При этих словах Тушканец захохотала, обнажив неровные желтоватые зубы. – Говорят, что жизнь – борьба, я бы сказала – гонки с препятствиями или выживание в пустыне – без еды и воды. Доползешь до зеленой травы – твое счастье, сдохнешь – туда и дорога. Никто о тебе и не вспомнит. Как мой один знакомый говорил – кому мы нужны в этом аду?

– Вы Нику не очень-то любите…

– А за что? Понимаете, молодой человек, – с легким превосходством сказала Тушканец, хотя была старше Павла не намного, – разве это справедливо, что одним всё, а другим – ничего? Ника родилась в Москве, проживает в хорошей трехкомнатной квартире, одна, заметьте. Мать у нее тоже бывшая актриса… Сейчас она в турциях-европах отдыхает. А я всё своим горбом вынуждена зарабатывать, ни связей, ни поддержки. Попала я в этот театр чудом и держусь за него всеми силенками. Хотя перспектив никаких, все время на вторых-третьих ролях…

– Вы могли бы попробовать найти работу в другом театре. Их сейчас много.

– Ну, знаете, – подалась она вперед. – Конкуренция там – бешеная. Каждый год на рынок выбрасывают свежий молодняк, который лезет вперед напролом, по головам других людей. Каждая вторая деваха – топ-модель, режиссеры, правда, все больше по своему полу шуруют… Но не об этом речь… Мне там ничего не светит. Я уже пробовала. И все, не хочу об этом говорить. Не будем… углубляться в частности.

– Не будем, – согласился Павел. – А как в вашем театре? Ника на хорошем счету? У нее роли есть?

Тушканец подобралась.

– Роли – есть, – осторожно сказала она. – Ника, конечно, хочет большего и ради этого пойдет на все. Да она этого особо и не скрывает… Темперамент у нее еще тот.

– С главрежем какие у нее отношения?

Тушканец поджала губы.

– Спит она с режиссером. Но он относится к ней неровно. Она у него не одна…

…После, подытоживая разговор, Паша сказал сам себе, что ничего особенного о Нике Загородской он не узнал. Кроме того, что ради роли она была способна на все и что у нее когда-то был роман с братом. И то эта информация нуждается в подтверждении.

Глава четвертая

Парад нежданных планет

Судьба тасует карты, а мы ими играем.

Артур Шопенгауэр

– Ваш брат получал письма с угрозами? – Пашу порядком раздражала эта девица – Ника Загородская, но он при исполнении обязанностей и не может давать волю своим чувствам.

– Я об этом ничего не знаю. – Кажется, Ника была удивлена, хотя кто поймет этих актеров.

– В самом деле? – давил Павел. – А вот Анна Рыжикова утверждает, что вашему брату поступали угрозы. Он получал письма угрожающего характера.

Ника медленно-медленно стряхнула пепел с сигареты в низкую вазу. Паша уже обратил внимание, что она стряхивает пепел в то, что попадается под руку, в том числе и в самые не подходящие для этого предметы.

– Я и правда не знаю. Попробуйте поговорить… – Она заколебалась. – С Олей Горяевой. Она должна знать, может быть, он с ней поделился.

– Кто такая Ольга Горяева?

– Его любовница. Но брат всячески скрывал это, она замужняя дама, и муж ее значительная шишка.

– Ее телефон и адрес?

– Где-то был.

– Говорят, что между вами и братом был роман. Так ли это?

Ника смотрела на него долго, Павел уже собрался нарушить возникшую паузу, но Ника ответила:

– Нет.

Женщина взяла в руки телефон и стала просматривать контакты.

– Вот. Нашла. Записывайте. Ольга Горяева… Передавайте ей привет от меня!

* * *

Ольга Горяева на звонок не ответила, и Павел заколебался, не зная, то ли продолжить ей названивать, то ли поехать домой. Время было позднее, и он решил отправиться к себе. По пути зашел в магазин и купил булку с кефиром и еще колбасы – с жирком, как он любил.

Поднявшись пешком на этаж, он увидел сидевшую на ступеньках Светлану.

– Ты чего? Давно здесь?

– Не очень. Можно зайти?

– Конечно.

Про себя он гадал, что ее привело к нему.

– Понимаешь, я места себе не нахожу… Мужу делают операцию сегодня. Какую – не скажу, из суеверия. Вроде бы ничего страшного, но я все равно трясусь, – заключила она уже шепотом. – Девочек я отправила к матери, а сама решила приехать к тебе. К подругам не хочу, там будут охи и вздохи, переживания, бабские слезы… Все это действует на нервы, и я окончательно впаду в невроз и панику. Поэтому я рванула к тебе. Мне ничего не надо. Я просто тихо посижу, а утром уеду. Можно?

– Да ради бога! Вот только еды у меня нет никакой. Я только что из магазина, знал бы – купил больше, – сокрушался он.

– Мне ничего не надо, а потом, мы можем заказать пиццу. Сто лет не ела, а сейчас вдруг захотелось. Мы, когда с мужем познакомились, ходили в пиццерию при встрече. Был у нас такой ритуал.

Павел открыл ключом дверь и пропустил Светлану вперед.

– Проходи! На кухню пойдешь или в комнату?

– На кухню. Там всегда уютней.

– Я еще своими вещами толком не обзавелся, поэтому трудно сказать насчет уюта, – признался он.

На кухне Светлана принялась названивать в службу доставки еды. Повернулась к Павлу:

– Ты какую пиццу любишь?

– Любую.

– Тогда заказ беру на себя. Через полчаса они будут. Обещали.

– Я пока чай поставлю. Или ты кофе?

– Чай. А сигареты у тебя есть?

– Не курю и тебе не советую.

– Так я бросила, вот сейчас нервничаю, поэтому и тянет.

– Твоему организму от этой отравы легче не станет. Ни Сереге, ни тебе.

– Ладно. Послушаюсь…

Светкины глаза смотрели на него умоляюще. А что он мог сделать?

– Может, пойдешь в комнату, телевизор включишь, отвлечешься?

– Мне тут лучше. Расскажи о расследовании…

Он вкратце рассказал.

– Надо было эту Ольгу добивать сегодня, потом удача следака может ускользнуть. Я на это обратила внимание: есть вещи, которые раскрываются по горячим следам. У нас время – решающий фактор. Пропустил – и пролетел мимо дамок. Время не работает на нас, – жестко сказала Светлана. – Наоборот, время – наш враг, и чем скорее мы встанем на след преступника и погоним его, как зайца, тем лучше. А так с каждым днем уходит нечто осязаемое: удача, свидетели, детали – все как будто бы становится припорошенным белым снежком. Вот так получается – чем скорее опросишь людей и наберешь фактов, тем легче разобраться с делом. Так что зря ты с Ольгой не встретился.

– Я завтра попробую.

– Не тяни только.

Курьер принес пиццу – дымящуюся, пахнущую тестом и колбасой. Светлана потянула носом.

– Как я люблю! В еде важен запах… это банальная истина, но так… – Она заплатила курьеру, несмотря на Пашины возражения. – Я и так тебя побеспокоила. Так что сегодня моя очередь платить.

– Но ты же у меня в гостях, – запротестовал Павел.

– И что с этого? В другой раз – ты забей и не парься. Мне сейчас не до этого.

Светлана лихо расправлялась с пиццей, отправляя один кусок в рот за другим.

– Это я стресс заедаю. Все думаю, как там Серега. Просто с ума схожу, а не могу ему свое беспокойство передать, поэтому держусь… Давай я чай заварю. Поухаживаю немного за тобой… Где он у тебя?

Они пили чай в молчании, пока Светлана не нарушила его.

– По дому скучаешь?

Паша кивнул.

– Это пройдет, но не скоро. Быстрых решений никто никогда не предлагает. Пока привыкнешь к Москве, пройдет время, и немалое… Это надо иметь в виду и набраться терпения.

Какое-то время Светлана рассказывала смешные истории из своей семейной жизни, потом потянулась и сообщила, что она всё – баиньки. Паша сказал, что она может спать в большой комнате на диване… Сейчас он даст ей белье…

Пока Паша искал белье в шкафу, Светлана уже уснула, положив голову на диванный валик. Паша, чтобы не будить коллегу, накрыл ее пледом.

Утром Паша проснулся от стука в дверь. Он вскочил, плохо соображая, кто это может стучать, но голос Светланы напомнил ему о вчерашнем вечере. Он крикнул, что сейчас выйдет, вскочил, торопясь, и больно ушибся о шкаф.

Светлана уже сидела на кухне и смотрела на него сияющими глазами.

– У Сергея все хорошо. Операция прошла благополучно. Я только что звонила в больницу, и мне всё доложили. Хочется выпить по этому поводу, но как я на работу поеду?

– Если очень хочется, то можно, – сказал Павел, открывая шкафчик под часами, где стояла бутылка водки.

– Спасибо, ты – настоящий друг. Говорю тебе не комплимент, а истинную правду.

* * *

Он и вправду решил не тянуть с допросом Ольги – помнил Светин совет, да и сам понимал, что здесь нужна оперативность, а не промедление, которое смерти подобно, как сказал кто-то из великих.

Ольгу он поймал около института, где она училась. Перехватил ее, когда она встала напротив скамейки и достала мобильный. Это звонил он, Павел. Предварительно они договорились встретиться именно здесь.

– Добрый день, – пророкотал он. Павел решил понижать голос при общении с подозреваемыми и свидетелями. Так было более солидно. – Павел Рудягин. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов в связи с убийством Кирилла Морозова. Где мы могли бы поговорить? Предлагаю пойти в кафе. – Он указал направление: еще на подходе увидел это симпатичное кафе, где наверняка будет не очень много народу и беседе никто не помешает.

Ольга выглядела испуганной и растревоженной.

– Да. Как вам удобно.

Он попытался поймать ее взгляд, но она упорно отводила глаза. Павел зашагал первым, она – за ним.

* * *

Народу в кафе было мало, однако все портила громкая назойливая музыка, которая стала настоящим бичом для тех, кто хочет нормально посидеть в кафе и пообщаться, а не орать, перекрикивая своего собеседника и окружающих. Павел заказал себе крепкий чай, Ольга – кофе.

– Какие отношения вас связывали с Кириллом Морозовым?

Она выпрямилась и посмотрела на него:

– Мы были любовниками. Хотя сегодня этим вряд ли кого удивишь…

– Вы же замужем, – сказал Павел осуждающе.

Ольга покраснела.

– Это обязательно объяснять?

Павел поднял вверх брови. Возникла пауза.

– Нет, не обязательно. – Он достал бумагу и ручку.

– Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

Ольга подняла глаза вверх, словно вспоминая, хотя Павел был уверен, что она прекрасно все помнит.

– В театре.

– В каком театре?

– «На грани». Я пришла туда с подругой, мне очень понравилась игра Кирилла, в антракте я подошла выразить свое восхищение его игрой, так мы и познакомились. Обменялись телефонами. На другой день Кирилл позвонил, мы встретились и…

– Когда это было?

– Примерно полгода назад. Весной, – уточнила она после недолгого молчания.

– Вы хорошо знали Кирилла?

– Ну как хорошо… мы же не жили вместе. Встречались один-два раза в неделю, иногда реже.

– Где?

Ольга запнулась.

– В разных местах. Иногда у него на квартире, иногда – у нас на даче.

– Вам не показалось, что в последнее время Кирилл Морозов был чем-то озабочен или расстроен?

Ольга запнулась, но ровно на секунду, и Павел воспринял это как сигнал к атаке:

– Отказ от сотрудничества со следствием попадает под статью закона. Поэтому, если есть что сказать, говорите.

– Да. Ему приходили письма с угрозами и оскорблениями.

– У вас есть подозрения, кто это мог сделать?

– Ничего не могу сказать…

Больше Павел ничего добиться не смог. Он уехал, досадуя больше всего на самого себя. Следователь из него – никудышный.

* * *

Сегодня она получила еще одно письмо и разрыдалась. Ее нервы были на пределе. Это следовало признать, а не играть с собой в прятки. Это было глупым и бесперспективным делом. Она уже столько времени прячет голову в песок, как страус, и от этого ей делается все хуже и хуже… Нужно признаться самой себе, что наступило время откровенности. Если она этого не сделает, неизвестно, как ее жизнь пойдет дальше…

Она вспомнила то страшное время, когда она впервые столкнулась с тем убийством. Это было одно из ее первых заданий… Когда она увидела труп, ей стало реально плохо… Она не знала, как устояла на ногах, и все же ее потом вырвало. Первой мыслью было отказаться. Она не сможет ничего написать об этом, но потом непонятно почему ее взял азарт, и она вдруг подумала, что это дело поможет ей сделать неплохую карьеру. В мечтах она уже видела себя в штате хорошей газеты. Кому нужны скучные репортажи об открытии курортного сезона или мелких происшествиях? Это убийство сразу било наотмашь и щекотало нервы. А значит, у нее был шанс, шанс… Звенело в голове. Она не могла всю жизнь прозябать в этом городе. Сколько она себя помнила, ей казалось, что ее жизнь протекает в других местах, но не здесь. Даже в детских рисунках она воображала себе таинственный замок высоко на горе или уютный дом среди разноцветных деревьев.

Когда она подросла, ее желание оформилось в конкретную цель: вырваться из этого города любой ценой. Родителям она была не нужна, когда-то давным-давно, еще в младенчестве, умер ее брат, и горе заставило родителей замкнуться в себе. Она ощущала себя лишней, брошенной и никому не нужной… Даже в школе у нее было не так много подруг. Лариса, а потом Марина.

Она пыталась учиться в музыкальной школе, но не пошло, и она потеряла к музыке интерес, а родители не стали ни на чем настаивать. Ей больше нравилось ходить в художественную школу, там она делала успехи и просто наслаждалась самим процессом рисования. Правда, ее доводил почти до слез один мальчишка, который выбрал ее в качестве своей жертвы. Она боялась его и старалась избегать. Один раз он признался ей в любви, но сделал это с таким зверским выражением лица, что Ольга невольно расхохоталась. А он поднял руку для удара, но она в самый последний момент увернулась и убежала…

Со скуки Ольга начала ходить в историко-литературный кружок при местном краеведческом музее, где читал свои лекции Артур Вейде… И именно Артур Генрихович сумел скрасить ей жизнь своими рассказами, в которых история представала живой и яркой. Все это уносило от удушающей действительности. Народу к Вейде ходило не так уж много, видимо, любителей старины в их городе, несмотря на интересную историю, в большом количестве не находилось. Потом в один прекрасный момент интерес к историческим штудиям у нее пропал так же внезапно, как и появился. Видимо, это было связано с тем, что она взрослела. Ольга не могла объяснить себе, что с ней происходит… Хотелось не то отрастить длинные волосы, не то сделать короткую стрижку «под мальчика». Но она так и не решилась… Вся одежда стала мала, и пришлось покупать другую, на размер больше.

Девчонки-ровесницы уже гуляли с парнями по-настоящему, по-взрослому. Ее подруга Лариса крутила роман с заезжим питерцем. Результатом стали аборт и разбитое сердце Ларисы. Питерца сменил местный – начальник автоколонны, женатик, обремененный семьей в составе трех детей, жены и тещи, и Ольга стала отдаляться от подруги, потому что та вдруг стала подначивать ее и уверять, что быть целкой просто глупо. Хорошо, что у нее появилась еще одна подруга – Марина… Потом была работа в местной прессе… Унылость и неразбериха. Начальник мог дать ей одно задание, а потом передумать и отправить ее в противоположный конец города. Но у нее появились собственные деньги, а это было очень, очень важно…

Но это убийство…

Ольга помнила: после него ее охватило такое отвращение к собственной жизни, что она твердо решила уехать в Москву, несмотря на то что ее там никто не ждал и рассчитывать ни на что она не могла. Первое время помогали родители. Потом она поступила в педагогический институт и пошла работать в компанию, связанную с организацией культурных мероприятий. Через два года после того, как она приехала в Москву, встретила своего будущего супруга и вышла замуж… Это была гавань, куда она благополучно причалила. Ей казалось, что теперь наступит та жизнь, о которой она давно мечтала, – тихая, спокойная, без треволнений и с уверенностью в том, что будет завтра и послезавтра.

Окончив институт, она поступила в магистратуру – тема ее диссертации была связана с театром, на свое счастье или беду встретила Кирилла и сошлась с ним. И вот теперь расплачивается за это.

Она старалась оборвать все связи с прошлым, но однажды все-таки встретила человека из родного города и вспомнила, как общалась с ним по поводу того самого зверского убийства Вейде. Воспоминания всколыхнулись в ней…

Они обменялись телефонами, но, к сожалению, бумажку с записанным номером она сунула куда-то и нашла не сразу. Когда позвонила, узнала, что он убит… Его жена сообщила ей кое-что, что подсказало, в каком направлении надо искать. Правда была спрятана в ее родном городе, она таилась в его закоулках, бродила ветром по улицам и срывалась с крыш стаями голубей. Бросив все, она поехала туда, не сказав о своем визите никому… Ей хотелось разобраться самостоятельно, никого не посвящая в страшную догадку. Она еще не знала, сможет ли она установить истину или все было обманом, пустяком, не стоящим никакого внимания. Разве не могла ее смутная догадка быть миражом, который растаял бы при первом же приближении?

Ей не повезло. Ее не пустили даже на порог того заведения, где она надеялась найти ответы на свои вопросы, и она уехала из родного города со странным чувством, что теперь очень мало что зависит от нее.

Петроград. 1914 год

– Послушайте, поручик! Вы еще так молоды…

Он слышал учащенное дыхание рядом и думал об одном: как бы избавиться от своей собеседницы. Сделать это грубо было нельзя, оставалось только незаметно раскланяться и уйти. Но, похоже, она крепко вцепилась в него – немолодая дама, явно за сорок, пахнет приторными духами. Она смотрела на него чуть выпуклыми глазами и беспокойно смеялась, облизывая губы – над верхней у нее имелась небольшая родинка. Как предписывал бал, одета дама была в костюм одалиски – темно-зеленые шаровары, расшитый лиф, тюрбан на голове, но это была старая, потрепанная жизнью одалиска, никак не юная баядера.

Костюмы для бала придумывал сам знаменитый художник Бакс и постарался на славу. Мимо него шествовали роскошные красавицы из «Тысячи и одной ночи». Бархат, шелк, затейливые орнаменты, перья, колышущиеся в потоках воздуха, как крылья диковинных птиц. Его взгляд выхватил зеленую перчатку с бриллиантовой ящерицей, ползущей по ней. Он покрутил головой. Ну и ну! И тут же чуть не налетел на княгиню Горчакову в серебристо-белом костюме в индийском стиле – вставки из золота и серебра, изображающие арабские орнаменты, белая индийская чалма и, конечно, жемчуга, бриллианты, сапфиры… Свет искрился в драгоценностях, и складывалось впечатление, что он попал в пещеру Али-Бабы.

Начались танцы… Египетский танец сменялся кавказским, кавказский – восточной кадрилью… Князь Константин Багратион, зять великого князя Константина Константиновича, исполнял кавказские танцы – ярко и зажигательно, княжна Кочубей, ее брат Виктор и граф Мусин-Пушкин исполнили малороссийскую кадриль… Он почувствовал прилив энергии… Затем раздались звуки восточной кадрили – танцевала великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла Владимировича вместе с великим князем Борисом Владимировичем… И тут на него напала она – угасающая тигрица, которая попросила, чтобы ее он называл Милицей.

Он старался не смотреть в ее наглые глаза и на накрашенные губы, обнажающие ряд неровных белых зубов. Она же сразу приметила его и стала с ним флиртовать.

Он стоял и слушал ее дыхание – учащенное, звериное…

– Мальчик, вы еще так молоды… Послушайте, здесь интересные картины… Могу показать их вам…

Он как дурак пошел за ней, она все смеялась своим беспокойным смехом.

Они оказались в глубине дворца.

Женщина толкнула дверь, и они оказались в комнате вдвоем.

Похоже, это комната для гостей.

Она томно вздохнула и приблизила свое лицо к его. Он невольно отпрянул.

– Какой вы… робкий! – Она игриво ударила его веером по руке.

– Где картины? – спросил он.

– Картины? – Она залилась смехом.

И здесь раздался странный звук – не то стон, не то крик… Они замерли, прислушиваясь. На них словно напало непонятное оцепенение.

Звук хлопнувшей двери…

Не сговариваясь, они на цыпочках пошли к соседней комнате, заглянули туда.

Там лежала убитая – молодая девушка, рядом – ее отрубленные руки, схваченные толстой веревкой, в них – роза.

Дальше – полный провал в памяти. Кажется, они выбежали в коридор, там их перехватили и увели в другую комнату, чтобы они успокоились, потом наняли извозчика и отправили домой. Ехали они по отдельности…

Дома он все рассказал отцу, он выслушал его внимательно и посоветовал молчать. Наутро Алексей жадно пробегал глазами газеты, о том случае в них не было ничего. Ни упоминания, ни строчки. Не написали о происшествии и на другой день, словно его и не было.

Отец сказал, что в том, очевидно, замешаны слишком могущественные силы и огласка нежелательна. Он ничего не сможет сделать, его просто никто не станет слушать. Да, он понимает его возмущение и порывы, но жизнь такая штука. Иногда лучше отойти в сторону… Он еще очень молод и не знает законов общества и сильных мира сего. Для них, к сожалению, иногда закон не писан… И ничего с этим не поделаешь…

– Мария Клейнмихель – дама известная, – гудел отец. – Кто тебе поверит… У нее собирается весь великосветский Петербург. Иностранные дипломаты, влиятельные лица… Она в курсе всех дел и сама особа значительная…

Алексей вспомнил особняк на Каменном острове, похожий на дворец из чьих-то грез, и не усомнился, что его отец прав.

Глава пятая

Перекрестки забытых дорог

Когда беды наваливаются на тебя одна за другой, когда они доводят тебя до невыносимого состояния, только не сдавайся! Потому что это точка, где поменяется ход событий.

Джалаладдин Руми

Ника Загородская, она же Огурцова, услышав его рассказ, только фыркнула:

– Ольга прибедняется. Если кому брат и доверял, так только ей. Хотя что он в ней нашел – вы же видели, – абсолютная бесцветность! Но я в его дела не лезла, только удивилась, когда он нас познакомил.

Павел, кажется, мог ответить на вопрос о том, что нашел в Ольге брат Ники. Дело в том, что существуют мужчины, которым женская беспомощность нравится, более того – она их возбуждает и притягивает. Они чувствуют себя рядом с женщинами такого типа рыцарями и защитниками. Хотя сегодня это не в моде, но все же есть еще мужчины, у которых этот ген не атрофировался. Ольга казалась птичкой, которую хотелось обогреть и приютить. Весь ее облик сигналил об этом…

Словно подслушав его мысли, Виктория покачала головой:

– Она вся такая… что хочется взять ее под крыло и сразу брюликами одарить, чтобы только не хныкала. Муж с нее пылинки сдувает. Он старше ее почти в два раза, детей у них нет, и Ольга, наверное, для него как милая бэби. А он, соответственно, папик, который содержит эту самую дочурку, только папик окольцованный и законный, тут уж Ольга постаралась. Все понятно до прозрачности. Такие Ольги слопают мужика с потрохами и не поморщатся, – высказала Ника Загородская весьма здравую мысль.

Паша ничего не сказал.

– Значит, Ольга искала в вашем брате друга? Защитника?

Ника посмотрела на него и усмехнулась:

– Та-та-та… Ольга хотела устроить свою жизнь с комфортом, не только материальным, но и душевным. Ее в этой жизни все устраивало: и муж богатый, и мой брат – друг и любовник. У Ольги все рассчитано наперед, и она ничего не пускает на самотек. Все планирует заранее. Хитрющая особа. Так что попробуйте поговорить с ней еще раз – может быть, получится и она поделится с вами нужной информацией.

Павел распрощался с Загородской и подумал, что на Ольгу Горяеву нужно поднажать. Иначе дело с места не сдвинется.

* * *

Паша подумал, что наступил черед познакомиться с актерами театра и узнать у них о Морозове. Может быть, они дадут ему какие-нибудь зацепки. Предугадать здесь невозможно…

Однако актер Герман Виноградов сказал, что с Морозовым он общался крайне мало, поэтому ничем ценным поделиться не может. Насколько он знает, врагов у него не было.

С Кирилла Морозова разговор плавно перешел на граврежа.

– Это солнце! – убежденно сказал Виноградов.

– Кто? – тупо переспросил Паша, всматриваясь в своего визави.

Актер был надменным и важным.

– Он – гений. Вы не можете ничего понять в нем, потому что есть разумение намного выше вашего. Все люди перед ним… Перед ним… – он запнулся, очевидно не в силах сформулировать мысль, – просто червяки и букашки. Правда, вам этого не понять…

– Куда уж мне, – согласился с ним Павел.

Но Герман Виноградов не уловил иронии в его голосе.

– Да… правда, у него есть любимчики, и это плохо. Гению положено быть выше этого… – В голосе Виноградова была досада, которую он не смог скрыть.

– И кто входит в число этих любимчиков?

– Ну… – Актер немного растерялся. Он не ожидал такого вопроса в лоб. На лице его выразилось смущение: было видно, что шла борьба между желанием солгать и сказать правду.

– Говорите лучше все как есть, – предупредил Павел. – Не надо вводить следствие в заблуждение.

– Я не ввожу.

Актер кашлянул.

– Ну… Во-первых, Ника Загородская. Это его последняя пассия, – уточнил Виноградов. – Но имейте в виду, если что, я – пас. У нас коллектив маленький, и лишние склоки мне ни к чему. Я свою работу люблю и привык за нее держаться, а так можно запросто вылететь из всех проектов. Я этого, понятное дело, не могу допустить. Не могу оказаться без всяких средств и снова стать никем… – Артист замолчал.

– Я все понимаю. Значит, Загородская… – протянул Павел.

Почему же она мне не сказала об этом? Зачем Виктория Огурцова играет в такие сложные игры? У нее есть причины скрывать это? На стеснительную барышню она не похожа.

Он сделал в блокноте витиеватую завитушку и посмотрел в окно. Погода портилась. Слякоть. Дождь. Скорее бы пошел снег – чистый, белый, скрывающий все это безобразие. Внезапно он затосковал по снегу в родном городе. Там зима всегда приводила его в состояние почти детского восторга. Он помнил, как любил в детстве лизать снег, воображая, что это мороженое… А как хорошо было слепить снежок и запустить его, например, в дерево или в одноклассника. А если бросить снежок в ветки, уже опушенные снегом, то можно наблюдать, как распускается снежная бахрома и летит, летит, сверкая, звонко-серебристая пыль… А здесь… Москва. Слякоть, траурно-черный асфальт и жуткое преступление, которое надо распутать. Странные убийства – вот уже двое так погибли, Диянов и Морозов. Что между ними общего? Просто знакомые? Или их связывало нечто иное? Это дело ему непременно нужно раскрыть, иначе он опозорится капитально. Он не может подвести отдел, отца и мать, которые верят в него, сестренку Татьяну и даже собаку Хрустю, которую подобрали дворняжкой, а сейчас она выросла в приветливого и преданного рыже-черного пса.

– Как давно Загородская является любовницей Громопуло?

– Я не знаю, – несколько чопорно ответил актер. – Спросите у нее самой, – с некоторой ехидцей добавил он.

– Непременно, – пообещал Паша. – Так и сделаю.

* * *

На лестнице он столкнулся со старушкой, часто попадавшейся ему навстречу. Она гуляла с белой болонкой – Мусей. В этот раз пожилая женщина остановила Пашу.

– Молодой человек, вы сейчас заняты?

– Нет. А что?

– У меня отвалилась ручка от кухонной двери, – умоляюще сказала она. – Не могли бы вы помочь мне?

– Нет проблем, сейчас…

– Меня зовут Вера Павловна. А вас?

– Павел.

– А по отчеству? Без него как-то нехорошо. Не принято незнакомых людей величать по имени.

– Можно без отчества. Просто Павел.

* * *

Паша поднялся на шестой этаж и остановился перед дверью. Дерматиновая обивка, покосившиеся цифры. Через минуту он оказался в длинном коридоре, где, как ему показалось, царила полная темнота. Щелкнул свет, и первым, что увидел Павел, была белая моська. Рядом с ней – красавец кот, черный с белыми пятнами.

– Вот эта дверь, – прошелестел голос старушки. – Идите за мной.

В ручку был воткнут гвоздь.

– Где второй, не знаю.

– Инструменты есть?

– Где-то были. Сейчас поищу. Вы проходите на кухню пока.

Павел снял куртку и повесил ее на вешалку. Пахло лекарствами и мятой.

В кухне, обставленной темной мебелью, его уже ждали: кот и моська смотрели на него во все глаза – неподвижные болванчики, шокированные приходом гостя.

Вера Павловна вернулась с большим ящиком.

– Кажется, здесь…

Принимая из ее рук инструменты, Павел не удержался:

– Позвали бы меня. Такая тяжесть…

– Все сама привыкла делать, что не есть хорошо, особенно на старости лет. Но так уж жизнь распорядилась, и жаловаться на нее грех.

Ручка была приделана за пять минут. Проверяя работу, Павел подергал ее несколько раз.

– Вроде бы крепко сидит. Если не дергать, то все будет нормально…

– Ну что вы! Какое – дергать, это я просто потянула, и она отвалилась. Давно не подкручивалась… Тут дергать некому…

Павел посмотрел на моську, потом на кота. Ему показалось, что кот подмигнул.

– Ну, я пошел.

– А чай? Не откажитесь выпить чаю. У меня есть дивное варенье из вишни…

Варенье напомнило мамино. Павел уткнулся в чашку. Когда он звонил родителям? Несколько дней назад?

– Вы тут недавно…

– Да, нежданное наследство свалилось в виде квартиры в этом доме. Так я здесь и оказался.

– Это не очень хорошо.

– Почему? – удивился Паша.

– Все нежданное нужно отмаливать. В нем могут быть как хорошие, так и плохие черты. Здесь важно все очистить… Вы ходите в церковь?

– Редко…

– Я вам подарю икону. Молитесь в трудные минуты.

Она вышла из кухни и вскоре вернулась с небольшой потемневшей иконой.

– Вот. На здоровье… Вы где работаете?

– В полиции.

– Благородная работа… Только требует мужества и смелости… Никогда ни о чем не жалейте: ни о поспешных решениях, ни об опрометчивых шагах. Это школа жизни, которую должен пройти каждый… и чем скорее, тем лучше. В молодости хорошо закалять характер, который потом пригодится.

Моська легла под стол, а кот сидел в отдалении – невозмутимый, как Будда.

– Трудные дела?

– Да, особенно последнее, – про себя Павел сказал «оно же первое». Распространяться на эту тему ему не хотелось.

– Понимаю…

– А что, по-вашему, означает роза? – внезапно спросил Павел.

Под потолком мягким светом светила люстра, отчего все предметы приобрели тускло-сливочный оттенок.

Глаза у Веры Павловны слезились. Сколько ей лет? Семьдесят? Восемьдесят? Тонкая ниточка губ, фарфоровая кожа в мелких морщинках. Небесно-голубые глаза…

– Роза вообще-то – знак молчания, – сказала она после легкой паузы. – Давний старый символ. Молчание, которое необходимо соблюдать. А при каких обстоятельствах вы нашли розу? – спросила она с некоторым беспокойством.

Павел промолчал. Сказать об этом было выше его сил.

– Понимаю. Говорить нельзя.

Допив чай, Павел ушел, при этом сказал старушке, что, если нужно, пусть обращается к нему. Он всегда готов прийти на помощь. Он оставил свой телефон и, спускаясь по лестнице, подумал, что день точно прожит не зря. По крайней мере, одно доброе дело он сделал.

* * *

До самого главрежа он пока не дошел. Набрал телефон администратора, услышал дежурное: «Театр “На грани”», представился. Ему показалось, что его узнали, и в трубке послышался легкий звук, похожий на неодобрительное причмокивание.

– Константин Громопуло у себя?

– Он прибудет перед началом спектакля. За час. У него дела и все расписано поминутно.

– Мне нужно с ним побеседовать, если он не хочет получить повестку вызова в полицию.

– Думаю, что не хочет, – ответила администратор. – На свой страх и риск я вас вписываю. Не более пятнадцати минут, а то полетит интервью с Никитой…

– Козодоевым, – закончил Паша.

– Вы его знаете?

– Немного, – уклончиво сказал он. Про себя же подумал, что неплохо бы познакомиться с этим Козодоевым. Вдруг журналист, или как там его, блогер, окажется ценным источником информации. Такую возможность упускать нельзя.

– Жду вас к восемнадцати, – сказала администратор.

Павел задумался, в чем идти в театр. Одежды подходящей нет.

В кабинет заглянула Светлана.

– Ты как?

– Сегодня иду к главрежу… в театр. Надеюсь, что повезет, хотя надежда уже болтается на ниточке.

– И зря!

– Как твой Сережа?

– Сегодня выписывают.

– Поздравляю.

После обеда Павла вызвал к себе Вась Васич и поинтересовался результатами. Павел отрапортовал, но во время доклада чувствовал на себе пристальный взгляд начальника, как будто бы он что-то решал или взвешивал про себя.

– То есть пока тупик? – подытожил Вась Васич.

– Разрабатываются разные линии.

– То есть линии есть. А версий нет?

Паша готов был провалиться сквозь землю.

– Надо все как-то поактивней разворачивать, не стоять на месте… Через два дня придешь с новым докладом.

Когда Паша подходил к театру, он был готов разорвать в клочья главреда вместе со всеми артистами до кучи.

Константин Громопуло оказался высоким интересным мужчиной с кудрявыми волосами и холеной бородкой. Он напоминал томного изнеженного красавца, который отлично знает цену своей внешности и ни на минуту не забывает об этом, и больше походил на актера, чем на руководителя театра.

При виде Паши, вошедшего в кабинет в сопровождении администратора Эльвиры, которая сегодня была в ярко-оранжевом балахоне, Громопуло капризно поморщился:

– Я же просил – никому…

– Это из полиции, – многозначительно сказала она. – Я вам оставила сообщение.

– А… И что от меня хотят? – Он по-прежнему обращался к ней, а не к Павлу, словно тот был для него пустым местом, хотя в некотором смысле, наверное, так и было. Самомнение и нарциссизм режиссера явно не лезли ни в какие ворота.

– Мне надо с вами побеседовать.

– А в другое время никак?

– Я могу прислать вам вызов в полицию, – предупредил Павел. – Если вам неудобно сегодня.

Режиссер замер, словно прислушиваясь к себе. На лице его появилось выражение озабоченности.

– Ну хорошо… Недолго.

– Пятнадцать минут, – умоляюще сказала Эльвира.

Оставшись наедине с Громопуло, Павел достал блокнот.

– Что вы можете сказать о Диянове и Морозове? Два ваших актера убиты.

– Постойте, – капризно протянул главреж. – Давайте будем точны. Диянов – не мой актер. Если мне не изменяет память, он собирался переходить к нам в театр, пару раз беседовал со мной, два года назад сыграл в двух спектаклях эпизодические роли. И все.

– А Морозов?

По лицу Громопуло пробежала едва уловимая тень.

– Морозов тоже не был в основном составе. Он играл у нас в одном спектакле. Наш театр открыт всем, это один из его основополагающих принципов. Мы принимаем как профессионалов, так и любителей. Морозов не был профессиональным актером, тем не менее играл у нас, мы сотрудничали с ним.

– Вы знали, где на самом деле работал Морозов?

И снова – на лице тень, хотя Павел мог поклясться, что на самом деле ответ положительный – знает.

– К сожалению, не помню…

– Он работал в МИДе.

– А, да, кажется, припоминаю, – капризным тоном протянул гравреж.

– Как по-вашему, у Морозова были в театре враги?

Ему показалось, что Громопуло сейчас фыркнет.

– Мне об этом ничего не известно.

– Но все же? – настаивал Павел.

– Нет. Ничего такого я не припомню. Впрочем, интриг, склок и дрязг хватает в любом коллективе, но я стараюсь в это особо не вникать.

– Какие ваши версии этих убийств?

– Какие версии? Вы полиция, вы и расследуйте…

– Какие у вас отношения с Никой Загородской?

Громопуло метнул на него взгляд, полный ненависти. Уж в этом Павел ошибиться не мог.

– Никаких! – сказал он громко. – Ника – актриса моего театра. Все!

И для большей убедительности слегка хлопнул ладонью по столу.

Павел бросил взгляд на руки. Обручального кольца нет. Значит, не женат, хотя это не обязательно. Есть мужчины, которые не носят обручальных колец, поэтому делать выводы о семейном статусе главрежа театра преждевременно.

– Вы женаты?

Громопуло побагровел.

– Это к делу относится или как? – прорычал он.

– Относится.

– Я в разводе… и давно.

– Я могу посмотреть ваш спектакль? «Сон Татьяны и Онегина»?

Громопуло позвонил.

На пороге выросла Эльвира.

– Эльвира Максимовна, будьте добры, проводите человека на спектакль. Посадите на хорошее место.

Уже в дверях Павел обернулся и спросил:

– А Ника Загородская сегодня будет играть?

– Да!

Это «да» было железно припечатано, как клеймо на лоб…

* * *

Дома Паша принялся на белом листе бумаги рисовать линии и кружочки.

Есть два трупа. Даны, так сказать, в наличии. Александр Диянов и Кирилл Морозов. Связывает их театр «На грани». Один из убитых собирался туда прийти, другой – уже играл небольшую роль.

Диянов и Морозов были знакомы друг с другом, но не близко. Друзьями они не были, скорее просто знакомыми. Диянов просил у Морозова протекции по поводу перехода в театр. Еще с ними обоими была знакома Ника Загородская. Она была любовницей Диянова, Морозов же являлся ее двоюродным братом. Оба убиты зверским способом. Отрублены руки, и в них вложена роза. Зачем? Что за знак? Кто и что хотел сказать этим? Вера Павловна что-то говорила о молчании. Роза – знак молчания в оккультных практиках.

Мысли Павла возвращаются к театру. Странный спектакль… Яркие кричащие декорации, Татьяна, которая словно попала в компанию непонятных людей, напоминающих не то вампиров, не то зомби из фильмов-ужастиков… Наверное, он чего-то не понял… Но вот чего? Вдруг вспомнилась запись в блокноте Морозова: Татьяна, которую убил медведь… В спектакле медведь никого не убивает, он преследует Татьяну… Вспомнились еще 80 ОТМ. Может быть, это зашифрованные инициалы какого-то человека, которому исполнилось восемьдесят лет? Ничего путного и дельного на ум не шло, Павел с досады скомкал листок бумаги и запульнул его в угол комнаты.

* * *

На другой день он собирался поговорить с Ольгой Горяевой. Ее телефон не отвечал.

Он набрал городской номер Горяевых. К телефону подошел муж, сказал, что она будет завтра вечером. Уехала на дачу.

Прага. 1925 год

Он придвинул к себе чистый лист и начал писать, с ожесточением надавливая пером на бумагу.

«Люся! Мне страшно подумать, что я тебя никогда не увижу. Все-таки тоска по России порой невыносима, и я думаю, что лучше было бы погибнуть где-нибудь в окопах, чем вот так жить без всякой надежды вернуться в страну и увидеть вас с Машенькой. Это ужасно, Люся. Я возвращаюсь к тем страшным годам, которые предшествовали краху нашей страны. Теперь я понимаю, сколько там таилось мерзкого и страшного. Все мы словно шли на убой вместо того, чтобы сплотиться вокруг царя и Отечества, Люся! Мы все участвовали в этом мерзком карнавале, все! Понимаешь? На всех нас коллективная вина, и нам никуда от этого не деться, Люся!

Кстати, о карнавалах. Здесь много времени для размышлений. Никуда теперь торопиться не надо, и поэтому мои мысли все время возвращаются в прошлое, Люся! Тут есть один эмигрант Сирин, который тоже пишет об ушедшей жизни. Его мысли созвучны с моими. Подумать только, как теперь далека от нас та наша жизнь. Не вернуться, не потрогать, не ощутить… Люся! И в этом вся трагедия! Весь ужас моего сегодняшнего и будущего существования, которое отныне представляется одним кошмарным сном. Люся! Когда мы снова увидимся? И вот… о карнавалах… Вспомнил я о бале в Зимнем дворце в 1903 году, который был дан в честь двухсотдевяностолетия династии Романовых. Я не был там, был слишком мал, но мой папа рассказывал о нем… Тот бал был словно иллюстрация к нашему дальнейшему крушению. Он проходил в Зимнем дворце в феврале. Два дня. Февраль, как мы теперь понимаем, месяц зловещий. Месяц, когда рухнула империя и воцарилось Временное правительство, которое привело к еще большей трагедии. Только подумать, что спустя четырнадцать лет февраль станет символом позора, когда Россия отречется от царя и вступит в мерзкую пору хаоса и разрухи… Не знаю, кому в голову пришла эта мысль о костюмированном бале, но в этом было нечто странное. Русская знать вырядилась в костюмы допетровской эпохи… Ряженые как будто бы демонстрировали, что они уже не живые люди, а всего лишь марионетки. Царь в кафтане подражал Алексею Михайловичу, отцу Петра Великого, в зале мелькали сарафаны и кокошники, присутствовавшие офицеры вырядились в костюмы стрельцов и сокольничих. Мерзость, мерзость и еще раз мерзость! Вот оно, вырождение придворной камарильи. Вот поэтому большевики так легко и взяли власть в семнадцатом году.

Я был на балу, который давала одна экзотическая дама – Мария Эдуардовна Клейнмихель. Не помню, говорил ли я тебе об этом… Бал был обставлен как вечеринка а-ля «Тысяча и одна ночь». И опять – шик и роскошь. Одна записная кокотка старалась перещеголять другую: чалмы, шаровары… Не хватало только опахал и ручных обезьянок…

Но самое странное было то, что на этом балу состоялось убийство. Ах, Люся! Это было так ужасно… Об этом нигде не писали и постарались все это замять. Я знал об этом только потому, что был совсем рядом… И воспоминание об этом будет меня мучить до конца дней… Люся!

Оно произошло в маленькой комнате, в самом дальнем конце дворца. В самом дальнем конце дворца была убита женщина – девушка, дальняя родственница Нарышкиных. Убита зверским способом. У нее были отрублены руки, а в них вложена роза…»

Подмосковье. Наши дни

Странное дело, даже себе она не смогла бы объяснить, почему поехала на дачу. Просто странный смутный порыв: провести время наедине с собой и хотя бы на некоторое время забыть о том кошмаре, который навис над ней. Странные письма, убийство Кирилла… Она вспоминала Кирилла все чаще. Однажды он сказал, не глядя на нее: «Давай все бросим и уедем». Она тогда еще встрепенулась: куда? Эта мысль показалась ей чистым безумием. Она так долго шла к своему счастью – к тому, что не будет больше зависеть ни от родителей, поглощенных собой, ни от равнодушия окружающих. Ей нужно было счастье, которое принадлежало бы только ей самой… И был момент, когда казалось, что она этого достигла: у нее есть муж, квартира, учеба, интересный проект, любовник… Эта конструкция казалась очень удобной и надежной, и потому предложение куда-то уехать было для нее полной бессмыслицей. Но вот сейчас она задумалась, потому что вдруг поняла, что скорее всего была не права. Надо было ехать – все равно куда, потому что если разобраться, то эта жизнь и не совсем жизнь. Она замуровала себя в этой квартире и в этом городе. Да, на первый взгляд все стабильно, но этого ли она хотела на самом деле? И муж, который достался ей как трофей в битве, был ли он нужен ей на самом деле? Если бы они уехали, Кирилла бы не убили. Он был бы жив… и все было бы по-другому. Только теперь она поняла, что по-настоящему смерть Кирилла еще не дошла до нее. Эта смутная, неотчетливая мысль бродила где-то на периферии сознания, не распрямляясь в полный рост, потому что было ужасно думать, что Кирилла нет и уже никогда не будет. В мозгу колотилось безумное – никогда, никогда… Она закрыла уши руками, словно снаружи кто-то орал безобразным криком, который хотелось немедленно прекратить.

Ей была нужна эта дачная тишина, чтобы понять, что теперь вообще делать. Писем и сообщений вот уже несколько дней не было, и появилась надежда, что от нее отстали. И долгожданная свобода наступила, когда Кирилла уже нет…

Она прошла в комнату: вот здесь они встречались с Кириллом. После любовной схватки лежали на узкой кровати и тихо переговаривались, укрывшись синим одеялом. Эта старая дача на краю поселка принадлежала когда-то родителям мужа, профессорам одного московского вуза. Участок выходил в лес, и старые разросшиеся деревья почти заслоняли дом. Муж сюда почти не ездил, дача была в ее распоряжении. Свои поездки она объясняла тем, что хочет развеяться и побыть одна вдали от шумного мегаполиса. Они с Кириллом старались вести себя осторожно и тихо, не привлекая лишнего внимания. Они не шумели, разговаривали негромко, часто переходя на шепот. Она вспомнила, что в последний раз они были здесь в сентябре, когда тяжелые шапки бордовых георгин клонились к земле и в воздухе уже тянуло кострами – жгли листья и траву, сухие ветки. Трава кое-где была еще зеленой, деревья зелено-желтыми. Только что прошел дождь, и бочка в углу участка была наполнена водой. Она прошла туда, чтобы собрать яблоки с дерева, и по дороге зачерпнула рукой воду – прохладную и чистую. Ее рука белела сквозь воду, она смотрела, словно силилась что-то разглядеть… Обернулась и увидела Кирилла, который смотрел в окно из кухни и махал ей рукой. Ольга отвела от него взгляд и посмотрела на поле, простирающееся перед домом. Справа был лес, впереди поле, сзади дорога… Стоял неяркий осенний закат, и воздух блестел от прохлады, розовея на горизонте.

А теперь ничего этого нет. Она посмотрела в окно. Показалось, что возле бочки что-то белеет. Уже стояли сумерки, и она засомневалась, подходить или нет. Приглядевшись, подумала, что это собака. Накинула куртку и вышла из дома.

Деревья на фоне темнеющего неба выглядели почти черными. Подойдя к бочке, она увидела труп собаки, той самой дворняжки, которая увязалась за ней утром. Она вскрикнула и присела на корточки рядом. Сбоку на теле животного дымилась рана, и кровь на траве была еще свежей, но собака уже не дышала. Она собиралась встать, но тут резкий удар сбил ее с ног. Боковым зрением она увидела, как надвигается что-то темное, припала к земле, перекатилась, пыталась вскочить на ноги, но еще более сильный удар придавил ее к земле.

Уже теряя сознание, она открыла глаза и тут увидела лицо, которое знала. Страшная догадка пронзила ее. Как же она не могла сообразить раньше! Почему не подумала об этом? Она хотела сказать: «Ты?» – но ее сознание помутилось, черно-золотистые точки завертелись перед глазами со страшной скоростью, во рту возник странный привкус – соленого и теплого. Кровь?

Она силилась открыть глаза, и тут жгучая боль скрутила ее.

Последнее, что промелькнуло серой легкокрылой тенью, – лицо Кирилла, когда он смотрел на нее из окна кухни…

* * *

Павел смотрел на лицо Ольги Горяевой и чувствовал, как у него скручивает желудок. Он еще не привык к виду смерти, она представала перед ним шокирующей и обнаженной. Сейчас он ругал себя за то, что сразу не рванул за Ольгой на дачу, не почувствовал, что это может закончиться трагически. Она собиралась пробыть там один день и приехать обратно в Москву, но ее планам не суждено было сбыться. Все ее планы оборвались навсегда…

Отрубленные руки, в которые вложена роза, – продуманное действо, оно опять указывало на маньяка, совершающего свои ритуалы, не отступая от задуманного. И опять стихи.

Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,

Беседы чужд, один и молчалив,

Терзаюсь я досадой одинокой;

Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокий!

Ольгу нашли дачники, к трупу подбежала собака и стала лаять. Павел выехал на место, но итоги его беседы с людьми, которые обнаружили труп, были неутешительными. Они не видели Ольгу, не знали, что она приехала. Их дом стоял в противоположном конце товарищества. Никаких подозрительных личностей они не видели…

Теперь надо было сообщить о случившемся мужу.

Павел передал ему ужасную весть и увидел, как мелко-мелко затряслись плечи этого немолодого мужчины.

– Убита между шестью и семью часами вечера. Тупым предметом, напоминающим молоток.

– Вы не могли ошибиться? – раздался чуть надтреснутый голос.

– Нет. Я могу пройти в квартиру? Нужно задать кое-какие вопросы.

– Конечно. – Мужчина отступил внутрь.

Судя по его рассказу – никаких ссор или размолвок у него с женой не было. Ольга сказала, что поедет на дачу всего на один день и вскоре вернется. Если бы он знал… Иногда она уезжала на дачу на несколько дней… Но он никогда не беспокоился, не было необходимости. Кто бы мог подумать, что в этот раз все будет по-другому.

После недолгого колебания Паша рассказал, каким способом была убита его жена. На лице Горяева отразилось недоумение, смешанное со страхом.

– Но ведь это значит, что она… – он сглотнул, – мучилась…

– Не обязательно. Это все могло быть сделано и… потом.

– Оля! – Его плечи затряслись.

– С вами есть кому посидеть?

– Сейчас позвоню племяннице. Она приедет…

* * *

Паша не спал уже третьи сутки. Каждый вечер он садился к компьютеру и пытался найти ответы на вопросы. Почему убили Ольгу Горяеву? И почему ей отрубили руки… тем самым странным способом?

Что такое было в биографиях Ольги Горяевой, Александра Диянова и Кирилла Морозова, что объединило всех этих людей в их смерти?

Он думал над этим снова и снова… Неожиданно вспомнил, как Горяева сжалась, когда он спросил ее о родном городе, как нехотя сказала о том, что она оттуда. Наверное, ключ надо искать там. Кто знает, вдруг повезет. Хотя особо надеяться на это не стоит.

Когда он рассказал о своем намерении Светлане, та выслушала его и кивнула:

– Говоришь дело. Надо ехать. Иди к Вась Васичу. Он тебе выпишет командировку. Заодно немного развеешься.

Павел смутился:

– Но я же еду не за этим.

В ответ Светлана звонко расхохоталась.

– Ну мы же свои люди. Я тебе просто так, по-дружески советую. Без протокола. – Внезапно она посерьезнела: – Ты знаешь, я тебе так благодарна за тот вечер. Потом ругала себя: ворвалась к человеку, перевернула его вечер вверх дном.

– Даже не думай об этом. Рад, что помог. Как Сергей?

– Лучше. Отходит после операции. Надеюсь, что скоро полностью придет в норму. Нам же нужны лыжные походы, вперед, вперед, труба зовет! В лес и на лыжню…

– Это здорово.

– А то! Термосы с горячим чаем. Тишина обалденная, в городе такой нет, снежок бодрящий. Тронешь ель – и летит красивая серебристая пыль. Можно загадать желание… Спится после леса отлично, без задних ног… Тебе тоже советую.

– Я у себя на лыжах ходил…

– Ну вот и продолжишь спортивные подвиги.

* * *

Вась Васич выписал командировку без звука. Напутствовав Павла словами:

– Если что – звони. Спрашивай совета. Желаю удачи!

Взмахнув рукой, он снова углубился в документы, лежавшие перед ним на столе…

Глава шестая

У самого зимнего моря

Не задавай вопросов и не услышишь лжи.

Уильям Сомерсет Моэм

Наверное, в преддверии зимы все приморские города похожи друг на друга. Пронзительный ветер, темнота, которая наступает рано, влажный туман, окутывающий город, и неумолкающий гул моря. Павел приехал под вечер. Летел самолетом до Симферополя, потом взял частника с машиной до города… В самолете он поспал, правда, уснул не сразу, перед ним вертелся ребенок – девочка лет пяти-шести с тряпичным розовым зайцем. Мать пыталась ее урезонить, но ребенок не умолкал. Паша проваливался в сон, но вскоре выныривал оттуда от звука детского голоса… Все же ему удалось забыться кратким беспокойным сном и благополучно проспать до самого прилета. Потом Паша ехал в машине с разговорчивым татарином, который объяснял ему, что приезжать нужно все-таки летом, когда вокруг красота, солнце и персики с кулак. Он высвобождал руку и показывал кулак, обозначая размер фруктов. Павел кивал головой, спорить не хотелось. Не говорить же, что он прилетел в служебную командировку. По словам шофера, есть чудаки, которые приезжают и зимой, но их мало. Павел снова согласно кивнул: он был готов причислить себя к племени чудаков. Его сильно клонило в сон. Сказывалась общая усталость. Добраться бы поскорее до места и выспаться, мелькало в голове. Еще в Москве он забронировал номер в семейной гостинице и уже мечтал оказаться в нем.

Когда они приехали, шофер сунул ему клочок бумаги со своим телефоном и прибавил, что если он приедет в Крым летом, то пусть звонит ему, он встретит, найдет жилье, и все будет в лучшем виде.

Паша выгрузился около маленькой гостиницы: буквы «Черноморский приют» уютно светились в темноте. Фонари, похожие на перевернутые нотные знаки, освещали ровную дорожку, которая вела к зданию: двухэтажному, с башенкой и балкончиком сбоку. Блики от фонарей падали на балкончик – он напоминал раковину, прилипшую к стене. Калитка была закрыта на замок. Павел позвонил по телефону, и к нему вышла молодая женщина лет тридцати. Около нее вертелась девочка с тряпичным зайцем. Павлу показалось, что этот заяц точь-в-точь походил на того, с которым была девочка в самолете, мешавшая ему спать. «Такое обилие детей вокруг – хороший знак или плохой?» – подумалось ему.

– Павел Рудягин, – представился он.

– Марина. – Женщина протянула ему руку, и он пожал ее. – Ваш номер наверху, не возражаете?

– Нет.

– Ужинать будете? Я подогрею мигом.

– Да. Поем. Я поужинаю через полчаса. Хотелось бы сходить к морю.

– Так поздно? – поразилась Марина. – У нас, правда, все спокойно, но…

– Я ненадолго.

Павлу почему-то захотелось оказаться у моря. Желание было сильным, почти непреодолимым. Он поставил сумку в коридоре, ему даже не хотелось подниматься в номер, и бодро зашагал в направлении, указанном Мариной.

Море появилось перед ним внезапно. Обогнув очередной дом, он уткнулся взглядом в ровную черноту. При этом небо было все-таки светлее, а вот море – глухо-черным. Луна утонула в облаках, и складывалось впечатление, что его окружает первобытный хаос и мрак. Волны шуршали, казалось, время остановилось. Только море и он. И все.

Павел подошел еще ближе. Сел на корточки и потрогал воду рукой. Холодная. Надо бы приехать сюда летом… Хотя о чем он думает? У него задание, поиски убийцы, а он думает о море. Где-то раздался лай собаки, Павел распрямился и пошел обратно. Марина ждала его на кухне на первом этаже. Ужин выглядел аппетитно: жареная картошка и котлеты, салат с капустой, морковью и яблоками, чай с домашними пирогами. Марина немного рассказала о себе: она разведена и растит дочь одна. Работа у нее не особо пыльная, но денег приносит немного. Ее наняли как управляющую, сам хозяин гостиницы живет в Москве. У него также есть недвижимость в Черногории, и сюда он наведывается редко. По сути, работа есть только в сезон, как и вообще жизнь в курортных городах.

Павел подумал, что жители приморских городов и поселков, наверное, уже привыкли к такой вот жизни: от одного сезона до другого. Он вспомнил, как однажды они с отцом поехали на неделю к морю в сентябре. Все постепенно пустело. Тенты кафе хлопали, как паруса на сильном ветру. По набережной еще прогуливались люди, но уже был очевиден распад прежней веселой жизни. Все суровело на глазах и готовилось к зиме. Даже море меняло свой цвет, становилось темнее и строже.

– Вас завтра будить?

– Нет, не надо. Я сам.

– Завтрак во сколько подавать?

– Я планирую спуститься к десяти.

– Идет, – кивнула Марина. – До завтра.

* * *

Утром, проснувшись в десять, он сошел вниз, позавтракал, перебросившись с Мариной несколькими фразами, и ушел из дома. Ему нужна была местная газета, чтобы узнать что-нибудь об Ольге Горяевой, урожденной Плисской.

В библиотеке не сразу поняли, чего он хочет. Когда он сказал, что хотел бы просмотреть архив газет за два года, пожилая библиотекарша переглянулась с молодой.

– Одну минуту, – пропела она. – Сейчас посмотрю.

Вернулась она через десять минут:

– Вот комплект. Распишитесь вот тут…

* * *

К вечеру ему повезло. Он даже не поверил своей удаче. Небольшая заметка, подписанная Ольгой Плисской, о преступлении – убили некоего Артура Вейде, отрубили ему руки и вложили в них розу.

Павел почувствовал себя как человек, только что выигравший миллион в рулетку. Он потянулся с такой силой, что хрустнули косточки. Захотелось горячего кофе или чаю. Не отказался бы он и от пивка.

Уже темнело, а он сидел, работал и делал пометки в блокноте.

Наконец, оторвавшись от газет, он попросил сделать ему копии и, получив их на руки, с чувством глубокого удовлетворения пошел домой.

На улице стемнело, он зашел в кафе-бар на набережной. Посетителей там практически не было. Бармен разговаривал с каким-то парнем, одновременно протирая бокалы. В углу работал телевизор, передавали футбольный матч английской лиги. Паша заказал большую кружку пива, салат с тунцом и черные сухари с тмином. Только сейчас он понял, как проголодался. Он сел за стол, достал сделанные копии газетных вырезок, блокнот и углубился в чтение. Теперь он читал по второму разу: более вдумчиво, тщательно анализируя и делая выписки.

Убийство было совершено десять лет назад. Руки отрубили некоему Артуру Генриховичу Вейде, шестидесяти четырех лет. Убийство потрясало своей бессмысленностью и жестокостью. Убийц не нашли, но решили, что это сделали заезжие наркоманы, которые обкурились и захотели поглумиться над жертвой. При этом никто не смог объяснить, почему это наркоманы сделали такой эстетский жест – вложили розу в отрубленные руки. Ольга Горяева писала заметку с апломбом молодости: там были вопросительные и восклицательные знаки, короткие предложения и эмоции. Много эмоций… Павел вспомнил свой разговор с Ольгой и должен был признать, что эмоции молодости прошли. Улетучились, а тогда – были… Интересно, куда они могут завести, эти эмоции?

Павел задумался… Заметок было пять, и они становились все короче и короче. Ясное дело, если улик и зацепок никаких нет, то расследовать дело муторно. Поди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что… Дело спустили на тормозах, списав на наркоманов, благо, они в курортных городах всегда имеются. В конце последней заметки Ольга Горяева поставила вопросительный знак: «Восторжествует ли правосудие и найдут ли когда-нибудь убийцу?» Родных у Ольги Горяевой, как он выяснил, не было. Ее родители умерли, но можно было попытаться найти соседей и поговорить с ними или со знакомыми.

Павел хлебнул пива из кружки. Оно было ровно таким, как он и любил: в меру холодным, в меру терпким… Все как надо. Он поднял голову. Забили гол. Бармен и его собеседник смотрели на экран. Бармен улыбнулся ему и поднял вверх палец… В ответ Павел поднял кружку.

* * *

Родных и знакомых Ольги Горяевой-Плисской оказалось найти не так-то легко… На следующий день Павел отыскал школу, где училась Ольга, и после недолгих расспросов оказался в кабинете завуча – крупной женщины лет пятидесяти пяти со свежим румянцем и волосами, собранными сзади в узел. Павел вспомнил: такой же узел носила его бабушка… Он сглотнул. Потом представился.

Брови Алевтины Николаевны взлетели вверх.

– Вы по какому вопросу? Что-то случилось?

– Да, случилось. Ольга Плисская, в замужестве Горяева, убита.

– Боже мой! – Завуч приложила руки к щекам. – Кто бы мог подумать! Оля! – И тут же, спохватившись: – Вам чай, кофе?

– Если можно – чай.

– Одну минуту.

Поставив перед ним чашку чая с мятой и тарелку с баранками, Алевтина Николаевна села за стол и сцепила руки.

– Я вас слушаю.

– Расскажите мне об Ольге. Какой она была?

– Даже не знаю, что сказать. Ольга ничем особо не выделялась: ни в математике, ни в литературе. Она была обычной средней ученицей, в журналистику, мне кажется, она пошла не от призвания, а просто так. Кстати, родители ее умерли. По-моему, два года назад или три. Один за другим. От инфаркта.

– А еще какие-нибудь родственники имеются?

– Есть вроде бы тетя, но это нужно уточнить. Я не уверена.

– То есть ничего особенного об Ольге Горяевой вы сказать не можете.

Завуч энергично помотала головой:

– Нет. У нас были более яркие ученики, которые добились успехов. Некоторые отправляются учиться в Москву, Петербург, Нижний Новгород. Один мальчик, способный компьютерщик, окончив институт в Москве, уехал в Германию. Хорошо устроился там.

Павел подумал: как часто мнение людей расходится с фактами. Ольга, по словам завуча, была серой и неприметной, но в Москве она не затерялась, сделала такую карьеру, которая сегодня, к сожалению, является мечтой многих девчонок, особенно из провинции, – стала женой обеспеченного мужчины. Достаточно пролистать гламурные журналы, посмотреть разные ток-шоу и сериалы, чтобы понять, к чему стремятся эти курицы. В памяти Павла возник сталинский дом в хорошем районе, солидно обставленная квартира со всеми признаками хорошего достатка. Вспомнил он и Ольгу – ее взгляд, ускользавший от собеседника. Когда она смотрела прямо, в ее глазах были льдинки, и в голосе тоже они позвякивали. Она держала дистанцию между собой и людьми, потому что хорошо знала цену этому расстоянию… Путь, который она прошла. Хорошее жилье, обеспеченный муж, красивый любовник, она могла заниматься тем, чем хотела. Никто ей не перечил, напротив, и муж, и любовник потакали ее капризам… Получается, что она была себе на уме и целенаправленно шла к своей цели…

Тут Павел сообразил, что он молчит, погрузившись в раздумья, а Алевтина Николаевна смотрит на него.

– Вы что-то еще хотели узнать? – спросила она.

– А что вы можете сказать о том убийстве на кладбище, которое произошло десять лет назад? С отрубленными руками и розой в них.

На лице завуча мелькнула тень растерянности, а потом – ужаса.

– Я помню, это убийство потрясло нас. На такое изуверство мог пойти только наркоман. Скорее всего, он был приезжим. Такие кочуют по курортным городам, нигде особо не задерживаясь. Психически больной человек… Или же это была компания дикарей – никто не знает.

– Ольга писала об этом убийстве статью в местной газете.

– Да? Я уже не помню. Возможно.

– Вы не можете назвать подруг Ольги?

Завуч с сомнением покачала головой:

– Не помню.

Увидев разочарование на Пашином лице, она воскликнула:

– Подождите! Я сейчас спрошу у учительницы русского языка и литературы, она у нас давно преподает, может вспомнить…

Вскоре Алевтина Николаевна привела женщину, которая была полной ей противоположностью – худая, в очках, она сутулилась и говорила с повышением голоса на последнем слове предложения. Нина Павловна вспомнила Ольгу и сказала, что, если ей не изменяет память, Ольга дружила с Ларисой Мартиросовой.

Павел поблагодарил обеих женщин, взял у них телефоны и оставил свой номер. Если они еще что-то вспомнят, пусть позвонят.

* * *

Найти Ларису Мартиросову оказалось не так-то легко: пришлось основательно поблуждать по городу, который делился на районы – более старые и новые. Рядом с одноэтажными и двухэтажными домами высились красавцы-башни элитного жилья с видом на море, а в закоулках старых улиц, коротких и кривых, прятались одноэтажные строения с большими дворами.

Лариса Мартиросова жила в одном из таких домов, притаившихся на крутой улочке. Перед домом росло дерево, так густо усыпанное желтыми листьями, словно они вопреки всем законам природы не собирались умирать, отчаянно цепляясь за жизнь. Толкнув калитку, Павел оказался во дворе. Солнце с утра капризничало, то выглядывая, то снова прячась в сероватые тучи. Дождя не обещали, но по каким-то неуловимым признакам было ясно, что все-таки он будет.

Маленькие окна приземистых домов, вросших в землю, глядели во двор. Павел словно перенесся лет на сто назад, когда, видимо, большинство домов в этом городе были именно такими. Лариса Мартиросова согласно информационной справке, которую Павел взял в городском бюро, жила в крайнем доме. Одно из его окон вместо штор закрывала газета, наклеенная на стекло.

Павел постучал в дверь. Раздался хрипловатый голос:

– Кто?

Павел решил не открывать сразу все карты.

– Знакомый Ольги Плисской, вашей школьной подруги. Хотелось бы поговорить о ней.

Дверь распахнулась не сразу, а когда она открылась, Павел увидел перед собой женщину с отекшим лицом и спутанными черными волосами. Женщина слегка покачивалась, глаза ее были мутными, и не нужно было быть гением или пророком, чтобы понять: Лариса Мартиросова уже приложилась с утра к бутылочке и вряд ли будет хорошим собеседником. Хотя гласит же русская поговорка: что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

– С-слушаю вас, – икнула она.

– Вы Лариса Мартиросова? – уточнил Павел.

– Да.

– Я хотел бы поговорить с вами об Ольге Плисской, правда, сейчас она носит фамилию мужа – Горяева. Вы помните такую?

Женщина икнула и уставилась на него:

– Помню… а что такое?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– А ты мент, что ли? – с вызовом спросила Мартиросова. – В-вопросы задавать. Да кто ты такой и почему я должна с тобой разговаривать?

Вместо ответа Павел показал свое удостоверение.

– И что натворила Ольга?

– Она мертва. Ее убили…

Лариса моргнула.

– Оля, боже мой! Давай помянем, заходи ко мне, не побрезгуй!

Павел переступил порог. Обстановка была бедной, на грани нищеты. Очевидно, у Ларисы Мартиросовой, в отличие от Ольги, жизнь не сложилась.

Лариса достала из покосившегося шкафчика бутылку водки, на столе возникли стаканы.

– Я пить не буду и вам не советую. Расскажите про Ольгу. Вы были подругами?

Женщина села за стол, прижимая к себе бутылку.

– Ну как подругами? Ольга ни с кем особенно не дружила…

– Почему?

Лариса задумалась. Ее цветастый халатик разошелся и оголил белые коленки с ярко-красными ссадинами.

– Она была себе на уме. Тихая такая, я дружила с ней недолго.

– Вы помните убийство Артура Вейде? Ему отрубили руки и вложили в них розу.

Брови Ларисы сдвинулись.

– А… что-то помню… Заезжий гастролер. Бандюга.

– Ольга писала об этом в местной газете.

– Да? Уже не помню…

– Когда вы в последний раз ее видели?

– Когда она приезжала из Москвы. Такая важная, хорошо упакованная. К родителям приехала… Мы с ней тогда недолго пообщались. Так, перебросились словами – и всё. Разве я ей интересна? Если бы не столкнулись на площади, и не встретились бы. Специально Ольга ко мне не зашла бы.

– В каком году это было?

– Года три назад.

– Спасибо. У вас есть телефон?

– Есть.

– Продиктуйте, пожалуйста, номер.

Она продиктовала ему цифры.

– А что насчет родственников Ольги? Говорят, есть тетя.

Лариса быстро-быстро закивала головой:

– Да. Стелла. Живет в таком красивом доме в центре… Она когда-то работала в Доме культуры. Вела вечера.

– А как ее фамилия?

– Не помню… какая-то армянская. У нее муж был армянином.

– Как найти этот дом?

– Если стоять спиной к колоннаде на набережной, то слева будет виден ряд серых старых домов. Напротив одного из них фонтан – девушка с кувшином. Это дом Стеллы.

У дверей Лариса попросила:

– Не дашь, начальничек, на жизнь бедной женщине? Мы живем от сезона к сезону. Когда все заканчивается – жить не на что. Это в сезон товары расходятся как пирожки. Я торгую на набережной мороженым. Ходовой товар… А осенью – все, швах… Ни торговли, ни туристов. Мертвый сезон наступает. И так до самого лета.

Павел поколебался. Потом достал триста рублей.

– Ой, спасибо. Заходите еще…

* * *

Когда он вышел на улицу, солнце словно играло в прятки. Оно появлялось – и все освещалось пронзительно желтым светом; пряталось в тучи – и город сразу становился серым, как будто покрытым пылью. Нужный дом Павел нашел сразу. Скульптура девушки во дворе была с зеленоватым налетом, местами облупилась. Как бы найти еще Стеллу с армянской фамилией…

Около дома он замедлил шаг. На его счастье, во дворе гуляла старушка со шпицем. Песик рванул к Паше, но старуха вовремя схватилась за поводок и потянула его к себе.

– Чарли, фу! Простите, – обратилась она к нему. – Он вообще-то воспитанный пес, не знаю, что на него нашло.

– Вы давно здесь живете?

– Кого-то ищете?

– Да. Мне нужна Стелла, не знаю, как ее фамилия… муж был армянином.

– А… Стелла Акопян. Стелла Дмитриевна Акопян. Четвертый этаж. Квартира семнадцать.

– Спасибо.

* * *

Знает ли тетя о смерти племянницы? Если нет, как ей об этом сказать? Павел нажал на кнопку звонка. Послышалось далекое эхо.

– Иду… сейчас… – услышал он.

Глазка в двери не было.

– Кто там?

– Я от вашей племянницы, Ольги Горяевой-Плисской, Павел Рудягин.

Дверь открылась. Стелле Дмитриевне было лет семьдесят с небольшим. Седые волосы и крупные карие глаза.

– Оля? А что такое?

Не знает, понял Павел. Сейчас я буду гонцом с плохой новостью. Кажется, в древности их казнили.

– Можно пройти?

– Пожалуйста.

В квартире были высокие потолки: видно, что дом дореволюционный. Павла встретил черный, без единого пятнышка, кот.

– Проходите на кухню.

В углу висела клетка с ярко-желтым попугаем.

– Как они уживаются? – кивнул на кота Паша.

– Они друзья, а когда дружишь, границы приязни и неприязни стираются. Вы не замечали?

– Наверное…

– Чай, кофе? Правда, кофе у меня мало. Но на чашку хватит.

– Мне чай.

– Хорошо. Могу предложить только баранки, не обессудьте…

Паша провел рукой по клеенке, словно разглаживая ее.

– Вы давно общались с Ольгой?

– Она звонила несколько месяцев назад. Обещала приехать, но не приехала. После смерти родителей она здесь так и не появлялась.

– У меня для вас, Стелла Дмитриевна, плохие новости. Ольга убита.

– Ох ты боже… – Губы Стеллы Дмитриевны запрыгали. – Олечка. Такая милая была в детстве, как ангел в кудряшках. Как же так, Олечка? Кто это?

– Убийцу ищем…

– Понимаю. Вы, значит, из Москвы? Следователь?

– Да. Есть подозрение, что убийство вашей племянницы связано с преступлением, которое произошло здесь десять лет назад. Тогда мужчину убили, отрубили ему руки и вложили в них розу.

– Да? – Слезящиеся глаза Стеллы Дмитриевны смотрели на него без всякого выражения, как будто страшная новость о гибели племянницы еще не дошла до нее в полной мере.

– Вы помните это убийство?

Стелла Дмитриевна опустилась на стул:

– Оля писала о нем. Она тогда работала в местной газете. Ее увлекло это расследование. Она даже собиралась в полицию пойти работать или прокурором. Мы все отговаривали ее от этого шага. Попытались ей объяснить, насколько это опасно для молодой девушки. Нам удалось ее переломить. Во всяком случае, больше о работе в полиции или прокуратуре она не заговаривала. А потом уехала в Москву и осела там.

– Вы были в гостях у Ольги в Москве?

– Нет. Я в Москве была давно, еще с моим мужем, двенадцать лет назад. Детей у нас нет. У меня этот брак был первым, у мужа вторым. Он вдовел, когда мы познакомились… ему было за пятьдесят. Мне около сорока. Впрочем, это к делу не относится. Так как детей у нас не было, то Ольгу я старалась баловать. В детстве она частенько заходила к нам. Ее родители, как бы это сказать, на мой взгляд, не уделяли Ольге большого внимания. Мне кажется, девочка чувствовала себя обделенной.

– Почему?

– Есть супружеские пары, которые зациклены на самих себе. Валера и Лена были из таких.

– Ольга была единственным ребенком?

– Да.

– А где вы работали?

– В местном краеведческом музее. Одно время вела вечера в Доме культуры. И была потрясена тем убийством, о котором вы сказали. Я помню его хорошо, потому что убили руководителя местного краеведческого кружка, который я посещала.

Паше вдруг стало жарко. Он расстегнул ворот рубашки.

– Душно? Я сейчас открою форточку.

Желтый попугай пролетел под потолком и сел на шкаф.

– Рики, только не хулигань! – попросила его Стелла Дмитриевна.

– Как же вы откроете форточку, он же может улететь?

– Уже не улетит. В молодости два раза улетал, последний раз думала, что все – не найдем… Ох, Оля! – Она умоляюще посмотрела на него. – Это точно? Ошибки никакой нет? Так хочется, чтобы вы ошиблись…

– К сожалению, нет.

– Все под богом ходим. Ужас какой… Не могу поверить… Наверное, хорошо, что родители не дожили… Как ни кощунственно это звучит…

– Стелла Дмитриевна, расскажите, пожалуйста, о человеке, которого тогда убили? Кто он был? Как его звали?

Она поправила воротничок халата и сложила руки на коленях.

– Его звали Артур Генрихович Вейде.

– Странная фамилия. Он был иностранцем?

– Французские корни. Мы все переживали в связи с его гибелью. Оля писала о расследовании, ее захватила эта тема. Конечно, никого не нашли…

– А почему «конечно»?

– Потому что это дело рук какого-нибудь заезжего гастролера. Как только припекает солнышко, к нам в курортный город слетаются гастролеры всех мастей в поисках легкой добычи. Я советую всем сумочки держать спереди, потому что мошенники – те еще виртуозы! Вы читали, молодой человек, «Оливера Твиста»? Сейчас, правда, молодежь мало читает, особенно классику, все оставляет на потом. А «потом» может и не быть.

– Читал. Но давно.

– Помните, как старый еврей Юджин учил воришек обчищать карманы? Тренинг был на пугале. Стояло пугало с бубенчиками, и нужно было вытащить кошелек так, чтобы ни один бубенчик не прозвенел. Филигранная, скажу вам, работа. Так и у нас орудуют мошенники.

– Но убийство – это, кажется, все-таки другое.

Взгляд Стеллы Дмитриевны стал серьезным.

– Конечно, но среди этих элементов много сумасшедших.

– Как найти кладбище, где захоронен Вейде?

– Вы хотите пойти туда?

Павел кивнул.

– Найти его нетрудно, но вы тут человек новый, поэтому ориентироваться будете плохо. Я вам нарисую схему. Если вдруг заплутаете, звоните сразу, я буду вас вести. Договорились? Вы хотите пойти туда прямо сейчас? Тогда не будем терять время, скоро стемнеет. Думаю, что бродить в потемках между могил удовольствия мало.

Взяв с полки открытку, она перевернула ее и стала рисовать на ней схему. Павел внимательно следил за возникающими на бумаге линиями и кружочками…

Напоследок Стелла Дмитриевна продиктовала ему свой телефон, и он ушел, думая, что еще сюда вернется. При этой его мысли раздался крик попугая, как бы подтверждающий сделанный вывод.

Прага. 1925 год

«У меня много времени, потому что теперь некуда спешить. Будто в самом расцвете жизненных сил я с разбегу налетел на какое-то непреодолимое препятствие и расшибся лбом о каменную твердь. Лоб болит и ноет, но некому утешить меня… Так и хожу с разбитым лбом. Время для меня сейчас самая что ни на есть противная субстанция, потому что оно застыло и движется медленно-медленно. Все осталось там, в России, здесь я не живу, а пребываю в странном состоянии – как я уже писал тебе – не то сна, не то яви… И еще одно удивительное совпадение случилось у меня на этой неделе. Я познакомился с одним коллекционером и почитателем Пушкина. Мне даже трудно себе вообразить, как бы ты удивилась и всплеснула руками. Какая светлая и озорная улыбка озарила бы твое лицо, Люся! Но я так бесконечно далеко от тебя, что иногда кажется, что мириады звезд и то ближе ко мне, чем ты и Мария. Помнишь, как мы назвали нашу дочь именем Мари, как героиню пушкинского «Бахчисарайского фонтана»? Тебе он так нравился своей поэтичностью и красотой… А его героиня Мария – своей прелестью и воздушностью… Нам хотелось думать, что наша дочь унаследует от этой героини легкость, верность, чистоту…

Наше дитя было обязано своим появлением на свет путешествию в Крым. Я буду умирать – стану помнить крупные звезды на небе, как белые черешни… Мы еще смеялись, что хотелось бы их съесть. Крым дышал тогда негой и прелестью. Ах, какие это бледные и приблизительные слова, чтобы описать наш Крым, где мы были так счастливы… А помнишь наше путешествие в Гурзуф и Симеиз? Мы с тобой с благоговением вступили в Гурзуфский парк, где сохранился домик Раевского – в нем гостил сам Пушкин! Одна мысль, что он гулял по этим брегам Тавриды, волновала нас безмерно. Мы также вообразили себе, что идем по его тропам. Именно тогда ты сказала, что бедный Александр Сергеевич пал жертвой чудовищной несправедливости… Эта мысль засела во мне… Я знал все про дуэль, про заговор Дантеса. Но именно в тот момент в голове мелькнула мысль, что, возможно, были и иные мотивы. И эту мысль, это зерно сомнения и одновременно луч, который указывал на поиски, заронила во мне ты, моя чудесная Люся!

Только подумать, мы с тобой ходили по тем же самым тропам, что и Александр Сергеевич, и видели то же самое море. От всего этого кружилась голова. И моя, и твоя. И я помню, как мы после парка вышли к морю, и его беспощадно яркая синь буквально ослепила нас. Блики полуденного солнца, ярко-синее море, тепло нагретых на солнце трав и твоя кожа, пахнущая светом и солью… Я готов был целовать каждую жилку на твоей руке, такой она мне казалась трогательной и беззащитной. Именно тогда меня вдруг пронзила мысль, что мы все умрем. Если уж было суждено умереть такому величайшему гению всех времен, как наше солнце – Пушкин, то что говорить о нас, простых смертных. И эта чудовищная несправедливость жизни потрясла меня. Хотелось что-то сделать, и немедленно, чтобы нарушить этот привычный, но оттого не менее возмутительный порядок вещей. «Мы все умрем, – стучало у меня в голове, – все…»

Наверное, что-то отразилось на моем лице, потому что ты спросила меня, что со мной, почему я так изменился в лице. Я не знал, что на это ответить, вернее, мне ничего не хотелось отвечать. Я понимал, что заговорить в такую минуту о смерти – значит нарушить божественную полноту тех минут, в которых мы пребывали…

В ту ночь, как мне кажется, и появилось в тебе крохотное гранатовое зернышко – наша Мария… Зернышко света, которое росло, питалось твоими соками, а потом появилось на свет на радость всем нам. Хотя шла война, и это омрачало наше счастье, но мы верили, что все наладится, мы победим супостатов, всех наших врагов, и в мир придет то равновесие, в котором пребывали раньше.

Но этого не случилось… страшная, темная туча накрывала нас всех, и постепенно Россия погрузилась во мрак. И чем дальше, тем гуще он становился. Кругом царил какой-то невообразимый ужас. Словно наступил конец библейских времен, и образы Апокалипсиса явились перед всеми нами воочию. Помнишь тот самый отрывок, где говорилось о всадниках на четырех конях. У моего отца в кабинете еще висели гравюры Дюрера. Маленьким я представлял себе этих страшных всадников, когда мне читали сказки, и тогда ад разверзался прямо передо мной. Так было после всех потрясений: Первой мировой войны, Февральской революции, октябрьского переворота… И то воспоминание о Крыме, о нашей поездке постепенно тускнело и стиралось… Как будто ничего и не было… Модный психотерапевт Фрейд объяснил бы забвение какими-нибудь неврозами, но я ничего не хочу объяснять…

А теперь я все вспомнил – так живо и с такой радостью…

Милая моя Люся! Как я подумаю, что все-все проходит и прав старый мудрый Экклезиаст, так мне становится не по себе…

А стихи молодого Сирина, о котором я писал тебе выше, хороши!

* * *

Я вас благословляю, мои Люся и Мария, Машенька. Не забывайте своего мужа и отца! Никогда! Как же мне сейчас вас не хватает…»

Глава седьмая

Призраки старого кладбища

Память согревает человека изнутри. И в то же время рвет его на части.

Харуки Мураками

На улице было серо и хмуро, кажется, собирался дождь… «Самое время для посещения кладбища», – подумал Павел.

Старое кладбище находилось на востоке, к нему надо было идти через весь город, потом подниматься по улице вверх. Затем дорога виляла: делала зигзагообразный маневр, и Паша оказался перед чугунной оградой: за ней виднелась небольшая часовня…

Как найти могилу убитого, Стелла Дмитриевна объяснила. Только он о ней подумал, раздался звонок – тихая мелодия.

– Нашли? – услышал он голос своей недавней собеседницы.

– Я уже здесь.

– Хотела сказать «удачи». Но понимаю: как-то неуместно… Когда будете возвращаться – позвоните. У меня кое-что для вас есть. Обязательно позвоните – я буду ждать.

Он дал отбой и положил трубку в карман. На кладбище стояла тишина. Черные ветки деревьев в некоторых местах касались белых памятников и походили на черные волосы на белом лице, которые лезут в глаза и на лоб, – неожиданно пришло ему в голову сравнение. Кладбище было небольшим, ухаживали тут не за всеми могилами, кое-где были видны следы самого настоящего разрушения и запустения… Пару раз попались красивые памятники со скульптурами… Одна из них изображала маленькую девочку с лукавой улыбкой, ее пальчик был приложен к губам, она словно просила хранить какую-то тайну. Хорошо, вздохнул Паша, я буду хранить тайны. Если бы еще знать – какие…

Нужная ему могила находилась почти в самом конце кладбища. Над памятником нависало дерево с раскидистой кроной… Какой вандал убил человека и отрубил ему руки, а потом еще вложил в них розу? Зачем? Что он хотел этим сказать? Или и вправду здесь орудовала банда отморозков и кто-то решил таким образом поглумиться? Но тогда почему эти следы всплыли в Москве, да еще через десять лет… Маньяк переместился в Москву?

Артур Вейде.

Даты жизни.

Скромная табличка – и всё…

Порыв ветра качнул ветви дерева, и Павел посмотрел на часы. Затем набрал телефон Стеллы Дмитриевны.

– Я возвращаюсь. – И он направился по уже знакомому маршруту.

* * *

Сюрпризом для Паши оказалась большая картонная коробка.

– Я вспомнила о ней случайно. После смерти Олиных родителей кое-какие вещи я перенесла к себе. В том числе и ее, – кивнула на коробку Стелла Дмитриевна. – Здесь Олины вырезки из газет, блокноты, записи… рисунки еще детские. Если хотите – могу дать. Вдруг понадобятся.

Квартиру Оля продала, а вот вещи остались. Не все: что-то она отдала или подарила, что-то вынесла на помойку…

Коробка была упакована в сумку, которую Павел нес в руках.

В гостинице он поставил ее на пол. Дочь Марины, ее звали Кристина, вышла к нему навстречу все с тем же неизменным розовым зайцем:

– А что там, в коробке? Подарки?

– Нет. Подарок для тебя будет в следующий раз.

– Завтра?

– Да. Завтра.

Надо было ребенку хоть шоколадку купить, ругал он себя. Мог бы и догадаться…

Наскоро поужинав, он поднялся к себе в комнату и тут почувствовал, что сонливость с него спадает. Любопытство оказалось сильнее. Он спустился вниз, заварил себе кофе. Еще в первый день его пребывания в гостинице Марина показала ему, где что находится, и он мог сам заваривать кофе-чай и брать конфеты и печенье. Пашу охватил азарт. Да такой сильный, что он чуть не приплясывал на месте от нетерпения. Ему хотелось поскорее добраться до содержимого коробки.

Кофе он себе сделал крепкий-прекрепкий, взял сухарики с солью, почему-то захотелось сухарей, и поднялся наверх. Поставил все принесенное на стол и какое-то время стоял, прислушиваясь к ветру, завывающему за стеной. Первые два дня он не мог привыкнуть к этому резкому вою и посвисту, которые, казалось, были совсем рядом. А теперь не просто привык, ему даже нравилось. Паша подумал, что житель современного мегаполиса отвык от многих звуков и ощущений. Они стали слишком стерильными и предсказуемыми, а здесь, на море, в несезон, когда народу мало и за окном выводит рулады такой замечательный ветер, чувствуешь себя удивительно живым и настоящим…

Он придвинул к столу кровать и водрузил коробку на второй стул. Так было удобно просматривать содержимое, раскладывая его на кровати… Сначала он все вывалил на стол. Школьные тетради, блокнот с куклой Барби, рисунки… Он сделал глоток кофе и стал все просматривать.

Через три часа глаза уже по-настоящему слипались, и не было сил противостоять сну, который наваливался с неумолимой обреченностью. Он лег спать, думая о том, что, кажется, при просмотре что-то упустил.

Утром ему уже не надо было идти в библиотеку, и он мог продолжить свои поиски. Его завтрак состоял из бутерброда с сыром и большой чашки кофе. Он даже не стал разбавлять его молоком, чтобы кофе был крепче.

Как странно, подумал он, что после человека остается всего лишь коробка бумаг – и всё… Ну еще, конечно, вещи… Мысли принимали опасный оборот и могли завести слишком далеко – к размышлениям о бренности этой жизни, ее суете и скоротечности. Волевым усилием Павел вернулся к сегодняшнему дню и снова принялся за разбор бумаг. Детские рисунки, наброски, видимо, Ольга неплохо когда-то рисовала…

Что могут сказать о человеке вещи, оставшиеся после него? Достаточно ли их, чтобы составить портрет владельца? Или все-таки каждый из нас терра инкогнита? Все мы родом из детства, вспомнил Павел слова какого-то классика. Рисунки Ольги были наивны и робки, но в них жило желание обрести дом, которого, судя по всему, у девочки не было. Родители ее были заняты собой, на маленькую Олю не обращали никакого внимания, отсюда и ее желание вырваться из родного города любой ценой. Несмотря ни на что… Отсюда и неразборчивость в средствах… Потому что она не знала, что такое хорошо и что такое плохо… На рисунках была изображена маленькая, по сравнению с родителями, фигурка девочки. И еще крошечная собака рядом. Был ли у Оли щенок? Надо спросить у Стеллы Дмитриевны…

Рисунки были интересными, со временем из Ольги мог получиться неплохой художник, вот только теперь ничего уже не получится… И никто не скажет, могло ли из нее что-то получиться или это обман зрения. Хотя Паша был уверен, что в каждом человеке есть свой талант, нужно только его увидеть… Дальше шли отрывки из дневников… записанные мысли вслух…

* * *

После обеда, предварительно созвонившись, он зашел к Стелле Дмитриевне.

– Вы не дадите адреса ее подруг?

– Анри, мой мальчик. – Старушка ворковала с попугаем. – Веди себя тише, ты харроший, харроший… – Она словно не слышала Пашиных слов.

Он стоял и переминался с ноги на ногу.

– Я вспоминаю… – бросила она ему. – Вот, Лариса Мартиросова.

– Ее я уже знаю. А еще кого-нибудь можете вспомнить?

– Что-то вертится в голове. Сейчас, сейчас… Вот, мелькнуло: Марина Замойкина.

– Адрес?

– Найдите в справке, молодой человек, – с достоинством ответила Стелла Дмитриевна. – Она еще в нашем городе работает. Я адреса не знаю. И не могу поверить, что Оли нет, – после недолгой паузы прибавила она. – Никак не могу…

Паша молчал, наклонив голову. Что он мог сказать?

* * *

Получив в адресном бюро справку с адресом Марины Замойкиной, Павел с листком в руках отправился на улицу Луначарского.

Улица Луначарского шла вверх, в гору. Дом, где жила бывшая подруга Ольги, находился в некотором отдалении от других, как бы на отшибе. Павлу повезло: Марина была дома.

Вместе с ней в коридор выкатил на велосипеде мальчуган лет трех, сказал почти басом:

– Лисапед! – и весело закрутил ногами.

– Миша, иди в свою комнату, я сейчас приду.

– Марина Вячеславовна Замойкина?

– Да. Вы ко мне? – спросила она с удивлением.

– К вам. Я по поводу вашей бывшей подруги Ольги Горяевой.

Теперь удивление сменилось интересом и – в этом Павел не мог ошибиться – страхом.

– А что с ней? Все в порядке?

– А почему вы об этом спрашиваете? – ответил Паша вопросом на вопрос.

Марина спохватилась:

– Вы кто такой?

Он молча показал свое удостоверение.

– Что с Ольгой? – почти выкрикнула она.

– Об этом я и хотел с вами поговорить. Ольгу убили.

Марина опустилась на стул в коридоре и нелепо взмахнула руками:

– Ужас! Боже мой…

Потом предложила:

– Проходите на кухню.

Кухня была светлой и просторной. Из окна открывался прекрасный вид на город. Паша сел на табурет и достал из сумки блокнот.

– …Скажите, как Олю убили?

Павел отметил про себя, что Марина не спросила: «За что?»

– Зверским образом.

Марина опустила голову, а когда ее подняла – блеснули слезы.

– Оля, – прошептала она.

Павел достал блокнот.

– Вы когда с ней в последний раз виделись?

И тут Марина сказала то, что его сильно удивило:

– Два месяца назад. Она приезжала сюда на несколько дней. Остановилась в гостинице на окраине. Не хотела афишировать свой приезд.

– У нее была какая-то цель?

Марина кивнула.

– Какая?

Быстрый взгляд на часы.

– Сейчас с работы придет мой муж. Не хотелось бы посвящать его в эти дела. Мы можем выйти прогуляться к набережной. Там и поговорим.

– Хорошо, а с кем вы ребенка оставите?

– Дома мама. Я сейчас ее разбужу. Она прилегла отдохнуть.

Паша встал и подошел к окну. Вид, открывавшийся перед ним, был и в самом деле замечательным. Дома находились словно в котловане, море, как и весь пейзаж, было в прозрачной дымке. Наверное, люди, которые живут у моря, своему счастью не верят, вернее, оно им кажется приевшимся и обычным. А ведь это замечательная жизнь! А они, наверное, думают, что счастливый – он. Как же, живет в самой Москве! Но все это суета сует…

Марина вышла к нему в синей куртке, в джинсах и с сумкой через плечо.

– Пойдемте!

Они спускались к набережной в молчании. Павел ждал, когда Марина сама заговорит с ним.

– Вы, наверное, хотите знать про этот последний Ольгин визит?

– Да.

– Она приехала вечером, позвонила мне, мы с ней встретились недалеко от моего дома. Зашли в кафе, там она мне рассказала, что приехала ненадолго, по делам. Выглядела она измученной, и я ее не узнавала. Когда я спросила ее, в чем дело, она ответила, что все ужасно, и разрыдалась… Мы посидели, она немного отошла и сказала, что ее преследует какой-то тип. Пишет записки, угрожает… Просто житья не дает…

Я спросила, в чем он ее обвиняет. Она не хотела говорить, но потом призналась: у нее есть любовник, а этот тип грозится все рассказать мужу, и это будет настоящая катастрофа. Муж не переживет. Семья разлетится вдребезги, ее жизнь – тоже…

Я не знала, что на это сказать, но посоветовала признаться мужу, чтобы подготовить себе тыл. Если этот человек все расскажет ему сам, будет гораздо хуже. Но Ольга меня не слушала, она махала руками, истерично плакала и говорила, что лучше ей умереть, чем признаться. Я понимала, что она попала в переплет… Но что я могла посоветовать? Выхода тут два. Либо молчать, либо признаваться… Но после второго бокала вина я поняла, что Ольгу гложет что-то еще… Кстати, вот хорошая столовая. Одна из лучших в городе… Если вы хотите поесть.

– Спасибо. Я бы зашел и пообедал.

– Нет вопросов…

Они выбрали столик в углу, Павел сделал заказ, и Марина продолжила:

– Ольгу грыз настоящий страх… Прямо я спросить не могла, мне хотелось, чтобы она рассказала сама…

Паша ел борщ – вкусный, наваристый – и внимательно слушал Марину. Себе она заказала только зеленый чай и овсяное печенье.

– Когда я спросила, что она собирается делать в нашем городе, Ольга замялась. А потом сказала, что поедет в психоневрологический диспансер, который находится недалеко от нашего дома. Я спросила ее, зачем, но она мне ничего не ответила.

Паша со стуком положил ложку.

– Зачем ей психоневрологический диспансер?

– Не знаю. – Марина пожала плечами. – Я удивилась…

– Она не сказала, кто ей конкретно нужен?

Его собеседница покачала головой.

– Ясно, – протянул Павел.

Аппетит пропал. Какое-то странное глубинное чутье говорило, что здесь что-то есть. Но вот что? Что за странная таинственная поездка, о которой не знала даже ее тетя? И почему Ольга нагрянула внезапно? А знал ли об этом ее любовник Кирилл Морозов? Теперь уже не спросить… Два месяца назад… Что она искала в этом городе?..

– Вы спросили меня, как была убита Ольга. Могу сказать: ей отрубили руки. Такое же убийство было когда-то совершено в вашем городе. Так убили Артура Вейде, он жил здесь и выступал в краеведческом кружке.

Марина побледнела, вся краска схлынула с ее лица.

– Боже мой! – Она неловко дернулась, и стакан с чаем оказался на полу.

Официантка крикнула:

– Что там?

– Разбился стакан с чаем.

– Ну вот, мне тут подтирать, – проворчала она.

И тут Марина снова удивила Павла:

– А ведь она спросила меня об этом убийстве…

– Давайте все по порядку! – взмолился Павел. – Понимаете, это очень важно…

– Мне бы сейчас чего-то покрепче чая…

Зазвонил телефон, и Марина нажала на кнопку. Она поговорила, судя по всему, с мужем и заверила его, что потом все объяснит.

Павел заказал Марине водку и томатный сок, себе то же самое, и еще по салату «Цезарь». Павел этот салат не особо любил, но других не было.

– Пожалуйста, ничего не упустите: в каких выражениях, как она спросила вас об этом. И почему вдруг разговор повернул на эту тему?

Марина задумалась.

– Не помню… Кажется, это получилось спонтанно. Ольга спросила меня: а ты помнишь то самое убийство, с отрубленными руками… Меня тогда аж передернуло. В нашем городе об этом стараются не вспоминать. Вычеркнули из памяти, будто бы и не было. А тут Ольга задает мне этот вопрос. Я думала, что она в Москве обо всем давным-давно забыла, а получается, что помнила…

Паша не мог сказать Марине, что вспомнила Ольга об этом неспроста, не на пустом месте, у нее были для этого веские причины.

– И что дальше?

Принесли водку с томатным соком и салат. Марина залпом опрокинула рюмку, салат ела в молчании. Паша ее не торопил.

– Давайте выйдем отсюда… Не могу сидеть… Хочется на воздух…

Они покинули кафе.

– К морю! К морю!

У воды Марина присела и зачерпнула воду рукой. Потом плеснула себе на лоб.

– Освежает… Не могу не думать об Ольге…

– Вы тесно дружили? С первого класса?

– Нет, мы переехали в этот город, когда я была в десятом, то есть мы с Ольгой дружили четыре года. И я бы не сказала, что тесно, Ольга вообще ни с кем не сходилась, но нам нравилось встречаться и гулять… Мы с ней ходили на заседания краеведческого кружка, который вел Артур Генрихович. Было интересно.

– Расскажите об убитом – Артуре Вейде. У него остались родственники?

– А вы были на его могиле? – ответила Марина вопросом на вопрос.

– Был.

– Давайте сходим еще раз… Я покажу вам что-то интересное…

– Хорошо. Согласен.

– Тогда поторопимся, потому что скоро стемнеет. Думаю, вы не любитель гулять на кладбище по ночам.

– Это точно! Не любитель…

* * *

Могила Артура Вейде белела издали.

Марина подошла к ней, опередив Павла. Она нагнулась и махнула рукой:

– Присядьте.

Павел хотел было спросить – зачем, но вместо этого оказался рядом с Мариной. Ее глаза блестели.

– Посмотрите…

Она указывала на мелкие узоры, начертанные на памятнике, не видные издали.

– Но это же…

– Масонские знаки, – закончила за него Марина.

– Он был масоном?

– Никто не знает. Он был странным. В своих выступлениях касался и масонской темы, мистики и оккультизма… В то время я была немного увлечена всем таинственным и загадочным. Чем только не увлекаешься в юности, потом это проходит… Муж. Семья. Дети…

– О том, что он выступал в краеведческом кружке, говорила мне Стелла Дмитриевна, тетя Ольги. Каким был Вейде?

– Тихим, спокойным… Очень хрупким. Невысокого роста, худощавым.

– За что же его могли убить?

– Гастролеры…

– Все говорят об этом. И вы, и Стелла Дмитриевна…

Павел сделал снимки узоров и повертел головой:

– Тихое кладбище…

– Да. Старое… Могил тут немного.

– У Вейде остались родственники?

– У него есть падчерица. Была жена, но она умерла, по-моему, вскоре после смерти Артура Генриховича.

– И еще вопрос, вы случайно не знаете, где сейчас живет падчерица Вейде? Жива ли она?

Марина подняла на него усталые глаза.

– Случайности никакой тут нет. Я знаю. В самом красивом и старинном доме нашего города. Такой, с горгульями… С барельефами… Я покажу вам его. Идти отсюда недалеко.

– А как ее зовут?

– Кажется, Кира. Или Карина… Она живет замкнуто и ни с кем не общается. В нашем городе она слывет нелюдимой особой. Так что предупреждаю, разговорить ее будет крайне трудно, имейте это в виду.

– Мне деваться некуда.

– Вы когда уезжаете?

– Скорее всего, на днях.

– Оставьте ваш телефон. Если что вспомню – позвоню.

– Я и сам хотел его вам оставить.

Они обменялись телефонами, Марина довела Павла до дома, где жила падчерица Вейде, и ушла. Какое-то время Павел стоял и думал. Корни этого дела, похоже, уходили в прошлое, и он не знал, облегчит ему это задачу расследования или, напротив, заведет в еще большие дебри. Но делать нечего – надо выбираться из всех этих завалов, иначе дело рассыплется в прах. А этого Павел категорически не мог допустить, ведь тогда придется признать, что он не справился со своим первым заданием. Кто же знал, что оно окажется адски трудным. По принципу – поди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что…

Он обернулся. Марина стояла в конце улицы и смотрела на него. Она взмахнула рукой. Он помахал в ответ.

* * *

У человека, выходившего из дома, – пожилого мужчины, опиравшегося на палку, – Павел узнал номер квартиры Киры Александровны Вейде. Потянул на себя дверь подъезда и, оказавшись внутри, замер. Он даже не предполагал, что старинные дома обладают такой аурой: как будто призраки умерших людей разом слетели на незнакомца, появившегося в тех пенатах, где они ранее обитали. Высокое парадное, витая лестница… Последняя представительница семьи Вейде жила на третьем этаже в конце коридора.

Дверь Паше не открыли, хотя звонил он долго. Он приложил ухо к двери, за ней слышались какие-то шорохи, слабые потрескивания. Очевидно, внутри кто-то был, но открывать незнакомому человеку не хотел. Наконец он решился:

– Кира Александровна! Я хотел бы с вами поговорить, дело очень серьезное. Речь идет об убийстве. Я приехал из Москвы, там произошли трагедии, похожие на ту, что случилась с вашим отчимом. Пожалуйста, откройте, мне надо поговорить! – Ни звука за дверью, только легкие шорохи, как будто бегают маленькие зверьки… – Я прошу вас, недавно таким же зверским способом была убита молодая женщина, – возвысил голос Павел. – Если не остановить убийц, то количество жертв будет расти. Вы это понимаете?

И снова за дверью тишина. Да что же это такое! Будет она открывать или нет? Как заставить Киру Вейде откликнуться и ответить на его вопросы?

* * *

– Давай сначала… – Вася посмотрел на Анну. Она не сразу откликнулась.

– Давай.

– Мне кажется, что ты сейчас мыслями витаешь где-то далеко.

– Почти угадал.

– И что делать? – рассуждал Вася вслух. – К тому же засыпаешь на ходу. Совсем не дело. Кажется, я знаю, что тебе нужно…

Анну и вправду клонило в сон. Переход от осени к зиме ей всегда давался особенно болезненно. Не хочется расставаться со звонкой осенью, но листья облетают неумолимо и быстро, и вскоре ты остаешься наедине с глухим, черным пространством, где все расчерчено и обнажено, а снега еще нет и, похоже, не предвидится, и сырая морось, падающая с неба, никак не может примирить тебя с тем, что время словно застыло в этом беспросветном постоянстве. А если еще в твоей жизни полный застой и ты зависла между небом и землей – не замужем, без стабильной работы (но она любимая, и начальник хороший, правда-правда, говорит сама себе Анна, и это действительно так), – то осеннее предзимье кажется тебе малым концом света. Хочется все время спать и не выходить из дома, валяться на диване с книжкой в руках и ждать звонка от Данилы (или уже не ждать?). А то, что приходится ездить на работу, кажется пыткой. Предметы расплываются перед глазами, вытягиваются в длину и ширину, теряют свои очертания… Кто-то трясет ее за плечи, она открывает глаза, это Вася стоит над ней.

– Я сейчас сварю тебе кофе. Отпустить не могу, извини, нужно работать.

Анна кивает головой: да, она все понимает, хотя уехать домой было бы здорово, там погрузиться в сон…

Запах кофе будит ее, она открывает глаза.

– Вот, – Вася протягивает ей чашку с ароматным кофе, – пей! Пока ты тут окончательно не свалилась.

Анна кивает головой, на большее нет сил… Она делает глоток-другой и чувствует, как в нее вливаются силы.

– Пей до конца, – настаивает Вася.

Она пьет. Ей протягивают вторую чашку. Сонливость слетает с нее, голова становится ясной, мир снова обретает четкость.

– Прозрела! – констатирует Вася и делает шумный выдох. – Теперь моя очередь. Только не кофе. А что-то покрепче…

Он достает из заветного шкафчика, иногда Вася называет его на старый манер «шкапчик», пузатую бутылочку и наливает в стакан виски. Пьет залпом и даже не морщится. Выпив, смотрит в окно, потом переводит взгляд на Анну:

– Так хочется снега.

Она согласно кивает. Снега не хватает, осень безумно долгая и теплая, но, оказывается, от всего устаешь, даже от такой осени. Все ждут снега. А его нет.

– Ты готова? – спрашивает Вася.

Она кивает.

– Третья чашка кофе не нужна?

– Нет, – шепчет она.

– Смотри!

Она забирается с ногами на кушетку. Ей уютно и хорошо, она готова слушать Васю.

Они расправляются с парой-тройкой накопившихся дел.

Потом Анна садится за компьютер и вспоминает, что Павел Рудягин просил их разобраться со стихами Пушкина. Как они могут быть связаны с убийством? И почему именно эти стихи?

– На ум ничего не идет…

Время летит незаметно.

– Ань! Ты собираешься домой или нет?

Анна оторвалась от компьютера и посмотрела на Васю.

– Пока нет, – ответила почти сердито.

– А чего сердишься?

– Сама не знаю, – пожала она плечами. – Наверное, на себя. Помнишь, Рудягин попросил нас помочь ему со стихами Пушкина разобраться – с теми, что убийца оставлял рядом с трупами. А я ничего придумать не могу. Человек обратился к нам за помощью, а мы… Точнее, я, – поправилась она. – Раз уж ты передал это мне…

Вася внимательно посмотрел на Анну.

– Передал… – с расстановкой сказал он. – Я же вижу, как ты маешься… Вспоминаешь…

Она вспыхнула мгновенно.

– Василий… – начала она неестественно высоким голосом. – Я, конечно, ценю твое дружеское и начальственное расположение ко мне. Но это все же слишком. Я справлюсь со своими личными проблемами сама.

– Не очень-то ты справляешься.

Анна не выдержала, и по ее лицу покатились слезы.

– Бить ниже пояса – не очень хорошо.

– Прости, – воцарилось молчание. – Правда. Прости. Не хотел и не ожидал такой твоей реакции. Так что будем делать с этой просьбой Рудягина?

– Иди-ка ты домой, – сердито сказала Анна. – Я тут посижу, поработаю одна. В тишине.

– Точно сможешь?

– Ты думаешь по-другому?

Вася что-то хотел сказать, но лишь как-то криво улыбнулся:

– Желаю успеха!

И после недолгого молчания прибавил:

– Думаю, что знаю, к кому обратиться за помощью.

Глава восьмая

Снежный гость

Если все сложилось не так, как вы ожидали, не расстраивайтесь. Божьи планы всегда лучше наших.

Гёте

Оставшись одна, Анна посмотрела на экран компьютера, потом встала и подошла к окну. Офис находился на первом этаже небольшого старинного особняка в центре. И она, и Вася сразу влюбились в это место, и хотя аренда здесь стоила немало, решили остановиться на этом варианте. И ни разу не пожалели об этом. Обстановка все-таки много значит, признался ей однажды Вася, и Анна с ним согласилась. Из окна открывался прекрасный вид на уголок старой Москвы, какой она запечатлена на старых фотографиях, – уютной, неспешно-созерцательной. В том мире никто никуда не торопился. Там не обманывали. Не предавали. Черное было черным. А белое – белым. Анна подумала, что этим ей и нравились старые детективы – там мир представлен четким и ясным: преступники – это злодеи, а спасители и утешители всех обиженных и пострадавших непременно добры и благородны…

Ну почему ей не дается это задание? Только ли дело в расстроенных и растрепанных чувствах? Или в чем-то другом? Может, она эмоционально выгорела? Сейчас это стало модным трендом – все объяснять эмоциональным выгоранием. Проводятся даже тренинги и курсы по тому, как бороться с этим недугом и избежать его еще на подходе… Может быть, ей стоит записаться к какому-нибудь популярному коучу и попробовать изменить свою жизнь с помощью волшебных методик и прогрессивных техник? Или…

За окном было темно. Анна решила сварить себе кофе, что обычно делал Вася, у него это получалось как-то особенно хорошо. У Васи была подруга – женщина старше его на семь лет. Кандидат биологических наук, орнитолог – Надя. Она жила вместе с дочерью-разведенкой, внуком и больным сыном в крохотной комнатушке и тянула на себе практически все: и быт, и финансы, но при этом не унывала и была полна оптимизма. Вася по этому поводу философски замечал, что чем людям труднее, тем они большие жизнелюбы. Похоже, это так. А у кого есть многое – напротив, часто впадают в хандру и постоянно жалуются, что им не хватает то одного, то другого. Надя была иной, она не жаловалась, а несла крест своей жизни с достоинством. Привозила из своих краткосрочных зарубежных командировок – надолго она не могла оставлять больного сына – элитные сорта кофе и делилась с Васей, а Вася все притаскивал на работу. Анна уже избаловалась хорошим кофе и, когда пробовала этот напиток в кафе, не понимала, как люди это пьют.

На маленькой плитке в турке кофе весело фыркнул, не успев побежать вверх. Коричневая, блестяще-кремовая пенка в легких пузырьках поднялась на поверхности. Анна налила кофе в чашку и тут увидела, что за окном медленно, осторожно падает крупный снег. Она моментально щелкнула выключателем, и комната погрузилась в темноту. В этом было что-то невероятно завораживающее – в падающем снеге, темно-розовом от мягкого вечернего света неба… Ветки деревьев поднимались над крышами двух-трехэтажных особнячков, как четкие иероглифы… Анна сделала глубокий вздох, который застрял в груди. Так бы стояла и смотрела…

За окном простирался пустынный двор, вдруг из-за угла крайнего дома показалась темная фигура. Черное длинное пальто. Легкая сутулость, лица не разглядеть – человек уткнулся в воротник.

Анна отошла от окна, сделала глоток кофе, и тут раздался звонок в дверь.

Она пошла открывать: на пороге стоял тот самый незнакомец в черном пальто. Легкие снежинки усыпали его воротник.

– Вы Анна? – спросил он глуховатым голосом.

– Да.

– Я – Миша Глинский. Меня к вам направил Василий Курочкин. Можно зайти?

Ни слова не говоря, Анна отступила внутрь, и Миша оказался перед ней. Теперь она могла разглядеть его получше. Мише было около тридцати лет или немногим больше, он был высок – выше Анны на полголовы, черты лица крупные, волосы черные, зачесанные назад. Глаза карие, беспокойные.

– Вы меня так рассматриваете, – улыбнулся он. – Словно собираетесь дать оценку.

– Ничуть! Вам показалось. А вы… по какому вопросу? У нас вообще-то рабочий день закончился, и мой начальник прекрасно осведомлен об этом.

– Я знаю, у меня не вопрос, у меня – помощь.

– Помощь? – Анна удивилась и невольно обернулась, как будто позади нее выстроилась очередь из желающих получить эту самую помощь.

– Да. Вася послал меня помочь вам.

– Вот как! – развеселилась Анна. – И в каком качестве?

– В качестве консультанта по вашему вопросу. Вы же сейчас расследуете одно дело и зашли в тупик. Или я ошибаюсь?

– А… Ну, тупиком я бы это состояние не назвала. Скорее, творческая заминка.

– Я понимаю. Но я здесь, так что лучше времени не терять.

– Странно, – пробормотала Анна, – о помощи я не просила.

– Наверное, вашему начальнику виднее.

– Как сказать… Ну раз вы уж действительно здесь, то прошу в комнату. Хотя, если честно, я не очень понимаю, в чем дело.

– Сейчас как раз все и выясним… У вас так ароматно пахнет кофе… Я, наверное, напрашиваюсь на чашечку… Но на улице так промозгло, что кофе очень кстати…

– Нет проблем. Чашечка, так чашечка. Можно даже две.

Миша повесил пальто на вешалку, размотал шарф и, пригладив волосы руками, шагнул вперед.

– Замечательный у вас тут вид и место.

– Не жалуемся.

Анна уже хлопотала у плиты. Когда кофе был готов, она обернулась:

– Вот…

Миша Глинский стоял у окна и смотрел на улицу.

– Фантастика! Люблю, когда снег идет… В этом есть что-то нереальное, словно картина из другого, параллельного мира.

– Я тоже люблю снег. Вот ваш кофе. Садитесь, где вам удобнее.

Миша расположился в кресле и отпил кофе. Анна придвинула к нему вазочку с печеньем и конфетами, села напротив и стала ждать объяснений.

– Я, конечно, свалился с бухты-барахты, но это все Вася. Поднял меня звонком, оторвал от дел и отправил прямиком сюда.

– Вы близко знакомы с Васей?

– Был когда-то, потом наши пути разошлись… Я какое-то время жил за границей, потом вернулся сюда. Если честно, Васин звонок был для меня неожиданностью, но делать нечего. Старинный знакомый позвал меня, и вот я тут.

– Но я все-таки не совсем понимаю…

– Здесь и понимать ничего не надо, я все сам объясню. Дело в том, что я специалист…

– По черной магии, – машинально продолжила Анна. – Простите…

– Ничуть. Вы почти не ошиблись.

– Вот как! Понимаю… – невольно развеселилась Анна. – Приехали разбирать рукописи Герберта Аврилакского?

– Не совсем. Рукописи я действительно разбирал. Правда, другие…

Анне внезапно стало любопытно. А еще жарко… Она взяла свой кофе и посмотрела на собеседника, как бы подталкивая его к продолжению разговора.

– Я еще толком не представился. Меня зовут, как я уже сказал, Михаил Глинский. Я сотрудник Центра комплексного исследования европейской культуры. У меня там направление, отвечающее за верования, эзотерику и прочие прелести Средневековья…

– Интересно.

– Еще как! – сверкнул глазами Миша Глинский. – Интересно – не то слово! И вот старый друг Вася позвонил мне, как он признался – выудил мой телефон почти случайно, откопал в каком-то кондуите и набрал номер. Попросил помочь вам в вашем новом исследовании. Девушка села на мель, так сказал Вася. Помоги, чем можешь…

– Это он преувеличивает. Я уже вам говорила, что у меня просто… э… творческая заминка. Это бывает у всех.

– У всех, – согласился Миша. – Но лучше, чтобы эта заминка поскорее прошла и человек опять встал в строй. Вам все равно деваться уже некуда, раз я тут, перед вами. У вас проблемы со стихами Пушкина, которые были обнаружены у тела убитого.

– Да, – со вздохом призналась Анна. – Все так. Непонятно, при чем здесь стихи Пушкина, театр… труп… К нам обратился следователь, который ведет это дело. Так уж случилось, что я стала почти свидетелем по этому делу. – Анна криво улыбнулась. Себе она признавалась, что до сих пор до конца не может поверить, что для Кирилла все закончилось так ужасно, что такая трагедия произошла с ее другом, с которым она была знакома всего ничего, но тем не менее… Они же общались, гуляли, ходили на спектакль. И такой кошмарный конец! При одной мысли об этом по ее спине бежали мурашки.

Миша в темных джинсах и черном свитере, своей худобой, чернотой и блестящими внимательными глазами напоминал большую нахохлившуюся птицу.

– Я в курсе, – спокойно сказал он. – Василий просветил.

– И насчет чего он еще просветил? – более резко, чем это позволяли правила приличия, спросила Анна.

– Давайте приступим? Как я понимаю, возле жертв были найдены стихи, относящиеся к так называемому циклу «Амалии Ризнич». Правильно?

– Да… Верно, – кивнула Анна. – И еще Кирилл Морозов раскапывал связь между дуэлью Пушкина и его смертью.

– Тогда могу вам навскидку сказать следующее. Вокруг Амалии Ризнич очень много загадок, гораздо больше, чем вы можете себе представить. Вот скажите, исходя из школьной программы и самых общих представлений, что вы о ней знаете?

Анна задумалась.

– Могу сказать следующее, правда, на полноту знаний не претендую… Возлюбленная Пушкина, с которой он познакомился в Одессе, куда она приехала вместе со своим мужем и матерью. Красавица, Пушкин сразу потерял голову и влюбился. Давала ему поводы для ревности. Родила сына Александра. Стала хворать, ее отправили на родину, но она, не доехав до Италии, умерла… Всё. А Пушкин потом влюбился в Елизавету Воронцову, но когда узнал о смерти Амалии, то написал знаменитое стихотворение «Для берегов отчизны дальной…».

Миша слушал ее, полуприкрыв глаза, с несколько растерянным видом.

– В общем-то, как я понимаю, ваши знания мало чем отличаются от общепринятых. Ничего нового…

Анна даже не успела оскорбиться.

– Я вас не укоряю, тут нет ничего обидного… Добраться до истины всегда непросто… Здесь нужно рассмотреть несколько важных моментов в биографии Амалии и учесть ее пересечения с другими персонажами. Например, с Каролиной Собаньской… Дамочкой с очень богатой биографией. Здесь все переплетено на диво складно и тесно… Это я так поэтически выражаюсь, – без тени улыбки сказал Глинский. – Каролина Собаньская, скорее всего, являлась двойным или тройным агентом, она была многолетней любовницей генерала Витта, знаменитого авантюриста и шпиона.

Не исключено также, что она работала и на иезуитов. Собаньская была урожденной Ржевуской, там были еще две сестры, весьма примечательные особы. Одна из них – Эвелина Ганьская, она стала женой Оноре де Бальзака, знаменитого французского писателя, а другая – второй женой Ивана Ризнича, мужа Амалии… Такое вот «сплетение судеб». – Глинский замолчал и сделал несколько глотков кофе. – Кофе замечательный…

– Спасибо.

– Так вот. Продолжаю. – Глинский смотрел куда-то мимо Анны. – Амалия познакомилась с Ризничем в Вене, там же в это время жила у своей тетушки Каролина Собаньская. Ризнич приезжает с мужем в Одессу, как будто бы на смотрины… А после она тоже не выходит из цепких рук Собаньской и тех, кто стоит за ней.

Миша Глинский посмотрел на Анну.

– Второе убийство, – сказала Анна, – был убит человек, который занимался расследованием деятельности Пушкина в Министерстве иностранных дел.

Ей показалось, что Глинский сейчас присвистнет, но он удержался от этого.

– Связано это его расследование с убийством или нет? Следователь, который ведет это дело, обратился за помощью к нам. А я…

– Не беда. Теперь есть я, Миша Глинский, – философски заметил мужчина.

Несмотря на свое подавленное состояние, Анна фыркнула.

– И что? – с некоторым вызовом произнесла она.

– Вместе мы что-нибудь придумаем.

– Надеюсь.

Глинский прикрыл глаза и сложил руки домиком.

– Деятельность Александра Сергеевича на посту сотрудника Министерства иностранных дел вызывает много вопросов. Начнем по порядку. Кстати, писатели часто работали на разведку. У меня даже была небольшая статья на тему английских писателей-разведчиков.

– О как!

– Да. Если интересно – могу рассказать. Возможно, это приблизит к некоторому пониманию… функций писателей, к тому, как используют их талант наблюдателей, цепкую память, умение анализировать, сопоставлять… Слушай, а есть что-то посущественней, чем печенье? Я внезапно проголодался.

– Посмотрю в холодильнике.

Анна нашла кусок пиццы, пирожки с мясом и сыр.

– Годится?

– Вполне.

У Глинского зазвонил телефон. Он посмотрел на экран дисплея:

– Василий! Да. Я уже давно здесь, беседуем с твоей помощницей… Конечно… Хорошо… Договорились. Курочкин беспокоится, – пояснил Глинский. – Он думает, что я еще не добрался до места назначения и вообще веду себя как полный идиот… Но я, кажется, успокоил его по всем пунктам.

Расправившись с едой, Глинский поставил тарелку на стол и сказал:

– Ну, теперь можно приступать. Этот рассказик для затравки.

Начать рассказ я собираюсь с писателя, которого знают все. Но, возможно, не все знают о том, что он фактически заложил основы шпионской деятельности как внутри собственной страны, так и в других государствах. Я имею в виду Даниэля Дефо, автора знаменитого романа «Робинзон Крузо».

Анна подняла брови вверх. Это было интересно!

– Его бурной биографии хватило бы на нескольких человек. Бизнесмен, политик, журналист, писатель, секретный агент, руководитель разведки… Авантюрист с большой буквы! Обыденный мир был ему тесен и скучен, вот он и отрывался в свое удовольствие.

Голос Миши приятно журчал, казалось, он повествует, сидя на зеленой лужайке под тенью раскидистого дерева.

– Дефо ни к чему не относился серьезно и рассматривал жизнь как игру. Кроме того, он умел обращать обстоятельства себе на пользу, что говорит о его незаурядных способностях. Ему покровительствовали короли, и это было большой удачей. Дефо стал памфлетистом при дворе. Постепенно его памфлеты набирали популярность. Он писал от имени короля, против короля, за партию тори, против партии тори, за католиков, против католиков… Сегодня это назвали бы, – усмехнулся Глинский, – «изучением общественного мнения», а также его формированием. Хорошая работенка! Политтехнологии рулят.

Он еще раз отпил кофе, потом посмотрел на Анну:

– Вторую чашечку заказать можно?

Анна поднялась с места:

– Нет вопросов.

– Никто не знает, когда Дефо написал проект о создании специальной службы и направил его первому министру Британии Роберту Харли. Даниэль Дефо впервые в мире выступил инициатором создания политической и экономической разведки, а также контрразведки. Но Дефо не забывал и о народных массах! – поднял вверх палец мужчина. – Он придавал большое значение умонастроениям народа и предлагал создать по всей Англии агентурную сеть для отслеживания ситуации. А для верхов Дефо предлагал ввести систему досье, куда должна была попадать информация о политических пристрастиях, грехах, недостойных поступках. Короче говоря, предложил собирать компромат. План Дефо состоял в тотальном контроле за обществом. Чуешь, как это актуально сегодня? – насмешливо сказал Глинский. – Смысл всего этого, по его мнению, был в том, чтобы предотвращать выступления и волнения на ранних стадиях, разоблачать заговоры и составлять прогнозы – например, выборов в парламент. Те же принципы применялись и к агентуре за рубежом.

– Возьми кофе, – протянула ему Анна вторую чашку.

– С таким кофе готов сидеть хоть до утра…

– Рассказывай дальше.

– А дальше начинается самое интересное. За публикацию очередного острого памфлета Дефо попадает в страшную лондонскую тюрьму Ньюгейт. К тому же приговаривается к позорному столбу. Но… есть все данные считать, что это всего лишь спецоперация, придуманная самим Дефо. Он разыгрывает эту карту с одной-единственной целью – чтобы сформировать сочувствие к себе в стане оппозиции. Эта схема применяется и в сегодняшнее время: чтобы тебя приняли с распростертыми объятиями в оппозиционном стане, нужно пострадать от произвола властей и приобрести ореол мученика за правду. Ну и скажи, что изменилось с тех пор?

Анна рассмеялась.

– Вот то-то. В тюрьме Дефо сидел несколько месяцев, а затем отправился в Шотландию с негласным заданием – узнать мнения шотландцев насчет присоединения к Британии. В Шотландии его приняли на ура, в нем видели угнетенного человека, пострадавшего за очередной памфлет против короля. Однако Дефо был типичным троянским конем, и нужно признать, что его деятельность по присоединению Шотландии к Британии стала уникальной. Он сыграл роль не только гениального осведомителя, но и, говоря по-сегодняшнему, политтехнолога. Он начал формировать «общественное мнение» за присоединение Шотландии к Британии. Выступая в газетах как под своим, так и под другими именами. Сталкивал союзников, разделял врагов… Результат был налицо: в 1707 году шотландский парламент совместно с английским принял «Акт об унии». Так было образовано королевство Великобритания. Шотландия присоединилась к Англии. Нужно признать, что без Дефо это не получилось бы.

Этот список можно продолжить именами Сомерсета Моэма, который прибыл в Россию в августе 1917 года в поворотный период – между Февралем и Октябрем. Ему нужно было сделать все возможное, чтобы не допустить выхода России из войны и предотвратить Октябрьскую революцию.

От окна дуло, и Анна накрыла себе колени пледом. Так было еще уютней.

– Слушай, ты потрясающий рассказчик!

– Спасибо. Это приятно. Моэму нужно было наладить связь с чешским деятелем Масариком, который впоследствии станет первым президентом Чехословакии. А в описываемый период Масарик жил в Петрограде и был руководителем бывших чешских военнопленных. Позднее из них сформировался известный Чешский легион, поднявший мятеж в Сибири и присвоивший часть золотого запаса России. И вся та операция, без сомнения, была спланирована и осуществлена при активном участии Великобритании.

Возможно, Моэм хранил тайну пропавшего золота Колчака, которое похитил Чешский легион. Но тайны «британского агента» ушли вместе с ним.

– Жаль! – пробормотала Анна.

– Я уже говорил, что журналистская деятельность – отличное прикрытие для шпионажа. Золотая классика разведчиков. Не избежал этой участи и известный писатель Грэм Грин. Его даже обвиняли в сотрудничестве с советскими спецслужбами. Ты еще не спишь?

– Нет.

Следующий рассказ Глинского был о Яне Флеминге, создателе Джеймса Бонда.

– Я смотрела фильмы о Бонде.

– Бондиана сегодня – часть мировой массовой культуры. Плохо это или хорошо – можно спорить. У каждого, наверное, есть свое мнение на этот счет. Но вернемся к Флемингу. В качестве журналиста в 1933 году Флеминг был послан в командировку в Москву для освещения процесса над шестью английскими специалистами, обвиненными в шпионаже. Возможно, именно тогда родился знаменитый слоган Флеминга, который позже он использует в качестве названия одной из своих книг: «Из России с любовью».

– Ну да, популярные слова.

– Через шесть лет Флеминг снова приезжает в Москву, но уже в составе торговой делегации и как представитель «Таймс». По возвращении из СССР Флеминг начинает работать в Британской военно-морской разведке. Он становится личным помощником начальника морской разведки, вице-адмирала сэра Джона Годфри. Именно с адмирала впоследствии будет списан «М», шеф агента 007. В числе достижений Флеминга – разработка меморандума об устройстве и функциях будущего ЦРУ. Интересно, что и после его смерти не закончились тайны, сопровождавшие Флеминга. В девяностые годы была опубликована книга «Операция «Джеймс Бонд». Последняя великая тайна Второй мировой войны». У нас в России она издавалась под названием «Загадка Бормана». В книге описывалась секретная операция британской разведки по вывозу Бормана из Берлина в Англию в мае 1945 года, в которой принимал участие и Ян Флеминг. И эта операция имела кодовое название «Джеймс Бонд». Вот как! Кстати, знаешь, почему агента звали 007? Это еще от Джеймса Ди, легендарного астролога королевы Елизаветы II. Именно Джеймс Ди впервые упомянул об этом…

Так что деятельность Александра Сергеевича тоже представляет собой весьма интересную страницу в его биографии. Я подумываю написать исследование и о русских писателях-разведчиках. Среди них почетное место у поэта Николая Гумилева. Его африканские экспедиции – блестящие операции прикрытия. На самом деле – разведывание обстановки, сбор данных. И еще поиски легендарного Ковчега Завета[1].

– Да. И это весьма интересно. Мы привыкли рассматривать «нашего всё» только в одной ипостаси – поэта, а между тем его деятельность в Министерстве иностранных дел весьма любопытна, если не сказать больше. Пушкин был назначен на должность переводчика в звании коллежского секретаря в июне 1817 года, и после присяги Александру I ему открылся доступ к Тайной канцелярии. Некоторые документы и сегодня скрыты под грифом «секретно», поэтому о каких-то вещах мы можем судить лишь опосредованно. Например, примечательно, что Александру Сергеевичу предложили зарплату 700 рублей в год. Подобную зарплату получали чины 10-го класса, всего их было четырнадцать. Стало быть, поэт был не на последнем месте в иерархии коллегии.

Трудился Пушкин под начальством Каподистрия Иоанна Антоновича, личности по-своему примечательной.

– Я читала о нем, – вставила Анна. – Он потом стал первым президентом Греции.

– Совершенно верно, он в то время отвечал за внешнюю политику, особенно за отношения России и Османской империи и конфигурацию сил между восточными и западными странами. В 1818 году к России присоединилась Бессарабия, Пушкин был отправлен курьером к генералу Инзову с предписанием о назначении последнего наместником Бессарабии. Дальше наступает интересный момент.

Писатель вдруг заболевает лихорадкой и отправляется лечиться на Кавказ с генералом Раевским. Следует обратить внимание на его маршрут! Ставрополь, Владимирский редут, Царицынский редут, Кавказская крепость, Казанский редут, Тифлисский редут, Екатеринодар, Тамань, Керчь, Феодосия, Гурзуф, Ялта, Бахчисарай. Можно ли отнести к числу случайных совпадений тот факт, что после возвращения писателя были уволены чиновники коллегии, которые отвечали за переселение людей в те районы?

Глинский посмотрел на Анну:

– Черт! Сколько времени?

Анна бросила взгляд на компьютер. В углу светилась цифра – 2 часа…

– О! На метро мы опоздали.

– Не беда. Поедем на такси, – откликнулся ее собеседник. – Собираемся и выходим…

* * *

Они вышли на улицу. Снег уже не шел, крыши домой блестели белой коркой, было тихо и таинственно.

Такси материализовалось через десять минут. Глинский вызвался сначала подвезти Анну, несмотря на возражение, что она может взять такси самостоятельно и доехать домой отдельно.

– Я отвечаю перед Курочкиным. Если что, мне этот самурай снесет голову. А она мне дорога…

Подъезжая к своему дому, Анна открыла сумочку и стала искать ключи. Их не было. В растерянности и недоумении она обыскала сумку, но ключи как сквозь землю провалились. Неожиданно она вспомнила звякание, которое услышала, когда поднимала сумку со стула. Очевидно, ключи выпали, а она в полусонном состоянии и после рассказа Глинского никак не отреагировала на этот звук.

В отчаянии Анна посмотрела на своего нового знакомого.

– Я… оставила ключи на работе, – выдавила она. – Придется ехать обратно.

– Предлагаю вариант проще – поехать ко мне домой. Это будет быстрее. Ты сможешь скоротать остаток ночи у меня.

– Но…

– Так – лучше, – с нажимом произнес Глинский.

– Ну хорошо…

* * *

Квартира Глинского находилась в районе Лефортова. Дом был старый, с высокими потолками и толстыми стенами. Миша жил в однокомнатной квартире.

– Я посплю на кухне, для тебя – вся комната. Если хочешь перекусить – скажи.

– Нет. Только спать…

Анна невольно осматривала квартиру Глинского. Главным ее атрибутом были книги – на полках, на полу, на стульях…

– У меня нашествие книг. Сопротивляться бесполезно. Они размножаются почкованием и корешками. Соприкоснулась одна книга с другой, и всё – родилась третья…

В углу стояло пианино.

– А тут книг нет…

– Еще бы, на пианино я играю, поэтому захламлять инструмент не могу.

Анна пошатнулась и чуть не упала.

– Последняя стадия перед сном, следующая – горизонтальное положение, – сказал Глинский, поддерживая ее. – Сейчас я тебе постелю.

* * *

Утром Анна проснулась от тихих звуков музыки. Она перевернулась на другой бок и вздрогнула: в углу комнаты Миша Глинский тихо играл на пианино.

– Я думала, это сон.

– Жалеешь?

– Нет.

– Завтрак готов. Прошу к столу – под музыку Вивальди.

На кухне Анну ждали омлет с ветчиной, сыр и круассан. Стол был покрыт скатертью с красивой вышивкой: розы, анютиные глазки, левкои вились по краю в обрамлении зеленых веточек.

И еще кофе.

– Кофе не так хорош, как твой, но, по-моему, тоже ничего.

– Спасибо за вчерашнее. Это было интересно.

– Взаимно. Правда, мы не закончили… Этот вопрос нужно срочно решить?

– Чем скорее, тем лучше.

– У меня краткая командировка. Вернусь, позвоню и приеду.

– Далеко?

– В Неаполь. Нужно поработать там в библиотеке.

– О! Ты знаешь итальянский?

– И еще восемь языков. Кстати, уже звонил Василий. Беспокоится о тебе. Если бы у меня был такой начальник, я бы его на руках носил.

– Не надо говорить об этом Васе, а то он зазнается.

– Понятно! Как говорится – между нами…

* * *

На работе Курочкин спросил, внимательно глядя на Анну:

– Как тебе мой давний друг?

– Забавный парень.

– Миша Глинский был у нас на курсе ходячей легендой. Умница, эрудит, блестяще знает языки, включая латынь. Он, кстати, пишет докторскую.

– Да… с ним было интересно. – Анна хотела еще сказать, что ей понравились его игра на пианино, завтрак, вышитая скатерть, но промолчала. Это уже было лишнее.

Глава девятая

Тайна без срока давности

Прежде чем научиться отпускать, научись удерживать. Жизнь нельзя брать за горло – она послушна только легкому касанию. Не переусердствуй: где-то нужно дать ей волю, а где-то пойти на поводу.

Рэй Брэдбери

Стоя под дверью Киры Вейде, которая ему не открывала, Павел ощутил злость и усталость. Они нахлынули на него почти одновременно, и он чуть не задохнулся от этого прилива чувств.

– Да откроете вы или нет?! – заорал он, стуча по двери.

Неожиданно он услышал:

– Не орите. А то я вызову полицию.

– Да я сам из полиции. Откроете или нет? Я расследую серию убийств в Москве. Убили вашу землячку…

Теперь за дверью воцарилась тишина – плотная, густая, осязаемая. Казалось, эту тишину можно потрогать руками. Каким-то непостижимым образом она просочилась через дверь к Паше, придавила, сбила с ног.

– А, черт! – Он сполз по двери и сел на пол, прислонясь к шершавой обивке. – Пусть людей убивают, мучают, режут им руки, а вы будете отсиживаться здесь и делать вид, что ни при чем.

Внезапно дверь открылась, и Павел растянулся на полу.

– Входите, – раздалось строгое. – Только ни орать, ни паясничать не надо. Договорились?

– Дого… ворились, – выдавил Павел.

И чуть не ойкнул. Перед ним стояла женщина, выглядящая так, словно она шагнула со страниц мрачных сказок. Высокого роста, со смоляными волосами, распущенными по плечам. В черном длинном плаще. На губах – яркая помада.

– Я как раз собиралась выходить на улицу, а тут вы. Орете, как буйвол. Что вы хотите?

– Я хотел с вами побеседовать, – сказал Павел, немного приходя в себя.

– О чем? У меня мало времени.

– Я уже говорил: о серии убийств, которые сейчас происходят в Москве. Людей убивают таким же способом, как и вашего отчима. Вас зовут Кира?

– Да, Кира. Я могу с вами поговорить, но очень, очень кратко.

Она развернулась и пошла на кухню, Паша за ней. Дом был старинный – высокие потолки с лепниной, мебель на кухне антикварная… Плащ Кира небрежно сбросила на стул.

– Чай, кофе предлагать не стану. Говорите как можно скорее.

Павел сел на табуретку, и из-под него с истошным воплем вывернулось некое голое существо.

– Вы чуть Мисю не раздавили. Надо же смотреть, куда садитесь! А что, если бы вы ее покалечили?

– Простите.

Мися, облезлая кошка непонятного цвета – не то серого, не то грязно-бежевого, – сидела в стороне и злобно скалилась на Пашу.

Кира стояла, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Под плащом обнаружились длинная темная юбка и черная блузка. Мрачный цвет разбавляла длинная серебряная цепь с крестом.

– Я – следователь из Москвы, – начал Паша. – В ваш город меня привело то обстоятельство, что случилась серия убийств, которые напоминают расправу над вашим отчимом. Я имею в виду отрубленные руки и розу в них. Именно такое преступление случилось 16 июля десять лет назад, когда убили Артура Генриховича Вейде, вашего отчима.

Ни один мускул не дрогнул на лице Киры.

– Поэтому так важны любые зацепки, которые могут привести к обнаружению убийцы. Абсолютно любые.

– Вы уверены, что это такое же убийство? – неожиданно голос Киры упал почти до шепота.

– Все данные позволяют утверждать, что – да! Сейчас мы устанавливаем, что связывало всех убитых людей. Где они могли пересекаться, что между ними общего. В этой связи не могли бы вы рассказать об Артуре Вейде?

Кира молчала. Пауза тянулась так долго, что Паша уже собирался повторить вопрос, когда услышал:

– Не повторяйте, я все поняла. Я просто обдумываю. Это так тяжело – погружаться в прошлое. – В голосе прозвучала тоска, и Павел подумал: сколько ей лет? Сорок? Пятьдесят? И как вся эта история отразилась на ней? Сколько ей лет было тогда, что она видела? О чем догадывалась?

– Это старая история… Я не хотела бы говорить о ней. Но, видимо, избежать разговора с вами не удастся. Сколько человек уже убито?

– Трое.

– Ужасно! И именно таким способом?

Павел кивнул.

Кира не сводила с него глаз.

– Да… коротким разговор не получится. В двух словах ничего не расскажешь. Придется вас все-таки чаем напоить.

– Но я не голоден, – запротестовал Павел.

– Не возражайте. Особых изысков у меня нет, но холодные куриные котлеты с фасолью имеются.

Перед Пашей появилась тарелка с едой. Потом – чашка чая.

– Мой отчим Артур Вейде был человеком незаурядным, – начала Кира. – Окружающие воспринимали его как белую ворону, настолько он выделялся среди всех своими манерами, речью… Он был словно из другого мира – того самого, дореволюционного, который уже исчез безвозвратно, и теперь его можно найти только на страницах старых книг.

– Сколько вам было лет, когда ваша мать вышла за него замуж?

– Двенадцать… Когда они поженились, моей матери было тридцать восемь, Артуру пятьдесят два.

– Кем была ваша мать?

– Она происходила из старого дворянского рода. У них было похожее происхождение и воспитание, поэтому они сошлись. Я могла это наблюдать своими глазами. У них у обоих было прошлое, чего не скажешь о многих жителях нашего города, которые без роду и без племени. Правда, это не их беда и вина.

– Вы выросли здесь?

– Нет. Мы приехали из Тулы. Я часто болела в детстве. Матери посоветовали переехать сюда, чтобы поправить мое здоровье. Так мы и оказались здесь. Мать работала преподавателем в музыкальной школе.

– А ваш отец?

– Он умер, когда я была совсем маленькой.

– Артур Вейде был раньше женат?

– Кажется, не был. Во всяком случае, я ничего об этом не знаю.

– Значит, детей у него не было?

– Нет.

– Что еще вы можете сказать об Артуре Вейде?

Опять последовало долгое молчание. Павел не хотел его прерывать, он понимал, что Кира собирается с мыслями, а также обдумывает, что и как сказать, с чего начать. Вполне возможно, что она решает про себя, какую часть правды ему приоткрыть. Но у него нет вариантов, он должен выслушать все, что она скажет, а уже потом будет сопоставлять факты и думать, что именно из рассказанного ему может быть ложью, а что правдой. Он боялся достать блокнот и начать делать пометки, потому что Кира могла замкнуться в себе и перестать отвечать на его вопросы. Непонятно было, чего от нее можно ожидать, он с трудом уговорил ее на беседу, поэтому решил сидеть тише воды ниже травы и не торопить собеседницу.

– Я уже сказала, что Артур Вейде был сложным человеком.

– Я это слышал. Принял к сведению. Но как можно расшифровать эти слова? Что вы имеете в виду?

– Ну… – Темные брови Киры сдвинулись. – Он изучал тайные науки, выражаясь по-современному, был эзотериком. Изучал глубоко… Он был человеком энциклопедических знаний. Кажется, он когда-то преподавал историю в одном из российских городов, а потом переехал сюда. Его бабушка и мать похоронены где-то в Подмосковье.

– То есть он не уроженец этого города?

Кира покачала головой:

– Нет. Он приехал сюда лет в сорок. Когда мне исполнилось восемнадцать, я стала жить отдельно от Артура и матери, а после смерти отчима снова переехала сюда, но моя мать скончалась пять лет назад. Артур Генрихович был завсегдатаем историко-литературного кружка при местном краеведческом музее.

– Я видел на его могиле странные знаки.

Кира метнула на него быстрый взгляд:

– Я же говорю вам, он был эзотериком.

– И кто, по-вашему, мог его убить?

– Не знаю. Какие-нибудь приезжие. – Голос Киры звучал неуверенно.

– Мне об этом говорят все! – не выдержал Павел. – Все, с кем я беседую, говорят мне о каких-то мифических приезжих.

– А вы думаете, его убил кто-то из жителей нашего города?

– Это кажется более логичным. Не находите?

– Не думаю.

– Почему?

Кира не ответила.

– Были ли у него враги? Он с кем-то конфликтовал? Может быть, перешел кому-то дорогу или случайно кого-нибудь оскорбил? Какой у него был характер?

Женщина посмотрела на него с удивлением.

– Враги? – Ему показалось, что она сейчас фыркнет. – Он был очень спокойным, тихим человеком, про такого говорят: мухи не обидит. Тип кабинетного ученого, которого окружающая действительность не особо интересует.

– Где работал Артур Вейде? На что вы жили?

– Он преподавал математику в колледже.

– Хорошо, этот пункт можем закрыть. Идем дальше по списку…

– Вы меня допрашиваете? – В голосе женщины прозвучала надменность.

– Я расследую серию жестоких убийств и хочу… Мы хотим, – поправился Павел. – Вся наша группа очень хочет, чтобы убийца был найден. Речь идет о смерти трех людей. Четырех, если считать вашего отчима, убийство которого было первым. Если у него вовсе не было врагов, почему его убили?

– Правда не знаю, – устало сказала Кира. – Мы все были ошарашены этим убийством. Нам оно казалось из ряда вон выходящим. Только обкуренный наркоман мог совершить такое. Другое на ум не приходит.

– Это вполне понятный ход мыслей. Вам, жителям города, хотелось свалить все на приезжего и забыть об этом кошмаре. С психологической точки зрения такое желание вполне объяснимо. Это удобнее, чем думать, что среди вас притаился жестокий и беспощадный убийца. Каково ходить каждый день по улицам и думать о каждом встречном, не он ли способен зверски убить… Разве я не прав? Идем дальше… Врагов у Артура Генриховича не было, и все-таки его убили. Значит, мотив все же был, просто он не очевиден, не лежит на поверхности. Скажите, Кира Георгиевна, остались ли после вашего отчима какие-нибудь бумаги?

– Их уже смотрели. Следователь, который занимался этим делом…

Придется обратиться к следователю, который вел это дело, отметил про себя Паша.

– А что еще осталось после Артура Генриховича? Документы, книги…

С минуту-другую Кира колебалась.

– Ну хорошо, идите за мной…

Вскоре Павел оказался в небольшой комнате, которая была кабинетом Вейде. Стол. Шкафы, полные книг, на стенах картины, кажется, западноевропейских мастеров. Паша подошел поближе.

– Это были его картины?

– Да.

– Откуда?

– Я не знаю. И мама не знала.

– Вы уверены?

– Она мне ничего не рассказывала.

Библиотека была внушительной. Старинные фолианты, толстые тома. Паша скользил взглядом по корешкам книг: «Оккультные тайны Египта», «Шумеро-ассирийская мифология», «Готика и алхимия», «Вызывание духов ветра и моря»…

– Занятная литература.

– Я же говорила вам – специальная…

– Я сейчас спишу названия.

Павел достал блокнот и некоторое время старательно записывал названия книг. Он шел по порядку. Стараясь ничего не пропустить. Может быть, то, что ему кажется ересью, таит глубокий смысл…

В углу стоял внушительный сейф.

Кира проследила за Пашиным взглядом.

– Там тоже книги. Дело в том, что однажды была кража, у отчима похитили ценные книги, деньги, и тогда он приобрел этот сейф.

– Грабителя нашли?

Кира отрицательно качнула головой:

– Нет.

– Как произошла кража?

– Мы все были в отъезде. Уезжали ненадолго в Питер. Во время нашего отъезда в дом залезли. Отчим был очень расстроен, так как трепетно относился к своим вещам и книгам. Они представляли для него большую ценность. Он по памяти даже записал список похищенного. И потом спрашивал в книжных магазинах не только нашего города, но и в других городах Крыма – не приносили ли им на продажу его книги.

– Можно посмотреть этот список?

– Если найду. Хотя мы с мамой после его смерти ничего не трогали.

Кира Вейде открыла папку, лежавшую на столе, и стала перебирать бумаги.

– Вот! Нашла!

Павел взял листок и переписал в блокнот названия украденных книг.

– Как звали следователя, который вел дело об убийстве?

– Не помню. Кажется, Евгений Константинович, но я могу ошибаться. Все-таки прошло уже десять лет.

– Какие у вашей мамы были отношения с мужем? Она что-нибудь рассказывала о нем после его смерти?

– Какие отношения? Спокойные. Ровные. Они поженились уже немолодыми людьми и поэтому вступали в брак без иллюзий. Во всяком случае, никаких скандалов и ссор между ними я не помню…

– Кира Александровна! Скажите… – Павел запнулся. – А вот те знаки эзотерические, которые нанесены на памятник на могиле, кто делал?

Кира Вейде ответила, смотря в сторону:

– Это он сам завещал. И рисунок дал… Он так моей матери сказал. Что если он умрет раньше нее, то пусть начертит на памятнике или могильной плите.

– Кира Александровна, если что – я обращусь к вам опять. Вы не дадите свой телефон?

– У меня нет сотового. Я живу одна. Звоните на городской… Записывайте. По большей части я дома, если вышла куда, то это ненадолго.

Кира продиктовала номер, и Павел ушел, осознавая, как мало он продвинулся в этом деле. Ему начинало казаться, что оно никогда не будет раскрыто. От одной мысли об этом Павел поежился, ударять в грязь лицом перед всеми ему категорически не хотелось. И прежде всего – перед самим собой.

Прага. 1926 год

«Милая Люся, я решил писать свои заметки о Пушкине и о Ризничах в стиле художественных заметок, так мне посоветовали. Меня гложет тайна этих отношений, мне кажется, там ключ ко многим тайнам его биографии. Дальше можешь ознакомиться с моими размышлениями на эту тему.

__________________

Ах, Одесса, жемчужина у моря! Какой она была во времена Пушкина! Блистательной… Порто-франко – город для беспошлинной торговли. Одесса могла стать вровень с другими процветающими городами, связанными с морской торговлей. Царица Адриатики – Венеция тоже ведь поднялась почти из грязи. Что там было? Болота? Малопригодная для жизни земля. Никто и не думал, что она поднимется и станет для всех торговцев желанной Меккой. Городу покровительствовал сам евангелист Марк, да и то сказать, если бы не пристал Марк во время бури к острову Риальто, не было бы никакой Венеции. Марку надо было идти проповедовать учение Христа, а тут разразилась буря, и пристал он к острову Риальто, а там повелел воздвигнуть город… Не сразу, но стала Венеция тем, чем ей суждено было быть, – городом, составившим себе славу и богатство на морских перевозках. И то сказать, хитры были венецианцы… Но и одесситы им в хитрости не уступают. Свободные левантийцы…

Откуда взялся этот Ризнич – неведомо… Негоциант, то бишь торговец… Не то из Далмации, не то из Сербии. Еще один известный тип был из Далмации – Марко Поло, купец венецианский, который вместе со своими двумя родственниками обошел весь мир и оставил в назидание потомкам свои записки. Там много чего интересного говорилось о разных странах, где Марко Поло довелось побывать. В том числе и о Китае, который был в то время «терра инкогнита» для большинства европейцев…

Так вот наш Ризнич был оттуда – из Далмации.

А супруга его Амалия жила в Вене. И почему он так торопился на ней жениться? Непонятно!

Красавица была, дама, так сказать, полусвета, потому что в высший свет ее не допускали. Пушкин вокруг нее так и вился, так и крутился. Впечатление от прекрасной Амалии было вспышке подобно. Правда, почему-то ее потом отослали вместе с ребенком. Ребенок умер как-то внезапно. Хотя здоровье у него было слабовато, и смерть особых пересудов не вызвала.

А вот потом тоже интересное начинается. Женился Иван Ризнич, и пошла здесь совсем другая ветвь. Безумно интересная, переплетенная с историей России – жгуче, неразрывно! С Россией, царской Россией, как будто бы пушкинская ниточка не давала оторваться. Ведь погиб поэт не по той причине, что все думают… По другой, совсем по другой…

И Собаньская, и Ризнич – все они вились вокруг Пушкина, терзали его, бедного. Да и свет Ксаверьевна, Елизавета, супруга графа Воронцова, тоже… распаляла и уязвляла его. Только у бедной Амалии он добился благосклонности. Хотя есть и те, кто утверждал, что ничего между ними и не было.

Амалия… Здесь много вопросов, и тянутся они к ее мужу. Можно предположить, что Амалия флиртовала, затягивала в свои сети Пушкина по приказу собственного мужа.

Это предположение очень робкое, а если честно – ужасное, но оно может быть ближе всех к правде. Зачем Ризнич приехал в Одессу, да еще с такой вызывающе красивой женой, и поощрял ее флирт? Есть мужчины, которые как бы создают женщин под себя – как кукол… Вот и Амалия словно была создана Ризничем… О большем можно только догадываться, но надо ли? И что потом делать с этой правдой? Был ли «наше всё» в курсе дел своей возлюбленной? В его рукописях есть портрет Амалии – взгляд супруга упирается ей в затылок, точно дуло пистолета. Не есть ли это та самая правда, которая убивает?

В стихотворении «Для берегов отчизны дальной» Пушкин пишет:

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой —

А с ними поцелуй свиданья…

Но жду его; он за тобой…

Он ждет возвращения своей красавицы, но, увы, пробуждается не она…

Вместо нее у Ивана Ризнича появляется совсем другая женщина. И какая? Стоит только посмотреть на ее родственные и генеалогические связи! Второй женой Ризнича стала дама польского происхождения Паулина Ржевуская, сестра Эвелины Ганской, жены французского писателя Бальзака, весьма популярного в наши дни, и Каролины Собаньской. Той самой Каролины Собаньской, в которую был влюблен Пушкин, а мужем Каролины был Иероним Собаньский – брат Исидора Собаньского, любовника Амалии. Как все переплетено в нашем благородном семействе, воскликнула бы ты и была бы сто раз права. Моя милая Люся! Но я не могу услышать тебя, поговорить с тобой и поэтому вынужден поверять свои мысли бумаге. Это ужасно, Люся, и утешает весьма плохо… Но делать нечего, приходится смиряться и терпеть…

Факт, безусловно заслуживающий внимания: когда у Амалии родился сын, она назвала его Александром (так явно… зачем?) и вместе с младенцем уехала за границу, чтобы поправить свое здоровье. Там к ней присоединился Иероним Собаньский… мне так и хочется прибавить – для контроля, для того, чтобы проследить, точно ли она прибыла в пункт назначения. А возможны другие предположения. Вдруг он отравил ее или косвенно способствовал умерщвлению?

И еще один момент, Люся, меня весьма смущает. А вдруг она за границей так быстро скончалась для того, чтобы Пушкин не смог выехать за границу и присоединиться к ней и маленькому сыну? А вдруг он мыслил самый настоящий побег, я уверен, что найдутся исследователи, которые разделят мои мысли… Он хотел уехать к своей неофициальной жене и сыну и там, за границей, зажить настоящей семьей… А ее смерть перечеркнула эти планы.

Теперь мы этого уже не узнаем. Важно, что смерть жены развязала руки нашему Ризничу, и он вступил в брак с Паулиной, дамой, имеющей такой богатый букет родственников, и каких!

Но несколько слов о самой Каролине. Именно она сосватала Ризничу свою сестру Паулину. Именно Каролиной Пушкин был увлечен до Амалии. Но ведь Каролина – агент царской охранки, ее любовник сам Иван Витт, генерал от кавалерии, высокопоставленный разедчик, и здесь возникает множество мыслей и догадок… Пушкина Собаньская как бы изучила по-своему, по-женски, и затем возникла Амалия… Да и сама Каролина, видимо, вела двойную игру… На кого она работала? Кому служила? Непонятно…

А потом дочь Паулины – Мария Ризнич – вышла замуж за некоего Келлера и стала Марией Келлер. Родила троих детей и в возрасте пятидесяти одного года выкинула отчаянный фортель: бросила своего мужа и вышла замуж за некоего француза Александра Сент-Ива, который был моложе ее на пятнацать лет. Она купила ему особняк в Италии и титул маркиза Д'Альвейдра. Он начал изучать тайны оккультного мира и алхимии. Одни названия его трудов чего стоят: «Миссия евреев», «Миссия Индии в Европе», «Миссия французов»… Сын Марии Ризнич-Келлер стал его учеником и почитателем, а он был камергером царя Александра III! Учеником Сент-Ива был другой знаменитый маг и оккультист – Папюс. Да-да, тот самый Папюс, зять месье Филиппа, который однажды приедет в Россию лечить от бесплодия императрицу Александру Федоровну…Вот какие тут связи между людьми возникают, Люся!

Сама же Клейнмихель была увлечена алхимией и свой дворец украсила этой символикой. Ах, Люся. Если бы я все это знал раньше…»

Приморский город. Наши дни

Следователь Валуев, который вел дело об убийстве Артура Вейде, ушел на пенсию. Павел предъявил коллегам свое удостоверение, и ему дали адрес Игоря Константиновича, предупредив о его тяжелом характере. После встречи с Валуевым Павел собирался наведаться в архив и ознакомиться лично с тем старым делом, но прежде он своими глазами осмотрел место убийства и дорогу неподалеку.

Игорь Константинович Валуев жил на окраине города, недалеко от Марины Замойкиной, но не в новом доме, как Марина, а в старом, деревянном, со двором, куда вела хлопающая от ветра калитка.

Бывший следователь сидел на крыльце с какой-то деревяшкой.

Паша громко поздоровался, Валуев поднял голову и вопросительно посмотрел на него.

– Можно зайти? Я следователь из Москвы. Приехал по важному делу.

Легкий кивок головы:

– Давай, заходи.

Игорю Константиновичу было шестьдесят с лишним, кожа коричневая от загара, морщины на лбу и на щеках. Одного пальца на правой руке не было. Карие глаза уставились на Пашу:

– Что привело?

– Я по делу Вейде Артура Генриховича, было у вас такое десять лет назад. Ему руки отрубили. Помните?

– Слушай, ты мне не заливай. Я умирать буду, но это дело не забуду. Более ужасного я в своей жизни ничего не видел. Руки, отсеченные почти по локоть, соединенные проволокой, а в них – роза. Что это? Маньяк с вывихами? Просто моральный урод и ублюдок? Откуда взялась эта безумная фантазия? Артура Генриховича Вейде убили по дороге домой, а руки подкинули к кладбищу. Это нормально?

– Кого-нибудь нашли?

Следователь устало махнул рукой:

– Кого там можно найти? Приезжие гастролеры баловались. Порешили и умотали. А нам здесь расхлебывать.

– Так и не нашли?

– Нет. Улик никаких, все чисто. Похоже, что маньяк из маньяков. Вейде поздно возвращался домой. На него напали… – Валуев сглотнул. – Убили. А руки отрезали.

– Ну хорошо, напали. Убили. А руки зачем отрубать. А?

– Ну этого я сказать вам не могу.

– А ваши версии?

Следователь почесал затылок.

– Если честно – ничего в ум не шло. Поэтому дело вскоре закрыли. Нет улик. Нет зацепок… Как ни печально, но расследовать нечего. Никто ничего не видел и не слышал.

– Игорь Константинович, – устало сказал Паша. – А если все было по-другому?

Следователь вздрогнул или ему это показалось? Паша, одернул он сам себя. Не гони лошадей, притормози немного… не дави на человека, таким способом ты ничего не добьешься.

– Судите сами. Убийца знал, когда Артур Генрихович пойдет по этой дороге. Получается, он подкарауливал его. Я специально прошелся сегодня мимо колледжа, где он преподавал. Надо было точно знать, где он пойдет. Каким конкретно путем. Дорога идет параллельно оживленной улице. Действовать там наобум – это невозможно. А, Игорь Константинович? – гнул свою линию Павел. – Почему все на гастролеров свалили? Разве это честно?

Ему почудилось, что в глазах старого опера мелькнул огонек бешенства.

– Слушай, ты, родимый, служака из Москвы… – В голосе послышались угрожающие нотки. – Это вы там все в чистеньком и беленьком… Грязи, как мы на местах, не хлебаете. Вы уедете, а нам все расхлебывать. Вы там живете каждый сам по себе, а мы здесь все друг друга знаем. А если говорить по делу тому… У меня все чисто было, кого надо опросил, версии разные отработал. Все было сделано, как надо. А то, что убийцу не нашли, как раз и говорит о том, что гастролер заезжий работал. Тем более что убитый мужик был тихий, судимостей не имел, врагов у него не наблюдалось. Ясное дело: псих напал. А то, что руки отрубили, так сумасшедших сейчас развелось много. Посмотри, что в стране творится, тут невольно умом тронешься… Что не так? Найди в моих словах неправду – первым бутылек поставлю.

– Мне ваши бутыльки не нужны… – Паша вдруг подумал, что все зря, он ходит по одному и тому же кругу, и все молчат или сцеживают ему правду малыми порциями. Как годовалого ребенка кормят с ложечки. И он вынужден мириться с этим обстоятельством. Он в этом городе чужой, вот они все и выгораживают друг друга, утверждая, что это убийство – дело рук заезжего гастролера.

Наступило молчание.

«Ничего я здесь не нарою, – со злостью подумал Рудягин. – Как идиот тут торчу. И этот следак тоже решил передо мной голубя мира разыгрывать, мать твою!» – не на шутку разошелся Павел.

– Я вас понимаю, – тихо сказал он с плохо скрываемым бешенством. – У вас здесь все родные, и существуете вы тут по принципу кота Леопольда из старого мультика: «Ребята, давайте жить дружно». А в Москве, между прочим, на минутку, уже три трупа таких, без рук. Не хило. Пока вы тут друг друга покрываете, у нас там люди гибнут. Так просто бы я сюда не приехал…

В глазах Игоря Константиновича заметалась растерянность. Было видно, что он не знает, как реагировать на Пашины слова.

– Эй, подожди, какие еще убийства? Расскажи по порядку.

Когда Павел рассказал, наступила тишина. Где-то бабахнула хлопушка. Небо уже серело, скоро будет темно, а ему еще переться через весь город в гостиницу…

– Ладно, зайди в дом, – предложил бывший следователь. – Немного потолкуем.

В доме было чисто, но обстановка аскетичная.

– Временно живу один. Жена уехала к старшей дочери помогать с внуками, так что холостякую. Могу предложить водку с домашними соленьями, еще картошка жареная осталась. Будешь?

– Буду.

После того как они разделались с хорошо прожаренной картошечкой, вкусными маринованными огурчиками и кабачками, а также упругими помидорами и крепкой водочкой, Валуев обронил, не глядя на Пашу:

– Ладно. Скажу я тебе кое о чем. Если что – от своих слов я открещусь, потому что и сам не знаю – можно это пришить к делу или нет… Решай сам. Может быть, это зацепка. А может, и хреновина полная. Слушай и думай…

Подслеповатая люстра на кухне светила вполсилы. По стенам скользили неясные тени.

– Там в кустах на месте преступления, нет, не на основном месте, а поодаль, я нашел маленький обрывок бумаги – размером чуть больше ногтя. Вроде как этот клочок ни о чем не говорил, но я-то знал: это был обрывок билета на концерт одной заезжей музыкальной группы, по которой сохли все подростки в то время. Моя старшая не была исключением. У нас даже скандал по этому поводу в семье вышел. Жена моя Валя ни в какую не хотела отпускать туда дочь ни одну, ни даже с подругой, так как боялась, что там будут подвыпившие ребята, у которых непонятно что на уме. А наша девица Татьяна ни в какую не хотела сдаваться. Подростки, они такие – как что втемяшится в голову, кричи караул. Это сейчас Танюха остепенилась, а тогда ветер в голове гулял. Сладу с ней никакого не было! Короче, натерпелись мы с женой, ее воспитывая. Младшая совсем другая получилась… Но это лирика и побочные разговоры. Так вот Татьяна – ни в какую. Пойду на концерт, и всё. Поэтому, как выглядел этот билет, я прекрасно помню… Вот сразу обрывок и опознал. – Он замолчал. А потом продолжил, возвысив голос: – Скажешь, что я должен был все сдать сразу и отработать разные версии. Но… Как-то муторно стало, и чего поднимать бодягу, если я не уверен, чтот этот клочок билета причастен к совершённому убийству.

Паша подавил вздох. Он понимал, что Валуев просто пытается облегчить свою совесть спустя столько лет. Он говорил и как бы заклинал Пашу поверить в то, что все было именно так, а не как-то иначе…

– Что сказать…

– Да. Надо было все сделать по-другому… Я понимаю. Но сделанного не воротишь.

Кто знает, подумал Паша, а может быть, поймали бы тогда преступника и были бы предотвращены все эти кошмарные убийства в Москве?

– Наверное, ты меня осуждаешь.

– Нет.

– Много народу было на этом концерте. Похоже, все подростки города слетелись туда… Я Таньку все-таки караулил у входа, беспокоились мы за нее.

– Ясно.

Павел ушел, оставив Валуева в расстроенных чувствах.

* * *

«Карл у Клары украл кораллы»… Он вспомнил, что Марина говорила о том, что Ольга направилась прямиком в психдиспансер. К кому? Зачем?

Уже было темно, он решил пойти к морю. Просто так. Наверное, в любых, даже самых незначительных на первый взгляд ритуалах есть свой смысл и особая прелесть. Они дают возможность более твердо стоять на земле, опираясь на привычные действия и жесты.

Утром он направился в городской департамент здравоохранения и узнал, что главврач в психоневрологическом диспансере новый. Прежний уволился четыре года назад и уехал в Москву. Его адреса они не знают… Павел поднял свои копии Ольгиных заметок. Она брала интервью у Евграфова Геннадия Константиновича – спрашивала его мнение об убийстве Вейде.

Почувствовав азарт, Павел позвонил Светлане и попросил ее пробить по базе данных адрес и телефон Евграфова.

В ожидании информации Павел сходил в местный краеведческий музей. Там среди портретов сотрудников музея висела фотография Стеллы Дмитриевны. Снимок Артура Вейде тоже там был. Тихий. Скромный, тихий человек в очках, робкая улыбка…

Светлана позвонила через два часа. Сообщила странное: Евграфов Геннадий Константинович был убит два с небольшим месяца назад. Убийцу не нашли. Убит он был около своего дома, когда возвращался с работы поздно вечером. Карманы у него обчистили, украли банковские карточки. Света дала контактный телефон его жены. Павел набрал ее номер и услышал то, что позволило ему восстановить картину происшедшего, а также найти связь между Евграфовым и Ольгой Горяевой. Жена Евграфова Валентина Петровна сказала, что они с мужем были на спектакле в театре «На грани» – смотрели «Сон Татьяны и Евгения». Там ее муж столкнулся со знакомой из родного города – Ольгой, отчество ее Валентина Петровна не помнила. Ольга записала телефон Евграфова, но позвонила уже после его смерти, это Валентина Евграфова запомнила. Самое ценное ее сообщение заключалось в том, что ее муж после спектакля сказал, что кое-что в театре напомнило ему рисунки его пациента. Эти же слова Евграфова его жена передала Ольге.

Сопоставив даты, Павел понял, что именно после этого Ольга поехала в родной город. Судя по словам Замойкиной, в интернат она не попала. Что ж! Теперь Павлу предстояло узнать, зачем же приезжала туда Горяева.

Глава десятая

Рука, протянутая в вечность

Старайся легко принять то, что неизбежно.

Платон

Стыдно сказать, но Анна ждала телефонного звонка Миши Глинского, однако решила не звонить ему первой. Хотя звонок по делу, могла бы и набрать сама.

Миша Глинский позвонил, когда она была в ванной.

– Я приеду сегодня после работы, – сказал он. – Часов в восемь. Идет?

– Идет.

Сегодня на работу она должна была прийти к трем часам – на смену Васе. Анна поймала себя на том, что выбирает костюм более тщательно, чем обычно. Неужели все дело в Глинском? Она хочет ему понравиться? В этом Анна не хотела признаваться даже сама себе… И все же она выбрала черные джинсы, которые ей шли, и фиолетовый свитер под горло, оттенявший ее глаза и каштановый цвет волос. Посмотрев на себя в зеркало, Анна осталась довольна. В довершение образа надушилась и сделала скромный макияж.

Увидев ее, Вася сказал:

– Я уже убегаю, а ты оставайся здесь. Если что – звони. Сама все знаешь. Без стеснения и по любому вопросу, который тебе покажется непонятным. Мне, как ты знаешь, можно звонить хоть утром, хоть ночью.

– Я все поняла, – сказала Анна.

Он с подозрением посмотрел на нее:

– Ты сегодня какая-то слишком кроткая. Что-то случилось?

Она мотнула головой:

– Просто настроение такое…

– Ну ладно, ладно, – заторопился Вася. – Я уже побежал…

Вторая половина дня пролетела довольно быстро. Анна расправилась с заданием, которое ей поручил Курочкин. Приняла одну женщину, явившуюся на консультацию. Потом уставилась на экран компьютера и стала подчищать хвосты незаконченных дел… и время от времени посматривала на часы. Она ждала Глинского.

Миша опоздал на пятнадцать минут. Анна уже было подумала, что он не придет, и решила поставить чай, а после уехать домой, там принять ванну и забыть обо всем. Мог бы позвонить и сказать, что отменяет встречу или переносит на другое время. А так… ненадежный он получается товарищ, этот Глинский. А Вася его так нахваливал, так нахваливал, просто превозносил до небес: и эрудит, и языки знает…

Звонок в дверь отвлек ее от досадливых размышлений.

На пороге стоял Глинский. В руках у него был газетный сверток.

– Бери, – протянул он ей.

– Что это?

– Цветок редкий… для украшения вашего офиса. А то зелени у вас не хватает.

Анна приняла горшок с цветком:

– Спасибо.

– Не спасибо, а чашка кофе в виде благодарности.

– Сейчас-сейчас…

Она поставил горшок с цветком на подоконник и посмотрела в окно.

– Снега нет?

– Нет, зато льет что-то похожее на дождь… Ну и погодка. Сырость и слякоть… Собираюсь в скором времени в Альпы или к нам в Сочи на Розу Хутор, на трассу горнолыжную. Без снега плохо…

Альпы напоминали Анне о Даниле. Как он там? Похоже, совсем забыл ее, раз не звонит и не пишет… Но зачем она позволила прошлому вторгнуться в настоящее? Вон из головы все эти разрушительные мысли, вернись к настоящему, призвала она себя.

Сварив кофе, Анна разлила его в две чашки и протянула одну Мише.

– Даже в Неаполе кофе не такой вкусный! А ведь там варят лучший кофе в Италии… Итак, продолжим. На чем мы остановились. Не подскажешь?

– Ты рассказывал о поездке Пушкина на Кавказ вместе с генералом Раевским. Это уже после того, как он был отправлен к генералу Инзову, назначенному наместником Бессарабии, недавно присоединенной к Российской империи.

– Да, итак, Пушкин трудится в Министерстве иностранных дел под начальством Иоанна Каподистрия. Любопытна и поездка Пушкина в Кишинев. В то время в городе было сформировано крыло декабристов. Сохранились воспоминания свидетелей о том, что Пушкин постоянно менял свой внешний облик, наряжаясь в разные костюмы – сербские, молдавские, турецкие, еврейские… Для чего это он делал? Наверное, не просто так. Скорее всего, имел место шпионаж. В Кишиневе он также вступил в организацию масонов «Овидий», хотя существовал указ об антимасонской клятве, которую должны были подписывать все сотрудники Министерства иностранных дел. Поэтому вступление в ложу можно рассматривать опять-таки как разведывательную деятельность. А все вместе… Поездки в Кишинев и на Кавказ явно проходили по плану, разработанному графом Каподистрия, но звучало это как «южная ссылка».

На улице забарабанил дождь. Снег стремительно таял, образуя грязно-серые разводы. Зазвонил телефон Глинского.

– Одну минуту! – обратился Миша к Анне. – Сейчас…

Он с кем-то кратко поговорил. Анне показалось, что с женщиной…

– Извини, продолжим… Дальше события разворачиваются драматичным образом. Возник конфликт между Каподистрием и Александром I из-за отказа императора поддержать греков в их борьбе против Османской империи. Каподистрия уезжает в Грецию и становится во главе Греческой республики. А у Пушкина – новое назначение: он едет в Одессу.

Раздался еще один звонок. На этот раз – в дверь. Возник курьер с большой сумкой.

– Заказал еду нам. Разговор не быстрый…

Курьер ушел, Миша ловко все расставил на столе, несмотря на возражения Анны. Кухня была итальянская.

– Где-то была у нас припрятана бутылка вина, – сказала Анна.

– Думаю, что не одна…

Анна рассмеялась.

– Инзов оставляет свою должность… А Пушкин оказывается в Одессе под начальством генерал-губернатора графа Воронцова. Страсти вокруг него кипят…

В январе 1824 года у Амалии родился сын, которого она назвала Александром, но муж ее звал его Стефаном. В метрической книге записано: «1-го января родился младенец Александр от родителей Коммерции советника 1-й гильдии и жены его Аксинии» Вместо чуждого для православной церкви имени Амалия было вписано другое – Аксинья.

В мае 1824 года Амалия с маленьким сыном уезжает за границу, оставив мужа. Позже к Амалии присоединился Иржи Собаньский. Об этом Ризничу донесли слуги, и тот в письме отказал Амалии в денежном содержании. Вскоре ее бросит и Собаньский, умрет она в Триесте, и все это похоже на травлю и еще на то, что кому-то желательно, чтобы Амалия поскорее сошла со сцены как нежелательный свидетель. Но вот чего? Каких тайн? Думается, немалых…

– Жалко…

Миша посмотрел на Анну, но ничего не ответил. Потом продолжил:

– Летом 1824 года юг России подвергся небывалому нашествию саранчи. Пушкину поручили обследовать эти районы. Он посчитал данное поручение оскорблением и подал в отставку. И его – якобы за перлюстрированное письмо Кюхельбекеру – отправили в ссылку в имение родителей, то бишь в Михайловское… Для чего была нужна эта ссылка, если смотреть с позиций сегодняшнего дня? Она спасла поэта от участия в восстании декабристов.

Нужно заметить, что одним из шагов по укреплению государства было создание уже новым императором Николаем I Тайной службы – III Отделения во главе с Александром Бенкендорфом. Во время войны России с Османской империей в 1828 году Пушкин просился в армию, но ему было отказано. Видимо, сочли, что еще не время… Оно наступило спустя три года. После женитьбы на Наталье Гончаровой Пушкин был определен титулярным советником в Государственную коллегию МИДа. Пошел на повышение… Спустя восемь месяцев оклад Пушкина вырос до 5 тысяч рублей в год, что в семь раз превышало существующую ставку. Есть версия, что это произошло из-за секретной работы… Вероятно, Пушкин имел отношение к криптографии… Эту службу в Министерстве иностранных дел возглавлял друг поэта Шиллинг фон Канштадт – изобретатель телеграфного аппарата. Подлинную биографию Пушкина еще только предстоит открыть. Так, в начале уже нашего, двадцать первого века были найдены документы, которые говорят о том, что Пушкин в июле 1830 года находился в Казани. Но в академической биографии поэта этот факт отсутствует. Считается, что в Казани он был только в 1833 году во время работы над историей Пугачевского бунта.

Но вернемся к работе Пушкина шифровальщиком. Шиллинг фон Канштадт был личностью засекреченной, о нем нельзя было найти никаких упоминаний. Более того – выезд за границу сотрудникам этого департамента был запрещен. Так что наверняка это и есть та самая причина, по которой Пушкину не разрешали выезд за границу.

Незаметно еда была съедена, вино выпито…

– Продолжать? – спросил Глинский.

Анна только кивнула.

– Александр Сергеевич был допущен к наиболее секретным документам России. Для написания истории Пугачевского бунта Пушкин получил 40 тысяч рублей серебром. Колоссальная сумма!

Между прочим, если глубоко проанализировать взаимоотношения Пушкина и Бенкендорфа, то можно прийти к выводу, что они напоминают своеобразный инструктаж: как себя вести, докладывать обо всех поездках…

Рассекреченные архивы европейских министерств иностранных дел свидетельствуют о том, что там высоко ценили поэта, и это еще раз говорит о том, что простым сотрудником министерства иностранных дел он не являлся… Возможно, это и было настоящей причиной его убийства, а вовсе не ситуация с женой… И еще один момент: все обстоятельства дуэли рассматривались военным судом, то есть Пушкин гражданским лицом не был!

То, что Дантеса в конце концов помиловали и отпустили за границу, очень напоминает обмен разведчиками… И пенсия, и пансион сыновьям, и пособие, выплаченное Наталье Николаевне, говорят о том, что Пушкин погиб, выполняя задание государственной важности. Такую же пенсию, к примеру, получил шеф политической разведки Адам Сагтынский…

Но вернемся к Пушкину. Можно сказать, что тайна его дуэли не разгадана до сих пор. Столько было разных исследований и книг, все, казалось бы, изучено под микроскопом, и все же что-то ускользает. Это понимали многие из тех, кто соприкасался с этой загадкой.

Принято считать, что главная причина дуэли Пушкина с Дантесом – это Наталья Николаевна, ее репутация… Любовные интриги, в которые Дантес втянул Пушкина, возбудили в поэте ревность, и, чтобы прекратить волну сплетен и слухов вокруг своей жены, Пушкин вызвал Дантеса на дуэль… Сами похороны поэта тоже вызывают немало вопросов. Почему был ограничен доступ желающим проститься с поэтом? Почему его тело перевезли в Святогорский монастырь ночью? Все было сделано как будто бы в спешке и втайне… Хотя… – Глинский посмотрел на Анну и улыбнулся: – Ходят слухи, что он и не погиб…

– Как так?

Он наклонился вперед и зашептал заговорщическим голосом:

– Говорят, что он перевоплотился в знаменитого французского писателя Александра Дюма! Это версия: Пушкин не погиб на дуэли, а самым невероятным образом воскрес во Франции в облике Александра Дюма. Для чего? Для продолжения все той же деятельности – разведчика Российской империи. Да-да, есть и такое, и выглядит все вполне убедительно. Можно даже разложить на пальцах… Ну, во-первых, наличие негритянской крови и у того, и у другого. Этот факт, надеюсь, никто оспаривать не станет? Во-вторых, сходство стиля – легкость, эффектность, бравурность. Произведения обоих писателей можно сравнить с бокалом шампанского. Разве не так? Дюма писал прозу, но ведь и Пушкин с годами клонился к прозе, а французский язык он знал в совершенстве.

Загадки множатся и ширятся по мере углубления в суть предмета…

Первый роман, с которого началась известность Дюма, называется «Учитель фехтования», и посвящен он декабристу Анненкову. С чего бы это Дюма писать об Анненкове? С какой стати? Почему это французский писатель пишет о русском декабристе? Подумайте сами…

Появление Дюма тоже примечательно.

Царь нуждался в сети высококлассных разведчиков, и Пушкин-Дюма как раз мог влиться в эти ряды. Эта версия, несмотря на свой шокирующий характер, вполне правдоподобна! Любопытно, что образцов почерка Дюма нет. Все его сохранившиеся рукописи выполнены переписчиком. И это относится даже к периоду молодости писателя, когда у него еще не было денег на помощников!

Анна вдруг поймала себя на мысли, что она могла сидеть и слушать Мишу Глинского долго, очень долго.

* * *

Павел возвращался в Москву со смутным чувством, будто он нашел ответы на вопросы, точнее, вплотную приблизился к ним, но его не покидало подозрение, что все может оказаться и не так. Вновь и вновь он мысленно возвращался к тому моменту, когда приехал в психоневрологический диспансер. Он вспоминал этот неожиданно солнечный день: светило словно вспомнило о том, что людей иногда надо баловать своим присутствием, и милостиво расщедрилось, выйдя из-за туч. Контраст между ярким солнцем и облупленным зданием, куда Павла допустили, был таким разительным, словно он побывал на двух разных планетах. Море шумело неподалеку, Павел увидел его, когда поднялся на второй этаж: по контрасту с тем делом, которое привело его в кабинет заведующего диспансером, море смотрелось неприлично ярким и жизнерадостным куском синевы. Заведующий слушал Павла сначала недоверчиво, потом с удивлением и, наконец, с каким-то обреченным видом и явным желанием, чтобы он поскорее покинул помещение.

В глубине души Паша и сам был бы рад это сделать. Ему хотелось на волю. На простор. Подальше от этих стен, людей, всей атмосферы затхлости и тихого ужаса, которые царили здесь… Но его привело сюда дело, не завершив которого он не имел права сдвинуться с места.

После краткого разговора его повели в комнату, которая служила архивом. Там Паше повезло, потому что за долгие годы отсюда ничего не выкинули – исключительно по причине того, что никому до этого не было дела. Во взгляде женщины, сотрудника диспансера, которая сопровождала его, читалось явное сожаление, что они не разобрались со всем этим накопленным материалом раньше. То есть не отправили все на мусорку… Прошлое нежданно проснулось в самый неподходящий момент и теперь требовало выхода, оно не собиралось оставаться замурованным в этих стенах и папках, где были сложены рисунки участников конкурса, оно притаилось в безумных линиях и красках – в тех сюжетах и смыслах, где таился ответ на вопрос, мучивший Пашу.

Он разбирал эти рисунки – смотрел внимательно, задерживая взгляд на каждом из них, пока не понял, что нашел нужное. Хотелось присвистнуть, но Павел понимал, что это будет выглядеть крайне странно, поэтому он удержался. Не было торжества, не было чувства победы – было понимание, что все еще придется тщательно проверить, не допуская ошибок и неточностей.

Он сделал необходимые выписки, забрал рисунки, поднялся еще раз наверх, к заведующему. Все объяснил. Расписался в том, что взял материалы для следственного дела, где подозреваемый – бывший подопечный диспансера.

* * *

Павел покинул территорию диспансера с видимым облегчением. Ему оставалось только вызвать такси, чтобы вернуться в город, но он решил не торопиться и сходить к морю, чтобы полюбоваться им вблизи.

Папка, в которую он положил рисунки, жгла ему руки, и он завернул ее в газету, словно она обладала некоторой токсичностью и ее следовало изолировать от остальных предметов. Кто-то сказал бы, что он выдумывает, но Павел еще не привык к тому, что смерть и ужас ходят совсем рядом и гораздо ближе, чем это думают обычные люди, которые не сталкиваются с убийствами в повседневной практике.

Море шумело внизу, нужно было спуститься к нему по склону, поросшему сухой травой, похожей на выгоревший мох. Идти было неудобно, пару раз Павел скользил, размахивая руками, рискуя упасть или проехаться на пятой точке, но бог миловал, и он спустился благополучно. Только теперь он смог рассмотреть море как следует – не впотьмах, не в тусклом свете пасмурного дня. Впервые за все время пребывания Павла в этом городе море развернулось перед ним во всю ширь. Солнце придавало воде нереальную синеву – густую, без примесей, ничем не разбавленную. Эта синева радовала глаз и создавала ощущение беззаботности и легкости… Несмотря ни на что… Павел понимал, что эти минуты – редкий подарок жизни, который уже не повторится. Как и все то хорошее, что мгновенно улетучивается, оставаясь только в памяти. Хотя и память может подвести, и тогда придется ждать подходящего момента, чтобы яркое сочное воспоминание вновь всплыло на поверхность, играя всеми звуками и красками.

На солнце припекало. Трава казалась рыжеватой, земля – светло-коричневой. Небо было почти в тон воде, чуть светлее…

Павлу хотелось петь от восторга и еще от того, что он надеялся: запутанное дело наконец-то закончится и он сам себя поздравит с его успешным завершением. Краем сознания Паша понимал, что преждевременно радоваться глупо, но не мог сдержать своих эмоций, потому что в глубине души понимал – он на правильном пути и уже близок к финишу.

Постояв так еще какое-то время и надышавшись свежим морским воздухом, от которого с непривычки туманилась и кружилась голова, Паша вскарабкался по склону вверх, чтобы вызвать такси и уехать к себе в гостиницу.

* * *

Когда он собирал свои вещи, в дверь постучалась Марина.

– Вы уезжаете? – спросила она, словно забыв, что уже спрашивала об этом десять минут назад.

– Да.

– Не могли бы вы в Москве рекомендовать нашу гостиницу другим людям? Надеюсь, вам здесь понравилось.

– Да. Спасибо. Все было хорошо. Кстати, чуть не забыл. Где ваша дочь?

– Внизу, – немного удивленно ответила Марина.

– Можно ее попросить подняться сюда?

– Лиза!

Девочка прибежала на зов все с тем же неизменным тряпичным зайцем в руках.

– Лиза! Возьми подарок. – Павел открыл сумку и достал оттуда небольшую куклу в пышном платье.

Девочка вопросительно посмотрела на маму:

– Бери. И что нужно сказать – ты помнишь?

Лиза кивнула.

– Спасибо, – прошептала она, принимая куклу из рук Паши.

– Это на память. Кто знает, может быть, еще доведется сюда приехать…

Через час Паша уже сидел в машине того самого шофера, который привез его в город.

– Уезжаешь! – хохотнул он. – Не забудь вернуться к нам летом. Считай, ты ничего и не видал, а это непорядок. Надо исправить эту ошибку.

* * *

Будучи задержанным, второй художник театра поначалу все отрицал. Потом разразился гневной речью о том, что его никто не понимает. Все было сделано из любви к чистому и древнему искусству. Они – жалкие людишки, которые не могут понять величие древних адептов магии. Павел слушал этот бред вполуха, понимая, что это дает о себе знать застарелая шизофрения, как они в следственном отделе и предполагали. Оказалось, Диянова этот человек убил потому, что ему показалось, будто тот имеет виды на Ольгу Горяеву, кокетничает с ней. Но от убийства Кирилла Морозова он категорически отрекся. Уверял, что он не делал этого…

Светлана зашла к Павлу с поздравлениями, пыталась его растормошить, а он думал о своем. О том, что кое-что все же не складывается и, возможно, имеет в своей основе другие мотивы и причины. Но это были сумбурные и хаотичные мысли, требующие дополнительной информации. Чтобы никто не раскритиковал его новорожденную версию, Павел решил пока никому о ней не говорить… Ему не давала покоя та запись в блокноте Кирилла Морозова – Ру и ОТМ 80? Что это значит? Ру – название домена. Какого? А если это что-то другое? И тут Павла осенило…

Глава одиннадцатая

Там, где умирает тишина

Никогда не теряй терпения – это последний ключ, отпирающий двери.

Антуан де Сент-Экзюпери

Небольшой подмосковный город встретил Павла разбитыми дорогами и покосившимися домами, которые явно требовали незамедлительного ремонта. Сейчас участь всех малых городов, подумал Павел, зависит от денег и от честности начальства – захочет ли оно вкладывать средства в благоустройство. Если город может быть привлекателен для туризма, есть шанс, что его подлатают и обновят. Если же он лежит вдали от основных туристических трасс, то участь его незавидна. Это, к сожалению, касалось и того города, куда прибыл Паша. Он не мог похвастаться выдающимися памятниками архитектуры или звонкими именами. Обычный подмосковный город, жители которого работают в столице, штурмуя утром и вечером электрички, промышленности нет, а население занято преимущественно торговлей. Но и прямого сообщения тоже нет. Сначала нужно доехать до станции Тучково, а уж оттуда – автобусом до города. И Ру – то было не название домена, а название города Руза. А 80 ОТМ – означало 80 километров от Москвы. А слова «8 лет назад»… Когда Павел забил в поисковую систему эту дату, то сразу всплыло одно убийство, совершенное как раз восемь лет назад… Татьяна, которую убил медведь…

Но Павла интересовал не сам город, а небольшой поселок, расположенный на его окраине.

* * *

Предварительно Павел связался с начальством криминальной полиции области и поехал на место со старлеем Александром Павловичем Дюменко. Тому было около сорока лет. Встретил он Павла не очень приветливо, в дороге они больше молчали, хотя Павел уже предварительно ознакомился с делом и решил задать наводящие и проясняющие ситуацию вопросы.

Некогда довольно престижный поселок сейчас пребывал не в лучшем состоянии. Он находился недалеко от озера и прежде считался хорошим местом. С той поры подмосковное строительство шагнуло вперед – были открыты другие красивые места, и поселок «Лесные зори» перестал быть элитным. Полупустой, наполовину заброшенный… Лишь пара красивых коттеджей производила впечатление обитаемых, хотя что творилось за их высокими кирпичными заборами – никакой возможности разглядеть не было.

Когда-то неподалеку от этого поселка заблудилась девочка лет шести. Позже ее нашли в лесу, изуродованную, в порезах. Ее подрал медведь. Дело было сдано в архив, но Павел его поднял. Зачем? На лице сопровождавшего Пашу полицейского явно читалось недоумение, но Рудягин не спешил его посвящать в курс дела, ему нужно было самому тщательно изучить обстановку, прежде чем делать выводы и делиться ими с другими людьми.

Девочка, которую задрал медведь, упала с крутого обрыва на песчаную полосу озера, где ее и обнаружили.

– Ее нашли не сразу? – спросил Павел.

– Нет. Через шесть дней после смерти. Случайно. В лесу люди собирали грибы и наткнулись на тело. Хотя это место довольно безлюдное, грибы у нас обычно ищут в других местах – правее и выше. Вот там места грибные – перелески, березняк, обычно знающие люди ходят туда. А здесь пошли новенькие и наткнулись на изуродованное тело. Сразу видно было – медведь ободрал…

– Родители когда спохватились?

– У нее одна мать была. Неблагополучная женщина. С мужем развелась за несколько лет до того. Еще брат был младший. А девчонка была сама себе предоставлена. Мать вела веселую жизнь. Мужички к ней разные ходили, выпивки, компании, то да се… А девчонка под ногами путалась, мешала и в один день ушла в лес…

– Кто-нибудь ее туда позвал? Почему она отправилась в лес? Довольно странно, что ребенок один в лесу гуляет.

– Для городских, может, странно, а у нас тут места все-таки не глухие. Люди ходят. То наши местные из города, то из поселка по грибы-ягоды отправятся. Девчонка могла пойти в лес грибы собирать, дома у них часто было шаром покати… Теперь уже не узнать, зачем она пошла…

– Она точно одна пошла? Больше никого рядом не было?

– Точно. Свидетелей опросили: никто ничего не видел… Прошмыгнула она, видимо, незаметно, никто внимания не обратил. Ну ходит и ходит себе. Кто же знал, что дело так повернется.

– Ни корзинки, ни пакета не было у нее в руках или рядом?

– Не нашли.

– То есть она пошла по грибы, а тару не взяла? Так получается?

– Слушай! Ну не взяла. – Старлей начинал уже откровенно злиться. Дело-то уже закрыто. – Может быть, она пакет по дороге потеряла. Бежала и обронила…

Они приехали на место.

– Дальше хода нет. Пешком…

Выйдя из машины, направились в сторону обрыва.

– Бежала, споткнулась и упала.

– От чего скончалась?

– От переломов и внутреннего кровотечения. Были получены травмы, несовместимые с жизнью.

– Понятно.

Они подошли к обрыву: довольно высокий, метров двадцать. Если бежать с разбегу… Вот только…

– С матерью поговорить можно?

– Она уехала года три назад.

– Куда?

– Куда-то в Краснодарский край. Наверное, надеялась там работу хорошую найти. Здесь-то она перебивалась случайными заработками… Или мужика нашла и за ним рванула. У нас тут летом в то время строители-гастарбайтеры работали. Сейчас уже меньше их стало, а в то время стройки кипели. Дачи возводились. Дома ремонтировались… А сейчас… – Дюменко махнул рукой. – Запустение…

– Обратно я бы хотел через поселок пойти.

– Нет проблем, только потом до машины придется крюк делать.

– Я пойду, а ты подъезжай потом.

– Ну хорошо.

Оставшись один, Павел вздохнул. Не то чтобы его тяготило присутствие коллеги, нет, Паше надо было все выспросить у него, уточнить детали, но мыслительный процесс требовал тишины и одиночества.

Получается, что Кирилл Морозов раскопал то якобы случайное давнее убийство… Он бывал здесь, история с девочкой потрясла жителей, и Кирилл не мог ее не запомнить. Когда он стал раскапывать оккультную историю постановки спектакля, то наткнулся на описание зловещего обряда и, вспомнив убийство девочки, догадался, что там могло быть на самом деле. Не медведь был виновен в ее гибели, а она стала жертвой изощренного зловещего ритуала. Он, очевидно, попытался выяснить правду у Громопуло или вызвать его на разговоры и стал для режиссера слишком опасен. Поэтому тот Морозова убрал, замаскировав его убийство под «сериальные», чтобы все свалить на одного маньяка.

Но это все Пашины догадки и заключения, их к делу не пришьешь. Нужны доказательства… Вот только где их найти?

Он вышел к поселку. Крайний дом – тот самый, в котором жил Громопуло, он навел справки. Виталина Бусыгина проходила мимо этого дома, ее, наверное, позвали и… Паша передернул плечами. Представить, что сделали с маленькой девочкой, было выше его сил.

Теперь в доме, судя по всему, никто не жил… Паша толкнул калитку. Если что, то он представится, покажет удостоверение… Взгляд уперся в сарай у забора – старый, покосившийся. Повинуясь какому-то внутреннему чувству, Паша направился туда. В сарае стоял запах сырости и затхлости, как попало были свалены инструменты, лопаты, ящики… Паша взял лопату и поддел нижний ящик. Что-то юркнуло. Мышь? Крыса? Он перевернул второй ящик… Под третьим оказалась маленькая игрушка. Куколка… А если? Сердце Паши забилось чаще.

– Эй! – услышал он. – Кто там?

Паша вышел из сарая. На крыльце дома стоял небритый мужик, сверлил его недобрым взглядом. В руках у него была двустволка.

– Руки вверх и подальше от сарая. Я тебе, падла, яйца выбью. Ты чего здесь шаришь?..

– Я ищу следы убийства.

– Какого еще убийства? Ты мне зубы не заговаривай. Вот щас как полицию вызову…

– Я сам, дедушка, полиция. Вы давно этот дом купили?

– Ты еще со мной беседы пытаешься вести?

– Павел! Ты где? – раздался голос Дюменко.

– Арестовать меня хотят, – негромко ответил он.

– Кто еще здесь балуется?

Мужик на крыльце опустил двустволку, на его лице появилось растерянное выражение.

– Ты чо? Правда из полиции?

– Правда, правда…

– А что в сарае забыл?

– Я же говорю. Ищу улики.

– И как? Нашел?

– Кажется, да. Вы давно в сарай заглядывали?

– Редко туда хожу. Я другой себе построил. Этот надо бы снести, да что-то все откладывал… Непонятно почему… Рухлядь, она и есть рухлядь…

– Вы откуда приехали? Как вас зовут?

– Виктор Степанович. Из Сибири я. Брат у меня жил в Москве, да помер… Квартиру мне однокомнатную оставил. Я ее сдаю, а сам сюда перебрался… Чё мне в Москве-то делать.

– Помните человека, у кого дом купили?

– Смутно. Малец был такой, из артистов или театралов. Волосы до плеч, весь из себя…

– Это он? – достал фотографию Павел.

Мужик всмотрелся.

– Кажется, он…

Дюменко уже подошел к ним.

– Все в порядке? – обратился он к Павлу.

– Да. Это мы с Виктором Степановичем побеседовали…

– Да я чё! Просто чудненько как-то все. Услышал шум в сарае, вот и вышел. Думаю, балуется кто. Мало ли какой отморозок влезть решил. Собака моя, Джой, померла неделю назад, так бы никого не пустила. Лай бы подняла, хоть уши затыкай. Надо новую покупать. Без собаки – никак. Кто хошь залезет в дом, и что тогда?

– Без собаки плохо, – согласился Дюменко. – К моей теще лезли, так наша Альма отпугнула.

– Надо сюда людей направить, – негромко сказал Павел. – Может быть, еще какие-то улики найдут.

– Мне тут нужно все по порядку объяснить.

– В машине расскажу. Поехали.

Паша взял куколку и аккуратно положил в прозрачный пакет.

– Пригодится.

В машине он все объяснил Дюменко, и тот его заверил, что сарай и дом они обыщут как следует.

– Ты что, знал, где искать? – спросил старлей.

– Догадывался, – уклончиво ответил Павел.

Он и сам не мог понять, что его вело. Интуиция? Везение? Голос судьбы? Как бы то ни было, он понимал, что ему повезло. Просто повезло, без всяких отговорок и разъяснений.

* * *

Паше нужно было еще раз встретиться с мужем Ольги Горяевой-Плисской и задать ему кое-какие вопросы. Дверь ему открыла крашеная блондинка лет сорока пяти в трениках и растянутой бесформенной футболке с Микки-Маусом на груди.

– Вам кого? – спросила она.

– Алексея Николаевича. Я с ним созванивался. Он должен быть дома.

– Дома. А вы кто? – Она прищурилась и посмотрела на него с некоторой настороженностью.

– Из полиции. По поводу убийства жены Алексея Николаевича.

– А… Леша! – крикнула она громко. – Тебя тут спрашивают.

– Иду! Кто это? – раздался голос профессора.

Через минуту он уже стоял перед Пашей.

На безутешного вдовца Горяев похож был мало, напротив, Павлу показалось, что его плечи распрямились, а взгляд стал более живым. Но узнав Пашу, он приуныл, уголки его губ опустились вниз.

– Добрый день! Слушаю вас. Я помню ваш прошлый визит. Что сейчас? Я, кажется, ответил на все вопросы, вряд ли скажу больше. Люда! Иди на кухню. Приготовь чай.

– У меня к вам несколько вопросов, Алексей Николаевич. Возникли они в свете недавно открывшихся новых фактов и обстоятельств. Прошу вас хорошенько подумать, прежде чем отвечать. От этого зависит многое.

– Да. Слушаю, пройдемте в комнату.

В комнате пахло духами и одновременно валерьянкой.

– Дальняя родственница из Белгорода приехала, – пояснил Горяев, – Людмила Васильевна согласилась помочь мне по хозяйству, за что я ей премного благодарен.

– Я, собственно говоря, хотел спросить, – начал Павел, усевшись в кресло. – Не помните ли вы, чтобы Ольга Валерьевна упоминала Евграфова Геннадия.

– Если честно – не помню. Кажется, нет…

– Вспомните, пожалуйста, это очень важно… Дело в том, что Евграфов Геннадий Константинович – психиатр, главврач психоневрологического диспансера в Крыму, ваша жена была знакома с ним, когда жила там. Они сотрудничали в расследовании убийства, которое было совершено с особой жестокостью. Евграфов как эксперт давал интервью Ольге Валерьевне, в то время она работала журналисткой в местной прессе и освещала это убийство. – Павел сделал паузу. – Там человека убили тем же способом, что и вашу жену.

Горяев дернулся и втянул голову в плечи.

– Не могу сказать… Ольга мне не рассказывала.

– Вы знали, что она недавно ездила в свой родной город?

– Да. Она сказала, что нужно навестить тетю, которая после смерти Ольгиных родителей осталась ее единственной близкой родственницей. Я прекрасно понял Ольгу, ей хотелось немного отвлечься от всего.

– Вернувшись из поездки, Ольга вам ничего не рассказала?

Горяев потер переносицу указательным пальцем.

– Сказала, что у тети все в порядке и она была рада ее видеть. Еще она встретилась со школьными подругами. Кажется, всё. Во всяком случае, я больше ничего не помню.

Паша подавил вздох. Ольга, судя по всему, мало информировала супруга о своей жизни, предпочитая держать его в неведении относительно некоторых моментов своей биографии. Не поделилась она с мужем и своей тревогой, и тем старым расследованием, из-за которого она сорвалась с места и поехала в родной город, надеясь найти там ответы на свои вопросы. Почему она молчала? Хотела пощадить нервы мужа? Или здесь была другая причина? Не хотела давать слишком много информации о себе?

– Вы знали, что ваша жена рисует?

– Да. Ольга рассказывала, что в детстве она ходила в художественную школу и одно время даже хотела стать художником или дизайнером, но потом решила не связываться с богемой и выбрала более надежную профессию. Она собиралась писать диссертацию по театроведению. – Голос Горяева дрогнул.

На пороге моментально выросла дальняя родственница. Павел мог поклясться, что она подслушивала их разговор.

– Леша! Тебе нужно принять лекарство. Строго по времени. Ты не забыл?

– Нет, Люда, не забыл. Сейчас приму, – кротко ответил Горяев.

– У вас все? – Женщина посмотрела на Павла. – Алексей Николаевич – человек нездоровый, да еще смерть… – слово «жена» было опущено, – его подкосила. Нужно ему покой дать.

Фактически Людмила выпроваживала Пашу. Очевидно, вторжение любого постороннего лица в квартиру Горяева и вообще в его мир воспринималось ею крайне негативно. Она боялась любого упоминания о прошлом, потому что хотела построить себе крепкое настоящее. Было очевидно, что это у нее получится. Бедная Ольга Горяева! Муж не дал ей чувства прочности и заботы, раз она вынуждена была скрывать от него важнейшую информацию. Ведь если брак по-настоящему счастливый, то супруги делятся друг с другом всем. Хотя, может быть, он слишком наивен и жизнь вносит в идеалистические представления свои коррективы?

– У меня к вам просьба, – сказал Паша, вставая. – Если вы что-то вспомните еще – сообщите нам.

Провожать Пашу пошла Людмила Васильевна.

– Видите, как он плох, – шепотом сказала она в коридоре. – Нужно его на ноги поставить. Алексей Николаевич – человек заслуженный. Профессор… За ним глаз да глаз нужен. Лекарство вовремя принять, горячим обедом накормить…

– Я понимаю, – ответил Паша. – До свидания и всего хорошего…

* * *

Не откладывая дела в долгий ящик, следующий визит Паша нанес жене убитого психиатра. Он позвонил ей, и она продиктовала адрес, куда ему ехать.

Встретила его дородная женщина с покрасневшими глазами и небольшим шрамом на подбородке.

– Проходите, – пригласила она Пашу. – В квартире не прибрано, но я до сих пор от смерти мужа не отойду. Так все это ужасно…

– Сочувствую. Я, Валентина Степановна, к вам по такому вопросу. В телефонном разговоре вы сказали, что ваш муж озадачился после спектакля тем, что увидел нечто, напомнившее ему рисунки его пациента… Я привожу вашу цитату почти дословно. Так?

– Да, – кивнула она. – Я об этом уже говорила…

– Можете вспомнить еще раз детально: как это было, – попросил Рудягин.

Она опустилась в кресло и прикрыла глаза.

– Да. Конечно. Сейчас… Мы были на спектакле «Сон Евгения и Татьяны». Уже во время спектакля я увидела, что Гена чем-то обеспокоен, но мне он ничего не говорил. В антракте, когда мы вышли в холл, столкнулись с женщиной, которая оказалась знакомой мужа. Она была из нашего города.

– Это она? – Паша достал из бокового кармана фотографию Ольги и показал ее Валентине Степановне.

Та прищурилась:

– Да-да, это она. Муж сказал, что это журналистка, которая описывала в прессе зверское убийство Артура Вейде, случившееся в нашем городе.

– Вы помните это убийство?

– Кто же его не помнит! Оно потрясло всех нас. Кто только не бывает в нашем городе в курортное время: и мошенники заезжие, и уголовники. Все хотят легких денег. Один раз даже ограбили одного мужчину и выбросили на рельсы железной дороги, так он очнулся и едва спасся от надвигающегося поезда. А так бы поездом перерезало пополам, и всё…

– Почему вы переехали в Москву?

– Мы давно подумывали об этом. Когда дети выросли, то снова вернулись к старым планам. Тем более что старший сын здесь, в Москве, работает. Дети у него. А там Гена устал от всего. Финансирование сокращается, нервотрепка одна. Да и сама работа… – Она показала на свой подбородок: – Видите шрам? Это на меня один пациент напал. Я ведь тоже в этом интернате работала поварихой, но после этого случая Гена заставил меня уволиться. Да я и сама бы не смогла там больше работать. Тяжелая нервная служба. Я была рада, что мы переехали и все осталось позади. Гена устроился работать консультантом в частную клинику. Он хороший специалист и был востребован. Но, как оказалось, переезд счастья нам не принес. – Она вытерла слезы носовым платком, который достала из кармана халата.

– О чем говорили Ольга Горяева и ваш муж?

– Ой, ну это такой мимолетный разговор был… Как дела, кто чем занимается… Времени в антракте было не так уж много. Ольга сказала, что она пишет диссертацию по театру. Такой обычный разговор двух людей, которые когда-то были знакомы. Ничего особенного.

– А вы Ольгу знали?

– Ну как знала? Мы все в городе более-менее друг друга знали. Бывало, сталкивались друг с другом по нескольку раз в день. Так что я знала Ольгу Горяеву мимолетно – не более того.

– Вы видели, что во время спектакля ваш муж был обеспокоен, но что конкретно вызвало его беспокойство, он не объяснил?

– Нет. Но я видела: что-то мучает его. Знаете, за много лет брака обычно уже чувствуешь состояние второй половинки. Беспокойство мужа отчасти передалось мне. Я спросила его, в чем дело, но он ничего не ответил. И только когда мы пришли домой, он сказал: «Кажется, я видел нечто, что напоминает мне рисунки моего бывшего пациента. Он еще вроде конкурс выиграл. Но это, думаю, совпадение…»

– Позже ваш муж возвращался к этому разговору?

– Нет.

А вскоре его убили, подумал Рудягин. Значит, что-то стал раскапывать…

Павел поднялся.

– Ваш муж дал свой телефон Ольге?

– Да. Написал на клочке бумаги. Ольга сказала, что у нее зарядка сотового закончилась, и поэтому попросила написать номер телефона от руки.

– И еще вопрос… Вы долго жили в городе, откуда приехали?

– Долго.

– А вы знали Артура Вейде?

На лице женщины мелькнуло нечто похожее на беспокойство. С минуту-другую она колебалась, потом решилась:

– Ну теперь все уже позади. И Гены нет… Артур когда-то ухаживал за мной. Еще до того, как женился… Но это так давно было… – Валентина Степановна провела рукой по лицу. – Словно сто лет назад, не меньше. – Неожиданно она поднялась с кресла – немолодая грузная женщина. – Сейчас я вам кое-что покажу.

Она прошла в соседнюю комнату, вернулась с маленьким предметом в руках.

– Вот. Можете посмотреть… Это мне Артур подарил. Нет, вы не подумайте, ничего такого не было. Просто несколько раз встречались, ходили в кино… Он предложил мне стать его женой, но я отказалась.

– Почему?

Валентина Степановна задумалась.

– Сложно ответить. Ну, во-первых, он мне не нравился. А во-вторых, в нем было что-то… – она запнулась, подыскивая слово… – опасное, что ли. Если так можно сказать… Вот какой я была в то время, – продолжила женщина. Она взяла фотографию с полки и протянула Паше.

На него смотрела молодая, счастливая, улыбающаяся пара – Валентина Степановна и ее муж. «И куда все девается? Куда? – подумал Павел. – В какую реку Лету?»

– А вот эту штучку мне подарил Артур, когда предложил стать его женой. Отказав, я хотела ее вернуть ему, но он сказал: нет, нет, оставь ее себе… На добрую и долгую память… Вот я и оставила. Взгляните, по-моему очень красивая вещь…

Павел взял в руки медальон. В его овал была заключена фотография матери и маленькой девочки. Они склонились головками друг к другу – семейная идиллия.

– Спасибо за беседу, Валентина Степановна.

– Вы найдете убийцу?

– Думаю, что да. Мы вам обо всем сообщим…

* * *

По дороге домой Павел обдумывал ситуацию. Все складывалось логически. Геннадий Николаевич на спектакле «Сон Татьяны и Онегина» встретил Ольгу Горяеву-Плисскую, он знал ее как журналистку, которая освещала в местной прессе нашумевшее убийство Артура Вейде. Он обменялся с ней репликами, дал свой телефонный номер, который она потеряла и нашла, когда Геннадия Николаевича уже убили. Позвонив, Ольга Горяева узнала об убийстве, кроме того, жена Геннадия Николаевича передала ей его слова, что он увидел нечто, напоминающее рисунки его подопечного. Ольга поняла, о чем речь, и поехала в свой родной город, но в диспансер ее не пустили, и она вернулась в Москву. Там вскоре произошло еще одно убийство – Кирилла Морозова, и пока Ольга раздумывала, открыться мужу или нет, ее тоже настигла смерть от руки давнего поклонника, свихнувшегося на почве оккультных ритуалов.

Подойдя к своему дому, Паша услышал звонок – звонила мать.

– Привет! А мы уже ждем тебя.

– Где?

– Около дома… Приехали в Москву на два дня.

– А чего не предупредили?

– Все спонтанно получилось.

Издали он увидел мать с сестрой Татьяной, которая лепила снежки из только что выпавшего снега.

– Привет! – сказал Павел, подойдя ближе. – Как вы?

– Вот приехали…

Танька вместо приветствия повисла на нем.

– Осторожней, вымахала!

– Я уже соскучии-и-лась, – тонко пропела сестра. – А тебя скоро выгонят с работы?

– Татьяна! – одернула ее мать.

– Нет, я правда… Ведь, когда тебя выгонят, ты снова приедешь к нам. Правда?

– Кто-то на меня все время ябедничал, – строго сказал Паша. – А теперь соскучилась?

– Да…

– А что мы стоим? Пошли в дом.

Сестра замешкалась, а когда Паша уже открывал дверь, мимо его уха просвистел увесистый снежок.

– Мазила! – бросил Паша. – Как я тебя учил меткости?

– Как дети, честное слово, – снисходительно сказала мать. – Давайте все же без хулиганства…

Второй снежок Паша почувствовал спинным мозгом, инстинктивно пригнулся, и снежок попал в Веру Павловну, которая неожиданно выросла в дверях, точнее, в ее собаку. Та возмущенно залаяла, а Паша смущенно извинился:

– Простите. Это моя сестра балуется. Уже великовозрастная девица, а все не уймется…

– Ничего, мы потерпим. Правда? – наклонилась она к собаке.

Та чихнула.

– Простите, – прошептала Татьяна. – Я нечаянно.

– Я с тобой дома поговорю, – внушительно сказал Паша. – Поняла?

В лифте Татьяна стояла, скривив губы, словно вот-вот заплачет. Она была не похожа на Пашу – приземистая, крепенькая, тогда как Паша скорее худой. Только глаза у них были одинаковые.

В квартире мать, раздевшись, прошла на кухню, а Татьяна осталась стоять в коридоре.

– Тебе особенное приглашение требуется? – спросила Павел.

И тут она, хлюпнув носом, заревела.

– Я так ждала этой встречи, так скучала. А ты на меня орешь.

– Я? Ору?

– Орешь… Я могу развернуться и уехать.

– Тань… – Паша ощущал себя слоном в посудной лавке. – Тань… ну не надо, ты меня прости…

Он неловко обнял ее и прижал к себе.

Знакомый запах дома, где он прожил столько лет! Кажется, у него самого защипало в носу…

– Ладно. Всё. Всё, больше не буду. Проходите в кухню. Только у меня еды особо нет. Я мигом в магазин сбегаю.

Вернулся он из магазина с двумя сумками и большим дорогущим тортом. Он взял его с витрины – огромный торт, похожий на немного оплывший замок с башенками, впадинами и круглыми линиями-заборами.

Его ждали. Мать уже грела чайник и варила картошку. Татьяна сидела и резала хлеб.

– Мы тут немного похозяйничали…

Как же было здорово! Паша подумал, что уже немного отвык от семейных обедов-ужинов. Всё питается либо на бегу, либо всухомятку. Родные там. Он – здесь…

Поужинав, принялись пить чай. Татьяна лихо расправлялась с кремовыми башенками и впадинами. Накладывала себе уже третий кусок торта и счастливо улыбалась.

– Не объешься, Татьянка?

– Не-а.

Она подняла на него глаза. Они у них были одного оттенка – орехово-зеленые.

– Ладно. Ешь, – сдался Павел. – Только не лопни…

Утром перед отъездом Татьяна достала из сумки книгу:

– Купила тебе в подарок.

Павел посмотрел на обложку: на черном фоне узкоглазый человек ехидно скалился и, казалось, смеялся над всеми.

– «Искусство войны: мудрость древних», – прочитал он вслух.

– Мне кажется, тебе будет интересно…

– Еще бы! У меня тут война каждый день.

При расставании он чмокнул мать в щеку, а вот Таньку обхватил обеими руками.

– Пусти. Ты меня задушишь.

– Не задушу. Неженка!

Мать с сестрой ушли, а Паша засобирался на работу. На душе неожиданно стало спокойно и светло.

Глава двенадцатая

Самый долгий день

Не усиливайся исправить всё вдруг – это невозможно, но постепенно и понемногу.

Иоанн Златоуст

– Ну теперь все надо объяснить по порядку, – начал Павел. Он находился в центре «Клио», там же присутствовали Анна и Василий Курочкин. Еще была Ника Загородская, ее он пригласил специально. – Хотя я не историк, а ведь корни этого дела лежат далеко за пределами нашего века. Так уж случилось. – Он усмехнулся. – Откуда же я знал, что мне придется распутывать такое непонятное и страшное дело… Не ожидал, господа. – И он шутливо развел руками. – Тем более не предполагал, что это все будет связано с Пушкиным. С теми интригами, которые велись вокруг него все время… Впрочем, здесь я передам слово сотруднику историко-консультативного центра «Клио» Анне Рыжиковой, с которой мы обсуждали историческую часть этого дела и которая лучше меня расскажет о ней…

Анна обвела слушателей взглядом.

– С 1817 года Пушкин работает в Министерстве иностранных дел, и в 1822 году попадает в Одессу, где знакомится с Амалией Ризнич, ставшей его возлюбленной и адресатом стихов. Этот факт всем известен. После того как Амалия уезжает с новорожденным сыном за границу, чтобы поправить свое здоровье, она вскоре умирает. А спустя некоторое время ее муж Иван Ризнич женится на одной из сестер Ржевуских, где, как в сказке, было три сестры, одна другой краше. Биография и жизнь каждой достойна романа, и не одного. Одна из сестер вышла замуж за Ивана Ризнича, вторая – это Каролина Собаньская, любовница Пушкина и графа Витте, а третья – жена знаменитого Оноре де Бальзака, Эвелина Ганская… И Каролина, и Эвелина – дамы известные, их имена на слуху, а вот жене Ивана Ризнича в этом плане повезло намного меньше, хотя и ее жизнь была весьма примечательной. Именно жена Ивана Ризнича и сестра Собаньской дала начало династии, которая существовала до Октябрьской революции и сыграла свою роль в крушении Российской империи. – Анна посмотрела на присутствующих. Все они реагировали по-разному. Павел слушал ее внимательно, скрестив руки на груди. Василий наклонил голову, словно прислушивался к ней, смотрел прямо перед собой, но куда-то мимо нее. – Возможно, причина смерти поэта – именно в его деятельности в коллегии Министерства иностранных дел. Не секрет, что многие писатели работали шпионами и разведчиками – от Даниэля Дефо до Сомерсета Моэма. Вполне вероятно, что Пушкин тоже выполнял такие задачи.

Она умолкла. Павел достал блокнот. Для того чтобы восстановить всю картину полностью, ему пришлось выстроить стройную схему, чтобы ни в чем не запутаться…

– Итак, Ризнич и его вторая жена стали родоначальниками той ветви, которая протянется до Октябрьской революции. – Павел запнулся, а потом продолжил: – Здесь мы остановимся на Марии Клейнмихель, которая косвенным образом связана с нашим расследованием. И ее мать, которая была замужем за известным оккультистом, и она сама практикуют черную магию в ее самых изощренных формах.

Один молодой человек, Алексей Самарин, вхожий в салон Клейнмихель, попадает под ее влияние… Случайно он становится практически свидетелем извращенного убийства, произошедшего на балу у Клейнмихель, и порывает с ее салоном. Через некоторое время он знакомится с молодой девушкой, которая вскоре становится его женой… Начавшаяся Октябрьская революция перечеркивает планы на мирную жизнь. Алексей оказывается в рядах воюющей белой армии, его молодая жена с ребенком остаются в Москве. Это все я почерпнул из его рукописи, – пояснил Павел. – Самарин оказывается сначала в Берлине, затем в Праге. Знакомится с коллекционером пушкинских рукописей, увлекается идеей написать правдивую биографию Пушкина и начинает с собственных воспоминаний, зная, что предки баронессы Клейнмихель связаны с пушкинской биографией. Его собственные размышления приводят его к выводу, что поэт был убит не за то, что вступился за честь своей жены. Здесь было другое…

– Да, – вставила Анна. – «Наше всё» успешно совмещал свое призвание на поэтическом поприще, свою музу с работой в Коллегии иностранных дел и службой разведчика. И противостояние Пушкина врагам происходило не на любовной почве, все было намного страшней и серьезней.

Хотя есть и другая сумасшедшая версия, что Пушкин все-таки не умер, а продолжил жить во Франции под видом Александра Дюма… Салон баронессы Клейнмихель – гонителей Александра Сергеевича просуществовал до всех потрясений XX века, сама баронесса скончалась в Париже, куда она эмигрировала после Октябрьской революции, в весьма преклонном возрасте…

– Все это Алексей Самарин раскопал и описал в своей рукописи… – Павел заглянул в блокнот. – После всех мытарств его жена с дочерью осели в Крыму, в послевоенные годы родился внук. Из Крыма они переехали куда-то в Подмосковье, а уже позже Артур Вейде снова оказался в Крыму. Алексей Самарин умер рано, в 1926 году в Праге, не успев закончить свой труд. Его рукопись передали родным уже позже, в шестидесятые годы.

Юный Артур прочитал эту рукопись, и она его сильно впечатлила. Он стал заниматься историей оккультных обществ, эзотерикой и со временем весьма преуспел в этом. Теперь мы уже не узнаем, состоял ли сам Артур в подобном обществе или нет… Важно другое: много лет спустя, когда Артур Вейде был уже пожилым человеком, к нему в дом проник вор – это был отец маленького мальчика Коли Лакошкина. Вор не только взял антикварные книги и вещи, но и прихватил часть рукописей Самарина… Откуда это известно? Когда я разговаривал с падчерицей Вейде – Кирой Александровной, то она упомянула тот факт, что в их доме случилось ограбление еще при жизни Артура Генриховича, украли ценные антикварные книги, и тот после этого приобрел сейф для хранения особо ценных вещей. У Вейде была опись похищенных книг, я переписал ее. Потом, когда мы взяли Лакошкина и провели обыск у него дома, то наткнулись на эти книги. Также там была найдена рукопись Алексея Самарина. Все это, по словам Лакошкина, он обнаружил в один прекрасный день у себя в доме на чердаке. Маленький Коля, прочитав описание обрядов, которые практиковались в салоне Клейнмихель, весьма впечатлился ими… – Павел сделал паузу. – И не просто впечатлился, но и решил практиковать их… Эта мысль зрела в нем подспудно… Он стал ходить на занятия историко-литературного кружка, который вел Артур Генрихович, и вот однажды ему пришло в голову убить Вейде точно таким же способом, какой был описан в рукописи Алексея Самарина. Он подкарауливает Артура Вейде, когда тот возвращается после работы в колледже, и убивает его. Артур Генрихович был невысокого роста, худощав, а Лакошкин к тому времени был юношей-переростком – в квартире были найдены его фотографии в этом возрасте – и поэтому без особого труда справился с Вейде и отрубил ему руки.

Коля Лакошкин был влюблен в девочку Олю Плисскую, с которой он вместе учился в художественной школе. Но у Оли были совсем другие планы на жизнь. Она не собиралась прозябать в городе у моря, отправилась покорять столицу, но до того успела поработать корреспондентом местной газеты, и как раз ей пришлось освещать убийство Артура Вейде.

Ольга уехала в Москву, там она удачно вышла замуж – за обеспеченного человека, профессора одного из московских вузов. Она получила второе образование, начала писать диссертацию, материал для которой собирала в одном из московских театров, где познакомилась с Кириллом Морозовым, ставшим ее любовником. Театр «На грани» был своеобразным, а его главный режиссер тайно практиковал эзотерические культы… В его постановках использовались мистические мотивы и оккультная тематика.

Коля Лакошкин не терял надежды когда-нибудь разыскать Ольгу Горяеву и отомстить ей за то, что она когда-то отвергла его ухаживания. Эту обиду он помнил всю жизнь. Но его планы оказались отложенными на несколько лет… Он жил с матерью и страдал от этого. Кроме того, после убийства Артура Вейде его иногда мучили кошмары, и мать на время поместила его в психиатрический диспансер. Там Николай возобновил свои занятия рисунком, они стали отображением его тайных мыслей и кошмаров.

Он выходит из диспансера, спустя несколько лет умирает его мать, и Николай понимает, что отныне его путь свободен и он может приступить к осуществлению своего плана. Он продает свою квартиру и с вырученными деньгами едет в Москву. Делает пластическую операцию, чтобы его никто не узнал. Разыскивает Ольгу Плисскую, которая теперь Горяева, и узнает о ее контактах и связях. Устраивается работать в театр «На грани» вторым художником-оформителем – его буйное дарование впечатлило главрежа. Таким образом он становится ближе к Горяевой и ждет момента, чтобы ей отомстить. Для начала он начинает шантажировать ее письмами, где намекает на ее связь с Морозовым и угрожает, что обо всем расскажет ее мужу. Горяева паникует, потому что прекрасно понимает, что ее тщательно выстроенный мир может рухнуть.

Тут возникает еще одно обстоятельство. Если бы Горяева обратила на него внимание, вся история пошла бы по другому пути… На спектакль в театр приходит в качестве зрителя тот самый врач-психиатр, который когда-то работал в крымском диспансере и наблюдал Колю Лакошкина. Врач уже уехал из Крыма, работает в Москве и выбрался в театр. И вот когда он смотрит спектакль «Сон Татьяны и Евгения», то с изумлением замечает в оформлении спектакля и в декорациях какие-то очень знакомые мотивы… В антракте он встречается с Ольгой Горяевой, и они обмениваются телефонами… Но Горяева закрутилась и сразу не позвонила, а потом потеряла этот телефон, а когда случайно нашла его и наконец позвонила, то услышала страшную новость: Геннадий Евграфов убит. Его вдова сказала Ольге, что, вернувшись со спектакля, муж признался ей, что видел нечто напомнившее ему рисунки одного пациента. Ольга понимает, что разгадка этого убийства лежит в прошлом. Она едет в свой родной город и пытается проникнуть в диспансер, но с ней отказываются разговаривать, и Ольга уезжает обратно в Москву. Следующее убийство – Кирилла Морозова – вводит Ольгу в ступор… Она уговаривает себя открыться мужу, но откладывает этот момент, и данный факт оказывается губительным для нее. Муж признается, что Ольга как будто хотела ему что-то сказать, и пообещала, что они поговорят об этом, когда она вернется с дачи. Но с дачи она не вернулась, убийца настиг ее там. Его цель была достигнута. Но остановился на этом убийца? Или запах крови, как утверждают многие психологи и криминалисты, пьянит и остановиться уже невозможно? Судя по всему, он планировал убийство главного режиссера театра… Если бы убийцу не поймали…

Мы шли по следу, – продолжил Павел Рудягин. – Но никак не могли сопоставить все факты и выстроить убедительную версию. Я понял, что разгадка убийства, возможно, лежит в прошлом Ольги. Я поехал в ее родной город и в архиве библиотеки нашел ее репортажи о том убийстве. Меня насторожил факт, который вскрылся в разговоре со школьной подругой Ольги: Горяева приезжала для того, чтобы проникнуть в психоневрологический диспансер. Понятное дело, что неспроста. У Ольги возникли собственные подозрения, которые она хотела разрешить. Но ей не повезло, ее не пустили на порог, и она вернулась в Москву. Навстречу своей гибели. Она собиралась все рассказать мужу, но не успела…

– Убийцу вычислили, это был психопат, который, начитавшись описания черных месс, проходивших в эзотерическом салоне Марии Клейнмихель, решил выступить подражателем… Сумасшедший тип, – вставила Анна Рыжикова.

– Да, – согласился Павел, – он мнил себя подражателем, поэтому и оставлял около трупов листки со стихами Пушкина, посвященными именно одесскому периоду и Амалии Ризнич. Он как бы играл с нами… Ему назначат судебно-медицинскую экспертизу. Но это еще не всё…

Он обвел глазами собравшихся. Все смотрели на него по-разному. Кто-то с любопытством, кто-то с испугом. Интересно, догадывается ли кто-либо, о чем он собирается сказать? И как эта информация отразится на судьбах людей?

– Убийства, которые шли одно за другим, были похожими, и потому складывалось впечатление, будто это дело рук одного человека. Но в том-то и дело, что это было не так. На самом деле одно убийство выбивалось из общего ряда, и его было нелегко обнаружить, так как убийца все тщательно замаскировал и обдумал. На это у него были свои весьма резонные причины. Но сначала расскажу, что меня насторожило в том убийстве. То, что человек занимался исследованием творчества Пушкина и спектакля. И ему удалось обнаружить странную связь между ритуалами в спектакле и убийством маленькой девочки, которое произошло много лет назад в подмосковном поселке… Ее смерть списали на то, что ее задрал медведь… Но рисунок убийства, если так можно сказать, указывал на зловещий обряд, и человек это вспомнил, а потому стал представлять опасность для настоящего убийцы.

Павел обвел глазами людей. На одном лице он увидел неприкрытый страх и понял, что в какой-то степени цель достигнута. Но что дальше?

– К сожалению, тот человек, который все вспомнил, не особо маскировался, он поделился своими сомнениями с одним своим другом в надежде, что тот ему поможет. Но он не принял в расчет жадность и алчность, а еще желание славы, свойственные большинству актеров. Тот человек не был профессионалом. Он был любителем и потому не вполне представлял, на что способны актеры ради роли или славы. Все осложнялось для него еще и тем, что он и Ольга Горяева получали письма от того нашего крымского убийцы, назовем его для удобства убийцей номер один. Естественно, что человек, который разгадал тайну убийства маленькой девочки, решил, что это тот, кого он подозревает, пишет ему угрожающие письма. Он поделился своими сомнениями с человеком, которому доверял. И не знал, что этот человек его предаст.

И тут случилось то, чего Павел не ожидал. Раздался истошный крик Ники:

– Нет, нет, все было не так! Я не предавала!

– Разве? А может быть, все-таки предали? И сейчас вы просто обеляете себя? Разве вы не рассказали все Громопуло, и тот, чтобы обезопасить себя, убил Морозова? Громопуло во всем признался, что это именно вы рассказали ему о поисках и подозрениях Морозова. Как же все-таки это было? Поделитесь! Как Морозов оказался в «Лесных зорях»?

– У него в то время жила там одна знакомая, его любовница. И он ездил к ней. Поэтому и знал об убийстве. Но он не знал, что туда тоже приезжал Громопуло, у которого был там дом. После, когда он стал выискивать связь между спектаклем и тем убийством… зачем он это сделал, ума не приложу! – истерично выкрикнула Ника. – Не делал бы этого, и все было бы по-прежнему! Он поделился своими сомнениями со мной. А я… я… – она всхлипнула, – сказала об этом Косте, я не верила, что это могло быть правдой, не верила! Мне хотелось, чтобы все оказалось шуткой! Я же не знала… не думала…

Ника зарыдала, а Павел сказал:

– Кажется, я рассказал все.

* * *

– Ты как? Где? – Анна услышала вопросы Васи и фыркнула.

– На работе. Где же еще?

– Я тебя освобождаю от нее. Даю отгул на сегодняшний день.

– Вот спасибочки! А то я сижу и думаю, как бы от этой рутины удрать.

– Но-но! Рутина! Так ты называешь нашу работу?

– Прости…

– Я не договорил. Я даю тебе отгул с одним условием.

– Это с каким же еще? – спросила Анна. – Если что-то сделать внеурочно – я не согласна.

– Говорю же – отгул! Значит – отдых. Ты должна приехать сюда к нам…

– Куда это «сюда» и к кому «к вам»?

Рядом раздался женский смех.

– Мы тут с Надей находимся в одном дивном подмосковном городке. Просто сказка… Тихо, сонно, благолепно… Все снегом укутано…

– Поздравляю!

– Здесь есть такая церквушка замечательная. И вообще – все прекрасно. Садись и приезжай сюда. Бери такси в счет служебных расходов…

– Какой ты добрый…

– Поторопись. Я могу и передумать…

– Ладно, ладно. Вылетаю…

* * *

Городок и вправду выглядел сонно и сказочно. Дома утопали в снегу. Сугробы тянулись неровной линией, их холмики выглядели такими острыми, что казалось – можно порезаться. Церковь, о которой говорил Вася, стояла на пригорке. Там он должен был ждать ее вместе с Надей. Но когда Анна подошла ближе, у церкви уже никого не было.

Тут раздался телефонный звонок.

– Ты приехала?

– Да. Ищу вас…

– Не ищи… – сказал Вася несколько виноватым голосом. – Мы уже уехали… Наде срочно понадобилось домой… Ты же знаешь, у нее сын болен.

– Понимаю…

– Ты там осмотрись, погуляй. Сходи в ресторан… Я все оплачу…

– Я и сама могу за себя заплатить… Не переживай!

– Правда – извини… Так получилось…

– Вась, все нормально! Ты все равно, несмотря на некоторую вредность, лучший босс в мире. И я тебя обожаю.

– Ну и хорошо… Взаимно, – повеселел Курочкин. – Отдыхай и наслаждайся.

* * *

Положив мобильный в карман, Анна подошла к церкви… Внутри было прохладно, в полумраке тускло светили лампадки. Анна купила две свечи.

– Здесь у нас есть редкая икона. Вон в том углу…

У иконы с потемневшим ликом Анна долго стояла и думала о своем… Просила покоя и благодати, усмирения души…

– Вы здесь в первый раз? – услышала она совсем рядом.

Анна повернула голову. Рядом стоял юноша в монашеской рясе.

– Да, впервые.

– Есть легенда, что в нашей церкви бывал Александр Пушкин. Но это неподтвержденная информация.

– Интересно… Как раз сейчас я разбиралась с одним делом, связанным с Пушкиным.

– Пушкин – поэт великий и мистический. Он знал величайшие тайны. – В полутьме лица говорившего было не разглядеть. – Тайны неба. Царствия Небесного…

Юноша замолчал.

– Вы местная?

– Нет. Я проездом…

– Помните стихотворение…

И нет отрады мне – и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые, – два данные судьбой

Мне ангела во дни былые.

Но оба с крыльями и с пламенным мечом,

И стерегут – и мстят мне оба,

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах счастия и гроба.

Почему же Пушкин тайны счастья и гроба соединил в одно? Это и есть вечность, Царствие Небесное, куда мы все вступаем…

Наступила тишина. Анна посмотрела на икону. От лампадки тянуло жаром…

Она словно провалилась в забытье. Когда очнулась, рядом уже никого не было.

Анна пошла к выходу.

– А… молодой человек в черном одеянии уже ушел?

Женщина, продававшая свечи, пожала плечами:

– Я никого не видела.

– Но он только что тут был!

– Не знаю.

Около церкви Анну ждал сюрприз. У синей машины стоял Миша Глинский и махал ей рукой.

– Привет! – сказала Анна, подходя ближе. – А что ты здесь делаешь?

– Приехал за тобой. Вася попросил. Но я и сам захотел прогуляться здесь, развеяться… Я этот городок Васе и порекомендовал. Неоднократно тут бывал. Моя дача недалеко.

– Ясно… Слушай, ты давно здесь?

– Минут десять.

– Никто из церкви не выходил? Такой молодой человек в черном облачении. По виду монашек. Или семинарист.

– Не видел. Вроде никого не было. А что?

– Да так, ничего. Показалось, что он был в церкви рядом со мной… у иконы стоял.

Возникло молчание.

– Хочешь, я тебе покажу старое кладбище?

– Хочу.

Они ходили меж могил и читали надписи… Внимание Анны привлек один памятник – из белого мрамора, уже пожелтевшего от времени. Было видно, что за могилой никто не ухаживает. На ней были выбиты имена двух женщин. Анна разобрала: Самарина Людмила Дмитриевна, а вот фамилия второй… Вейде Наталья Алексеевна!

Анна всплеснула руками:

– Миша, смотри! Это не однофамилица ли Вейде? Или его родственница? Надо сказать об этом Рудягину. Как любопытно…

Выше была фотография в овале: молодая женщина и девочка, прильнувшая к ней. Мать и дитя… Ниже шли строчки:

И нет отрады мне – и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые, – два данные судьбой

Мне ангела во дни былые.

Но оба с крыльями и с пламенным мечом,

И стерегут – и мстят мне оба,

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах счастия и гроба.

– Как странно! – воскликнула Анна. – Только что мне эти строчки прочитал тот самый юноша в черном в церкви… И куда он пропал? Он еще сказал, что в этом стихотворении заключена тайна Царствия Небесного – счастие и гроб равны, потому что это и есть Вечность, жизнь Вечная…

– Это так. – Голос Миши был тих и торжественен одновременно. – Язык, на котором говорят ангелы, мертв для большинства, но есть люди, для которых он живой! Здесь отсылка на херувимов, стерегущих Ковчег Завета и одновременно – на тех, кто охраняет сад Эдема.

Не сговариваясь, они оба подняли глаза к небу. День был тихим, серым, но на горизонте светлела бледная перламутровая полоса неяркого зимнего солнца.

– Здесь есть одно замечательное кафе с вкусными пирожками… Я тебе еще покажу старинную площадь и парк. Идем?

– Да.

Уходя, Анна посмотрела еще раз на церковь, и ей показалось, что наверху мелькнули серебристые прозрачные крылья, отлетающие выше – к небу. Или это было маленькое облако – она и сама не знала.

– Пойдем… здесь так тихо, словно ты в другом мире.

– Это точно! Такие мгновения не часты, так что будем радоваться…

Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Е. Барсовой «Заветный ковчег Гумилева»

Content

Екатерина Барсова
Солнце завтрашнего дня

Пролог

Глава первая Тайник, найденный на крыше

Глава вторая Белые начинают и проигрывают

Глава третья Сюрпризы из табакерки

Глава четвертая Парад нежданных планет

Глава пятая Перекрестки забытых дорог

Глава шестая У самого зимнего моря

Глава седьмая Призраки старого кладбища

Глава восьмая Снежный гость

Глава девятая Тайна без срока давности

Глава десятая Рука, протянутая в вечность

Глава одиннадцатая Там, где умирает тишина

Глава двенадцатая Самый долгий день

Примечания