Дмитрий Быков

Советская литература

мифы и соблазны

Издание осуществлено в партнерстве с Лекторием «Прямая речь»

Редактор-составитель Галина Беляева

Художественное оформление Владимира Мачинского

В основу книги легли стенограммы лекций Дмитрия Быкова, созданных специально для Лектория «Прямая речь». «Редакция Елены Шубиной» выражает благодарность Лекторию за предоставленные материалы

© Лекторий «Прямая речь»

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Проза

Анатолий Луначарский

Последний нарком

Анатолий Васильевич Луначарский – далеко не самый популярный деятель русской литературы. Именно литературы – потому что, на мой взгляд, это последний человек в русской истории, который заслуживал звания «нарком просвещения». Все остальные занимали эту должность скорее по праву бюрократическому, нежели по эстетическому.

В российской культуре сложились три образа Луначарского. Он, кстати, довольно расхожий персонаж художественной литературы: начиная с Ходасевича, который в своих сильно беллетризованных мемуарах «Белый коридор» создал абсолютно гротескный и издевательский образ Луначарского. И Луначарский, который читает вслух перевод чужой драмы – «Быстро, быстро мчится время в мастерской часовщика» – и при этом жестоко жеманится, у Мережковского выглядит полным идиотом.

Один из образов Луначарского, установившийся в зарубежной мемуаристике, а отчасти и в российской традиции, идущий, как ни странно, от Горького, – шут при большевиках, хотя Горький относился к нему довольно уважительно. Мемуары Горького о Ленине (и в первой редакции 1924 года, и во второй – 1930-го) преследовали одну совершенно ясную цель: присвоить себе право ближайшего и любимого собеседника Ленина и от лица покойного божества раздавать всем оценки. Так, в частности, образ Ленина обогатился отрицательным отзывом о Маяковском, резко отрицательным отзывом о Троцком: знаменитая фраза «С нами, а – не наш», снабженная большим количеством горьковских тире, я думаю, выдумана Горьким с первого и до последнего знака. Ну и Луначарскому он пытался помочь, сказав от лица Ленина, что можно многое Луначарскому простить, потому что это:

На редкость богато одарённая натура. <…> Я его, знаете, люблю, отличный товарищ! Есть в нем какой-то французский блеск. Легкомыслие у него тоже французское, легкомыслие – от эстетизма у него[1].

Трудно представить себе Ленина, говорящего что-то подобное, но эта фраза послужила хотя бы запоздалой реабилитацией наркома, который к тому времени занимал уже скромную должность главы ученого совета при Академии наук.

Луначарский запомнился большинству современников как самый безобидный из представителей большевизма, да и к большевизму он примкнул, по мнению Марка Алданова, только потому, что по слабости своей почувствовал в большевизме силу, а в Ленина был влюблен как девушка. Вот этот Луначарский как-то и прижился: образ умного, говорящего часами на любую тему балабола был по-своему притягателен, потому что в большевиках так мало безобидного, так мало милого, что этот хомяковатый, комиковатый персонаж как бы служит им посильным оправданием. Служит какой-то небольшой человечинкой в их железном ряду.

Я уже не говорю о том, что многие фразы Луначарского, многие его остроты бывали действительно удачны. Например, во время пресловутых диспутов с обновленцем митрополитом Введенским, когда Введенский, устав от долгого спора о материализме – идеализме, воскликнул:

– Хорошо, давайте считать, что вы произошли от обезьяны, а я произошел от Бога!

Луначарский мгновенно парировал:

– Увидев меня и обезьяну, каждый скажет: «Какой прогресс!», а увидев вас и Бога – «Какой регресс!».

И точно так же все помнят как на чрезвычайно пошлую эпиграмму Демьяна Бедного:

Ценя в искусстве рублики,

Нарком наш видит цель:

Дарить лохмотья публике,

А бархат – Розенель. —

Луначарский ответил:

Демьян, ты мнишь себя уже

Почти советским Беранже.

Ты точно «Б», ты точно «Ж»,

Но все же ты не Беранже.

Вторая версия менее безобидна и в этом смысле более уважительна, но и более враждебна: Луначарский оценивается как явление масштабное, но при этом на каждом шагу предающее культуру и лгущее. Корней Чуковский, с его железным пером, с его репутацией белого волка в литературе, с его умением подмечать во всех людях ложь и фальшь, вложил в создание этой репутации, пожалуй, самый большой, самый краеугольный кирпич. Корней Иванович пишет в своем дневнике:

14 февраля 1918

У Луначарского. Я видаюсь с ним чуть не ежедневно. Меня спрашивают, отчего я не выпрошу у него того-то или того-то. Я отвечаю: жалко эксплуатировать такого благодушного ребенка. Он лоснится от самодовольства. Услужить кому-нб., сделать одолжение – для него ничего приятнее! Он мерещится себе как некое всесильное благостное существо – источающее на всех благодать:

– Пожалуйста, не угодно ли, будьте любезны, – и пишет рекомендательные письма ко всем, к кому угодно, – и на каждом лихо подмахивает: Луначарский.

Страшно любит свою подпись, так и тянется к бумаге, как бы подписать. Живет он в доме Армии и Флота… <…> На двери бумага (роскошная, английская): «Здесь приема нет. Прием тогда-то от такого-то часа в Зимнем Дворце, тогда-то в Министерстве Просвещения и т. д.». Но публика на бумажку никакого внимания – так и прет к нему в двери. <…> И тут же бегает его сынок Тотоша, избалованный хорошенький крикун, который – ни слова по-русски, все по-французски, и министериабельно-простая мадам Луначарская – все это хаотично, добродушно, наивно, как в водевиле.

Вот это описание наркома-администратора, наркома-бюрократа уже далеко не столь безобидная характеристика. Она подчеркивает в Луначарском прежде всего его колоссальное тщеславие.

Варлам Шаламов, вспоминая Луначарского, написал о нем, пожалуй, одобрительнее всего, и мы понимаем почему: для Шаламова любой человек, который как-то разукрашивает серую холщовую ткань бытия (физический труд, наказания, страх, чудовищную человеческую природу), любой человек, который набрасывает на это какую-то позолоту, уже заслуживает оправдания, заслуживает снисхождения.

На партийной чистке (1927 год. – Д.Б.), – вспоминает Шаламов, – зал был переполнен в день, когда проходил чистку Луначарский. <…> Часа три рассказывал Луначарский о себе, и все слушали затаив дыхание – так все это было интересно, поучительно.

Вот это очень тонкое наблюдение, потому что обычно слушать человека, говорящего о себе, так же нудно, как выслушивать чужие сны или чужие глюки. Луначарского забрасывали вопросами о впередовстве, о кратком периоде его примиренчества со всеми и страстном желании помирить большевиков с меньшевиками, о богостроительстве, о партийной школе. И все это он рассказывал с упоением и с увлечением, и слушать его было наслаждением, потому что он так каялся в своих ошибках, что становилась понятна их неизбежность, их неотразимость. И даже знаменитую историю с задержкой поезда, которую так подло высмеял Маяковский, он тоже излагал мило и весело, и сразу хотелось его полюбить.

История эта касалась того, что якобы Луначарский, отправляясь на курорт, задержал на десять минут поезд на вокзале, но, разумеется, никто ничего не задерживал, а просто подобострастный начальник станции, видя, что опаздывает Розенель, жена Луначарского, на три минуты действительно отложил отправление поезда. Потом это попало в пьесу «Баня», и Луначарский мило и весело отбрехался от всего.

Естественно, образ любующегося собой бюрократа от культуры менее притягателен, и у Луначарского сложилась репутация своего рода соглашателя между большевиками и миром искусства. Троцкий, который отплатил Луначарскому звонкой монетой в своем очерке о нем, говорил: Луначарский сумел привлечь к большевизму огромное количество старой профессуры. Он читал лекции на восьми современных и двух древних языках, причем никогда не путал их, что, в общем, для большевистского оратора – редкость. Он читал все и слышал обо всем. Он знал наизусть колоссальное количество стихов, и интеллигенция верила ему. Это был, конечно, обман, и Троцкий это подчеркивает, потому что именно тот большевизм, к которому привлекал сердца Луначарский, был, в сущности, уже большевизмом сталинским. Луначарский досидел в наркомах до 1929 года. С отвращением, очень часто – с ужасом, но он продолжал замазывать трещины между большевизмом в его сталинской версии и ленинской правдой, как он ее понимал.

Да, он, безусловно, изменял себе. Да, он, безусловно, был прав, когда за несколько недель до смерти в своем дневнике писал, что не рожден для той кровавой эпохи, в которой ему выпало жить. «Я не борец». Правда, клеймить его за то, что он оказался соглашателем, и за то, что недостаточно активно боролся со сталинизмом, думаю, все-таки нельзя.

Во-первых, он один из немногих верных ленинцев, которые поплатились за свое ленинство довольно рано: Луначарский первым из ближайших соратников Ленина лишился поста наркома осенью 1929 года по совершенно смехотворному предлогу и был перемещен на ничего не значащую должность в Академии наук. Он очень хорошо понимал, к чему идет дело, понимал, что и отправка его послом в Испанию – не что иное, как почетная ссылка. И смерть его по дороге туда в Ментоне в декабре 1933 года тоже не что иное, как трезвое осознание собственной обреченности. Он погиб от приступа тахикардии, который довольно легко было купировать, но, как показал Иван Ефремов, личность высокоорганизованная может управлять собственным физическим состоянием. Я думаю, так было с Блоком, думаю, так было с Лениным, думаю, так было и с Луначарским, который фактически приказал себе умереть, потому что время его прошло.

Что касается третьего образа Луначарского, то меня вообще не очень интересует его социальный статус, который всегда был неопределен. Луначарский был с Лениным не потому, что совпадал с ленинскими взглядами, а потому, что тот действительно был ему симпатичен как человек. Луначарский был влюблен в Ленина «так искренно, так нежно», выдумывал, дорисовывал в нем такие странные качества (в очерке о Ленине у него фигурируют слова «милый», «капризный», даже «игривый»), что уж к Ленину совсем никак не идет; он признаётся, что во время заседаний Совета народных комиссаров смотрел на Ленина, совершенно не слушая других, а просто «впивая», как он говорит, речи, повадки любимого человека.

Влюблен он в него был потому, что на человека колеблющегося, выросшего в довольно нервной среде Ленин действительно производил впечатление: азарт, отвага, обаяние уверенности в нем были. Любо-дорого посмотреть на каприйские фотографии, на которых Ленин играет в шахматы с Богдановым, особенно на фотографию, где Богданов сидит, мрачно насупившись, уткнув бороду в грудь, а Ленин напротив него празднует победу. Самые, казалось бы, ненавидящие Ленина, или не знающие Ленина, или далекие от Ленина люди не могли сдержать умиления, видя, как этот «синьор Дринь-дринь», как прозвали его каприйские рыбаки, удит рыбу, или азартно полемизирует, или хохочет. На Капри до сих пор рассказывают знаменитый эпизод, когда Джиованни Спадаро, старый рыбак, произнес фразу: «Так смеяться может только честный человек». (Собственно, Джиованни Спадаро, пьяный, поднимался в гору, упал, и Ильич смеялся именно над этим, так что реплика старого рыбака имеет, прямо скажем, не совсем комплиментарный смысл.) И вот этот азарт, эту уверенность, эту страшную волю, волю падающего камня, как писал Куприн, Луначарский очень в Ленине любил, и тот, конечно, не мог не ответить взаимностью. Луначарскому многое прощалось. Даже издание поэмы «150 000 000» гигантским по тем временам пятитысячным тиражом, хотя Ленин писал, что издавать стоит 150 экземпляров для немногих любителей, легко сошло ему с рук: отделался ленинской фразой «А Луначарского сечь за футуризм».

Отношение Луначарского к Ленину было в какой-то степени великим самообманом всей тогдашней интеллигенции, которая поверила, что за волевыми людьми будущее. Но добавляет Луначарскому и очарования, и морально оправдывает его то, что его близость к большевикам и близость к марксизму была во многом декоративной. Луначарский довольно рано, еще в киевские свои годы, увлекся марксизмом, увидел в нем новую версию христианства, того Третьего Завета, которого так ожидала вся интеллигенция во главе с Мережковским. А по большому-то счету Луначарский вовсе не марксист. Он историк литературы и литературный критик, и в этом-то смысле он чрезвычайно талантливый человек. Многие из тех законов, которые потом строго вычертили, строго обозначили формалисты, были открыты Луначарским.

Так, например, в лекции о Достоевском, которая представляется мне первым здравым образцом анализа идей Достоевского, он высказал мысль, что эстетика перестает играть какую-либо роль в оценке текстов, потому что приходит время – и романные жанры оттесняются на периферию жанрами публицистическими. Это то, о чем впоследствии говорил Виктор Шкловский, развивая свою теорию давления периферийных жанров на центр. Именно Луначарскому принадлежит мысль, что в эпоху компрометации эстетики как таковой главным в творчестве Достоевского становится шершавость, шероховатость, недоговоренность, задыхающийся хриплый голос, неотделанность этих текстов. И больше того, говоря, что Достоевский – весьма слабый художник, Луначарский подчеркивает, что в этом-то и заключается его сила. И публицистичность, которой его всю жизнь корили, есть высший художественный прорыв, потому что публицистика – это и есть искусство будущего.

Абсолютно точна мысль Луначарского о роли душевного здоровья или душевной болезни в развитии литературы[2]. Не зная того, он справедливо сказал о Хлебникове, что в иные времена, когда история «ударяет не только по клавишу живому, но даже и по клавишу мертвому», актуальным становится то, что при жизни автора считалось безумием. Как пример Луначарский приводит творчество поэта-графомана капитана Лебядкина из «Бесов», приводит и того же Достоевского и, я полагаю, имеет в виду и значительное количество футуристов, потому что вопрос о душевном здоровье футуристов, таких как Божидар, например, и поныне остается открытым.

Я не говорю уже о том, что в своих лекциях о русской литературе, читанных им в 1921–1922 годах, а позднее в 1926 году в университете имени Свердлова, Луначарский рассматривал развернутый курс по всему девятнадцатому веку; многие его оценки остаются пророчески точными. Он первый проанализировал жанровые особенности тургеневского романа, показав, что Тургенев, с его дисциплиной и тактом, создал абсолютно новый романный тип. Он же поразительно точно вскрыл психологию Достоевского, сказав, что Достоевский, не в силах принять своего унижения 1848 года, не в силах смириться со своими четырьмя годами каторги, вынужден принять христианство как единственную защиту от победившей его силы. Увидеть в Достоевском побежденного, почувствовать в его христианстве нечто вроде стокгольмского синдрома – это действительно глубокое прозрение.

В речи к столетию Достоевского на открытии памятника ему, на торжествах по этому случаю, Луначарский говорит (и это могло быть позволительно только человеку из ближайшего ленинского окружения):

Самодержавие – это угрюмый и мрачный каземат, но, войдя в него, вы увидите там, в темном углу, чей-то образ и перед ним теплящуюся неугасимую лампаду. Когда вы вглядитесь в черты того или той, чей образ изображен на этой деревянной доске, то вы увидите изможденный, полный печали лик Христа или Матери его.

Такое ляпнуть в 1921 году не решился бы и Бердяев, с которым, кстати говоря, по Киеву Луначарский был довольно близко знаком, отсюда и дружественность тона в их последующих полемиках. Сказать, что в душной, страшной комнате русского самодержавия висит величайшая икона, которая и рождена этим духом унижения, духом защиты от него, – это прозорливость чрезвычайно высокого порядка.

В 1921 году, когда обсуждается проект памятника Достоевскому и одним из вариантов надписи на постаменте анонимно предлагается «Федору Михайловичу от благодарных бесов», большим мужеством надо обладать, чтобы свою речь закончить словами:

Россия идет вперед мучительным, но славным путем, и позади ее, благословляя ее на этот путь, стоят фигуры ее великих пророков, и среди них, может быть, самая обаятельная и прекрасная фигура Федора Достоевского.

Сказать такое об авторе «Бесов», который создал чудовищный образ Верховенского, не просто наглость – это выдающийся художественный прорыв. Мы понимаем, когда Толстой назван у Ленина «зеркалом русской революции». Но назвать автора «Бесов» великим пророком русской революции – на это надо действительно иметь смелость.

Почему же, собственно? Да потому, говорит Луначарский:

Если бы Достоевский воскрес, он, конечно, нашел бы достаточно правдивых и достаточно ярких красок, чтобы дать нам почувствовать всю необходимость совершаемого нами подвига и всю святость креста, который мы несем на своих плечах.

И на что же Луначарский опирается, утверждая это? На фигуру Ставрогина, потому что Ставрогину через величайшие грехи и величайшие страдания открывается истина, и революционная Россия идет этим путем.

Это колоссальное признание, очень важное. Достоевский провидит в русском бунте с его трагедиями и его крайностями обретение русской святости, и об этом первым заговорил Луначарский, потому что для Луначарского «Бесы» – это повесть не только о бесах, но и о мучениках русской идеи. И сказать такое в 1921 году – это замечательно ново, это замечательно остро.

Интересная страница биографии Луначарского – его отношения с Горьким и, в частности, с горьковским богостроительством. Из всех рецензий, написанных на горьковскую «Исповедь», хороши две: работа Мережковского и работа Луначарского 1909 года, в которой Луначарский подчеркивает главную интенцию Горького: Бога еще нет, но он будет, он должен быть создан; Бог – это не архаическое прошлое человечества, это его сияющее будущее. Человечество не доросло еще до идеи Бога, оно находится на пути к этой идее, но осуществление ее неизбежно. И эта идея Луначарского серьезно захватила.

Можно долго рассказывать о странной каприйской школе, о школе богостроителей, о том, как Ленин, Богданов, Луначарский, начитавшись Авенариуса, пытались примирить марксизм и идеализм, трактовать идеализм и христианство как предтечу Маркса, и это даже забавно по-своему. Горький, пожалуй, впервые серьезно поссорился с Лениным именно на идее богостроительства, потому что у Ленина к Богу была какая-то просто личная ненависть. Луначарский же на протяжении всей своей жизни пытался приделать марксизму человеческое лицо, и вот здесь-то и гнездится, пожалуй, суть его деятельности.

Искусство пытается сделать выносимым априорно невыносимый мир, искусство работает с той реальностью, которая без него была бы совершенно нестерпима. И Луначарский пытался придать происходящему какой-то флер чуда, какой-то дымок, какую-то туманность утопии, какой-то намек на величие. Да, можно сказать, что это конформизм, можно сказать, что это ложь, но искусство ничем другим не занимается, и, в сущности, на посту наркома Луначарский делал главное: пытался объединить всех, кто представлялся ему талантом.

Особая история – это его отношения с футуризмом и, в частности, с Маяковским. Как всегда, Луначарский, с его хомяковатостью и с его интеллигентской округлостью, бывал влюблен в силу. Когда он увидел и услышал Маяковского еще в редакции горьковской газеты «Новая жизнь», в 1917 году, весной, он отправил жене восторженное письмо:

Маяковский… преталантливый, молодой полувеликан, зараженный кипучей энергией, на глазах идущий в гору и влево.

Он всегда смотрел на Маяковского влюбленно, всегда говорил ему комплименты, и даже когда окорачивал его жестоко в газете «Искусство коммуны», мол, не для того совершилась революция, чтобы привести к власти футуристов, делал это осторожно, как любящий отец, который пытается утихомирить не слишком пристойного подростка.

Отношение же Маяковского к Луначарскому было с самого начала абсолютно хамским. Он высмеивал его пьесы, правду сказать, по большей части совершенно бездарные. Однако при всем при этом Луначарский, даже будучи плохим драматургом, чуял, где талант. Луначарский прекрасно понимал, что митрополит Введенский, при всем своем обновленчестве, человек феноменально одаренный и прекрасный оратор, и его надо привлекать на «нашу» сторону. Он понимал прекрасно, что подавляющее большинство «писателей-попутчиков», как их тогда с легкой руки Троцкого прозвали, нуждается в защите от РАППа. Он понимал даже то, что Троцкий, с его чудовищным самолюбованием и жестокостью, безусловно, талантлив, и поэтому тоже должен быть «нашим». И в очерке 1922 года о Троцком он спорит с очевидностями отважно:

О Троцком принято говорить, что он честолюбив. Это, конечно, совершенный вздор. Я помню одну очень значительную фразу, сказанную Троцким по поводу принятия Черновым министерского портфеля: «Какое низменное честолюбие – за портфель, принятый в неудачное время, покинуть свою историческую позицию». Мне кажется, в этом весь Троцкий. В нем нет ни капли тщеславия, он совершенно не дорожит никакими титулами и никакой внешней властностью.

Хотя уж, казалось бы, нет в русской революции фигуры более противной, более любующейся собой, более жестокой, более садической, чем Троцкий, тем не менее и Троцкий удостаивается у Луначарского самой лестной оценки: «Я всегда считал Троцкого человеком крупным».

И вот в этом эстетская позиция Луначарского, в этом – и более ни в чем: оценивать человека не по его вектору, а по его масштабу. И Луначарский, с его отважной попыткой собрать вокруг себя талантливых, умных, крупных, обещающих, – пожалуй, единственный успешный нарком 1920-х годов, потому что в России в это время разваливалось все. Постоянный голод, очень плохая медицина, отсутствие сколько-нибудь внятной индустриализации, абсолютно никакая политика относительно крестьянства. Более или менее пристойные результаты были достигнуты в то время только в культуре. Культура России 1920-х годов – это феноменальный творческий взлет. Все постановления, которые в это время партия принимает, – и в 1923 году, и в 1925-м, и в 1927-м, – имеют одну общую черту: это фактически отказ от ленинской работы «О партийной организации и партийной литературе». Ленин доказывал, что свободной культуры не может быть, а Луначарский все время повторяет, и в своей статье о русской революции, и в своих заметках: «Неужели мы совершали эту революцию (передаю почти дословно. – Д.Б.) для того, чтобы превратиться в наших былых противников? Неужели мы совершали эту революцию для того, чтобы стать запретителями?»

Конечно, это отчасти было связано с тем, что ему нравилось повелевать, нравились широкие милосердные жесты, но мы, зная последующую практику, не можем не признать: только курс на всемирную поддержку всего талантливого способен приносить результаты. И в этом смысле Екатерина Фурцева, с ее невежеством, но с робостью перед художниками, была подлинной наследницей Луначарского. Все остальные русские наркомы знали, как надо, и только Луначарский предоставлял художникам некоторый минимум свободы. Как ни странно, 1920-е годы – годы относительного всевластия Луначарского в культуре – это единственное время, когда художник может находиться с властью пусть в относительной, но все-таки симфонии.

Мы можем, конечно, сказать, что 1922 год – это год «философского парохода». Однако высылка инакомыслящих – не худшее, что проделывала власть с русскими философами и публицистами. Но можно вспомнить и то, что личные поручительства Луначарского и его вмешательство не раз спасали интеллигенцию от расправ, как, в частности, спасли Вячеслава Полонского и Бориса Пильняка после публикации «Повести непогашенной луны». И когда придет пора заново выстраивать эстетику российского общества, нам придется как-то налаживать контакт между властью и искусством, потому что в условиях полного взаимного отторжения они ничего произвести не могут. И в этой синхронности власти, государства и искусства будет большой вклад и смешного многословного графомана Луначарского.

Павел Бажов

Сказ о том, как Бажов изобрел Урал

Павел Петрович Бажов в какой-то степени был главным советским писателем, потому что придумал для СССР фольклорное обоснование. Это была задача, над которой работала так или иначе вся советская литература, – найти корни, найти миф для советской власти. Справился с этой задачей один Бажов, и, как ни странно, его прихотливое здание с малахитовыми колоннами продолжает стоять до сих пор, благополучно перестояв советскую империю.

Самый загадочный механизм в литературе – синхронность, когда писатели и поэты, не сговариваясь, начинают воспроизводить один и тот же архетип. Вот точно так же в 1930–1940-е годы в Германии, в России, отчасти в Англии, отчасти во Франции начинают создаваться великие легенды о мастерах, ушедших в гору. Об этом рассказывает первый фильм Лени Рифеншталь «Голубой свет» (1932), об этом рассказывает Марина Цветаева в «Крысолове» (1925), об этом рассказывает Рене Домаль в романе «Гора Аналог» (1940–1943), мистическом романе одного из последователей Георгия Гурджиева. И об этом же вдруг рассказывает Бажов.

Дело в том, что в какой-то момент христианская история, христианская мифология перестала объяснять кошмары двадцатого века и потребовалось что-то иное, потребовалось вызвать к жизни более глубокие пласты.

Сразу хочу отмести версию, что Бажов только обработал народные сказы. Бажов является сочинителем уральских сказов на сто процентов. Никакого фольклора, на который бы он опирался, не существует, и все попытки собрать этот фольклор после Бажова заканчивались такой же катастрофой, как попытки собрать советские плачи, например «Плач на смерть Кирова», советские песни о батыре Ежове и так далее. Это сочиняли специально нанятые люди, которые «работали» народом. И, в общем, понятно почему: в Советском Союзе считалось полновесным и полноценным только творчество, которое опирается на живой родник народной фантазии. Опираться на родник в принципе невозможно. Сама идея коллективной ответственности, коллективной собственности, коллективного творчества, которая владела умами в 1930-е годы, – идея совершенно провальная. Попытки писателей приводить коллективный роман к общему знаменателю заканчивались тем, что каждый писал кто в лес, кто по дрова, и роман заканчивался даже не тупиком, а каким-то ветвистым странным сооружением, и никакой единой линии вычленить было невозможно. Выходило чистое буриме. Все попытки отследить фольклор, в котором крестьяне восхищались бы коллективизацией, заканчивались тем, что записывались частушки вроде «Птицеферма есть у нас, и другая строится, / А колхозник яйца видит, когда в бане моется». Народ не врет, в этом, может быть, его главное достоинство. Он иногда соглашается с тем, что про него говорят, но сам соврать в художественной форме не может. И в результате огромные писательские бригады работали фольклором, работали за сочинителей народных текстов. Так появились многочисленные реконструированные народные эпосы, над которыми страдали Семен Липкин, Арсений Тарковский, – выдающиеся авторы, и это были действительно гениальные сочинения. Другое дело, что опирались они в большей степени на греческие мифы, чем на то немногое, что в действительности удавалось записать фольклористам. И Бажов, большой мастер, знаток истории Урала, понимая основные мотивы фольклора, абсолютно изменил их, абсолютно переплавил, написал свое оригинальное произведение, свой огромный эпос, в котором он, историк, учитель, журналист, очень тонко почувствовал, что нужно советской власти.

Советской власти нужна радикальная ревизия народной веры, полный отказ от христианства, провал куда-то в слои пещерные, в язычество, причем глубоко укорененное в сознании народа. Ни для кого не тайна, что в русском христианстве пережитки язычества дожили до нашего времени и разнообразные поклонения христианским артефактам имеют глубоко языческую природу. И вот на это язычество опирается бажовский фольклор.

В русском язычестве лучше всего ощутимы три вещи, на которых построен его мир. Во-первых, христианство пренебрежительно относится к любым имманентностям, к природе, почве, богатству подземных слоев, к драгоценностям. В Ветхом Завете в «Песне Песней» огромное количество уподоблений: ноги уподобляются мраморным столбам, волосы – золоту, глаза – изумрудам. В Евангелии, в христианстве этого нет, внешний мир занимает его мало. Россыпи драгоценностей, красо́ты природы, бесконечное разнообразие растительного и животного мира – все это по части язычества. И патриотизм – тоже по части язычества, потому что для христианства нет ни эллина, ни иудея. Зато вот этого любования роскошью мира, роскошью, которая нужна человеку не для богатства, а для дела, очень много в «Малахитовой шкатулке». И это глубоко русское.

Надо, кстати, заметить, что ключевые персонажи бажовского мира к богатству не особенно стремятся. Человек, для которого богатство играет смыслообразующую роль, примитивен, Бажову с ним нечего делать. Его интересует акт познания. Его интересует, как можно распознать узор в камне, как можно достичь абсолютного совершенства, как можно, будучи неграмотным, но стихийно одаренным учеником профессионального камнереза, вдруг увидеть, что мастер насилует узор, и то, что выступает из камня, нужно, наоборот, бережно донести.

И это как раз близко ко второй составляющей бажовского мифа. Ибо герой этого мифа – это герой фаустианский, ключевая фигура в нем – мастер. Над этой удивительной особенностью советской власти никто особенно не задумывался, но ведь основа фаустианского мифа в том, что Фауст, в отличие от Христа, от Дон Кихота, от Уленшпигеля, – профессионал. У него в руках ремесло. Он стремится достичь абсолюта в познании этого ремесла. И синхронное появление таких текстов, как «Малахитовая шкатулка» и «Мастер и Маргарита», вовсе не случайно. Бажов не знал о разговоре Пастернака со Сталиным о судьбе Мандельштама, в котором сказано было ключевое слово «мастер». Для Сталина полезный человек – это мастер, а если не мастер, он Сталина не интересует. Вот эта установка на мастерство для сталинской империи принципиальна. И Бажов это почувствовал абсолютно.

Третья составляющая мифа рисует путь, будущее этого мастера. Этот мастер работает именно с камнем, а камень и есть фундамент сталинской империи. Мастер не может достичь совершенства, он так глубоко уходит в свое мастерство, что выходит за грань земных контактов, переходит в другое измерение. И Степан, предшественник Данилы, что умер с зажатыми в руке камушками, и Данила-мастер уходят в гору, потому что с определенного момента настоящее мастерство становится несовместимо с человечностью, становится несовместимо с человеческим. Ища абсолютное совершенство, ты обречен в эту гору уйти.

Мне иногда представляется, что и Советский Союз ушел в гору. Исчезновение Советского Союза – это не распад, это достижение уровня, несовместимого с жизнью. Как сказал Виктор Пелевин: «Советский Союз улучшился настолько, что перестал существовать». Он перестал существовать на видимом плане, а на невидимом какие-то ученые до сих пор открывают какие-то невидимые ракеты, и какие-то горняки до сих пор добывают нечеловеческие объемы руды, и советская оголтелая фигура Данилы-мастера работает где-то в своей шарашке (и образы ее находятся, безусловно, среди уральских мастерских), продолжает вытесывать свой каменный цветок, потому что Советский Союз и есть в каком-то смысле огромный каменный цветок. Не случайно именно из уральских самоцветов построена самая знаменитая карта – план индустриализации. Не случайно уральскими самоцветами отделано так много советских официальных помещений. Этот цветок не пахнет, он не растет, но зато и не умирает. Вот в этом и заключается удивительная природа Советского Союза. Это было мертвенное образование, не рожденное для жизни. Советский Союз невыносим для обычного человека, но он являет собой оптимальную среду для профессионала, потому что для профессионала тут все. Во-первых, профессионалу, единственному из всех, в этой среде ничего не угрожает. Можно его арестовать, но потом выпустить, как выпустили Ландау в шарашку, как выпустили Королева, как выпустили Туполева. Профессионал нужен, он один и незаменим. И во-вторых, профессионалу в Советском Союзе благодать, потому что он может сколько угодно, по выражению академика Арцимовича, «удовлетворять личное любопытство за государственный счет», и делает это с наслаждением, как все советские ученые. Советский Союз был идеальной средой для того, чтобы в нем сформировался крепкий профессионал, ищущий совершенства. Кому в мире Бажова хорошо, а кому плохо? Плохо рудничным, которые добывают камень, плохо приказчикам, которые всю жизнь живут как на вулкане. Буквально как на вулкане: у одного жестокого приказчика «зад сожгли» – посадили на раскаленную болванку, тут-то он и помер («Две ящерки»). Хорошо инженерам, которые изучают залежи, решают свои задачи. Хорошо мастерам-профессионалам вроде Прокопьича, Данилы и его невесты Кати. И это при том, что Бажов как никто другой смог описать жестокий, тяжелый, смертельный мир камнереза. Этот невыносимый труд, который приводит к заболеваниям легких, заболеваниям глаз, который человека сжигает, как свечу, описан у него с аппетитом, с наслаждением. Какое счастье – выковырять нужную плитку, какой азарт – найти в этой плитке узор, и так, чтобы эта плитка тончайшая не треснула, просверлить ее ровно в тех местах, чтобы узор был виден: мастер не насилует материал, опирается на то, что в материале уже есть. Эта мысль проходит такой малахитовой жилой через все творчество Бажова. И вот удивительное дело – формула «Уклад вещей остался цел» при Сталине, которую дал Пастернак в стихотворении «Художник», отражается и у Бажова: настоящий мастер (а ведь и Сталин считал себя мастером) не будет делать с камнем того, что в нем не заложено. То есть сталинская империя заложена в характере русского народа. Это действительно страна, в которой плохо всем, кроме гения, плохо всем, кроме творца. Вот это странным образом почувствовал и Булгаков, за что и стал сталинским любимцем, потому что между властью и мастером существует союз, то, о чем Пастернак говорил: «…знанье друг о друге / Предельно крайних двух начал». И Сталинская премия была не просто инструментом поощрения художника, это был инструмент культурной политики. Сталинскую премию получал тот, кто угадал течение сталинской мысли. Угадал Леонид Леонов в пьесе «Нашествие»: мы, мол, на тебя не в обиде. Твои враги народа будут тебя защищать, когда твои обкомовцы сбегут из-под оккупации, потому что мы любим Родину и, как гаранты ее существования, будем терпеть тебя, – и «Нашествие» немедленно получает Сталинскую премию. Леонов, прочитав этот сигнал, немедленно же отдает эту премию на очередной танк и самолет. Значит, такое же послание содержится и в романе «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова: мы не в обиде на тебя за первые неудачи войны, это выковало из нас сверхлюдей, и эти сверхлюди победили, – раз он (при том что никто не ждал, что текст будет даже напечатан) получил Сталинскую премию.

Бажов тоже получает Сталинскую премию. Получает ее в 1943 году, в 1944-м, сверх того, – орден Ленина. И это после того, как его дважды исключали из партии, после того, как его книга «Формирование на ходу. К истории Камышловского 254-го 29-й дивизии полка» так и не была напечатана, потому что писатель опирался на свидетельства репрессированных уже участников Гражданской войны. А вот сказы – это то что надо, и Сталин послал ему сигнал: ты угадал. И дело даже не в том, что в 1943 году Урал – опорный край державы. Сюда уехала промышленность, сюда побежали эвакуированные, и выстояли благодаря Уралу, и это всему Уралу надо навесить орден и показать: все это – благодаря вам. Бажов получает премию потому, что угадал главную интенцию сталинского общества – построить мир, в котором хорошо только абсолютному профессионалу, поскольку у него есть все условия для поисков совершенства.

Я совершенно не собираюсь оправдывать Сталина, не Сталин по большому счету создал это уникальное государство. Идея на самом деле модернистская: жизнь – ничто, творчество – все, жизнь – ничто, профессионализм – все. То, что в Советском Союзе осуществился этот аморальный, если угодно – внеморальный политический принцип, это и угадал Бажов. Его Данила-мастер холоден к людям, его интересует абсолют. Пока у него есть любовь, он еще на земле остается. А потом пересиливает другая любовь, пересиливает Хозяйка Медной горы. Точно так же в фильме Лени Рифеншталь «Голубой свет» девушка, которая ищет абсолютную истину, абсолютное совершенство, гибнет, потому что ее привлекает только сверкающий лед. И Крысолов уводит детей в гору (у Цветаевой – в реку, а в оригинале они уходят в гору) именно потому, что Крысолов – музыкант, ищущий совершенства, и с людьми и их пошлыми целями делать ему просто нечего.

Бажов угадал не только эстетическую идею, которую он великолепно оформил. Он угадал еще две очень важные вещи. Он нашел помимо идеи мастерства, профессионализма, отказа от всего живого замечательный свой – бажовский – язык. Язык этот восходит вовсе не к народному сказу. Он восходит к русскому писателю, который точно так же, как Бажов, великолепно умел выдумывать псевдонеологизм, народный неологизм. Это, конечно, Лесков. Помните, как у него называется Санкт-Петербург? «Сам-Петербург». Лесков создал текст, из которого впоследствии получился весь Бажов. Этот пратекст или претекст «Малахитовой шкатулки» – «Левша», единственное всенародно известное произведение Лескова. Левша тоже делал прекрасные, совершенные и, в сущности, бессмысленные вещи. Лев Аннинский первым заметил, что Левша подковал аглицкую блоху, но танцевать-то она от этого перестала. В этом и заключается уникальность лесковского сказа. Да, прибили блохе подковки, да, на каждой подковке выбиты еще и автографы мастеров, да такие, что только в самый сильный мелкоскоп разглядеть возможно, а гвоздики, что ковал Левша, «там уже никакой мелкоскоп взять не может». Как же тогда ковали? «А у нас так глаз пристрелявши».

Да, сделали красоту, но эта красота мертвая, это, в сущности, тот же каменный цветок, символ мертвого мастерства. Потому что совершенно только мертвое.

Борис Эйхенбаум, главный теоретик сказа, написавший о Бажове несколько статей, замечает, что сказ – это просто сказка, рожденная энергией рассказчика. Иными словами, в тексте доминирует речевой портрет говорящего. Сама же по себе бажовская сказка отличается только тем, что это сказка в мужском роде. То есть она как бы более сурова, более бородата, она на более жестком уральском каменном материале. Отсюда, как правильно писала Людмила Скорино, главная исследовательница творчества Бажова, в бажовском мире гендерные оппозиции очень значимы. Это тоже отдельная тема, которой следовало бы коснуться.

В мире советского искусства, в мире вообще модерна женщина хороша для удовлетворения разовых потребностей, но жить с ней невозможно, она вносит в мир хаос. Может быть, поэтому Россия в советском мире воспринималась как Аксинья, баба красивая, но беспутная, поэтому большинство революционных текстов – об убийстве бабы. В бажовском мире женщина мужчине мешает. Она жадная, она требует, чтобы мастер работал больше, чем ему хочется, и работал над поделками, а не над чем-то высокоталантливым. Она, как правило, склоняет мужчину к неправильному поступку. Помните, в «Сочневых камешках»: «Только ведь баба, как осенний дождь. День долбит, два долбит – додолбила-таки». А кто хоть раз видел Хозяйку, демоническое, хтоническое существо, для того обычные бабы не существуют. Та же Танюшка из «Малахитовой шкатулки», классический бажовский персонаж. Она ведь тоже ушла в гору, только это случилось не в горах, а во дворце. Она добилась того, что ее привели к царице, прислонилась к колонне работы отца и ушла в эту колонну. Только остались присохшие к ней драгоценности. Кинулись отколупывать – драгоценности превратились в капли: «Ина капля чистая, как вот слеза, ина желтая, а то опять, как кровь, густая».

Вот это самое интересное: любить реальную женщину нельзя и не нужно. Если женщина, как Катя, Данилова невеста, начинает что-то понимать в малахитовых бляшках, она становится своего рода андрогином, она теряет женскую сущность. Помните, она уже в перестарках, а парни продолжают к ней ломиться, и она встречает их топором. Парни убрались, а потом «сплели», как сказано у Бажова, что у нее за плечами стоял мертвый жених. Вот эта особенность бажовского сказа, его ориентация на мужскую природу очень присуща русскому сознанию России. Это мужская страна, страна мужских добродетелей, и сколько бы мы ни старались воспитать в себе политкорректность, этого не произойдет никогда.

Третья удивительная особенность бажовского сказа, помимо замечательной речи, это тщательно проработанный антураж, и вот здесь Бажов тоже попал в нерв. Бажовские сказки – страшные. Когда они нестрашные, они неинтересные. Интересно придумано «Таюткино зеркальце», когда рудничные откалывают-откалывают породу, и вдруг появляется нерукотворное черное зеркало с углублением в середине, которое еще и искажает лица. И обделано зеркало рамой тоже нерукотворной. Вот замечательная метафора искусства: так и Бажов откалывал пустую породу для того, чтобы в конце сделать вот это свое круглое, гротескное зеркало, искажающее человеческие черты.

А какая страшная вещь «Кошачьи уши», когда девушка обнаруживает себя стоящей на голове огромной земляной кошки! А эти три слепые кошки из «Сочневых камешков»: «Отдай наши глаза!» Никакая детская страшилка до этого не подымется. Ну и конечно, самая страшная история Бажова – «Приказчиковы подошвы». Как всегда, Хозяйка Медной горы трижды предупреждает лютого приказчика Северьяна, приказчик не слушается и в результате уходит в гору – абсолютным злодеям тоже есть место в бажовском мире. И что символично: Северьян становится кусом пустой породы внутри малахитового огромного камня, только «посредине шлифованного места две подошвы сапожные. Новехоньки подошовки-то. Все гвоздики на них видно. В три ряда». Человек, для которого главное – власть, превращается в этом мире в пустую породу.

Мир Бажова – мир страшный. Это вообще языческие мифы, которые всегда одновременно о прекрасном и страшном. В любой легенде драгоценности, с одной стороны, – символ мудрости, а с другой стороны – жестокости. Они политы кровью. И в бажовском мире драгоценности вот так же очень по-русски амбивалентны. Не случайно поэтому их постоянное отождествление со слезами и кровью, в которые они превращаются.

Мир Бажова страшен, но это и добавляет ему художественного совершенства. Напугать Бажов мастер. Это вопрос ритма, это вопрос ужасных и прекрасных деталей, и нужно было уметь семантически далеко разнести эти приметы страшного, чтобы они вдруг заиграли неожиданно. И вот эту природу Урала Бажов очень почувствовал. Люди, жившие на Урале, хорошо знают, что это место с энергетикой довольно мрачной. Уральский мир – суровый мир, и в этом смысле он идеально попал в эпоху, потому что миф, который творит Бажов, – это миф о прекрасном и одновременно чудовищном, и все прекрасное имеет эту готическую изнанку. Это мир, в котором не торжествует добро, – это мир, в котором торжествуют знания и талант. Этот мир не для человека. И потому Настасья, Степанова жена, не смогла носить драгоценный убор – свадебный подарок Хозяйки Медной горы, а Танюшке от него тепло: «Мамонька, сколь хорошо тятино-то подаренье! Тепло от него, будто на пригревинке сидишь, да еще кто тебя мягким гладит», – говорит она матери. Ледяной, дикий мир сталинской империи был уютен для того, кто мог в нем реализоваться. Поэтому о нем с такой ностальгией и нежностью вспоминали передовики, работавшие в нечеловеческих, авральных обстоятельствах, передовые учителя и даже писатели, для которых диалог с этим миром, с этим начальством был крайне интересным и азартным занятием.

Бажов и после смерти (в декабре 1950 года он умер в Москве от рака легких) продолжал оставаться в советском пантеоне. Как и большая часть советских писателей, он пережил не столько период забвения, сколько ослабление читательского внимания в 1990-е – в начале нулевых. Спасло его только то, что он своего рода гений места. Но по большому счету Бажов опирается не столько на уральский фольклор, сколько на немецкий романтизм, влияние фильма Фрица Ланга «Нибелунги» (1924) несомненно. И как Гоголь придумал свою Украину, опираясь почти целиком на Гофмана, так и Бажов создал свой Урал, опираясь на немецкую романтическую мифологию. Тут нет ничего дурного, Бажов прекрасно привязал ее к месту. Долголетию и популярности его творчества способствовало и то, что в России возродился оккультизм, и вся эта наивная оккультятина шла под знаком Рерихов. Если бы Николаю Рериху случилось (увы, до этого не дошло) проиллюстрировать «Малахитовую шкатулку», то более адекватных иллюстраций не нарисовал бы никто: те же горы, те же россыпи драгоценностей, те же таинственные каменные идолы. Дополнительный стимул, некоторую дополнительную энергию выживания (энергию заблуждения, по Толстому) придало Бажову и то, что в его сказах стали искать эзотерическую подоплеку. Общество Рерихов в Челябинске с его попытками построить бездуховную культуру, культуру, где все подменено геополитикой, культом родины, культом камня, стало активно это насаждать.

Бажов остается главным поэтом языческой России, главным ее мифотворцем, но в России всегда на равных будут присутствовать две тенденции: одна тенденция – западническая, христианская, либеральная, свободная, а другая – языческая, во многих отношениях уральская. Именно в их взаимодействии заключается сущность русской литературы, где и языческое, и христианское не исключают друг друга, а замечательно оттеняют. И поэтому бажовский миф нам еще не раз понадобится.

Александр Грин

Крым и Грин

Александр Грин – писатель огромный, малоисследованный. Основные его мотивные комплексы до сих пор не то что не описаны, но и не названы. Не изучены инварианты гриновские, повторяющиеся его сюжеты, наиболее страшные, наиболее тревожащие его душу призраки. Мы попытаемся сегодня об этом немного поговорить.

Мы знаем Англию, какой ее придумал Диккенс. Конечно, и после Диккенса было много блистательных его учеников, его странных литературных сыновей в диапазоне от Шоу и Честертона до Стивенсона или Уайльда. Тем не менее английскую улицу с ее попрошайками, прачками и потемневшими домами, с ее ночными преступлениями и дневными склоками, с ее туманом, фонарями, ворами придумал Диккенс. Мы не можем представить себе Англию другой.

Русскую усадебную прозу придумал в большой степени Чехов. «Дом с мезонином», этот пленительный, абсолютно неотразимый образ, – мечта разночинца. Весь рельеф, весь ландшафт русской усадебной прозы, завистливо подсмотренный у Толстого, придумал Чехов. Для Тургенева это естественная среда, Тургенев придумал другое – русскую охоту, которая заканчивается мучительной неохотой. Он совершенно не собирался писать «Записки охотника» как произведение, направленное против крепостничества. Он честно описывал свои охотничьи впечатления, а тут либо певцы, либо Хорь и Калиныч, либо Бирюк. И всякий раз обязательно горький вопрос: как же мы с братьями нашими меньшими поступаем, с мужиками?

Если бы не Грин, у нас бы не было Крыма. Именно Грин нанес Крым на литературную карту России.

Главная проблема России – неописанность. У нас нет единого концепта России. Есть зажравшаяся Москва, культурный и бандитский Петербург, общее Замкадье со страшными «замкадышами», которые иногда высовывают свои головы и ненавидят оба упомянутых города. Есть Кавказ, одновременно криминальный и благородный, – и мы готовы его боготворить начиная с Лермонтова и Марлинского. У нас есть Дальний Восток благодаря нескольким очень талантливым живущим там литераторам. У нас есть Архангельск Бориса Шергина. У нас более или менее есть Сибирь, описанная, правда бездарно, потому что описывали ее в основном секретари Союза писателей вроде Георгия Маркова, но единой концепции страны – вместить все – у нас нет и быть не может. А гриновский Крым – идеально придуманная страна, потому что у писателя с этим полуостровом какое-то удивительное территориальное и психологическое совпадение.

Крым для нас, последнего советского поколения, являл собою удивительную смесь Капри, Латинской Америки, Ниццы – всего нездешнего, недоступного. Как писала тогда Нонна Слепакова:

Не видеть мне Монтевидео

И по Атлантике не плыть,

Но я могу – простое дело

Окошко в комнате открыть.

Этим окошком был для нас Крым. Когда я наконец попал на Капри и увидел знаменитый Лазурный грот, то, к негодованию хозяев, должен был сказать, что Крым гораздо круче во всех отношениях. Крым был нашей квинтэссенцией другого мира, точно так же, как Грин был для советского подростка квинтэссенцией западной литературы. Когда-то Ахматова сказала о Грине брезгливо: «Перевод с неизвестного». Она абсолютно точно сформулировала главное. Это прекрасная формула искусства: искусство и есть перевод с неизвестного, невозможного, несказуемого языка. Перевод с того, что невозможно высказать скудным, бедным человеческим языком.

Грин – это данная нам квинтэссенция Эдгара По (с его портретом Грин никогда не расставался), Луи Буссенара, всего огромного потока литературы о Нате Пинкертоне. Грин – квинтэссенция литературы самой массовой, примитивной, которую он выводит на совершенно другой уровень. Он растет из нее, как из питательной почвы, из гумуса, в котором все намешано. Это огромный пласт мировой литературы, эпохи Великих географических открытий. Из этой литературы мы знаем только Жюль Верна, но есть десятки и сотни томов о путешествиях, приключениях, влюбленностях, поисках алмазов. Там всегда есть таинственная бледная англичанка, которую домогается грубый краснокожий капитан, есть француз, рассеянный профессор (клон Паганеля). Есть местный туземец, который в последний момент спасает всех, и злодей, косящий под туземца, хотя является чистокровным американским негром. Это литература огромного количества штампов и архетипов, которыми Грин гениально воспользовался: за этими штампами мы чувствуем потрясающую художественную силу.

Формально Грин советский писатель, но он – писатель Божий. Он совершенно чужд традиционной русской социальности. У него нет темы родителей, которая для русской литературы ключевая. Грин вне темы семьи, семья для него либо скопом кого-то мучает, либо отягощает лишней сентиментальностью и воспоминаниями. Грин абсолютно свободен от традиционной русской нравственной проблематики. Если надо убить, то надо убивать. Если нужно искать богатство, то нужно искать. Богатство для Грина лишь степень свободы, а не отягощающее, страшное, греховно добытое имущество. Тот, кто нашел богатство, как Нэф в рассказе «Вперед и назад», делится им щедро. Грей в «Алых парусах» – миллионер, и именно потому так прекрасно умеет устроить все для Ассоль, что может позволить себе купить две тысячи метров алого шелка. Грин с наслаждением описывает то, что с наслаждением описывается в западной литературе. Настоящие читатели «Кораблей в Лиссе» помнят рецепт «Боже мой» с авторской сноской – «нечто убийственное. Чистый спирт, настоянный на кайенском перце с небольшим количеством меда». И мы думаем: ах как хорошо сидеть в трактире, держать на коленях Бутузку и пить «Боже мой»! Советская и в целом мировая литература долго билась над вопросом, как написать текст так, чтобы его хотелось перечитывать. А секрет заключается в одном: с наслаждением перечитывается то, что с наслаждением пишется!

Грин – первый русский писатель, который позволил в своей прозе абсолютный культ ничем не отягощенного наслаждения. Обычно герой русской прозы, наслаждаясь, испытывает ужасные угрызения совести. Он чувствует себя, как Толстой, который говорит, что надо бежать от роскоши, а всякое приобретение есть кража. Ничего подобного мы у Грина не найдем. Мы найдем у него упоение великолепными огромными замками, роскошными обедами. Это проза, написанная человеком, голодавшим почти всю жизнь. Последнее письмо Грина заканчивается словами «Без табаку и чаю», а больше всего на свете он любил крепкий чай и предпочитал его всем остальным крепким напиткам. И стоит почитать, как в «Бархатной портьере», рассказе 1933 года, он описывает, как семья, привыкшая от жадности к спитому чаю, пьет настоящий крепкий чай, купленный пьяным матросом.

Грин любит то, о чем пишет. В этом смысле он писатель абсолютно крымский. Крым – место гедонистической беззаботности. Люди, которые живут возле моря, понимают ничтожность всего по сравнению с морем. Море искупает собою все. Море у Грина – всегда совершенно ясный символ будущего, обещание будущего. Как у Стругацких будущее – это лес, так у Грина будущее – это то пространство, в котором все возможно. Ты в него попадаешь, и над тобой уже не властны никакие земные законы. Тот потрясающий комплекс чувств, который описан у Стивенсона в «Рождестве в море», у Грина лейтмотив. Да, мы грустим, покидая землю, но когда мы уходим в море – мы счастливы. Мы попадаем в дразнящее пространство любых возможностей. Крым, почти со всех сторон окруженный морем, окруженный неизвестным, – это и есть лучший образ гриновской литературы.

И тем не менее Грин в своей прозе редко прибегает к собственно чудесам. У него только в десятке рассказов встречается нечто невозможное, небывалое. Большая часть его сочинений – абсолютно реальные истории. В любом случае их можно объяснить каким-то психологическим сдвигом, как в рассказе «Серый автомобиль» (1925). Даже в самом страшном и загадочном его рассказе «Крысолов» (1924) не происходит решительно ничего необычного. Этот рассказ вырос из рядового похода Грина, Шкловского и Пяста в заброшенное помещение банка «Россия», который был рядом со знаменитым Домом искусств. И вот они бродят по второму этажу, подбирают твердые обложки для растопки, а бланки – чтобы на обороте писать собственные сочинения (в одной из таких конторских книг написаны, например, «Алые паруса»). Но каждое гриновское сочинение, каждое его реалистичное описание точно так же окружено неведомым, как Крым окружен морем, а Грин – тайной.

Он сам всячески культивировал легенду о том, что он старый капитан, что родом он не из Вятской губернии, а иностранец, приехавший в Россию, и так далее, – любые выдумки распространял о себе, лишь бы не признаваться, что он бывший эсер Александр Степанович Гриневский, отсидевший в тюрьме, за две попытки побега высланный в Сибирь и уже через три дня бежавший оттуда. Потому, наверное, Грин весь состоит из надежды на возможность чудес. И при этом он любит и чувствует страшное. Крым, с его развалинами недостроенных советских санаториев, с его странными людьми, с его криминалом, с его темными городскими закоулками городов и, конечно, с его легендами, ощущается им как готическая местность. Не всегда воздух там «теплый, как щека», а ночные звезды как «золотой уголь» («Алые паруса»). Так, у Грина живуч архетип страшных историй, в которых мучают птиц. Это рассказ «Окно в лесу» (1909), в котором отец семейства забавляется, гоняя по столу птицу и протыкая ей череп толстой иглой. Птица мечется, ослепшая от боли и ужаса, а сын, одиннадцатилетний мальчик с «не по-крестьянски нежным лицом», весело хохочет. Заблудившийся охотник, для которого свет в окне казался островом тепла. «Тоскливая, неизмеримая ярость подняла руку заблудившегося человека» – он стреляет в это чудовище и уходит «навстречу голодной, бессонной, полной зверями тьме».

Еще более страшная история в рассказе «Волшебное безобразие» (1919) – о несчастном посыльным и девушке ослепительной красоты, которая каждую ночь сжигает у себя в камине птицу и с наслаждением смотрит, как эта птица горит. И ужасен рассказ одного из героев «Недотроги» (1936) о ручном ястребе, погубленном мерзавцем, отрубившим ему лапы.

Я не думаю, что это какое-то воспоминание, скорее, глубокая автобиографическая метафора. Грин к птицам испытывал нежность почти отеческую, и самый знаменитый его портрет – с ястребом Гулем на плече. Грин чувствовал себя сжигаемой или мучаемой птицей. Птицей, которой обрывают крылья, заставляют бегать, вместо того чтобы летать. Не случайно самая больная его мания – летать, не применяя никаких усилий. В его романе «Блистающий мир» (1923) главный герой сводит с ума одного из авиаторов тем, что взлетает без всяких усилий. Эта метафора человека, которого держат и мучают на земле. Это главная метафора Грина и Крыма сегодняшнего. Его, как птицу, гоняют по столу, из него сделали объект игры. А Грин весь это путь проходил еще во второй половине 1920-х годов.

У нас хорошей биографии Грина нет. Есть книга «Александр Грин» Алексея Варламова (серия «ЖЗЛ»), написанная хоть и чутким, но нелюбящим человеком. Грина биограф не понимает. Он реалист, а тут Грин со своими заоблачными фантазиями. Варламов объясняет их алкогольными парами. Но если перечитать изданные гриновским музеем воспоминания обеих жен и гриновские письма (последние, страшные), в которых речь идет о постоянной попытке пристроить хоть строку, можно понять, почему Грин пил, и пил крепко. «Бегущая по волнам» (1928) мариновалась в издательстве «Прибой» три года, и это последнее большое произведение, которое он успел напечатать. Его гениальный рассказ «Комендант порта» (1933) о смешном старике, всю жизнь прослужившем клерком в складской конторе, моряком бывшим только в воображении, но встречавшем все прибывшие корабли словами «Надеюсь, рейс был хорош?», предложен был в три журнала и нигде не может выйти. А вместо того чтобы дописывать фантастическую, гениальную в своем замысле «Недотрогу» (самый лучший свой роман, оставшийся незаконченным), Грин вынужден был писать для просвещения юношества «Сокровище африканских гор» (1925) – об экспедиции Генри Стэнли, отправившейся на поиски исследователя Центральной Африки Давида Ливингстона. Но даже в этом рассказе Грин умудряется сохранить свои «специи», свои удивительные секреты. Вспомним только рецепт лекарства, который Ливингстон дает больному лихорадкой: «Гранаты разрежьте и опустите в воду; получится хорошее кисловатое питье». И мы вместе с больным запоминаем это кислое прохладное счастье, потому что там, где надо наслаждаться, Грину равных нет.

Последний приличный заработок Грина связан был с письмом Кольцова: «Нам нужна завязка для романа». Речь шла о коллективном романе 25 писателей «Большие пожары» для журнала «Огонек»; Грин пишет гениального «Мотылька медной иглы» (1927) и отсылает Кольцову. Кольцов в первую очередь меняет гриновское название на «Странный вечер», все иностранные имена на русские, а таинственный гриновский город – на глухую русскую провинцию, поскольку, как объясняет он Грину, «действие романа вне советской действительности». В результате половина очарования вылетает из этого пленительного рассказа.

Грин, как и Крым, должен был пройти через смерть и воскресение. Единственная положительная рецензия на посмертное переиздание Грина в 1930-е годы – глубокая и замечательная статья Андрея Платонова. Казалось бы, трудно представить прозаика, который был бы от Грина дальше. Для абсолютно «черноземного» Платонова гриновские чудеса должны были быть какой-то ужасной легковесностью. Но именно для Платонова они – символ человечности.

Можно двадцать раз убеждать, что Керенский не надевал женского платья, чтобы бежать из Зимнего дворца. Но после того, как Маяковский назвал его Александрой Федоровной, клеймо стоит. Можно сколько угодно уверять, что Зимний был взят одним небольшим отрядом, погибли при этом восемь юнкеров. Но после того, как Эйзенштейн снял «Октябрь», уже никто в это не поверит. Можно говорить, что лишь ничтожный процент молодежи был увлечен поэзией в 1960-е годы. Но после того, как Хуциев снял документальные кадры в «Заставе Ильича», все думают, что советская молодежь сходила с ума по стихам. После того как Грин описал Крым, невозможно представить его другим. Глядя на загаженное побережье с бесконечным караоке в несчастном волошинском Коктебеле, каждый видит то, что написано в «Кораблях в Лиссе» (1922):

Нет более бестолкового и чудесного порта, чем Лисс, кроме, разумеется, Зурбагана. Интернациональный, разноязычный город определенно напоминает бродягу, решившего наконец погрузиться в дебри оседлости. Дома рассажены как попало среди неясных намеков на улицы, но улиц, в прямом смысле слова, не могло быть в Лиссе уже потому, что город возник на обрывках скал и холмов, соединенных лестницами, мостами и винтообразными узенькими тропинками. Все это завалено сплошной густой тропической зеленью, в веерообразной тени которой блестят детские, пламенные глаза женщин. Желтый камень, синяя тень, живописные трещины старых стен: где-нибудь на бугрообразном дворе – огромная лодка, чинимая босоногим, трубку покуривающим нелюдимом; пение вдали и его эхо в овраге; рынок на сваях, под тентами и огромными зонтиками; блеск оружия, яркое платье, аромат цветов и зелени, рождающий глухую тоску, как во сне, – о влюбленности и свиданиях; гавань – грязная, как молодой трубочист; свитки парусов, их сон и крылатое утро, зеленая вода, скалы, даль океана; ночью – магнетический пожар звезд, лодки со смеющимися голосами – вот Лисс.

Никто не может написать такой гениальный безвкусный рассказ, как «Корабли в Лиссе». Он безвкусный в каждом слове: описание лоцмана Битт-Боя с его таинственным счастьем, описание его идеальной возлюбленной с длинными ресницами и с абсолютной невинностью, наконец, страшный финал – смертельная болезнь Битт-Боя, вдруг ниоткуда возникающая. Это по отдельности ужасное дурновкусие, а все вместе – гениальная лирическая поэма, трагический гимн во славу жизни. И если бы всем нам когда-нибудь сбросить с себя страшные оковы земли, хорошего вкуса и долга, поверить в то, что предназначение человека на земле – это счастье и наслаждение, тогда Грин стал бы для нас по-настоящему родным писателем.

Даниил Хармс

Русский Кафка

О Хармсе с чего ни начни говорить, всё будет верно, и обязательно кто-то обидится. Хармс у каждого в той или иной степени свой.

Вот очень показательная миниатюра, которая так и называется – «Лекция»:

– Женщина – это станок любви.

И тут же получил по морде.

– За что? – спросил Пушков.

Но, не получив ответа на свой вопрос, продолжал:

– Я думаю так: к женщине надо подкатываться снизу. Женщины это любят и только делают вид, что они этого не любят.

Тут Пушкова опять стукнули по морде.

– Да что же это такое, товарищи! Я тогда и говорить не буду, – сказал Пушков.

Но, подождав с четверть минуты, продолжал:

– Женщина устроена так, что она вся мягкая и влажная.

Тут Пушкова опять стукнули по морде. Пушков попробовал сделать вид, что он этого не заметил, и продолжал:

– Если женщину понюхать…

– Товарищи, в таких условиях совершенно невозможно провести лекцию. Если это будет еще повторяться, я замолчу.

Пушков подождал четверть минуты и продолжал:

– На чем мы остановились? Ах да! Так вот. Женщина любит смотреть на себя. Она садится перед зеркалом совершенно голая…

На этом слове Пушков опять получил по морде.

– Голая, – повторил Пушков.

Трах! – отвесили ему по морде.

– Голая! – крикнул Пушков.

Трах! – получил по морде.

– Голая! Женщина голая! Голая баба! – кричал Пушков.

Трах! Трах! Трах! – получил Пушков по морде.

– Голая баба с ковшом в руках! – кричал Пушков.

Трах! Трах! – сыпались на Пушкова удары.

– Бабий хвост! – кричал Пушков, увертываясь от ударов. – Голая монашка!

Но тут Пушкова ударили с такой силой, что он потерял сознание и как подкошенный рухнул на пол.

В этой классической хармсовской миниатюре с чрезвычайной наглядностью явлены все его основные мотивы.

Лидия Яковлевна Гинзбург примерно за год до ее смерти говорила мне великолепным своим солидным басом: «Хармс… Там было полноценное сияющее безумие». И рассказала, что, будучи в гостях вместе с Хармсом в одном доме, видела, как Хармс отходил ко сну. Это был сложнейший, более чем из двадцати стадий ритуал, когда он долго сначала сидел на кровати, закрыв лицо руками, потом строго определенное число раз вставал, подходил к окну, производил какие-то странные манипуляции с горшками на подоконниках, после этого умывался, после этого опять садился, закрыв лицо руками. Видно было, что делает он это для себя одного, он не мог знать, что кто-то в это время за ним наблюдает.

Николай Чуковский вспоминает, как Хармс попросил его однажды обязательно пойти домой вместе из «Детиздата», – они жили по соседству. Он долго ждал Николая Чуковского, тот никак не мог закончить свои дела и предложил Хармсу поговорить тут же, в издательстве.

Нет, – ответил он, – мне нечего вам сказать. Просто я пришел сюда в цилиндре, и за мной всю дорогу бежали мальчишки, дразнили меня, толкали. И я боюсь идти назад один.

«Зачем же он ходит в цилиндре, если цилиндр доставляет ему столько неприятностей?» – подумал Чуковский. А дело в том, что цилиндр имел для Хармса особое сверхлогическое значение, как и часы «Павел Буре». Это были обычные жилетные часы, подаренные Хармсу матерью, но они были подвешены на гво́здике в комнате и под ними было подписано: «Эти часы имеют особое сверхлогическое значение». И поди тут что-нибудь возрази!

Вопрос о безумии или здоровье Хармса волнует именно обывателя. Потому что не обыватель – как правило, славист, и как правило, немецкий или американский – поступает с Хармсом проще. Хармс открывает такой безумный простор для интерпретаций, безумный в буквальном и в переносном смысле, что что́ бы о нем ни писали, всё будет наукообразно. На знаменитом ресурсе d-harms.ru в трети статей смысл отсутствует точно так же, как и в некоторых сочинениях Хармса, только сочинения Хармса при этом забавные, а сочинения его исследователей не забавные. И когда мы читаем о диалектике «я» и «не-я», «сокрытого и несокрытого» в Хармсе, о влиянии Витгенштейна на Хармса, о словоформах и мыслеформах у Хармса, нам становится понятно, что любой текст, ничего не содержащий, открывает идеальное поле для адаптации, как кляксы в тесте Роршаха дают неограниченные возможности для их эротического или политического толкования.

Что же касается обывателя, то существует как минимум две известные мне работы, которые изучают творчество Хармса как патографию, как творчество сумасшедшего. В обеих работах авторы абсолютно однозначно приходят к выводу, что при всем стремлении советской власти ставить диагноз «шизофрения» вдоль и поперек случай Хармса – один из немногих, когда диагноз поставлен обоснованно. И есть масса работ, которые доказывают аналогичную болезнь у Кафки.

Тем не менее тут опять хочется вспомнить Луначарского, который еще в 1920-х годах сказал, что безумцы в литературе были всегда, просто бывают эпохи, когда они выходят на первый план. И впрямь, если бы Хармс творил в восемнадцатом веке или девятнадцатом, его творчество проходило бы по разряду творчества душевнобольных. Но двадцатый век повернулся так, что его творчество проходит по разряду поразительных предвидений, равным образом как и творчество Кафки.

В одном из своих рассказов («Пассакалия № 1», 1937) Хармс говорит:

Мы не собиратели фантастических сюжетов. Нашему сердцу милы только бессмысленные поступки. Народное творчество и Гофман противны нам. Частокол стоит между нами и подобными загадочными случаями.

И действительно, безумие Гофмана на фоне безумия Хармса и Кафки выглядит почти карнавалом, почти детским праздником.

Явление Хармса, как и явление Кафки, было подготовлено, с одной стороны, Толстым с его голой прозой, с его миром, увиденным, как Шкловский это называл, через предельное остранение. Мир позднего Толстого – мир абсурдный. Абсурд – это армия, любые формы принуждения, церковь, чиновники. Толстой переписывает этот мир простым и ясным языком: одни люди вешают других людей ради представления о свободе и справедливости, а перед этим служат молебен в тюремной церкви. Разве само выражение – «тюремная церковь» – не оксюморон?

Вот из этого толстовского взгляда на мир, «голого» взгляда, вырастает вся поэтика Хармса и Кафки, людей чрезвычайно начитанных. Кафка Толстого боготворил. Хармс, чувствуя определенную вину Толстого за перерождение отца из революционера-народовольца в духовного писателя, относился к нему с отвращением. Толстой появляется у него в текстах дважды: в стихотворении «Сон двух черномазых дам» и в рассказе «Судьба жены профессора» (оба 1936 года). Жена профессора видит во сне Толстого, который несет ночной горшок: «Вот, – говорит, – тут я кое-что наделал и теперь несу всему свету показывать. Пусть, – говорит, – все смотрят».

С другой стороны, Хармса и Кафку подготовил Чехов, который еще больше сосредоточен на абсурде, но не на абсурде общественно-политическом, социальном, а на абсурде бытового человеческого существования, на абсурде повседневности. Так, в рассказе «Именины» от страшной духоты в отношениях мужа и жены, страшного лицемерия перед гостями возникает ощущение духоты всей жизни.

Так же душно и тесно в коммунальных квартирах Хармса, так же тесно Кафке в другом человеке. В его «Замке» (1926) лучшее в литературе описание физической стороны любви. Вот этот ужас блуждания и задыхания в чужой плоти несчастной блондиночки Фриды, которая вбирает в себя инженера К., восходит, конечно, к чеховской страшный тесноте домашних отношений. А некоторая бесчеловечность, медицинская холодность, некоторый имморализм Чехова, который ненавидел норму во всех ее проявлениях, привели к чрезвычайно радикальной, может быть, бесчеловечной, может быть, по-своему клаустрофобной и женофобной позиции Хармса. И когда мы читаем у Хармса:

Меня интересует только «чушь»; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт – ненавистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех.

Тут мы, конечно, слышим Чехова.

И вот здесь нам предстоит ответить на вопрос: как получилось, что безумие оказалось мейнстримом? Как вышло, что главным поэтом двадцатого века с точки зрения не только авангардистов, но и с точки зрения многих вполне традиционных поэтов – от Николая Заболоцкого до, пожалуй, Геннадия Айги – оказался Хлебников с его диагнозом «шизофрения» и обстоятельствами его жизни и смерти? Как получилось, что Кафка, который при жизни издал три брошюры, а остальное завещал уничтожить, втайне надеясь, что душеприказчик его и друг Макс Брод этого не сделает, оказался главным пророком двадцатого века? Как случилось, что Хармс, который при жизни написал всего лишь два серьезных стихотворения и девять очень хороших детских книжек, плюс сотрудничал в «Еже» и «Чиже», и от которого остался только ворох рукописей, спасенных Яковом Друскиным в блокадном Ленинграде, оказался неожиданно самым влиятельным поэтом 1960–1970-х годов, породившим сначала целую школу в Ленинграде, начиная с Владимира Эрля и заканчивая Алексеем Хвостенко, а потом повлиявшим и на москвичей? Один из ведущих бардов нашего поколения, Аня Герасимова, она же Умка, начинала как специалист по творчеству Хармса, опубликовала гениальную диссертацию «Проблема смешного в творчестве обэриутов» и замечательную статью «Даниил Хармс как сочинитель (Проблема чуда)», единственную статью, в которой больше игры, чем наукообразия, не говоря уж о том, что первые свои доклады о Хармсе делала она в общаге МГУ, переодевшись и манипулируя волшебной палочкой. Вот это было по-хармсовски.

Запоздалый триумф Хлебникова, Кафки и Хармса подсказывает нам чрезвычайно трагическую мысль: двадцатый век кончил абсолютным безумием. Трое абсолютно законченных шизофреников оказались главными пророками этого века. Не Джойс с его любовью к безумию, с его вечным страхом безумия, с его дочерью, которая сошла с ума; не Пруст, который просидел свои последние годы в комнате с обитыми пробкой стенами и безумно страдал от одиночества и астмы; не итальянские модернисты, жизнеутверждающие и жизнетворящие; и даже не Маяковский, который оказался совершенно задвинут временем, – а вот эти три человека. И Хармс, который заявлял: «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется», – реализует точную перемену литературной функции: он пытается заменить литературу магией. Потому что литература не сработала. Потому что никакая словесность не останавливает человечество от грехов. В глазах Хармса мировая культура упала в грязь, и это случилось в 1920-е годы. Хармс видел, как наряду с гигантским всплеском авангарда происходило вырождение этого самого авангарда.

Что такое модернизм? Это же уже сам по себе кризис. Не случайно лучшая, наверное, биография Кафки называется «Кафка и проблемы модернизма»[3]. Более того, Кафка – это кризис кризиса. Это вырождение авангарда, это вырождение революции по сути дела. Об этом же говорит и Хармс – человек, на глазах у которого слова доказали свое полное бессилие. Поэтому теперь, когда все нормы попраны, должен восторжествовать магический порядок вещей, поскольку существующий порядок – это абсурд. В миниатюре с красноречивым названием «Власть» (1940) Хармс издевается над традиционной моралью.

Фаол продолжал:

– Возьмем любовь. Будто хорошо, а будто и плохо. С одной стороны, сказано: возлюби, а с другой стороны, сказано: не балуй. Может, лучше вовсе не возлюбить? А сказано: возлюби. А возлюбишь – набалуешь. Что делать? Может, возлюбить, да не так? Тогда зачем же у всех народов одним и тем же словом изображается возлюбить и так и не так? Вот один артист любил свою мать и одну молоденькую полненькую девицу. И любил он их разными способами. И отдавал девице большую часть своего заработка. Мать частенько голодала, а девица пила и ела за троих. Мать артиста жила в прихожей на полу, а девица имела в своем распоряжении две хорошие комнаты. У девицы было четыре пальто, а у матери одно. И вот артист взял у своей матери это одно пальто и перешил из него девице юбку. Наконец, с девицей артист баловался, а со своей матерью – не баловался и любил ее чистой любовью. Но смерти матери артист побаивался, а смерти девицы – артист не побаивался. И когда умерла мать, артист плакал, а когда девица вывалилась из окна и тоже умерла, артист не плакал и завел себе другую девицу. Выходит, что мать ценится, как уники, вроде редкой марки, которую нельзя заменить другой.

– Шо-шо, – сказал Мышин, лежа на полу. – Хо-хо.

Вот это очень типичное, не просто абсурдное, а совершенно точно хармсовское «шо-шо», «хо-хо» мы и сейчас обычно слышим в ответ на любые наши аргументы. Ведь что бы мы сегодня ни сказали о морали, о мире, о законе, о порядке, услышим в ответ: «Шо-шо?» Или еще более характерное: «Да, и что?»

Презрение к любой норме морали и права и привело к трем главным темам, которые есть у Кафки и у Хармса и которые определили собой двадцатый век.

Первое, что роднит их чрезвычайно, – это именно замена литературы на магию. Кафке повезло, он мог опереться на еврейскую магию, как опирался на нее Густав Майринк, который и для Хармса был любимым писателем. Распад Австро-Венгрии и распад Российской империи удивительным образом совпали. Обычные людские законы уже не действуют, а действует бессмысленный закон вообще, Закон с большой буквы. Что бы мы у Кафки ни прочитали, везде возникает тема закона. Уже в его рассказе «В исправительной колонии» (1914) наказание никогда и никак не связано с проступком и непропорционально ему. Герой и «Процесса» (1925), и «Замка» гибнет не потому, что он делает что-то не так, а потому, что, согласно закону, ему предписано погибнуть, он виноват по определению. Нет таких добродетелей, которые служили бы пропуском в Замок. Думаю, в Замок может войти тот, кто его не видит, кто его не замечает, кто его не помнит. И может быть, таким был бы один из выходов фабулы в «Замке». Но «Замок» в силу гениальности авторского замысла – это роман, который не может быть закончен, роман, из которого нет выхода. «Процесс» более или менее завершен, хотя между последней и предпоследней главами должны были пролегать еще три – пять глав, не менее. В «Процессе» ясно, что смертный приговор Йозефу К. приведен в исполнение. Почему? Почему он умирает как собака? Потому что «этому позору суждено было пережить его».

И в случае Хармса, и в случае Кафки над человеком торжествует бессмысленный рациональный закон. Хармс искренне полагал, что число – это и есть главный регулятор всего в мире, а вовсе не чувства, вовсе не мораль, не принцип, что мир управляется не законами справедливости, не законами любви, а высшим ветхозаветным принципом. Можно ли выловить левиафана? Ты виноват всегда, и спастись можно только путем пресловутых обсессий и компульсий. Вот от чего возникает так называемый невроз навязчивых действий, невроз навязчивых состояний, которому мы все так или иначе подвержены и из которого Фрейд выводил религиозное чувство.

В эпоху безвременья это особенно частое явление: если я три раза не постучу по дереву, мир рухнет. Что это, как не всё та же попытка заменить отсутствующий закон законом магическим? Пожалуй, точнее всего это изобразил в романе «Числа» лучший ученик Хармса, который и эпиграф взял из Хармса, – Виктор Пелевин. Об этом же как об основе такого же примитивного, но победительного магизма говорит и Петрушевская в «Номере Один, или В садах других возможностей», ссылаясь на пелевинский сборник «ДПП (NN)». И вот эта верность абсурдному абстрактному закону – у Кафки к закону, который приводит к максимальному мучительству, у Хармса к закону бессмысленного ритуала, – это и есть основа их литературы.

Филолог Андрей Добрицын в работе «“Сонет” в прозе: случай Хармса» подсчитал, что в рассказе Хармса «Сонет» нет ничего общего с сонетом, кроме того, что в первом предложении там 14 слов, а во всем рассказе слов 14 в квадрате, то есть 196. На уровне таких ритуалов действительно всё работает. Почему 14? Потому что в правильном сонете должно быть три катрена и двустишие в конце или два катрена, два терцета, то есть 14 строчек.

Магия числа, которая почти всем управляет у Хармса, прослеживается наглядно в цикле «Случаи» (1939), где последним роковым числом чаще всего оказывается шестерка, а за шестеркой следует уже враждебная семерка, а затем и вовсе обозначающая бесконечность восьмерка. Почему шестерка? Та же Герасимова остроумно предположила, что это предельное количество граней кубика, максимальное количество точек, которые могут выпасть на нем. А за шестеркой начинается что-то уже непонятное, неугадываемое. Это числовая магия, которая царит в записях, в зарослях хармсовского безумия, в его рисунках, в его самодельных шифрах, только подчеркивает, что мир его подчинен нечеловеческой логике.

Введенский когда-то писал:

Я усумнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием «здание». Может быть, плечо надо связывать с «четыре».

Во всякой литературной группе, которая как-то опережает свое время (а ясно, что опережать – это быстрее других двигаться к безумию как к нормальному состоянию человечества), – в такой группе всегда обязательно есть свой сумасшедший. Хармс в ОБЭРИУ был единственным настоящим сумасшедшим, поэтому и был лидером группы. Все остальные: примкнувший к ним Константин Вагинов, главный их идеолог Николай Олейников, наиболее талантливый среди них поэт и драматург Александр Введенский, совсем молодой и неопытный Игорь Бахтерев, естественно, философы Яков Друскин и Леонид Липавский, которые всё это записывали и пытались анализировать, – недостаточно безумны. Безумие полноценное, настоящее исходит от Хармса. Хармс выдает себя за своего старшего брата, приват-доцента (кстати, один его брат умер в младенчестве, и это, видимо, не давало Хармсу покоя), Хармс ходит по перилам, выходит из окна, гуляет по карнизу Дома печати, носит бриджи и гольфы, курит трубку странной формы, однажды чуть не поссорился с Заболоцким, сказав о его сыне «нечто оскорбительное».

Шварц в своем дневнике записывает:

Хармс терпеть не мог детей и гордился этим. Да это и шло ему. Определяло какую-то сторону его существа. Он, конечно, был последний в роде. Дальше потомство пошло бы совсем уж страшное. Вот отчего даже чужие дети пугали его.

Некоторая ненависть к женщинам, женофобия на грани женофагии была принята в этом кружке. Когда Заболоцкого в конце уже жизни спрашивали, что он думает об Ахматовой, он твердо отвечал: «Курица не птица, баба не поэт». И это тоже идет от Хармса, потому что у Хармса (и это вторая черта, которая объединяет его с Кафкой) чрезвычайно развиты так называемые эротические обсессии, связанные с тем, что женщина является предметом абсолютного вожделения, недосягаемого желания, желания, никогда не осуществляемого вполне, потому что она его не разделяет и не понимает. Вспомним хармсовский «трагический водевиль в одном действии» «Обезоруженный, или Неудавшаяся любовь» (1934), где женщина все время повторяет герою: «Отстаньте! Уйдите! Прочь!»

Примечательно, что и пик любви Хармса к Марине Малич, разделявшей странности мужа, которую уже 90-летней разыскал литературовед Владимир Глоцер в США и записал ее воспоминания, приходится на те времена, когда она перестала его интересовать как женщина, потому что последние три года, по записям Хармса в дневнике, никакой физической близости между ними не было. А физическое желание, физическое вожделение возникает у Хармса, как правило, к женщине, которая его не понимает, например к Эстер Русаковой, первой жене, по-французски понимавшей лучше, чем по-русски. То есть чем женщина дальше, чем меньше с ней духовной близости, тем она сильнее возбуждает и притягивает физически. А любая попытка увидеть в женщине человека немедленно заканчивает отношения. И эта тема, тема неосуществимой любви, потому что плотское никогда не совмещается с духовным, приводит Хармса к своеобразному манихейству, которое характеризуется четким разделением на людей и на женщин.

Женщиной была для него Алиса Порет, замечательная художница, но как только он начал ценить ее искусство, всякое вожделение исчезает. Клавдия Пугачева, которой он писал замечательные письма, была для него женщиной, и именно поэтому он не понимает ее как актрису (актрису, кстати, замечательную, что мы узнали благодаря фильму 1937 года «Остров сокровищ», где она играет юную Дженни, а ей тридцать один год). Зато те, кого Хармс любит, как бы лишены для него гендерных черт, с ними он может как-то поддерживать нормальное общение.

Строго говоря, так у Хармса было и с миром в целом. Потому что в мире его интересует по-настоящему только бесполое, только то, что выше пола. Композитор, наиболее им любимый, – Бах с его холодностью, с его совершенством. И не случайно пишет Хармс, что его интересует в жизни только чистота порядка. Вот то, что стилистически цельно, как музыка Баха, как некоторые тексты Хармса с их последовательным безобразием, великолепно проведенным, представляется ему идеалом. Работает ли он в эстетике безобразного, работает ли он, наоборот, в эстетике прекрасного, старательно стилизуясь под восемнадцатый век, Хармс всегда абсолютно целен. И его главная претензия к миру, что мир пестр, что в мире нарушена стилистическая иерархия.

И третье, что абсолютно точно объединяет Хармса и Кафку, – это состояние обреченности, состояние постоянного беспокойства, мучительное чувство собственной неуместности. Хорошо известен хармсовский текст «Автобиография» («Теперь я расскажу о том, как я родился…»), где масса кощунств, кощунственны даже слова о матери, – у настоящего авангардиста, физически и умственно больного, нет ничего святого. Написано это с должной мерой отвращения, как совершенно справедливо замечает Глоцер, с самоуничижением на грани смешения себя с фекалиями, с ощущением своей незаконности, своей неуместности в мире. То же ощущение и у Кафки:

Я совершенно несуразная птица. Я – Kavka, галка. <…> Галка, страстно желающая скрыться среди камней[4].

Здесь срабатывают две основные причины.

Первая – это ситуация с отцом. И в случае с Кафкой, и в случае с Хармсом отцы были волевыми людьми, знающими, чего они хотят. Особенно это наглядно было в случае Ивана Павловича Ювачёва, который и в молодости был уже исключительно цельным человеком. В 1884 году он был приговорен к смертной казни, замененной на пятнадцать лет каторги, за то, что участвовал в подготовке к цареубийству; два года просидел в одиночке; в одиночке с ним и случился духовный переворот, «религиозное помешательство», как писали о нем большинство его современников. Во время ссылки на Сахалин с ним познакомился Чехов, будущий литературный кумир его сына, и назвал его человеком очень деятельным и добрым. Вот этот добрый Ювачёв, вернувшись домой, жестоко тиранил семью, пытаясь привести ее к религиозным убеждениям. Я думаю, что точно такое же «Письмо отцу», какое написал Кафка, мог бы написать и Хармс. Модерну вообще присуще чувство вины, нет чувства более органического для модерниста, ведь модерн – это всегда разрыв с традицией, это разрыв с отцами, разрыв с родительским домом, со средой, с профессией. В случае же Хармса и Кафки это усугубляется еще и осознанием обреченности мира. Вот почему Кафка в «В исправительной колонии» абсолютно точно предсказал страшный характер всех тоталитаризмов двадцатого века, вот почему Хармс безошибочно предсказывал обреченность свою, всей своей семьи, всего города. Семья Кафки вся погибла в концентрационных лагерях, Милена Есенская, в которую он был влюблен, тоже погибла, у Хармса уцелела только сестра.

Хармс жил с таким ощущением обреченности, что в 1941 году Леонид Пантелеев, друг его ближайший, вспоминает, что они обменялись молитвенниками – боялись больше не встретиться. «Первая же бомба попадет в наш дом», – говорил Хармс. И не ошибся, только это была не первая бомба, и попала она после того, как Хармса арестовали в конце 1941 года. Арестовали за пораженческие слухи. Между тем он только выразил общие мысли. Как вспоминает художник Павел Зальцман, Хармс говорил: «Мы будем уползать без ног, держась за горящие стены».

Эта маниакальная страшная убежденность и привела его в конце концов к полноценному безумию. Сохранилось заключение тюремных врачей, которые освидетельствовали его в сентябре 1941 года в Ленинграде. Хармс утверждал, что сделал некое величайшее открытие – «изобрел способ исправлять “погрешности”, так называемый пекатум парвум», как написано в заключении. Что это за способ – не ясно, свое открытие он держит в тайне и поэтому повязывает голову тряпкой, как раньше носил цилиндр, чтобы мысли его никому не были видны. Даже по меркам 1941 года его признали недееспособным, признали больным и положили в тюремную больницу, где он умер от голода в феврале 1942-го, тридцати семи лет от роду.

Хармсовская убежденность, что он неуместен среди людей, что он обязательно погибнет, – не просто следствие болезни или, во всяком случае, косвенное ее следствие. Это ощущение невероятно обостренной чувствительности, с которым он жил всегда. И Хармс, и Кафка, как все безумцы, доказали, что двадцатый век несет человечеству истребление, ничего, кроме истребления. Кафка предсказал фашистское истребление, всю жизнь говоря о еврейской и о художнической обреченности. Хармс предчувствовал коммунистическое истребление. Большинство диалогов, большинство поздних сценок Хармса строятся по одной модели: один человек пытается что-то сказать, другой сразу же дает ему в ответ на это в морду. В этом смысле, пожалуй, самый характерный текст Хармса – это, конечно, «Пакин и Ракукин» (1939). Как правильно совершенно заметил Михаил Мейлах, всё, что трагично изнутри, всегда представляется комичным извне. Диалог Пакина и Ракукина можно считать диалогом народа и интеллигенции, можно палача и осужденного, можно диалогом человека сильного и так называемого слабого человека культуры (определение Александра Эткинда).

– Ну, ты не очень-то фрякай! – сказал Пакин Ракукину.

Ракукин сморщил нос и недоброжелательно посмотрел на Пакина.

– Что глядишь? Не узнал? – спросил Пакин.

Ракукин пожевал губами и, с возмущением повернувшись на своем вертящемся кресле, стал смотреть в другую сторону. Пакин побарабанил пальцами по своему колену и сказал:

– Вот дурак! Хорошо бы его по затылку палкой хлопнуть.

Ракукин встал и пошел из комнаты, но Пакин быстро вскочил, догнал Ракукина и сказал:

– Постой! Куда помчался? Лучше сядь, и я тебе покажу кое-что.

Ракукин остановился и недоверчиво посмотрел на Пакина.

Ну, его недоверие вполне оправданно, мы все себе можем представить, что может показать Пакин.

– Что, не веришь? – спросил Пакин.

– Верю, – сказал Ракукин.

– Тогда садись вот сюда, в это кресло, – сказал Пакин.

И Ракукин сел обратно в свое вертящееся кресло.

– Ну вот, – сказал Пакин, – чего сидишь в кресле как дурак?

Ракукин подвигал ногами и быстро замигал глазами.

– Не мигай, – сказал Пакин.

Ракукин перестал мигать глазами и, сгорбившись, втянул голову в плечи.

– Сиди прямо, – сказал Пакин.

Ракукин, продолжая сидеть сгорбившись, выпятил живот и вытянул шею.

– Эх, – сказал Пакин, – так бы и шлепнул тебя по подрыльнику!

Ракукин икнул, надул щеки и потом осторожно выпустил воздух через ноздри.

– Ну, ты, не фрякай! – сказал Пакин Ракукину.

Ракукин еще больше вытянул шею и опять быстро-быстро замигал глазами.

Пакин сказал:

– Если ты, Ракукин, сейчас не перестанешь мигать, я тебя ударю ногой по грудям.

Ракукин, чтобы не мигать, скривил челюсти и еще больше вытянул шею и закинул назад голову.

– Фу, какой мерзостный у тебя вид, – сказал Пакин. – Морда, как у курицы, шея синяя, просто гадость.

В это время голова Ракукина закидывалась назад все дальше и дальше и, наконец, потеряв напряжение, свалилась на спину. <…>

– Так, – сказал Пакин, – подох Ракукин.

Пакин перекрестился и на цыпочках вышел из комнаты.

Минут четырнадцать спустя из тела Ракукина вылезла маленькая душа и злобно посмотрела на то место, где недавно сидел Пакин. Но тут из-за шкапа вышла высокая фигура ангела смерти и, взяв за руку ракукинскую душу, повела ее куда-то, прямо сквозь дома и стены. Ракукинская душа бежала за ангелом смерти, поминутно злобно оглядываясь. Но вот ангел смерти поддал ходу, и ракукинская душа, подпрыгивая и спотыкаясь, исчезла вдали за поворотом.

Здесь гениально все, от интонации до точно смоделированного ракукинского поведения. Это модель поведения интеллигенции: вместо того чтобы подумать о чем-то прекрасном, роковом, она продолжает сводить счеты: «…вылезла маленькая душа и злобно посмотрела на то место, где недавно сидел Пакин».

Но и мир, в котором живут эти герои, не заслуживает снисхождения. Вот канонический текст, который все, разумеется, знают, «Начало очень хорошего летнего дня»:

Чуть только прокричал петух, Тимофей выскочил из окошка на крышу и испугал всех, кто проходил в это время по улице. Крестьянин Харитон остановился, поднял камень и пустил им в Тимофея. Тимофей куда-то исчез. «Вот ловкач!» – закричало человеческое стадо, и некто Зубов разбежался и со всего маху двинулся головой об стену. «Эх!» – вскрикнула баба с флюсом. Но Комаров сделал этой бабе тепель-тапель, и баба с воем убежала в подворотню. Мимо шел Фитилюшкин и посмеивался. К нему подошел Комаров и сказал: «Эй ты, сало!» – и ударил Фитилюшкина по животу. Фитилюшкин прислонился к стене и начал икать. Ромашкин плевался сверху из окна, стараясь попасть в Фитилюшкина. Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребенка. А молодая толстенькая мама терла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стенку. Маленькая собачка, сломав свою тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла длинная очередь за сахаром. Бабы громко ругались и толкали друг друга кошелками. Крестьянин Харитон, напившись денатурату, стоял перед бабами с расстегнутыми штанами и произносил нехорошие слова.

Таким образом начинался хороший летний день.

Подзаголовок «Симфония» совершенно очевидно относит нас к тексту Андрея Белого «Симфония (2-я, драматическая)» с его семантически никак не связанными лирическими темами, которые начинают пересекаться, звучать вместе, звучать отдельно. Этот текст, несомненно, послужил Хармсу некоторым литературным источником. И у Хармса точно проведен контрапункт, когда нам все время напоминают о чудесном летнем дне, о какой-то радости жизни, идущей фоном, а побочная говорит о всеобщей омерзительности; и посмотрите, как точно сахар подведен к гадости из плевательницы. После этого вспоминать о сахаре без омерзения становится довольно трудно.

Звероватые тексты Хармса, которые отражают естественную реакцию на чудовищную жестокость мира, появляются в последние годы у него все чаще. Весь поздний Хармс – это страшная квинтэссенция насилия и грязи. «Постоянство веселья и грязи» называется одно из лучших его стихотворений с рефреном:

А дворник с черными усами

стоит всю ночь под воротами

и чешет грязными руками

под грязной шапкой свой затылок.

И в окнах слышен крик веселый,

и топот ног, и звон бутылок.

Эта квинтэссенция насилия начинает особенно бурно проявляться в хармсовских текстах примерно с 1936–1937 года и пика достигает в «Старухе» (1939). Это ключевое итоговое произведение, «Старуха», пожалуй, как некий центон, сводит воедино все хармсовские темы.

«Старуха» – текст, который, по словам Валерия Попова, страшнее самых страшных разоблачительных текстов русской литературы. Текст этот полон первобытного ужаса с самого начала, когда старуха держит в руках стенные часы, а на часах нет стрелок. Это история о том, как человек с трупом старухи в чемодане собирается утопить его в болоте, и чемодан у него похищают в поезде. Лишившись, наконец, проклятого трупа, который вынужден за собой везде таскать, герой с облегчением произносит православную молитву «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь». А дальше идет знаменитая ремарка:

На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась.

«Старуха» имеет самые разные толкования в хармсоведении. Но наиболее убедительным, поскольку мы знаем, что Хармс был православным верующим и для него христианство не пустой звук, а главное в его системе ценностей, будет ответ, который дал сам Хармс:

Видите ли, – сказал я, – по-моему, нет верующих или неверующих людей. Есть только желающие верить и желающие не верить.

Одна из сквозных тем Хармса и Кафки – тема невозможности действия, невозможности поступка. В «Сельском враче» (1917) Кафки врач никого не врачует, землемеру не дают мерить землю в «Замке». Точно так же герои Хармса страдают оттого, что надо что-то написать, но написать-то как раз они и не могут. В исповедальном рассказе «Утро» (1931) герой сидит, захотелось курить, осталось всего четыре папиросы, хорошо бы оставить три на утро…

Я просил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне нужно написать. <…> Я просил Бога о каком-то чуде. Да-да, надо чудо. Все равно, какое чудо.

И герой рассказа «Старуха» пытается написать рассказ – о чудотворце, который не творил чудес, ему достаточно было осознания, что он может сотворить чудо. Его выселили из квартиры, хотя он мог избежать этого выселения, его переселили в сарай, хотя он мог сделать этот сарай кирпичным домом, и так он и умер, не сотворив ни одного чуда.

Мучительная тоска по чуду, мучительная жажда чуда, чуда в религиозном смысле, библейского, необъяснимого, незаслуженного, никак не связанного с земным поведением, пронизывает всего Хармса. И в «Старухе» это чудо поразительным образом происходит. Оно приходит, как часто у Хармса, в сниженном виде: из-за съеденных сырых сарделек у героя случается понос. Пока он в поезде бежит осуществлять насущную необходимость, тут-то у него чемодан со старухой и крадут.

Немало разных вариантов ответа на вопрос, что, собственно, есть эта старуха. По одной точке зрения, старуха – вообще советская власть. Не случайно появляется у Аксенова в гениальном рассказе «Рандеву» Смердящая Дама. Эта Смердящая Дама символизирует собой любую власть – власть мира, власть смерти, власть тела и так далее. И страшный ужас этой телесной власти герой сбрасывает. Пусть через непристойность, через абсурд, в конце концов, через обсценность, но он ее сбрасывает:

Никогда, никогда он не поцелует даже краешек платья этой Дамы. <…> …знай – прикоснешься к ней и уже не уйдешь, высосет из тебя ум и честь, и юную ловкость, и талант, и твою любовь. Лучше погибнуть!

Может быть, в этом наше утешение.

И у Хармса есть замечательное утешение. Странным образом доктор всегда и у Хармса, и у Кафки является носителем конечной мудрости. Это восходит к Фаусту, доктор всегда такая фигура, которая знает ответ. Оставшийся без названия рассказ Хармса удивительным образом повторяет фабулу «Сельского врача». Героя Кафки вызывают к юноше, у которого на бедре гнойная язва, полная червей, и доктор понимает, что не может юношу спасти, может только утяжелить его страдания. И у Хармса мечется на постели полупрозрачный юноша, а рядом рыдает кто-то, видимо мать, и стоит кто-то в крахмальном воротничке, видимо доктор. Или, как можем мы подумать, пастор. Юноша спрашивает: «Доктор, скажите мне откровенно: я умираю?» И доктор, а на самом деле, конечно, Хармс, ухмыляясь, отвечает ему прекрасной фразой: «Ваше положение таково, что понять вам его невозможно».

Это звучит страшновато, но вместе с тем утешительно. Когда в эпоху торжествующего абсурда, торжествующей дикости, торжествующего дворника, разорванной традиции, утраты смысла нам кажется, что положение наше безнадежно, что положение наше таково, что мы его осознать не можем, – это значит, возможность чуда для нас остается всегда.

Корней Чуковский

Лектор, проповедник, пионер

Мы все, которые занимаемся так называемым культуртрегерством, немножко читаем лекции, немножко пишем критические статьи, по гроб жизни обязаны Корнею Ивановичу. Обязаны потому, что все эти жанры, в общем, создал он. До Чуковского в России не было газетной литературной критики, как не было и универсальной газеты, которая возникает в начале Серебряного века.

Вот тут, наверное, надо немножко сказать о специфике эпохи.

Именно в это время появился первый русский массовый писатель. Легендарные рассказы и очерки Горького были изданы сначала смешным тысячным тиражом, зато следующий уже был девятитысячным, потому что появился массовый читатель. Ему интересно было почитать про собственную жизнь, причем в таком романтическом изложении. Оказывается, это не он отверженный, это он отверг общество. Оказывается, с него начинаются новые люди. Оказывается, чем более он босяк, тем более он новый герой Ницше. И Горький сразу оказался безумно востребованным. И Чехов становится самым массовым русским прозаиком, потом самым массовым русским драматургом, которого, несмотря на элитарность, непонятность, вся Россия и смотрит, и ставит, и цитирует.

А потом появляется жанр газетного романа, документального романа. Пионер этого дела Владимир Галактионович Короленко, серия его публикаций по делу мултанских вотяков, истории кишиневского погрома, расследованию дела Бейлиса образовала знаменитую стостраничную книгу Короленко – это полноценный газетный документальный роман. Появляется газетная поэзия, это тоже высокая лирика, и это не только Саша Черный, был их целый легион.

И появляется русский литературный критик газетного плана Корней Чуковский, который на самом деле Николай Корнейчуков. Причем этот Коля Корнейчуков, изгнанный из гимназии, бастард, газетной критикой не ограничивается. Корней Чуковский становится одним из самых блестящих лекторов в истории русской литературы, более того, он основоположник, пионер этого дела.

Лекциями в то время стали зарабатывать все, даже абсолютно аутичный Федор Сологуб, чьи лекции запоминаются как абсолютные шедевры. С лекциями разъезжает молодой Алексей Толстой. Лекции читает Валерий Брюсов, порываются читать футуристы, хотя все их лекции, как правило, состоят из публичного скандала и публичного распития чая. Но при всем при том это тоже считается просветительским жанром. И тут очень многому научился у Чуковского Маяковский, его вечный друг и враг.

Чуковский организовывал лекции о футуризме, выходил на сцену знаменитого Политехнического музея и начинал ругать футуристов – остроумно, изобретательно. Потом из рядов поднимался огромный детина в желтой кофте и начинал так же изобретательно ругать Чуковского. Самое же забавное было в том, что желтую кофту проносил с собой Чуковский, потому что Маяковского в ней не пускали. Скандал был хорошо отрепетирован заранее. Чуковский давал подробные советы, какими именно словами следует его ругать, после чего доходы делились пополам, примерно в пропорции один к двум. И это правильный подход. Потому что, как говаривал Есенин, без скандала в литературе так пастернаком всю жизнь и проживешь.

Но постепенно критический темперамент Чуковского, его скандальность, его лекции, а впоследствии его замечательная детская литература, к которой сам он никогда не относился серьезно, заслонили от нас Чуковского-мыслителя. Дошло до того, что его не понимали даже ближайшие, даже хорошо к нему относящиеся люди. В очерке Евгения Шварца «Белый волк» (хотя это, собственно, не очерк, это компиляция из воспоминаний о Чуковском и из черновиков Шварца) Чуковский кажется Шварцу человеком не совсем человеческой природы, почему он и называет его седым белым волком, человеком, который молится какому-то непонятному божеству.

Правду сказать, для Чуковского люди действительно не очень много значили. Для него много значили книги. Он не просто любил литературу, он считал, что кроме литературы ничего нет. И, наверное, был прав.

Ржавеет золото, и истлевает сталь,

Крошится мрамор – к смерти все готово.

Всего прочнее на земле печаль

И долговечней – царственное слово… —

Ахматова принадлежала к той породе людей.

И для Чуковского люди – это повод для создания литературы. Он в восемнадцатилетнем возрасте создал философскую теорию, очень глубокую, которая мне кажется абсолютно верной, – теорию непрагматизма, или теорию неполезного. Потом он ее всю жизнь стеснялся. Стеснялся юношеской пылкости, восторженности. Но тогда эта теория очень понравилась его товарищу Владимиру Жаботинскому, будущему лидеру правого сионизма, который уже тогда был довольно известным одесским публицистом и который напечатал ее тут же.

В теории своей Чуковский утверждал со свойственным ему радикализмом, что великие практические результаты достигаются только тогда, когда человек ставит перед собой сугубо непрактические цели. Переводя на русский язык, на совершенно уже такой газетный: «Если хочешь прыгнуть на сто сантиметров в высоту, разбегайся так, чтобы прыгнуть на двести». Нужно ставить себе задачи не просто высокие, но задачи принципиально бесполезные. Человек, который стремится к богатству, богатым никогда не станет. Богатства достигает тот, кто хочет осчастливить человечество. Или уничтожить человечество – это тоже равно́ непрагматической задаче.

Сам Чуковский, уже восьмидесятилетним, часто повторял знаменитую свою фразу: «Пишите бескорыстно – за это больше платят». Эта установка Чуковского на непрагматичность диктовалась складом его личности: в быту он был человек беспомощный, потому что быт ему был неинтересен. Беспомощный еще и потому, что по положению своему, по положению незаконного сына, по полунищете, в которой он вырос, в материальном мире ему рассчитывать было не на что. Он мог получить признание только в кругу интеллектуалов. Только интеллектуальная активность могла доставить ему некую карьеру. Хотя о карьере он тоже не думал. Он думал о самоутверждении.

В нем не было страшной, холодной решимости Бориса Житкова, вечно смуглого, бронзового, который умел распоряжаться людьми как пешками. Чуковский слишком открыт миру. Он слишком балабол, слишком разбрасывается. Но есть у него то, чего нет у других. У него есть абсолютный вкус, абсолютное чутье на литературу. И больше того, у него есть феноменальная память, он выучил английский язык в таком совершенстве, что переводил с листа, ни разу не запинаясь. И объем его лексической памяти был фантастический.

Отчасти благодаря протекции Жаботинского, отчасти собственной плодовитости, он в двадцать два года получает назначение корреспондентом от одесской прессы в Англию и там полтора года довольно успешно работает. Освоение Лондона, освоение английской книжной культуры дало ему колоссальный запас знаний. Так что симпатия Чуковского к Англии не случайна. Я думаю, Чуковский – единственный настоящий англичанин в русской литературе.

Почему, собственно, эстетизм британцев так пришелся Чуковскому по душе? Почему именно Чуковский стал редактором первого большого собрания Оскара Уайльда, трехтомника, который стал настольной книгой во всех русских читающих домах?

Мы можем сколько угодно говорить о женственной природе Уайльда, но этот человек, имея возможность спастись, не уехал во Францию, а остался ждать ареста. Этот человек открыто признавался в своих связях и в своем образе жизни и на суде вел себя так, что этот судебный процесс до сих пор читается как блистательная пьеса, где герой гениально высмеивает решительно всех, начиная с судьи и кончая свидетелями обвинения.

Уайльд – мужественный человек, потому что писал в тюрьме «Балладу Редингской тюрьмы», а не письма, полные нытья. Уайльд – мужественный человек, потому что написал «Dе Profundis», гениальную самообличительную исповедь, в которой более всех обличает себя. И эту его черту – мужество в отрицании жизни – очень точно ухватил Чуковский. В статье своей о нем[5] Чуковский совершенно правильно писал, что уайльдовский эстетизм – это большое мужество, это великое противостояние британскому здравому смыслу.

Чуковский ведь и сам не просто газетный критик, Чуковский – проповедник определенного образа жизни. Его интересуют люди, которые за литературу отдают жизнь, иными словами, меняют жизнь на литературу. Именно этим объясняется его интерес к Репину, например, потому что Репин всю свою жизнь превратил в искусство. Чуковскому интересны репинские чудачества, репинская трава, подаваемая на обед и ужин, репинские странные знакомые, такие доморощенные философы, борцы за здоровье. Ему интересны репинские странные теории завиральные. Но больше всего его восхищает процесс абсолютной репинской самоотдачи. Это очень принципиальная для Чуковского вещь. Он сам постоянно пишет, постоянно мучается, болезненно к этому относится. Он только в это время счастлив. Любая рукопись Чуковского похожа на географическую карту, ее надо долго раскладывать, расшифровывать по метру. Он вклеивает, вырезает, сшивает, дописывает какие-то куски. Лист превращается в огромную такую гиперссылку. Но ничего не поделаешь, ему приходит мысль, мысль его будоражит, и пока он думает, он наслаждается, блаженствует. Потому и его всегда перечитываешь с наслаждением. Даже статьи его в сборнике «От Чехова до наших дней» (1908) вызывают блаженство, при всей скороспелости, при всей приблизительности некоторых оценок.

Всю жизнь он занимался единственным делом, которое имеет смысл. В доме не было ничего, кроме литературы. На Марии Борисовне, жене, стояло все хозяйство. С детьми занимался Чуковский, но занимался исключительно языками, преимущественно английским, постановкой пьес, которые сам сочинял. В его легендарной пьесе «Царь Пузан» играли все куоккальские дети, а сын Боба играл царя Пузана. Чуковский вместе с ними сочинял песни, даже идя за водой:

Два пня,

Два корня

У забора,

У плетня,

Чтобы не было разбито,

Чтобы не было пролито, Блямс!

Из всего делались какие-то стишки и сказки. Лидочку Чуковскую с шестилетнего возраста брали на лекции. Она сидела на галерке, не узнавала папу, который извивался перед зрительным залом и более высоким голосом, чем обычно, выкрикивал какие-то странные слова, и совершенно была поражена, когда в зале начался свист, особенно после одной очень обидной реплики. А Чуковский сказал: «Вот сейчас я вам покажу, как надо свистеть». И по-одесски засвистел так, что Лида в ужасе поразилась этому папиному неприличию.

Надо сказать, что и Чуковский поражался, когда собственная его девятилетняя дочь повторяла с интонациями Маяковского: «Любовница, которую вылюбил Ротшильд», – это она присутствовала при процессе создания «Облака в штанах»; Маяковский, как известно, заканчивал эту вещь в 1915-м, выхаживая в Куоккале по побережью. Чуковский выставил Маяковского из дома после того, как Маяковский, пользуясь правами гостя, стал приставать к его жене.

Но как бы ни складывались отношения Чуковского с писателями, к их литературе он продолжал относиться серьезно и объективно. И более того – серьезно и объективно относиться к их личности. У него был дар эстетической оценки чужой личности, чужого темперамента.

Ну вот, допустим, узнает он о гибели Набокова-старшего. Того самого Владимира Набокова, кадета, который закрыл собой Милюкова, с которым Чуковский ездил в Англию и одной туманной ночью февральской в омнибусе разговаривал. И совершенно поражен был Чуковский голосом Набокова, в котором звучало столько благородства, столько трепета, когда он говорил о литературе. Хотя, не забывает Чуковский добавить, вещи он говорил банальные и школьнические.

Шварц очень точно замечает этот талант Чуковского: начинать с комплимента, а заканчивать язвительным выпадом. Это пресловутый его талант двойного зрения, о чем и Георгий Иванов говорил: «Мне исковеркал жизнь талант двойного зренья». Чуковский, как критик, видит хорошие стороны и видит дурные, но, как истинный газетный репортер, приберегает их для ударного финала. Он мог сказать Маршаку при встрече, прочитав «Мистера Твистера»:

Это такое мастерство, при котором и таланта не надо! А есть такие куски, где ни мастерства, ни таланта, – «сверху над вами индус, снизу под вами зулус» – и всё-таки замечательно!

И все это своим певучим, прекрасным голосом.

Теория Чуковского о примате эстетического начала помогала ему при восприятии литературы потому, что, как мы знаем, среди тех, кого он хвалил, выделялись всегда писатели с четким стилем, с четким языковым портретом.

Маршак, который тоже любил сказать иногда о Чуковском доброе слово, под горячую руку как-то сказал: «Что это за критик, который не открыл ни одного писателя?» Но позвольте, Чуковский открыл десятки имен! Мы можем привести в пример Зощенко, мы можем привести Всеволода Иванова. Можем привести и Маяковского, о котором первую фундаментальную статью написал Чуковский. Рискну сказать, что и Ахматову по-настоящему открыл он. Хотя Ахматова больше ценила статью Николая Недоброво 1915 года, но самая глубокая, самая отточенная статья о ней – Чуковского, опубликованная в 1921 году в первом номере журнала «Дом искусств» на основе его лекции 1920 года «Две России. Ахматова и Маяковский».

По-настоящему интерпретирован Чуковским и Горький в статье «Две души М. Горького» (1924). И от Горького требовалась действительно широкая душа, чтобы не отвесить автору ответных комплиментов. А Чуковский пишет примерно следующее: когда я читаю его книги, у меня возникает ощущение, что Горький, как бухгалтер, графит печатный лист, прежде чем начать писать. Слева у него соколы, справа ужи. Слева челкаши, справа миколки, и все герои четко поделены. Слева дедушка, справа бабушка. Это плохое, это хорошее. И все всегда на счётах просчитано.

При всем при том и Горький попадает в число любимцев Чуковского. Потому что уж что-что, а собственный язык, собственный языковой портрет у Горького есть. Более того, у него все говорят его языком. И Ленин говорит у него с бесчисленными тире, и Сатин, и Марк Твен. Даже Лев Толстой говорит абсолютно горьковской фразой.

Создание вот этого языкового портрета Чуковский первым делом подметил у Михаила Зощенко, который тоже укусил его в ответ пародией (не сохранившейся) на Корнея Ивановича со всеми этими его экстатическими восклицаниями и бесконечными выписками примеров из чужой речи. Эту пародию Зощенко подал Чуковскому на занятии в литературной студии при издательстве «Всемирная литература» вместо статьи о Надсоне, и, когда Чуковский узнал себя, я думаю, от него требовалась немалая выдержка, чтобы не выгнать этого студийца навеки.

Многие явления в литературе были открыты Чуковским. Он – первый критик массовой культуры, он первым описал феномен Пинкертона, пинкертоновщины. И он же первым написал о Чарской.

Лидию Чарскую читали все, все увлекались ее повестью «Княжна Джаваха». Все прекрасно понимали, что это не литература, все ругали, но никто не говорил об этом вслух. Небрезгливый Чуковский первый засучив рукава влез в эту проблему и подробно показал, почему Чарская – это плохо. И тем поразительнее было, что в 1929 году судьбой одинокой, полунищей Чарской, живущей в ленинградской коммуналке, от всей своей всероссийской славы имевшей только несколько тарелочек, оставшихся от сервиза, стал заниматься единственно Чуковский. Он, разбивший ее в пух и прах как литератора, добыл для нее пенсию, что в те времена было совершенно нереально. На эту пенсию она до 1937 года благополучно и дожила.

И это не единственный пример литературной беспощадности и человеческой доброты Чуковского. Даже когда он разносит литератора безжалостно, он делает это от огромной, страстной любви к этому писателю и к литературе. Все остальное для него просто не имеет никакого смысла.

Когда Чуковский приезжает в советский санаторий и заговаривает с женщиной, сидящей за столом напротив, он понимает, что она не читала ни Блока, ни Мандельштама, не слышала имени Ахматовой, кроме как из ждановского постановления. Он пытается честно об этом рассказывать, и его ужасает, что все говорят только о том, кто чем болен и чем кормят. Он не может вынести этих разговоров, его от них тошнит. Он сбегает, у него начинаются мигрени: у него, как у многих русских литераторов, у Блока например, была удивительная зависимость физической жизни от умственной. И напротив, когда он встречает в человеке крошечную искорку таланта, игры, понимания, когда он особенно видит это в ребенке, он загорается и готов рассыпа́ть свои фейерверки бесконечно.

Это он превратил русскую критику в удивительный читабельный детектив.

В русском литературном процессе 1910-х годов было много гениальных поэтов, были недурные прозаики, но критиков литературных в это время в России практически нет. Они были, конечно, просто мы их не помним. Потому что литературная критика той поры в массе своей напоминает статьи русских народнических публицистов, которые говорят с полным ртом бороды. Или как будто едят кашу. Они одну и ту же мысль развивают часами. Они приводят ни к чему не относящиеся латинские цитаты. Они совершенно не умеют выбирать стихи, потому что для них стихи – иллюстрация мысли, а не словесный материал. Все это в целом производит впечатление удручающего многословия и тоски.

Чуковский ворвался в эту тоску, как врывается ребенок во взрослое общество, стал дергать всех за рукав, кричать: «Смотрите, смотрите, какое удивительное явление!»

С 1908 года, с того времени, как вышел первый сборник его литературно-критических работ, у нас появился стиль критического фельетона, стиль Чуковского. Этого раньше не было. И пусть нам не говорят, что Чуковский не имеет фундаментального образования, что у него нет своей концепции. Концепция есть: это концепция эстетическая, – поэтому Чуковский так любит Уитмена, поскольку Уитмен тоже любит непрагматические ценности. Плюс к тому ему нравится уитменовский восторг, уитменовская радость жизни. Чуковский по своему темпераменту вовсе не тот мизантроп и ипохондрик, которого нарисовал Шварц. Чуковский – человек, которого все на свете радует. Удачная строчка, веселый ребенок, что-то такое сказавший. В конце концов, «От двух до пяти» – это книга сплошного радостного удивления: смотри, какую еще прелестную глупость сморозил ребенок. Это же чудо просто!

И я понял удивительную вещь: у Чуковского в основе литературной критики должна лежать не ученость и даже не концепция. В основе литературной критики должна лежать радость. Радость от того, что столкнулся либо с очень новым, неожиданным, сверкающим талантом, как пишет он, например, о Куприне, или об Андрееве, или о Чехове. Или радость от столкновения с гадостью. Когда Чуковский пишет о бездари вроде Арцыбашева, который вызвал его на дуэль за статью, он на его костях выплясывает так, что хруст слышится.

Понятно, почему с негодованием писал о нем, почти своем ровеснике, ранний Блок: «Лезет своими одесскими глупыми лапами в нашу умную петербургскую боль». Чуковский со своей одесской жовиальностью казался Блоку пошляком. Пошляком прежде всего потому, что его тон неакадемичен, что он свободен в своей стилистике. Он первым сделал литературу фактом газетной жизни. Можно сказать, вынес литературу на рынок.

Сколько Чуковский выдержал упреков за свой базарный стиль, за свою неформальность, за свою манеру общения на лекциях, ничего общего не имеющую с академической лекцией! Он вызывал ненависть у тех, кто ничего не знал, а он знал колоссально много. У тех, кто не умел переводить, как он, и рассказывать, как он. У тех, кто считал искусство делом узкой касты, делом маленькой секты, кружка. А Чуковский радостно, горячо делает литературу всеобщим достоянием. Да, он популяризатор, «популизатор», как называли его иронически. Но читать лекции матросам за жалкий крупяной паек и попытаться каким-то образом приобщить их к культуре – занятие куда более почтенное, чем сидеть бонзами в своем узком кругу и высоколобо друг другу кивать, прекрасно понимая, что оба уже давно ничего не понимают.

А в Чуковском был азарт новизны. Азарт освоения новых территорий. И это было единственным, что заставило его принять Октябрь. Он все прекрасно про Октябрь понял. Во что превратились русские литераторы в начале 1920-х он довольно безжалостно написал в известном письме Алексею Толстому, где и Евгению Замятину прилетело.

Алексей Толстой с полной бестактностью напечатал это личное, не предназначавшееся для чужих глаз письмо в литературном приложении сменовеховской газеты «Накануне», чем вызвал скандал, доведший Чуковского просто до нервных припадков, до недельной бессонницы, до истерики, до боли зубной. А ведь Чуковский в этом письме хотел показать, как плохо обстоят в России дела с литературой и как должны все сменовеховцы, все накануневцы вернуться, чтобы спасти положение. И он не только простил Алексею Толстому эту оплошность, но даже напечатал в «Русском современнике» его повесть «Похождения Невзорова, или Ибикус» – первое произведение Толстого, написанное им после эмиграции. Чуковский умел прощать.

Грех было Шварцу говорить, что у Чуковского нет своего языка, что в его прозе виден потолок и донышко. У Чуковского есть образцы гениальной прозы в критике и особенно в дневнике. Чего стоит страшный, слезный кусок, когда он пишет, как дошла до него весть о смерти Блока:

12 августа

Никогда в жизни мне не было так грустно, как когда я ехал из Порхова – с Лидой (дочь Чуковского. – Д.Б.) – на линейке мельничихи – грустно до самоубийства. Мне казалось, что вот в Порхов я поехал молодым и веселым, а обратно еду – старик, выпитый, выжатый – такой же скучный, как то проклятое дерево, которое торчит за версту от Порхова. Серое, сухое – воплощение здешней тоски. Каждый дом в проклятой Слободе, казалось, был сделан из скуки – и все это превратилось в длинную тоску по Алекс. Блоку. Я даже не думал о нем, но я чувствовал боль о нем – и просил Лиду учить вслух англ. слова, чтобы хоть немного не плакать. Каждый дом, кривой, серый, говорил: «Блока нету. И не надо Блока. Мне и без Блока отлично. Я и знать не хочу, что за Блок». И чувствовалось, что все эти сволочные дома и в самом деле сожрали его – т. е. не как фраза чувствовалась, а на самом деле: я увидел светлого, загорелого, прекрасного, а его давят домишки, где вши, клопы, огурцы, самогонка и – порховская, самогонная скука. Когда я выехал в поле, я не плакал о Блоке, но просто – всё вокруг плакало о нем. И даже не о нем, а обо мне. «Вот едет старик, мертвый, задушенный – без ничего». Я думал о детях – и они показались мне скукой. Думал о литературе – и понял, что в литературе я ничто, фальшивый фигляр – не умеющий по-настоящему и слова сказать. Как будто с Блоком ушло какое-то очарование, какая-то подслащающая ложь – и все скелеты наружу.

Наверное, Блок был единственным, кого Чуковский обожал, боготворил даже тогда, когда сам Блок презирал его. Чуковский написал одну из лучших в русской литературе книг о Блоке «Александр Блок как человек и поэт» (1924). Широко известная биография Владимира Орлова «Гамаюн. Жизнь Александра Блока» (1977) – очень хорошая книга, очень добротная, но у Чуковского она летящая. Именно Чуковский первым заметил, что Блок не пишет, а транслирует, что он наиболее зависим от времени, зависим от звука этого времени. Именно Чуковский первым заметил, что у Блока преобладают вот эти его божественные гласные. И Блок согласился: «Да, да, за гласные я не отвечаю. За согласные отвечаю. За гласные нет».

Надо, наверное, сказать еще как минимум о трех ипостасях личности Чуковского. О Чуковском-переводчике, о Чуковском – детском поэте, о Чуковском – исследователе психологии ребенка, о таком нашем докторе Споке.

Чуковский о детской поэзии и о воспитании детей всегда говорил очень однозначно. Он любил, чтобы детская литература была написана всегда хореем, всегда имела игровой характер, всегда была веселой и жизнерадостной. Он ненавидел сентиментальные сказки Чарской и поэтому писал такие законченные, хулиганские произведения, как «Крокодил»:

И дать ему в награду

Сто фунтов винограду,

Сто фунтов мармеладу,

Сто фунтов шоколаду

И тысячу порций мороженого!

Это голимый абсурд, из которого Александр Кушнер не без оснований выводит поэтику блоковских «Двенадцати». И это довольно справедливо, потому что:

И больше нет городового, —

Гуляй, ребята, без вина!

Очень перекликается с:

И вот живой

Городовой

Явился вмиг перед толпой:

Утроба крокодила

Ему не повредила.

Я думаю, что здесь более глубокий случай. И язык Блока, и язык Чуковского к этому времени сильнейше завязаны на язык улицы, на язык матерной частушки, на язык плаката, на язык галантереи – и на язык русского сказа. Потому что в этот момент народ берет слово, народ начинает говорить. «Двенадцать» и «Крокодил» написаны одинаковым вольным народным раёшником разностопным – и это отсылает к площадной культуре, которую Чуковский чувствовал как никто. Когда человеку не дают заниматься взрослой критикой, он пойдет к детям.

Детская литература и переводы всегда спасали профессионалов, не допускаемых в большую литературу. Пастернак радостно пишет Мандельштаму: «Вот заработок чистый и верный!» Да, действительно написал два детских стихотворения. Много перевел. И Мандельштам ему говорил в негодовании: «Ваше полное собрание сочинений будет состоять из двенадцати томов переводов и одного тома ваших собственных стихов».

Но это был такой способ выживания. Заболоцкого это спасало, Адалис это спасало, Ахматову это спасало. Чуковский гениально пересказал «Тома Сойера». И весь цикл О’Генри о благородном жулике Джеффе Питерсе Чуковский перевел с настоящей нежностью. Лучше всего переведена «Поросячья этика» с гениальной фразой про свинью: «Там я вынул мою свинью из мешка, тщательно установил ее, долго прицеливался и дал ей такого пинка, что она вылетела из другого конца аллеи – на двадцать футов впереди своего визга».

Джефф Питерс получился потому, что Чуковский ценил в людях авантюрную жилку. Он хорошо переводил авантюрную литературу, хорошо переводил детективы. «Остров сокровищ» пересказан им блестяще. Когда же он брался за скучные и обыкновенные вещи, за бытовые пьесы, чтобы это приносило деньги, ничего не выходило.

И напоследок пара слов о Чуковском-редакторе.

Чуковский открыл нам Некрасова. Он обнаружил огромный массив некрасовских рукописей, он привел эти рукописи в порядок, он расставил их по датам. Он сумел прочесть некрасовские шифры. Это он ездил по старухам, которые помнили Некрасова. По крупицам собирал воспоминания. Находил редчайшие автографы. Часами просиживал над гранками собраний. Это он вернул некрасовскую прозу в литературоведческий обиход. Это он написал статью о «Трех странах света», о «Мертвом озере». Это он опубликовал «Жизнь и похождения Тихона Тростникова», лучшее, вероятно, некрасовское биографическое сочинение. Он наряду, может быть, с Владиславом Евгеньевым-Максимовым – единственный человек, который сумел увидеть внутреннюю логику в развитии Некрасова и Блока как продолжателя его городской лирики:

Открыл окно. Какая хмурая

Столица в октябре!

Забитая лошадка, бурая

Гуляет во дворе[6].

Это же некрасовская интонация!

Осаждаемый формалистами, которые вечно ругали его за недостаток научности, он сумел свою литературоведческую стратегию осуществить. Рядовые структуралисты Чуковского ненавидели, а признанный вождь направления Юрий Тынянов был его любимым другом, благодаря Чуковскому состоялся литературный дебют Тынянова-романиста: роман «Кюхля» был написан по просьбе Чуковского.

В советской литературе Чуковский жил в условиях постоянной полемики и тем не менее в своей жизни осуществил главное: он создал литературную стратегию, в основе которой лежит восхищение чужим даром. С великолепной иронией, с великолепной насмешкой, с уверенностью в неуязвимости своей позиции протанцевал он сквозь самое страшное столетие русской литературы и пронес через него любовь к единственно ценному, что имеет смысл.

Михаил Булгаков

«Собачье сердце»

Имя Булгакова производит совершенно магическое действие. Булгаков манит как магнит. И это объяснимо. Повесть «Собачье сердце» (1925) сильно льстит читателю, особенно читателю из низов, читателю, который принадлежит к советскому среднему классу и ассоциирует себя в худшем случае с Борменталем, в лучшем – с Преображенским, но никак не с Климом Чугункиным и уж тем более не с Шариковым.

«Собачье сердце» имеет два литературных источника. Оба они довольно очевидны, и то, что до сих пор не исследованы, объясняется только обстановкой, при которой эта вещь была в России опубликована.

«Роковые яйца» (1925) успели проскочить в советскую печать. «Собачье сердце», имевшее широкое хождение в самиздате, но опубликованное впервые в журнале «Знамя» в 1987 году, пришлось на перестройку, а перестройка приводила к широкому и очень неразборчивому чтению. Вывалено было сразу столько текстов, тексты эти были такие разные, а контекст их появления такой одинаково антикоммунистический, что из каждой вычитывалась только ненависть к советской власти.

Между тем «Собачье сердце» совсем не о советской власти. Думать так, значит Булгакова суживать и оскорблять. Он все-таки серьезный художник. И в начале своей карьеры, когда его еще не «избили» по-настоящему, он – художник с огромным замахом, с огромной претензией. И эта вещь, лучшая из его ранних фантастических повестей, принадлежит не к фельетонному роду его творчества, которое он сам ненавидел и считал фельетоны отхожим промыслом, а к довольно глобальным его замыслам.

Первый и главный литературный источник «Собачьего сердца» – поэма Блока «Двенадцать», в которой присутствуют фоном основного апостольского действия:

– вьюга

Разыгралась чтой-то вьюга,

Ой, вьюга́, ой, вьюга́!

Не видать совсем друг друга

За четыре за шага!

А у Булгакова: «Вьюга в подворотне ревет мне отходную…»

– буржуй

И буржуй на перекрестке

В воротник упрятал нос

У булгаковского господина шуба «на чернобурой лисе с синеватой искрой».

– пес

А рядом жмется шерстью жёсткой

Поджавший хвост паршивый пес.

«До чего паршивый!» – восклицает Зина, когда видит Шарика.

– плакат

От здания к зданию

Протянут канат.

На канате – плакат:

«Вся власть Учредительному Собранию!»

И булгаковский «Возможно ли омоложение?».

Соотношение надписей на этих двух плакатах очень важно, потому что Учредительное Собрание – это и есть такой вариант омоложения, которое не случилось, омоложение государственной системы, из которого не получилось ничего, а вместо него случилась революция, многим кажущаяся хирургической операцией. Иными словами, «Собачье сердце» начинается там, где заканчиваются «Двенадцать». Из революции, которая сулила величайшее омоложение мира, из революции, во главе которой шел Христос, получилась история про то, как пропал калабуховский дом, как единственной неприкосновенной фигурой для новой власти стал профессор Преображенский и как он попытался сделать собаку человеком.

Радикального переустройства русского общества не вышло. И именно отсюда главный блоковский лейтмотив поэмы: «Скука скучная, / Смертная!» «Двенадцать» – поэма о страшной скуке старого мира, которая никуда не делась, потому что и сам этот мир никуда не делся, потому что главными персонажами все равно остались паршивый пес и буржуй, а Христа не видно. Об этом сам Блок написал в незаконченной поэме «Русский бред» (1917) еще точнее:

Есть одно, что в ней скончалось

Безвозвратно,

Но нельзя его оплакать

И нельзя его почтить.

Скончалось то, ради чего эту Россию стоило терпеть, скончалась вечная женственность. И вырождение вечной женственности в девушку в фильдеперсовых чулках – это и есть скрытый сюжет «Собачьего сердца». Вместо глобального переустройства происходит глобальное омоложение. Омолаживаться стремятся все. Поэтому у профессора Преображенского такая обширная клиентура.

Кстати говоря, эта клиентура описана с истинно медицинской брезгливостью. Булгаков, описывая женщину, которой пятьдесят четыре – пятьдесят пять лет, а она утверждает, что ей сорок пять, не забывает упомянуть и кружевной ком трусов, и стальные инструменты, с помощью которых профессор в ней копается, и ее вранье, что она, сидя в гинекологическом кресле, ему рассказывает. С той же брезгливой интонацией рассказывается о человеке с приволакивающейся ногой и зелеными волосами.

Сейчас все кому не лень вспоминают при этом Кису Воробьянинова из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. Но история эта восходит к известной хохме Куприна, про которую все петербургские газетчики знали очень хорошо и которую рассказал Чуковский в своем очерке «Куприн». В петербургском кабаке Куприн встретил смотрителя одесской тюрьмы, черносотенца и погромщика, который «приехал в столицу жениться, но смущается своей сединой. Тут-то Куприн и предложил ему чудотворное “голландское” средство для окраски волос и по-своему расправился с ним», выкрасив зеленой масляной краской.

Так вот, главная тема «Собачьего сердца» – искусственное, грязное, грубое омоложение. В результате революции, которая задумывалась как глобальный и прежде всего антропологический переворот, произошло всего лишь омоложение старой империи, которая приволакивает ногу, которая тонет в собственной бюрократии и у которой разруха в головах, но никакого нового человека не появилось. И Советская Россия по Булгакову – это старая Россия, которая, посидев на приеме у Преображенского, преобразилась в этакого кадавра, в странное существо с зеленой головой и искусственным румянцем и со страшно возросшей половой потребностью. Потому что некоторая сексуальная революция в то время в России уж точно произошла. Осуществилась теория стакана воды, которую отстаивает Коллонтай, произошли тройственные семьи, произошли разводы массы ответственных работников, к услугам которых огромное количество женского тела. Помните, как Шарик говорит: «Я теперь председатель, и сколько ни накраду – все, все на женское тело, на раковые шейки, на Абрау-Дюрсо!»

Со вторым литературным источником дело обстоит сложнее.

Одна из главных тем, из главных сюжетных схем двадцатого века, использованная в романе Робера Мерля «Разумное животное» (1967), – новая ступень эволюции, превращение животного в человека. Это и одна из главных метафор социального развития двадцатого века. Как всегда, первым успел Герберт Уэллс, и влияние его текстов на русскую прозу несомненно. Влияет «Человек-невидимка» (1897), в огромной степени «Война миров» (1897) – Стругацкие говорили, что во время блокадной зимы, когда они видели блокадный пустеющий город, им вспоминалась «Война миров», страшный Лондон, предсказанный Уэллсом. Колоссально влияние уэллсовского рассказа «Дверь в стене» (1911), который все искатели потерянного рая, мечтающие попасть в другое измерение, обязательно так или иначе скрытно цитируют. Колоссально влияние «Машины времени» (1895) с ее великим предсказанием о том, что история человечества, эволюция человечества пойдет по двум веткам, и человечество разделится на элоев и морлоков. И конечно, самый страшный, самый талантливый роман Уэллса «Остров доктора Моро» (1896) дает начало огромной ветке не только русских, но и европейских фантастических опусов.

В романе нашего советского Уэллса, молодого фантаста Александра Беляева, который работает в это же самое время, есть свой профессор Преображенский, только его зовут доктор Сальватор. Символика этого имени тоже религиозная, тоже христианская: Сальватор в переводе с испанского и португальского – «спаситель». «Человек-амфибия» (1927) – роман, который абсолютно недвусмыслен в своем социальном измерении. Здесь тоже есть социальный прогноз, здесь тоже есть идея преображения спасительного: Ихтиандр становится заложником чужих хищнических инстинктов, ему приходится уплыть в бесконечный океан и больше никогда не возвращаться. И все мы помним великолепный финал, когда старый индеец стоит на берегу бушующего моря и кричит: «„Ихтиандр! Ихтиандр! Сын мой!“ Но море хранит свою тайну».

Помимо «Человека-амфибии», в русской литературе появляются как минимум два текста, которые заставляют серьезно вспомнить «Остров доктора Моро». И это, кстати, пример, как фантастическое, спинномозговое чутье советской системы при отсутствии мозга приводит ее к абсолютно верным выводам.

В декабрьском номере журнале «Мурзилка» 1945 года был опубликован абсолютно невинный, никакой сенсации не сделавший рассказ Михаила Зощенко «Приключения обезьяны». Потом его перепечатали в юмористическом отделе журнала «Звезда». И вот тогда-то он обратил на себя внимание и послужил основой для легендарного ждановского постановления. Постановление, конечно, было бы принято все равно, да и Зощенко повестью «Перед восходом солнца» уже нарыл над собою курган такой, что вторую часть этой вещи напечатали только в 1972 году, и то под названием «Повесть о разуме». Но настоящий удар по Зощенко пришелся после рассказа «Приключения обезьяны», который был назван омерзительной пошлостью, плевком в лицо советского человека. Ведь что там написано? Что советский человек хуже обезьяны. Обезьяна, сбежавшая из зоопарка, смотрит на людей и понимает, что в зоопарке и порядки более приличные, и звери более доброжелательны. И поэтому она с радостью возвращается в клетку. Так что, если вдуматься, Зощенко отобразил главный макросюжет двадцатого века: животное попробовало стать человеком и поняло, что животным – лучше.

Наконец, развитие этой темы в советское время увенчалось очень странным текстом, сейчас, к сожалению, абсолютно забытым. Это «День гнева» Севера Гансовского (1964) – один из лучших советских фантастических рассказов 1960–1970-х годов. Это история про то, как отарки – наделенные интеллектом существа, созданные в результате эксперимента из медведей, – оказались гораздо эффективнее людей во всех отношениях. Они вырвались на свободу, и теперь люди не могут с ними справиться. Я не знаю, правильно ли я понимаю этот рассказ, но у меня страшное подозрение, что мысль там очень простая: пока люди не озвереют, они с отарками не справятся. Пока они не встанут на уровень отарков, пока они не откажутся от моральных ограничений, от принципиальных разногласий, пока они не станут стаей, они не победят.

Булгаков писал свое «Собачье сердце» значительно раньше, и идея его формулировалась не так безнадежно. В каком-то смысле «Собачье сердце» даже милосердная проза. У Уэллса в «Острове доктора Моро» воспитывают людей из животных с помощью двух приемов, двух главных принципов. Первый принцип – это боль. Если провести животное через страшный шок, как человека-пуму, то есть надежда, что под лезвием, под ножом оно начнет что-то сверхчеловеческое понимать. Но доктор Моро заблуждается. Потому что после того, как человек-пума вырывается со своего пыточного ложа, он такое делает с доктором Моро, что каннибал Лектор отдыхает.

И второй принцип, из которого доктор Моро исходит: он абсолютно уверен, что человека от животного отличает только одно – знание закона. Одна из самых страшных сцен не только в романе – в мировой литературе, – когда повествователь-рассказчик видит на лесной поляне сидящих у костра животных с горящими глазами, которые повторяют:

– Не ходить на четвереньках – это Закон. Разве мы не люди?

– Не лакать воду языком – это Закон. Разве мы не люди? <…>

– Не охотиться за другими людьми – это Закон. Разве мы не люди?

Но в том, как они это повторяют, таится именно то, что они не люди. Потому что дать людям закон – не значит дать им свободу.

Булгаков берется за проблему ровно тогда, когда она оказывается в самом кардинальном тупике. Шарикову пересадили гипофиз и яичники Клима Чугункина, малорослого, с увеличенной печенью, довольно противного персонажа. Булгаков, будучи медиком, с наслаждением описывает детали операции. Помните профессора, когда у Шарика останавливается сердце во время операции: «Лицо у него при этом стало, как у вдохновенного разбойника». Профессионал дорвался до профессии. Ура! Сейчас мы покажем всё, на что способны. А после этого: «Папиросу мне сейчас же, Зина. Все свежее белье и ванну».

Конечно, Булгаков не так наивен, чтоб полагать, будто в гипофизе и семенниках содержится главная информация о человеке. Но в том-то и дело, что рабья природа Шарика осталась неизменной. В качестве пса он ужасно мил, ласков, хоть и хитер – он противен в качестве Шарикова. Он возомнил себя человеком, но в нем преобладают собачьи черты числом три. Первое – жажда простых решений. И это не только «Взять все и поделить», которое стало после этого сакраментальным, и сакральным, и цитируемым, и навязло уже в зубах. Это ненависть ко всему непонятному. Второе – это сиюминутное удовлетворение любых потребностей. Вот он видит свою секретаршу и тащит ее в дом, видит кошек и начинает их душить – у него отсутствует рефлексия, отсутствует сознание. Ну и третья его черта – патологический страх перед силой. «Еще, еще лижу вам руку. Целую штаны, мой благодетель!» – первый момент в повести, когда читатель начинает хохотать. Этот рабский инстинкт в псе прекрасен – а в человеке противен. Полиграф Полиграфович Шариков ужасен именно тем, чем мил Шарик. И вот здесь Булгаков приходит, пожалуй, к самому страшному выводу, который и делает эту повесть любимым чтением всех противников революции: «Кому велено чирикать – не мурлыкайте!» Если ты родился собакой, твое место на улице. В лучшем случае тебе дадут краковской колбасы, но на большее ты претендовать не должен. Если ты родился рабом, будь рабом. Всё, что идет рабу, не идет свободному человеку. Ну и, наконец, ключевой вывод, который делается в финале: если ты перескочишь на следующую социальную ступень, Бог тебя быстро сбросит оттуда. Это реализация того предсказания, которое мы слышали у Зинаиды Николаевны Гиппиус.

И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,

Народ, не уважающий святынь.

Самое ужасное, что это и случилось.

Собственно говоря, повесть Булгакова предсказывает 1930-е годы, во время которых народ, действительно освободившийся, но использовавший свою свободу для разрухи, грязи, вранья и хамства, насилия над бывшими, будет загнан в прежнее стойло. Его загонят туда, даже когда он победит в величайшей в мировой истории войне. Никакая победа не сделала их свободными, люди просыпались с тем же ужасом по ночам. Только немногие, сравнительно немногие, что после победы попали в лагеря, начали, подобно бывшему подполковнику Кузнецову в Кенгире, поднимать лагерные восстания. Но ведь восставали только те, кому терять нечего. Все остальные цеплялись за жалкие остатки свободы, за жизнь, за еду. И в результате загон в хлев произошел успешно. Поэтому ответ Булгакова на главный вопрос «как можно сделать раба свободным?» медицински циничен: никак.

Профессор Преображенский говорит:

Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему.

И профессор остается верен этой максиме. Вовсе не потому, что он так гуманен. А потому, что понимает: террор дает обратный рефлекс. Ты сам начинаешь становиться террористом, ты сам утрачиваешь человеческое. И именно поэтому, когда Шариков доводит калабуховский дом до полной гибели, Преображенский превращает его обратно в животное. Ничего не поделаешь, мир делится на животных и людей. И не надо пытаться их воспитывать. Не надо пытаться их омолаживать. Потому что в результате омоложения вы просто из старухи сделаете похотливую старуху, из старика – старика-маньяка, из страны, в которой, может быть, что-то плохо, а что-то хорошо, – страну, где всё плохо и всё грязно, и все будут равны в этом. А главное – не пытайтесь преодолеть рубеж, отделяющий человека от сверхчеловека. Потому что результатом этой биологической эволюции может стать не сверхчеловек, а Шариков, то есть раб, который позволяет себе чуть больше.

Можем ли мы относиться к морали этой повести и к самой этой повести с пониманием и серьезностью? Наверное, можем, потому что опыт России в двадцатом веке именно таков. Мы увидели еще одну революцию. В 1990-е годы кто был ничем, тот в очередной раз стал всем. Мы увидели братков у власти. Они насадили свою братковскую эстетику, свою братковскую мораль. Появились новые шариковы, которые уже не предлагали всё отнять и поделить, а ограничились первой частью – просто всё отнять. И какое-то время в них видели даже будущее. Вознесенский тот же писал с поразительной наивностью:

Ты покуда рукопись от второго тома.

Если не получишься, я тебя сожгу[7].

Сейчас мы эту шариковщину едим большой ложкой. И новых шариковых не перевоспитать, можно лишь сделать так, чтобы их решения не влияли на ход вещей. А там они начнут думать то, что вложат им в голову. Ведь Шариков не имеет собственных мыслей. Что ему Швондер скажет, то он и повторяет. Швондер – это своего рода Преображенский, но только на другом уровне, на противоположном полюсе. Он тоже преображает Шарикова, но только преображает по своему образу, образу такого маленького, такого районного Азазелло.

Но вот что мне кажется главной ошибкой, главной трагедией этой повести: она промежуточный результат признаёт за окончательный. Да, ракета может двадцать раз не полететь, а на двадцать первый взлетит. Да, общество эволюционирует, и эволюционирует не всегда по направлению к небу, как писал Синявский. Но человек-то исчерпан. И вслед за человеком что-то будет обязательно. Да, у России не очень получилось в 1925-м, когда пишется, придумывается «Собачье сердце». Но это не значит, что у нее никогда не будет получаться. Ведь профессор Преображенский, бог, изображенный Булгаковым, – это не совсем тот бог, которого хотелось бы видеть во главе вселенной. Во главе вселенной хотелось бы видеть бога, для которого менее важна разруха и менее важен калабуховский дом, а более важно живое развитие человека.

Исходя из своей теории, Булгаков пришел к чудовищному тупику и в финале «Мастера и Маргариты» (1928–1940). И хотя Андрей Воронкевич, замечательный исследователь этого романа[8], говорит о мажорной, о торжествующей интонации финала, я бы так не сказал. Я вообще не знаю лучшего абзаца в русской литературе, чем «Тогда луна начинает неистовствовать…» и далее до конца, до слов «…пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат». Это гениальная проза, музыкальная, оркестрованная чудесно, но сам роман оставляет впечатление тяжелого разочарования. Потому что покой, к чему пришел Мастер, – это очень худо. И помилованный Пилат – тоже очень худо. Пилат, который беседует с Иешуа и с ним удаляется по лунной дорожке, – это в чистом виде стокгольмский синдром. Все эти беседы палачей с жертвами до добра не доводят. Мораль, к которой приходит Булгаков, – мораль довольно печальная. Ведь не случайно пьеса «Батум» (1939) первоначально называлась «Пастырь». И такого пастыря для человечества, потому что другого, по Булгакову, человечество не заслуживает, я представить не могу. Да, главный итог двадцатого века заключается в том, что скот вернули в стойло, что скот вернулся на ступень скота. Но это означает лишь то, что неудачная попытка послужит своего рода прививкой.

И поэтому таким прекрасным пророчеством представляется мне повесть Александра Житинского «Внук доктора Борменталя» (1991), потому что у Житинского Шарик оказался единственным приличным человеком среди всех, кто его оперировал и кто окружал, и в конце концов ему удалось сбежать. Правда, я затрудняюсь понять, что с ним должно произойти. Террором воспитать его нельзя, краковской колбасой тоже. Чудом? Но чудо с ним уже случилось, и он его не почувствовал. Поэтому вопрос об инструментах превращения Шарикова в человека остается до сих пор открытым. Тем больше меня радует то, что в ближайшее время России предстоит самой дать ответ на этот вопрос и, как всегда, оказаться впереди всего мира.

Илья Ильф и Евгений Петров

Ильф и Петров и… Воланд

Мы поговорим сегодня о двух наиболее выдающихся культурных проектах конца 1920-х – начала 1930-х годов. Это дилогия о Бендере (1927, 1932), которая должна была стать трилогией, но не стала, и это «Мастер и Маргарита» (1925), роман, который являет собой чрезвычайно сложный синтез мистического романа, плутовского в огромной степени и реалистического.

Поговорим сначала о Бендере, потому что история написания романа о нем во многих смыслах уникальна. Это роман о плуте, написанный двумя плутами, точнее, плутами раздвоенными: Ильф и Петров всегда шутили над тем, что в любых командировках их пытаются поставить на довольствие как одного человека.

Происхождение Ильфа и Петрова одесское. Как они опять же шутили, когда одна половина автора еще сосала соску, другая его половина лазила за сиренью на второе еврейское кладбище, упоминаемое и в «Одесских рассказах» Бабеля. Ильфа и Петрова разделяли пять с половиной лет, но при этом они имели поразительное внешнее и внутреннее сходство. Познакомились они в редакции газеты «Гудок», куда главный мотор первого культурного проекта Валентин Петрович Катаев привел своего ближайшего друга и младшего брата Евгения Петровича Катаева. Это тот самый Женечка, персонаж сначала «Белеет парус», там его зовут Павлик, а впоследствии всей катаевской автобиографической прозы. Это тот самый брат Женечка, родами которым умерла мать.

Евгений, взявший псевдоним Петров по приходе в «Гудок», был человек рано созревший и сформировавшийся. Вспоминая начало работы над «Двенадцатью стульями» в неосуществленной, оставшейся в набросках книге «Мой друг Ильф», Евгений Петров пишет открытым текстом:

У нас не было истин, всё было скомпрометировано, все мировоззрения были отброшены. Ирония заменяла нам мировоззрения.

Забегая немного вперед, когда Ильф и Петров показали Катаеву первые главы, тот сказал:

– Знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава?[9]

Вот парадокс: книга, которая писалась для денег и развлечения, оказалась вдруг практически библией советской интеллигенции. Библией в буквальном смысле, потому что она разошлась на цитаты, фразами из нее признавались в любви, выражали соболезнования, предлагали дружбу. Она стала лексиконом советского читателя. Как же это вышло?

Катаев, как сам писал в «Алмазном венце», носился тогда со своей теорией движущегося героя. Ему казалось, что создать широкую панораму – это привлечь персонажа, постоянно меняющего среду обитания и профессии. Он придумал написать советский авантюрный роман, который, с одной стороны, сочетал бы в себе приключенческий характер, динамичный, с чертами западного романа тех времен – романа-фельетона, а с другой стороны, заключал бы глубокую сатирическую картину тогдашнего русского общества.

Почему именно в это время идея плутовства становится в России доминирующей? Потому что на арену этого общества, на руины этого общества выходит плут. Он появляется на руинах коммунизма, на руинах утопии, на руинах Гражданской войны не только в литературе, но и в жизни.

НЭП, провозглашенный в 1921 году, порождал три типа реакций. Первый тип реакции, самый очевидный, – половить рыбку в мутной воде. И обратите внимание, как расцветает в это время советская торговля, советское предпринимательство, как процветает всякого рода жулье! Это то, о чем Маяковский сказал:

И вылезло

из-за спины РСФСР

мурло

мещанина[10].

Оказалось, что это мурло и есть истинное лицо тогдашней России.

Второй тип реакции – отчаяние. Отчаяние, в которое впали все сколько-нибудь идейные люди. Маяковский писал:

Многие товарищи повесили нос.

– Бросьте, товарищи!

Очень не умно-с.

И очень важно для понимания дилогии о Бендере, что Ильф и Петров – это не просто насмешники, это два глубоко идейных коммуниста. Петров – бывший чекист, человек, которому приходилось ходить в облавы, в погони, рисковать собой, несколько раз ходить в миллиметре от смерти. Ильф (Илья Файнзильберг) прошел путь от токаря до мастера кукольной мастерской, работал бухгалтером в губернской продкомиссии, ведавшей снабжением Красной армии. Поэтому не случайно в 1920-е годы те, кто сделал революцию, оказываются в оппозиции. Не случайно в 1923 году Троцкий провозглашает новый курс, говоря, что партия забюрократизировалась, партия разъелась, борцы омещанились, нужна перманентная революция, нужен огонь по штабам.

Есть третий тип реакции, помимо выгоды и отчаяния, – реакция людей, которые научились из этого делать высокую литературу. Эпос о 1920-х годах, о посрамленной надежде, о крахе великой утопии может быть написан только в манере Ильфа и Петрова.

Публикация «Двенадцати стульев» в журнале «Тридцать дней» закончилась в июле 1928 года, роман сразу же вышел отдельной книгой, но первая рецензия была опубликована в газете «Вечерняя Москва» только в сентябре за подписью «Л.К.». Роман, писал рецензент, утомляет. «Утомляет потому, что роман, поднимая на смех несуразицы современного бытия и иронизируя над разнообразными представителями обывательщины, не восходит на высоту сатиры». В том же сентябре в журнале «Книга и профсоюзы» вышла еще более резкая рецензия Г. Блока. Потом – ничего. А в 1929-м начинается бурная пиар-кампания, романом восхищаются, его переиздают, в «Литературной газете» появляется статья Анатолия Тарасенкова «Книга, о которой не пишут». Почему это происходит? А потому что роман очень понравился Сталину. Сталин не любит революцию, не любит революционеров, потому что они умнее, потому что они – люди принципиальные. Сталин хочет построить новую империю, новую монархию, и роман Ильфа и Петрова с его тотальной иронией, с насмешками над революционной фразой, над идеологией очень ложится на ситуацию 1928–1929 годов. Это ситуация контрреволюционного переворота. Какой в это время самый непопулярный, самый ругаемый поэт? Маяковский. Маяковский с его экстатическим культом революции, с его «Четырежды славься, / Благословенная», богом революции отвергнут. Он ему больше не нужен. Нужен плут, потому что у плута нет принципов, нет правил, и, кроме того, он возвращается к норме. Ильф и Петров пришлись ко двору, потому что они насмешничают над гримасами советской «чрезвычайщины», они возвращают культ нормы. И Остап Бендер всех побеждает именно потому, что он нормальный человек.

Кто же был прототипом Остапа? Катаев вспоминает, что имя Остап, весьма редкое, было сохранено для главного героя потому, что все трое знали Остапа Шора. Остап Шор – брат поэта Натана Шора, который был известен под псевдонимом Анатолий Фиолетов. Поэта, перепутав по фамилии, убили бандиты Мишки Япончика, потому что целились в Остапа, который работал в уголовном розыске, и Остап за убитого брата героически мстил. Некоторые бендеровские черты – высокий рост, смуглота, капитанская фуражка, шарф – заимствованы у Шора, а некоторые фразы Бендера пришли из речи веселого дружеского кружка, который в Мыльниковом переулке у Катаева собирался. Например, фраза «ключ от квартиры, где деньги лежат» принадлежала, насколько я помню, Семену Гехту. А знаменитая фраза «толстый и красивый парниша» – определение, которым награждала своих друзей Аделина Адалис, молодая поэтесса, тоже к этому кругу близкая. Фраза была настолько популярна, что у Маяковского мы находим ее в стихотворении «Барышня и Вульворт»: «…и я / кажусь / красивый и толстый», – хотя уж толстым он точно никогда не был. Прочие замечательные фразы типа «Обратитесь во Всемирную лигу сексуальных реформ…» – это катаевские перлы, которые пришли из того же одесского дружеского кружка. Собиралась эта компания не только в Мыльниковом переулке, но и в редакции газеты «Гудок». Я застал еще читателей, которые помнили «Гудок» 1920-х годов, самую талантливую, самую забористую московскую газету. Вот как раз в помещениях этой редакции Ильф и Петров, засиживаясь вечерами, довольно быстро написали роман. Катаев устранился от сотрудничества, сказав, что рука мастера здесь не нужна, потому что, как он сформулировал, «ваш Остап Бендер меня доконал».

Между тем в самом начале работы Катаев поставил соавторам два условия: они обязаны посвятить роман ему и печатать это посвящение во всех изданиях и преподнести ему золотой портсигар. Золотой портсигар ему преподнесли, но в лучших традициях плутовского романа – не мужской, а дамский, то есть вдвое меньше. «Мы не договаривались о том, какой должен быть портсигар – мужской или дамский», – сказал Ильф, а Петров на правах близкого родственника добавил, процитировав «Жалобную книгу» Чехова: «Лопай, что дают».

Роман действительно пришелся ко двору. В нем блестяще вышучены практически все наиболее идейные персонажи эпохи. Это касается и журналиста Михаила Глушкова, ставшего прототипом Авессалома Изнуренкова, и автора спектакля «Женитьба» в театре Колумба Ник. Сестрина, в котором угадывается Мейерхольд, а многие не без основания полагают, хотя сами соавторы от этого отнекивалась, что Ляпис-Трубецкой, наводнивший своими стихами про Гаврилу все редакции, – это Маяковский. Единственный любимый в романе герой – Остап Бендер. Причем сначала этот герой в романе и не предполагался. По идее Валентина Катаева, в романе должен был действовать один персонаж – Ипполит Матвеевич Воробьянинов, который ищет бриллианты тещи мадам Петуховой. А Остап Бендер появился совершенно неожиданно, по инициативе соавторов. Почему?

Киса – узкий, мелкий, олицетворение старорежимной пошлости, а в романе должен быть герой, за которым хочется следить. Следить за Кисой неинтересно, а Бендер представляет этому миру прекрасную альтернативу. По каким параметрам Бендер лучше остальных персонажей? Ведь есть Альхен, голубой воришка, завхоз 2-го дома Старсобеса, он же тоже плут, тоже жулик. Есть священник отец Федор, тоже искатель сокровищ, – помните, как он пытался разжиться за счет кроликов? Но и он не тянет на роль положительной альтернативы этому миру пошляков. Почему Бендер тянет?

Он великий комбинатор (это сразу отсылает нас к великому провокатору Хулио Хуренито Ильи Эренбурга и к Великому инквизитору Достоевского). Ум и харизма в сумме дают то, что мы называем талантом. Бендер ослепительно талантливый человек. Он ловчила, но он очень удачлив. И вторая черта Бендера, которая очень для нас важна. Бендер знает 999 способов отъема денег без нарушения Уголовного кодекса: «Я чту Уголовный кодекс». Бендер играет на чужой глупости. Бендер нечестен, но он справедлив. Потому что руками Бендера осуществляется возмездие советскому идиотизму. Он возвращает в мир норму, утраченную во время военного коммунизма, во время революции, во время Гражданской войны.

Конечно, у Бендера спорное прошлое. Помните, как Бендер получил два билета в театр Колумба? Он посмотрел на кассира голубыми чистыми глазами, которые кассир уже когда-то видел, но не смог вспомнить. И только глубокой ночью вспомнил, где он видел эти голубые глаза. В камере Таганской тюрьмы.

Бендер, безусловно, авантюрист. Но авантюрист – это кумир Серебряного века. Он трагический персонаж, потому что абсолютно одинок. Он пижон, как все персонажи Серебряного века. Маяковский писал:

Нами

оставляются

от старого мира

только —

папиросы «Ира».

Помимо папирос, уцелел тип жулика, тип авантюриста. Да, он клоп, но это тот клоп, который уцелел от эпохи, где было человеческое, талантливое. Да, Бендер – не лучший представитель Серебряного века, это такой Гумилев-litе. И даже, я бы сказал, предельно опошленный Гумилев. Но он носитель гумилевских добродетелей. Он конкистадор, завоеватель, странник, он мужчина, он воин, пусть в бесконечно опошленном варианте. Он та мыльная обертка, которую и через десять лет бабушки нюхают с умилением. Бендер, может быть, и паразит. Но этот паразит такой элегантный, что по сравнению с ним роковые гады пост-Серебряного века, гады коммунистические, выглядят абсолютными монстрами. А он еще человек, он еще человеческое явление.

Постепенно Бендер вырастает. Если в «Двенадцати стульях» он просто авантюрист, наживающийся на чужом идиотизме, то в «Золотом теленке» он уже трагический герой. Любопытно, что в первом варианте «Золотой теленок» заканчивался женитьбой Бендера на Зосе Синицкой. «Перед ним стояла жена» – последняя фраза романа. Авторы от этого финала отказались, потому что высшая логика характера диктует несовместимость Бендера ни с женщиной, ни с семейным счастьем.

В «Золотом теленке» у Бендера уже гораздо более серьезные враги. И первый, конечно, Корейко, персонаж, который выступает абсолютным носителем зла.

Корейко, как ни странно, в отличие от Бендера, прекрасно интегрирован в советскую реальность. Этот скрытный советский миллионер наживался в 1920-е годы круче самого Бендера, потому что это человек без совести, начисто лишенный рефлексии. Бендеру удается победить его не силой. Все приколы Бендера, все эти «Грузите апельсины бочках братья карамазовы», «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» о Корейко обламываются. И тогда Бендер собирает на него компромат, узнает происхождение его миллионов. В результате Корейко сдается.

«Двенадцать стульев» – роман, населенный милыми монстрами, а «Золотой теленок» 1932 года – роман, населенный страшными персонажами. И Полыхаев, начальник «Геркулеса», и бухгалтер Берлага – страшный персонаж, и даже Зося Синицкая – страшный персонаж, потому что начисто лишена эмпатии, второго дна у нее нет. Она – плоская советская девушка. Она глупа так же, как старик Синицкий, ее дедушка, составитель ребусов.

Отличия есть и в «апостольской свите» Бендера. В первом романе ее составляет Киса Воробьянинов, который оказывается предателем и убийцей. «Апостолы» Бендера в «Золотом теленке» отражают три основных апостольских типа. Есть тип фанатика, преданного Командору. В нашем случае это Балаганов. Есть тип сомневающегося, такого Фомы неверующего. Это Паниковский. Есть третий тип – рациональный, прагматичный, и он же первым уверовал, – Андрей Первозванный. Вот здесь Первозванным является Козлевич. Этот круг апостолов отличается главной апостольской чертой – это люди, не вписавшиеся в эпоху. И Бендер становится их богом, потому что они больше никому не нужны. Кто может стать вождем этих бывших? Только плут, только авантюрист, только за ним они способны пойти. Потому что всех остальных советская власть пригрела (или не пригрела), построила в ряды и куда-то повела.

Эти персонажи «Золотого теленка» поразительно точно скопированы в романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Рыжий Балаганов в свите Бендера – это Азазелло в свите Воланда, рыжий демон пустыни. Коровьев в шляпе-канотье – конечно, Паниковский, один в один. Каково соотношение между Бегемотом и Козлевичем? Привет передан совершенно явный, потому что у Сатаны два атрибута: черный кот и черный козел. Это не мои все догадки, хотя про Козлевича и Бегемота – мои. Но вообще есть замечательная книга Майи Каганской «Мастер Гамбс и Маргарита» (1984). Это очень точная книга, в которой прекрасно приведены все параллели.

И вот теперь вопрос: зачем Булгакову понадобилось делать из Бендера сатану? Помните, в каком виде свита Воланда предстает, когда улетает из Москвы? Это демон пустыни, это лучший из шутов, это рыцарь. И Воланд приобретает уже не ильфо-петровские, а настоящие трагические черты, демонические. Почему же в Москве они орудуют в обличьях плута и трех сопровождающих его деклассированных элементов? Потому что такие персонажи имеют шанс понравиться читателю. Причем не читателю вообще, а одному конкретному читателю. «Мастер и Маргарита» – роман, написанный для Сталина.

Эту мысль первой озвучила Мариэтта Чудакова, и трудно с ней не согласиться. Мог ли Булгаков, человек очень неглупый, рассчитывать на публикацию этого романа? Конечно, нет. Вы же помните, что случилось с Мастером за публикацию одной главы – его затравили, он попал в дурдом. Роман должен дойти до одного читателя, поэтому написано так, чтобы понравиться одному этому читателю. А Сталину очень нравятся романы Ильфа и Петрова. Они ему нравятся настолько, что смотрите, какая происходит интересная история. В 1931 году «Золотой теленок», еще не законченный, уже печатался в журнале «Тридцать дней», с мая печатался в эмигрантском «Сатириконе», а отдельной книгой его не издают. Уже в 1932 году в Америке его перевели и издали отдельной книгой как «Thе Goldеn Calf». Эта книга доставлена в Москву – а в России ее всё не издают.

Ильф и Петров пишут письмо Александру Фадееву, главному функционеру Союза писателей СССР. Он отвечает им абсолютно панибратски: ребята, сейчас не время издавать ваш роман отдельной книгой, потому что сатира ваша поверхностна, а ваш Остап Бендер получился убедительнее всех остальных героев, он самый у вас симпатичный, а ведь он – сукин сын. А потом происходит чудо: нарком просвещения РСФСР марксист Бубнов вступается за роман, и в 1933-м он спокойно выходит отдельной книгой.

Что случилось? А то же, что и с «Двенадцатью стульями»: роман очень понравился одному читателю. Потому что этот читатель сам себя немного чувствует Бендером. Потому что всех идейных он обошел, всех троцкистов он разогнал, всех дураков он оттеснил. И прошлое у него тоже тюремное, тоже бендеровское. И вот потрясающий парадокс советского режима: глубоко антисоветская во всех отношениях книга увидела свет. Больше того, Сталин так любит Ильфа и Петрова, что посылает их в Америку, и там они пишут третью часть своей трилогии. Бендера там нет, но есть бендеровская мысль. И по сути дела вся их «Одноэтажная Америка» – это продолжение Бендера. Это бендериана без Бендера. Это книга о предприимчивых, веселых, талантливых жуликах. Больше того, самый любимый фильм Сталина – «Цирк». А Ильф и Петров – сценаристы «Цирка», просто они сняли свои имена с титров, потому что фильм им не понравился, показался слащавым и слишком сусальным. Но Ильф и Петров очень там узнаются. Помните собачку, которую заставляют учить слово «оппортунизм»?

Но в 1948 году в стране началась борьба с космополитизмом, и оба романа Ильфа и Петрова были признаны «пасквилянтскими и клеветническими» и запрещены к печати. Это уже другое время и другой Сталин. И если бы Ильф не умер в 1937 году от туберкулеза, а Петров не погиб в 1942 году на фронте, им бы не поздоровилось. А в 1938 году еще можно быть услышанным, и потому Булгаков пишет роман, копирующий во многих отношениях книгу Ильфа и Петрова.

Роман написан как послание Сталину, послание Пилату. В чем же это послание? Какую мысль хочет донести до него Булгаков? «Ты не один! Я с тобой! Кто я? Художник. Я даю тебе моральную санкцию. Ты можешь действовать так, потому что эти людишки ничего другого не заслуживают. Но я даю тебе свою санкцию при одном условии». Что же это за условие? Чего требует Булгаков от Сталина, а Маргарита от Воланда? – Твоих адептов, твоего критика Латунского (а вы знаете, как Сталин расправился с РАППом) не жалко. Но береги художника! Помянут художника, помянут и тебя, сына сапожника. И вот причина, по которой писатель в романе сделан Мастером. Мастер – слово из сталинского лексикона. Два мастера правят этим миром. И ты, Мастер, хозяин мира, должен защищать Мастера мира искусства. Что хочешь делай с другими, но береги художника.

Вот этот месседж Сталину был донесен. И, зная Елену Сергеевну, жену Булгакова, могу допустить, что она смогла передать его наверх, и даже примерно знаю, через кого. И очень может быть, что после этого Сталин уберег не просто много художников, но и церковь уберег. Вот только горько, что как только этот роман была прочитан всеми, оправдание зла стало универсальным достоянием, как «кремлевская таблетка».

Евгений Шварц

Тайна Дракона

Принято считать, во всяком случае такова сценическая судьба пьес Евгения Шварца, что его реалистические сочинения неудачны. Наиболее известное из них – сценарий «Первоклассница» (1948). А что касается пьесы, которую он считал своим лучшим произведением, то это вовсе не «Тень» (1940), вовсе не «Дракон» (1944), а такая странная пьеса «Одна ночь» 1943 года, и поставлена она удачно единственный раз замечательным режиссером Алексеем Бородиным. Но вся драматургия Шварца сделана более-менее по одинаковым лекалам, пытается ли он писать реалистическое сочинение или погружается в родную для него сказочную стихию.

В чем же особенности шварцевских сказочных пьес, которые и в реалистических его сочинениях очень наглядны?

Не существует режиссера, который взял бы пьесу и поставил ее так, как она написана, не важно, хороша она или плоха. Большинство режиссеров немедленно начинают пьесу переписывать, то есть губить. Им представляется, что в пьесе должно наличествовать такое телескопическое развитие сюжета, чтобы из каждого эпизода непременно вытекал следующий, страшное количество динамики, герой – или женись, или застрелись, как говорил Чехов. В общем, если бы Антон Павлович послушался любого современного режиссера (к счастью, ему попался Станиславский), он бы завязал с драматургией значительно раньше. Он и пытался это сделать после «Чайки» (1896), слава богу, не получилось.

Подходя к пьесам Шварца с этой стандартной меркой, мы увидим, что пьесы его явно неправильные: динамики мало, событий происходит немного, и события эти всегда долго готовятся в первом акте, происходят во втором, а в третьем мы расхлебываем долгое и печальное послевкусие; конфликт не один, а два, и оба никогда не разрешаются сразу. Самое же печальное, нет развития героев, герои Шварца статичны и заданы, как правило, с самого начала. И это для сказки типично: тут – добро, тут – зло. Главный интерес в пьесах Шварца вызывает не конфликт и даже не приключения героев. Главный интерес вызывает язык, шварцевские каламбуры, шварцевские замечательные метафоры, шварцевские парадоксы. Когда торговец кричит: «Яды, яды, свежие яды!» («Тень»), мы счастливы, что слова «свежие» и «яды» так хорошо друг с другом стыкуются.

Пьесы Шварца – это удивительные приключения языка, который осознаёт очевидные, казалось бы, вещи, и эти вещи формулируются тут же, по ходу дела. Речевые характеристики персонажей Шварца, начиная уже с первой его пьесы «Ундервуд» (1928), заданы в первом акте, в первой сцене, и нам сразу ясно, плох герой или хорош. Вот только этот ясный нам герой оказывается, как правило, гораздо страшнее, чем мы предполагаем.

Пьесы Шварца, в особенности сказочные, всегда содержат в себе ложное разрешение конфликта первого акта. Во втором акте все становится хорошо – в третьем все опять становится плохо. Это удивительная шварцевская догадка: никогда нельзя победить. Или, во всяком случае, нельзя победить с одного раза. Все знают рецепт: крикнуть «Тень, знай свое место», – и Тень побеждена. Но заклинание, которое у братьев Гримм, в фольклоре или даже у жестокого Андерсена спасло бы положение, у Шварца не спасает никого. Тень только на некоторое время становится тенью, людям совершенно не нужно разоблачение Тени. Больше того, этот теневой кабинет их совершенно устраивает. Мир Шварца лежит во зле. Лишь немногие, как Аннунциата, например, не хотят в этом зле находиться. И отличает таких людей, с одной стороны, абсолютная невинность, даже, я бы сказал, некоторое невежество, а с другой стороны – инфантилизм.

И вот тут еще одна важная шварцевская черта. Шварц всю жизнь отбивался от упреков в инфантилизме, пока не понял, что это самый главный комплимент. Ведь что роднит Шварца с обэриутами? Абсолютная детскость, инфантилизм, принятый у обэриутов как норма поведения. Даже то, что в них неприятно (женофобия, например, или ненависть к детям, которую прокламирует Хармс), – это тоже детские черты. Детству (кстати, по воспоминаниям Шварца это очень видно) посвящено все обэриутское времяпровождение. Вот у них нет денег, а им хочется попить пива, они ищут, где бы стрельнуть деньги на это пиво. Потом ложатся на песок, начинают злословить. Все друг друга ненавидят. Потом является пиво. Происходит некоторое быстрое подобрение. Хармса удается заставить читать стихи. Тот читает тоже абсолютно детское стихотворение:

Бог проснулся. Отпер глаз,

Взял песчинку, бросил в нас.

Мир Шварца – это детский мир. Мир жестоких иногда, как герой в «Голом короле» (1934), мир наивных, но, безусловно, мир детей. Дети – единственный и главный герой Шварца, потому что в них сохранилось человеческое. Взрослые смирились со злом. Взрослые привыкли, что его невозможно преодолеть. В «Драконе» Ланцелот спрашивает горожан:

– Почему вы послушались и пошли в тюрьму? Ведь вас так много!

– Они не дали нам опомниться, – отвечают горожане.

Шварцевские дети часто развращены, как, например, Принцесса в «Голом короле»: «Что же тут неприличного! Если бы он держал меня за ногу…», «Поцелуй меня восемьдесят раз! Я принцесса!» Это тоже детство, детский невинный разврат, который абсолютно лишен эротических коннотаций. Это просто чистое удовольствие от того, что впервые поцеловалась.

Инфантилизм – единственное, что стоит в себе сохранять. Даже если это инфантилизм глупый, грубый, эгоистичный, порой отталкивающий. Вот Маруся («Первоклассница») пришла записываться в школу одна вопреки запрещению матери. «Очень захотелось», – объясняет Маруся. «Ты думаешь только о себе. А ведь в классе у тебя будет сорок товарищей. Как же ты с ними поладишь, если будешь думать только о себе?» – спрашивает учительница. «Не буду, – уверяет Маруся. – Я буду обо всех думать! Вот увидите». Вот то, что требуется от советского человека и что девочка спародировала с замечательной интуитивной точностью.

Тут Шварц, которому нравятся жестокие и часто грубые дети (они все равно лучше взрослых), сближается с Астрид Линдгрен, для которой Пеппи Длинныйчулок – самый симпатичный персонаж. При том что Пеппи – хамка, при том что она – грубиянка, при том что она – невежда абсолютная, она – чистое существо. Она противостоит ужасному конформизму затхлого городка, в котором живет. И Томми, и Анника только благодаря ей и прорываются к правде жизни. Иначе из них тоже выросли бы такие же лживые существа, как Бургомистр и сынок его Генрих, первые ученики. «Всех учили. Но зачем же ты оказался первым учеником, скотина такая?»

В мире взрослых добро не может победить уже потому, что все приспособились и всем стало чрезвычайно комфортно. Поэтому происходит третье действие драмы: всегда неожиданно герой возвращается. Возвращается Ученый, которого только что казнили. Возвращается Ланцелот, который смертельно ранен. Они возвращаются для того, чтобы как бы с того света, с другой стороны произнести свой приговор окружающим.

У нас нет ни малейшей надежды на то, что удастся выгнать Дракона отовсюду, хотя в финале Ланцелот говорит: «И все мы после долгих забот и мучений будем счастливы, очень счастливы наконец!» – у нас есть надежда только на то, что герой обретет свою любовь. И это максимум. Это тот потолок, на котором нам приходится остановиться. Потому что никакой переделки мира быть не может. И поэтому любимая мысль Шварца – это бессмысленный подвиг, подвиг, который никем не оценен.

Особого разговора требует метафизика обыкновенного чуда – не «Обыкновенного чуда» как пьесы 1948 года, а обыкновенного чуда как явления, – потому что именно благодаря обыкновенному чуду возникает сам вопрос. Всегда при исполнении этой пьесы опускают пролог. А в прологе автор, выходя на авансцену, как раз и задумывается о том, что такое, собственно, обыкновенное чудо, что вкладывается в этот оксюморон. Ведь если чудо, то оно уже по определению необыкновенное.

Шварц не любил чудес на сцене. Когда он посмотрел первый вариант спектакля «Тень», сделанный в 1940 году Николаем Акимовым, не просто режиссером Театра комедии, а лучшим режиссером Ленинграда, он нашел в себе силы написать ему резкое письмо. Шварц, добрый Шварц, который все время думает, как бы кого не задеть, оказывается абсолютно железным в некоторых ситуациях. Он, как Пастернак, терпит до какого-то момента, а потом взрывается. В письме же Акимову он написал, что все режиссерские чудеса на сцене только отвлекают от содержания пьесы.

И в самом деле, волшебство в пьесах Шварца чрезвычайно вспомогательно и нужно только для того, чтобы создать стартовую коллизию. Единственным настоящим и абсолютным чудом является человеческое сосуществование. Все остальное бессмысленно. И вот то, как сделать сосуществование людей возможным, это и есть главная шварцевская проблема. Потому что в мире, который последовательно расчеловечен, в мире, где добрая фея Кофейкина («Приключения Гогенштауфена», 1934) вынуждена работать уборщицей, а управляет учреждением Упырева, классический упырь, – в этом мире добро абсолютно исключено.

Каким же образом умудряются выживать одиночки? Вот именно это для Шварца самое драгоценное. Он верит, что мир спасти невозможно, но можно спасти нескольких одиночек. В этом смысле он, как ни странно, совпадает с главным пафосом Булгакова: спасти людей нельзя, но спаси художника, и имя твое будет благословенно. Спаси художника и его любовь. Спаси Аннунциату, спаси Ученого, спаси Ланцелота и Эльзу. Спаси конкретную Эльзу, потому что нельзя спасти девушек, которые хотят стать невестами Дракона. Но даже тех, кто не хочет, давай все-таки попробуем спасти.

В сущности, хотя это никому не приходит в голову, Шварц в «Обыкновенном чуде» взял ту же коллизию, которую отследил Булгаков в «Собачьем сердце», но пересадил своему Медведю не мозжечок Клима Чугункина, а душу человека. Медведь – сильное, храброе и осторожное животное, а Хозяин, он же волшебник, упрекает юношу:

– Трус! <…> Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком?

Вот к чему подводит нас Шварц: сильное чувство, по-настоящему сильное чувство бывает знакомо человеку только тогда, когда он заплатил за него жизнью. Обыкновенное чудо по Шварцу – это превращение в человека, а человек становится собой, только пройдя через предсмертные и околосмертные испытания. Эльза, которая побывала на грани смерти, уже человек. Ее подруги, которые по приказу Генриха не дают ей попрощаться с Ланцелотом, пока еще биомасса.

Наиболее откровенно эта идея выражена в третьем акте «Обыкновенного чуда», которое называлось сначала «Медведь», и это отсылает нас к новелле Проспера Мериме «Локис» (1869) и мелодраме по ее мотивам «Медвежья свадьба» (1924) Луначарского. В новелле Мериме природа зверя победила природу человека, и в свадебную ночь граф Шемет, рожденный женщиной от медведя, загрыз молодую жену.

Как же сделать так, чтобы зверь не возобладал в человеке? В общем-то это главный сюжет мировой литературы. Как сделать так, чтобы он был ангелом, похожим на Марусю Орлову? Нельзя же его навеки оставить первоклассником! Каким образом сделать человеком полуживотное, которому нравится быть пищей для Дракона?

По большому-то счету и Булгаков, и Шварц пишут о том, как человека, привыкшего находиться в стойле, неожиданно поставили если не у власти, то, во всяком случае, сделали полновесным, полноправным гражданином. Булгаков говорит: никак. Шварц дает прямой ответ: только испытания, которые граничат со смертью. Только область, темная область возле и вокруг смерти.

Шварц – чрезвычайно внимательный, вдумчивый исследователь феномена смерти. Я бы даже рискнул сказать, что жизнь ему не так интересна. «Я человек. А даже соловей, / Зажмурившись, поет в глуши своей», – это Шварц о себе. Прожил жизнь зажмурившись, жизни не зная. Не зная – потому, что его все время притягивает смерть. То он записывается в Добровольческую армию, идет в этот несчастный корниловский Ледяной поход, то пробует привлечь внимание Гаянэ Халаджиевой, будущей жены, прыгая в ледяной Дон. То вдруг отважно, забывшись, начинает защищать уже арестованного Николая Олейникова, криком крича, истерически. Вот он идет записываться в ленинградское ополчение – Шварц, у которого в первые дни войны началась чудовищная нервная экзема, у которого от контузии 1918 года тряслись руки! И это не просто бесстрашие, а, я бы сказал, изначальная готовность к смерти. Когда в эвакуации в Кирове в первый же день он все вещи выменял на масло, мясо, молоко, и в ту же ночь все это украли, он говорил жене: «Ничего, ничего, главное – живы».

И когда сегодня мы смотрим третий акт «Обыкновенного чуда», поразительные эти сцены, когда Принцесса говорит:

– Смерть подошла так близко, что мне видно все.

Или:

– Пойдем, пойдем, я покажу тебе мою комнату, где я столько плакала, балкон, с которого я смотрела, не идешь ли ты, сто книг о медведях.

Смешно читать в шварцевском дневнике, что, посмотрев московскую постановку, многие говорили, что третий акт слаб. Как можно было это назвать неудачей? Оказывается, можно было, потому что это вне природы жанра. Потому что сказка детская бесконечно заигрывает со смертью, но никогда не подходит достаточно близко, а Шварц плюхается туда отважно. Пьесы Шварца проходят не просто на границе смерти, а в такой близости к ней, что ее уже видно. И когда началась война, это было осуществление его страхов. Сбылось. Сбылось нечто, чего он ждал очень давно. Как ни ужасно это звучит, война стала осуществлением его сказки. Смерть подошла совсем близко, и в водах этой смерти омылось все общество, чтобы чудесно преобразиться.

Война для Шварца – это страшная сказка, и в этой страшной сказке разворачивается действие пьесы «Одна ночь», которая построена по всем классическим сказочным архетипам. Есть Марфа Васильева, народная героиня, «ко всем бедам готовая». Она живет в городе Ореховце, а двое из четверых ее детей – Даша и Сережа, самая старшая и самый младший, – оказались в блокадном Ленинграде. И Марфа через все фронты добирается до города. Как всякий странствующий герой, она обладает волшебным клубочком, абсолютно сказочным артефактом – компасом, который ей дал командир, когда она перебиралась через Неву.

В пьесе соблюдены единство места, времени и действия – один день в конторе домохозяйства № 263. Люди живут в странном призрачном мире. Каждый день кто-то погибает во время обстрела, но, невзирая на это, постоянно проходят какие-то собрания и совещания. Звонят управхозу: почему не явился? А управхоз хоронил одинокого дворника, попавшего под артобстрел. Этот же управхоз составляет меняющиеся каждый день списки жильцов, пишет приказы и оформляет акт на каждого, кто во время воздушной тревоги сидит дома. Конторский монтер разговаривает с репродуктором, в котором постоянно стучит метроном: «Сколько нам жить осталось до наглой смерти или сколько до конца войны?» (Если вдуматься, это тоже обыкновенное чудо: радио живо, оно еще работает.) Но «в условиях осажденного города» (любимые слова управхоза), когда постороннему человеку ничего нельзя говорить, эти странные люди Марфе Васильевой рассказали, где же все-таки ее дети. Она находит и Дашу, и Сережу. Там потрясающая совершенно сцена, когда Марфа поддерживает больную, истощенную Дашу, помогает ей дойти до стола, и Даша говорит: «Опять ты меня, мамочка, ходить учишь». Одна эта реплика стоит целой пьесы любого советского драматурга в это время.

Поразительно и то, что мир блокадного Ленинграда у Шварца представлен как мир сказочный. Мир сказочный – это мир предельных ситуаций, мир проявления того, что в людях есть, проявление олеографически плакатных добра и зла. Для одних война – это повод вешать приказы и запрещать смеяться в осажденном городе. «Пятнадцать лет парню, а он все шутит!» – возмущается управхоз, когда Шурик с хохотом объявляет, что диверсантку поймали. А привел он Марфу Васильеву. Город – осажденный, обстрелы – постоянно, умирают каждый день в доме люди, а дети – смеются. И это, конечно, отсылает нас к пушкинскому «Пиру во время чумы», к смеху как средству преодоления ужаса. Семнадцатилетний Сергей, самый младший из детей Марфы Васильевой, совсем еще мальчик, идущий на фронт, говорит: «Мы грубоватые ребята». О таких мальчиках писал потом Шварц в своих дневниках:

…я вспоминаю, как шел в той же Луге через запруду на озере, где водопад, и вода кипела. И два мальчика со спортивным, строгим, холодноватым выражением лица, им лет по шестнадцать, ныряли с плотины в этот водопад спиной, будто совершали обряд, так строго. И меня вдруг тронуло чувство особого рода, в котором угадываешь прежде всего отличие происхождения. Я думал: «Эти мальчики – для войны».

О таких же мальчиках Уильям Фолкнер написал «Полный поворот кругом» (1932). Эти жестокие, бесстрашные дети, которых учили красиво умирать. И это для Шварца тоже доблесть чрезвычайно серьезная.

«Одна ночь» – пьеса, в которой наличествуют все мотивы русской сказки: путешествие героя через линию фронта, как через лес, полный опасностей, невероятная сила жизни выживания, сила родства, которая остается последней, когда все другие вещи скомпрометированы. Но главное, что есть в этой сказке, – это ощущение, что с людей наконец сняли намордник. Шварц в дневниках так и пишет: с людей сняли намордники, стало многое можно. «Одна ночь» – это история о том, как на одну ночь с людей сняли цепи, как они вышли на свободу.

Это же ощущение крошечного просвета, когда немножко-немножко стало можно дышать, вложил Шварц и в «Первоклассницу». За это мы готовы простить ей многое. Конечно, это произведение не идет ни в какое сравнение с «Золушкой», потому что «Золушка» – почти евангельская, почти христианская сказка. Но в «Первокласснице» есть то драгоценное вещество, ради которого мы всё терпим. Драгоценное вещество это – короткие передышки, когда вдруг после ада оказалось возможно ненадолго жить. Ненадолго вдохнуть.

Самая странная из взрослых пьес Шварца – «Повесть о молодых супругах» (1957) – тоже разворачивается наполовину как сказка, наполовину как реалистическое сочинение. Это история детдомовской девочки и мальчика, который не очень понимает, как с этой девочкой обращаться, история мучительного взаимного притирания, история ревности. Повествование ведут кукла и плюшевый медвежонок, старинные игрушки, которые передавались из семьи в семью и «Столько перенесли – ух! И радовался-то я, бывало, с людьми, и так горевал, словно с меня с живого плюш спарывали!» – говорит мишка. Но что еще в этой пьесе важно? Важно, что к концу жизни, к 1957–1958 году (Шварц умер в январе 1958-го), он понимает особенно остро всю невозможность, всю чудесность, всю случайность живых человеческих отношений. В чем-то это отражение его отношений со второй женой, Екатериной Ивановной Зильбер. Он посвятил ей «Обыкновенное чудо». «Пятнадцать лет я женат, а влюблен до сих пор в жену свою, как мальчик, честное слово так!» – это признание Хозяина – признание и Шварца. И Екатерина Ивановна любила его страстно. После смерти мужа она пять лет работала с его дневниковыми материалами и, подготовив к печати, покончила с собой.

Интересно и то, что «Повесть о молодых супругах» появилась в начале хрущевской оттепели, настоящей оттепели, и Шварц осознал ее главную проблему.

Раньше, когда была война, мы более-менее понимали, как себя вести. А вот что нам делать теперь, когда нам вдруг разрешили быть людьми? Как мы справимся с этой невероятной ответственностью? Как мы будем выполнять эту обязанность? И Шварц, как всегда, дал ключик к ответу: возрождение общества, возрождение этого мира иначе не начнется, как с семьи. Возрождение мира может начаться только с взаимного терпения, взаимного прощения, взаимного созидания быта в семье. Другими словами, с того, что случится еще один союз куклы и мишки. Я очень сильно сомневаюсь в том, что это возможно. Но если это когда-то произойдет, произойдет оно по сценарию, который обрисовал Шварц. Двое научатся прощать друг друга. Прощать друг другу кокетство. Прощать немытую посуду. Прощать резкое слово. Взгляд в сторону. Бестактность. С крошечных подвижек в отношениях двоих начнется спасение мира.

Анна Ахматова говорила, что война – это массовая расплата за личные грехи. Может быть, и массовое спасение начнется с личного терпения.

Борис Пастернак

Доктор Живаго великорускаго языка

Когда мы говорим о «Докторе Живаго», всегда приходится преодолевать тяжелое внутреннее противоречие: мы понимаем, что это хорошая книга, мы, может быть, понимаем даже, что это великая книга, но читать ее и перечитывать не рвемся. А начав перечитывать, под действием увиденного ли фильма, услышанного ли совета, мы испытываем тягостную неловкость.

Сначала нам кажется, что это очень плохо, просто неприлично плохо, – и там действительно много плохого с точки зрения традиционной прозы. Потом мы пытаемся задать себе вопрос: а может быть, это так надо?

Пастернак – один из умнейших прозаиков своего времени (не говорю о нем как о поэте, поскольку здесь его заслуги бесспорны), один из актуальнейших, нащупывающих всегда прозаический нерв эпохи. В огромной степени русская проза 1930-х годов сформировалась под влиянием «Детства Люверс», в огромной степени его фронтовые очерки задали стилевой эталон рассказа о войне, хотя он был всего в одной двухнедельной поездке в Орле. Значит, если он пишет плохо, это ему зачем-нибудь нужно. Это совершенно очевидно. Ведь прощаем же мы Андрею Платонову его чудовищный вымороченный язык. Почему бы нам не признать за Пастернаком право на такую же языковую полифонию?

Вот здесь, наверное, первый ключ к роману, который более или менее понятен. Ключ статистический. Если подсчитать количество причастий, вот всех этих «ущих», «ющих», «ащих», «ящих», которые переполняют «Доктора…» в партизанской части, в части военной, мы физически ощутим напряжение, сопротивление языка, мы почувствуем, как тяжело, плотно, многословно все описывается, как сосредоточивается автор на мельчайших, вроде бы никому не нужных деталях, и мы с ужасом узнаём в этом стиль большевистского декрета.

Подсчитано, что в ранних, тех детских, мальчишеских, прелестных главах «Доктора…», в которых впервые появляются Дудоров, Гордон, Лара, количество слов, длина предложения в среднем в три-четыре раза меньше, чем в ранних пастернаковских сочинениях, например в «Воздушных путях» или «Истории одной контроктавы». Ранний Пастернак страшно многословен. Зато окончание «Доктора…», как он сам написал в письме Нине Табидзе 10 декабря 1955 года, «…все распутано, все названо, просто, прозрачно, печально». И вот эта простота, прозрачность, детская чистая интонация ранних глав вдруг начинает сменяться чудовищными многосоставными, длинными фразами, описаниями партизанского движения, дикими цитатами из большевистских декретов. Пастернак пишет этот роман многими голосами и, если угодно, многими перьями. Как мы свыкаемся с речью Платонова, в которой, как сказал Бродский, происходит главная трагедия: гибнет не герой, а гибнет хор, точно так же придется свыкаться с тем, что проза Пастернака в «Докторе…» полифонична, что в ней нет единого стиля.

Второе, что нам бросится в глаза при перечитывании «Доктора…», – это удивительная для Пастернака тональность этой книги. Она ничего не имеет общего с тем Пастернаком, к которому мы привыкли, – восторженным, мычащим, гудящим, невнятно формулирующим, всегда куда-то несомым, как вихрь. Она ничего не имеет общего и с Пастернаком «Спекторского», скорбным, пережившим себя, готовящимся к ранней старости, и с Пастернаком переделкинского цикла – «Вальса с чертовщиной» или «Вальса со слезой».

Главная интонация «Доктора Живаго» – это интонация до смерти раздраженного человека. Человека обозлившегося, человека, которому все не нравится, и он наконец-то решился об этом сказать. Пастернак и в обычной своей бытовой стратегии сначала бесконечно долго гудит, шумит, отнекивается и повторяет свое вечное любимое «да-да-да, а может быть, я не прав, да-да-да»… Потом происходит какой-то перелом. «Нет! – резко говорит он и после этого добавляет: – Может быть, я не прав, но идите все к черту!»

Пастернак, вообще, принадлежит к числу людей, которые очень долго, невероятно долго терпят и потом вдруг резко обрывают. Так он в 1959 году оборвал отношения с Борисом Ливановым. История была следующая. Ливанов ворвался к Пастернаку на дачу пьяный, с двумя друзьями, страшно гордясь перед ними, что может прийти к Пастернаку вот так запросто, по-ноздревски, и начал говорить: «Борька, Борька, ты сам не понимаешь, какой ты гений! Зачем же ты пишешь прозу? Ведь ты прирожденный поэт!»

Пастернак ночь промучился бессонницей, глуша себя снотворными, а наутро написал Ливанову гневное, раздраженное письмо, главная тональность которого – «идите вы все к черту!». Это привело к бурному разрыву. Пастернак на следующий день, отоспавшись, поехал без предупреждения к Ливанову просить прощения, но принят был очень холодно. И подумал, что, наверное, так и надо.

Пастернак удивителен в том смысле, что вот эта взрывчатая сила, накопленная у него, всегда почти разрешается художнически блистательно. Пастернак раздраженный, Пастернак озлобленный, как ни странно, гораздо интереснее, чем Пастернак мнущийся, восторженный, кипящий, гудящий. Он силен именно там, где говорит: «А идите вы все к черту!»

«Доктор Живаго» весь состоит из таких, грубо говоря, посылок. Ведь очень многие обстоятельства привели к тому, что этот роман получился таким, каким получился, что он стал выкриком злости, раздражения, предельной усталости.

Высшая оценка романа моими школьниками: «Ну, понятно, почему он так нравится Тарантино…» Действительно, когда Тарантино приехал в Москву и его стали спрашивать, что ему показать, он сказал: «Отвезите меня на могилу Пастернака, и больше ничего не надо». Представить Тарантино на могиле Пастернака – это, пожалуй, еще большая экзотика, чем представить Пастернака на могиле Тарантино. Но дело в том, что интонация фильмов Тарантино, интонация усталого матерящегося гуманизма, доведенного до последнего «ну, что ж вы все, ну, сволочи-то такие! всех бы вас уже убить наконец!» – это, как ни странно, интонация «Доктора Живаго».

Это недобрая книга. Скажу больше, только в предельном раздражении можно высказать все то, что высказывает там Пастернак. Первое такое раздраженное высказывание появляется во внутреннем монологе Лары, когда она идет в 1905 году, пятнадцатилетней девочкой, идет через Москву, через Пресню бунтующую, и – «Выстрелы, выстрелы, вы того же мнения!» – мы слышим вот этот радостный ритм девичьего шага, слышим, как ей радостно слышать выстрелы. И эта Лара, добрая Лара, которая не умеет устроить собственную жизнь, хотя хорошо моет полы и печет пироги, вдруг предстает нам существом довольно кровожадным, когда она понимает, что выстрелы – это мнение Христа.

Пастернак, создав роман, как он писал Льву Мочалову, о судьбах русского христианства, воспринимает христианство как религию огненную, как «сигнальную остроту христианства» (сказано еще в «Повести» 1922 года). Христианство – это не всепрощение, христианство – это бой, бунт, ненависть, раздражение, потому что достали, потому что довели. И Лара, которая страдает от связи с немолодым соблазнителем, от двойственности своего положения, от бедности, от страшно сложных отношений с матерью, вдруг чувствует, что это все наконец развяжется. Какое счастье! Какая радость! Все это сейчас кончится. «Выстрелы, выстрелы, вы того же мнения!»

Второй такой же и до сих пор не прощаемый Пастернаку кусок – это разговор Юры Живаго с Мишей Гордоном о еврейском вопросе, когда они встречаются на фронте. Пастернак и ныне остается страстно нелюбим праворадикальными и просто правыми евреями, патриотической тусовкой, буйствующей в Израиле. Пастернак для них выкрест. Им даже не важно, крещен ли он на самом деле (Пастернак уверял, что нянька в детстве его крестила, кто-то говорил, что он крестился сам, скорее всего, его не крестил никто, но он ощущал себя христианином). Эта жестковыйная, хотя и очень комнатная иудейская мораль никак не может ему простить, что он встал на путь ассимиляции. И то, что сказано в романе о евреях, – наверное, самое точное, что вообще сказано в тексте, но и самое жестокое. Надо было ну в очень сильном раздражении пребывать, чтобы написать, что не увидели, не почувствовали, не поняли христианство все эти люди, которые его же и породили, а предпочли ему вечную маску юродства, маску трагического шутовства.

Этот праздник, это избавление от чертовщины посредственности, этот взлет над скудоумием будней, все это родилось на их земле, говорило на их языке и принадлежало к их племени. И они видели и слышали это и это упустили?

Так описывает Пастернак еврейский дискурс, всегда нарочито слабый и трогательный, а внутри страшно сильный, в каком-то смысле непобедимый.

Замечательно сказал в свое время Мережковский: «Когда-то греческая философия казалась мне вершиной горы, а потом я поднял голову и увидел, что над горой есть звезды, – это было христианство». Точно так же и Пастернак не может понять иудейского упрямства, иудейской верности Каббале, иудейской верности Закону, Букве, Книге. Это для него какие-то ползучие, горизонтальные вещи, тогда как он уже видит только вертикаль.

Еще более горькие слова сказаны о русской действительности. Увлеченный революцией доктор говорит: «Какая великолепная хирургия! Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы!» Слова, не очень характерные для Живаго, но это последняя стадия раздражения всеобщей глупостью, гниением, разложением, временем «предательства и каверз» предреволюционной поры:

Опять фрегат пошел на траверс.

Опять, хлебнув большой волны,

Дитя предательства и каверз

Не узнает своей страны[11].

Но главное, самое страшное раздражение Пастернака – когда он начинает говорить про советскую власть. И тон у него только один: подите вы все к черту! К черту ваши декреты с их бесконечным словоблудием, эти споры о хлебе, которого нет, ваши прописные чувства, ваше прозрачное ханжество!

Советская власть представляется Пастернаку уродливой и мучительной именно потому, что хочет всех осчастливить против воли, пытается навязать себя в качестве морального авторитета. А ведь история, по Пастернаку, – это лес, среди которого мы живем. Мы застаем его весной или осенью, мы пытаемся к нему приноровиться. История настоящая начинается со свободной личности. И потому страшная мертвечина большевизма, желающего осчастливить всех подряд и всех вокруг, – главный предмет раздражения в «Докторе…». Вспомним монолог, с которым доктор обращается к командиру партизанского отряда Ливерию Микулицыну:

– Я допускаю, что вы светочи и освободители России, что без вас она пропала бы, погрязши в нищете и невежестве, и тем не менее мне не до вас и наплевать на вас, я не люблю вас, и ну вас всех к черту. Властители ваших дум грешат поговорками, а главную забыли, что насильно мил не будешь, и укоренились в привычке освобождать и осчастливливать особенно тех, кто об этом не просит. Наверное, вы воображаете, что для меня нет лучшего места на свете, чем ваш лагерь и ваше общество. Наверное, я еще должен благословлять вас и спасибо вам говорить за свою неволю, за то, что вы освободили меня от семьи, от сына, от дома, от дела, ото всего, что мне дорого и чем я жив. <…> И, наконец, имею же я, черт возьми, право просто-напросто хотеть спать!

Когда доктор читает декреты, он поражается их такой же, как иудаизм, ползучей речи, абсолютно не знающей высоты, не знающей вертикали, – сплошная казуистика. В лекции, которую читает заезжий лектор, – мертвые слова, дикие слова; лектор – из бывших, и молодой командир отряда ему хамит откровенно, чувствуя себя в своем праве. Вся большевистская казуистика отвратительна. Большевистское хамство отвратительно. Отвратительны попытки насильственной хирургии и насильственного спасения.

«Ну а что же тогда было, в чем был смысл русской революции?» – естественно, спросит потрясенный читатель, как спросили и первые читатели романа, когда Пастернак, поверивший в оттепель, пытался в 1956 году роман опубликовать и отправил его в «Новый мир».

Вот тоже хорошая история советского идиотизма. «Доктор…» не был напечатан в России очень долго, впервые появился в печати в 1988 году в «Новом мире», но все самые крамольные куски напечатаны были. Это куски, которые попали в качестве живого примера, в качестве наглядной иллюстрации в отзыв редколлегии журнала «Новый мир» на «Доктора…». Это негодующее письмо-отзыв, где приведены самые резкие пастернаковские цитаты про советскую власть, было отправлено Пастернаку с пояснением, почему роман не мог быть напечатан, а в 1958 году опубликовано в «Литературной газете» и одновременно в «Новом мире». Оно и понятно: Александр Твардовский, главный редактор журнала, и Константин Федин, член редколлегии, – писатели разного таланта, но люди одинаково советские – и вдруг читают в романе, что смыслом всей революции и последующих за ней кошмаров было только одно: чтобы Юра и Лара оказались вдвоем в Варыкине! К такой постановке вопроса русский читатель не был готов. Не готов он к ней и до сих пор. До сих пор странно представить, что главная мысль романа сформулирована в четырех строчках стихотворения «После грозы» (1958):

Не потрясенья и перевороты

Для новой жизни очищают путь,

А откровенья, бури и щедроты

Душе воспламененной чьей-нибудь.

Русский читатель привык к тому, что общественное всегда выше личного, и вдруг узнает, что всё оправдание эпохи – это Юра; что все события сложились именно так только для его встречи с Ларой и их счастья; что революция была устроена для того, чтобы эти двое оказались вместе и чтобы Лара, чья судьба оплетает судьбу доктора как плющ, вьющийся вокруг дуба, нашла Юру, осталась с ним надолго и чтобы они родили девочку, которая прожила потом такую страшную жизнь. И все это лишь для того, чтобы во всей полноте осуществились два дара: дар любви – в случае Лары, дар творчества – в случае доктора. Для того чтобы были написаны волшебные главы «Рябины в сахаре» с ее сочетанием терпкости, горечи и сладости этой обреченной, бесконечно трогательной и прекрасной любви.

Роман весь – раздраженный крик частного человека, настаивающего на том, что он есть цель и смысл истории. Потому что 1930-е годы для Пастернака – это годы мучительного перелома в отношении к советской власти. В 1930-м он заканчивает «Спекторского», прекрасный роман в стихах, большой, сложный, не сразу понятый, реализующий вечную, любимую идею Пастернака о революции как о мщении униженных, как о мщении поруганной женственности. Но после «Спекторского» он чувствует тупик, чувствует, что дальше развиваться некуда:

Светает. Осень, серость, старость, муть.

Горшки и бритвы, щетки, папильотки.

И жизнь прошла, успела промелькнуть,

Как ночь под стук обшарпанной пролетки.

Как страшно эти строки соотносятся с ликующим дождем из прошлой жизни:

Как носят капли вести о езде,

И всю-то ночь все цокают да едут,

Стуча подковой об одном гвозде

То тут, то там, то в тот подъезд, то в этот.

А тут ощущение отчуждения, старости, полного молчания мира:

Свинцовый свод. Рассвет. Дворы в воде.

Железных крыш авторитетный тезис.

Но где ж тот дом, та дверь, то детство, где

Однажды мир прорезывался, грезясь?

Где сердце друга? – Хитрых глаз прищур.

Знавали ль вы такого-то? – Наслышкой.

Да, видно, жизнь проста… но чересчур.

И даже убедительна… но слишком.

Чужая даль. Чужой, чужой из труб

По рвам и шляпам шлепающий дождик,

И, отчужденьем обращенный в дуб,

Чужой, как мельник пушкинский, художник.

Низшей точкой пастернаковской депрессии была, конечно, гибель Маяковского, с которым Пастернак пытался примириться за три месяца до его самоубийства и не сумел.

А после этого вдруг происходит чудо «Второго рождения». Конечно, влюбленность в Зинаиду Николаевну была скорее предлогом для этого второго рождения. Просто вот так Господь подвинул к нему новую музу, чтобы почитать несколько новых хороших стихов. На беду этой женщиной оказалась жена друга.

Дальше идут трагикомические эпизоды. Нейгауз, узнавший об измене жены, бьющий Пастернака партитурой и тут же кидающийся посмотреть, не поранил ли он драгоценную гениальную голову друга; Нейгауз, который трижды умоляет Зинаиду Николаевну вернуться, при том что у него роман на стороне и рождается ребенок от будущей новой жены; Пастернак, который травится йодом, лежит в квартире у Нейгаузов и за ним ухаживает Зинаида (отсюда этот образ двух белых рук, огромных, как лучи, наклоняющихся к нему); Женя-жена, ее мучительные просьбы «пусть Зина займет свое место», и Женя-сын, который с поленом, выхваченным из вязанки дров, пытается не пустить отца к Зинаиде… Когда я спросил у Евгения Борисовича, было ли это на самом деле, он сказал: «Ну что вы! Такого не выдумаешь…»

И вдруг после этого – такой рай, счастье, обновление!

Ревет фагот, гудит набат.

На даче спят под шум без плоти,

Под ровный шум на ровной ноте,

Под ветра яростный надсад.

Льет дождь, он хлынул с час назад.

Кипит деревьев парусина.

Льет дождь. На даче спят два сына,

Как только в раннем детстве спят[12].

Пастернак понимал, конечно, что во многих отношениях обновление его жизни связано с невыносимым компромиссом. Он пытается в некоторых письмах убеждать себя, на съезде писательском пытается гудеть что-то примирительное… Он все первые пять лет 1930-х годов гудит, чтобы в 1935-м даже не он сам, а его дар, его организм вдруг сказал решительное «нет».

То было время, когда Пастернака стали возвеличивать, выдвигать на место Маяковского. «У нас помещают под софиты только для того, чтобы потом низвергнуть», – пишет Пастернак семье в одном из писем. Россия не любит славы, она делает человека знаменитым только для того, чтобы потом вытереть об него ноги и сказать: «Вот, смотрите, а он такой же, как и все…» Пастернак это почувствовал очень рано. Он понял, что сейчас об него будут вытирать ноги. И произошла ситуация во многих отношениях катастрофическая.

В 1935 году ему изменяет дар.

У него, в отличие от большинства русских поэтов, писание шло запоями, циклами, периодами, и были годы, когда он не писал стихов вообще. Его наследие для семидесяти прожитых им лет очень невелико. А то, что он оставлял сам из этого наследия, то, что он считал ценным, – там стихотворений восемьдесят наберется, может быть, семьдесят, он был строг к себе. Он считал удачными только «Сестру…», пару стихов из «Второго рождения», баллады прежде всего, «Волны», шесть стихотворений переделкинского цикла и двадцать пять стихотворений «Доктора…» – всё. Ну, кое-что ему нравилось в «Когда разгуляется» (1956–1959).

И мне кажется, тогдашнее его положение – эта мучительная творческая немота, это безумие – было сопряжено прежде всего с последней попыткой ощутить себя взрослым человеком. Ему начинает казаться, что взрослость – это умение примиряться с неизбежным.

Он в феврале 1935 года стал страдать бессонницей. Вдруг. На ровном месте. Мы знаем, что самые страшные депрессии начинаются именно с бессонницы. Человек не может спать и не может бодрствовать. Как писал об этом состоянии Корней Чуковский, от бессонницы настрадавшийся, наверное, больше, чем все другие сверстники: «Проводишь в своем обществе больше времени, чем можешь вынести». И это точная формула вполне приложима к Пастернаку 1935 года.

Он перестает спать. Он перестает есть. Начинает мучительно нащупывать новые какие-то подходы к литературе, видит, что их нет. И в это время получает письмо от Ольги Силловой. Ольга Силлова – это вдова Владимира Силлова, троцкиста, расстрелянного в феврале 1930 года, причем он был лефовец, рьяный революционер, символ оправдания всей эпохи, символ ее чистоты и непосредственности. Пастернак очень любил Силлова, любил их дом, любил Олю. Когда Силлова расстреляли, Пастернак навсегда рассорился с Семеном Кирсановым. Он увидел Кирсанова, выходящего из театра, маленького, но очень самодовольного Кирсанова (замечательного, кстати, поэта, но человека с чудовищной фанаберией), и спросил: «А ты знаешь, что убили Силлова?» – «Давно-о-о», – прогудел снисходительно Кирсанов. И вот после этой снисходительной реплики, после такого тона – «а как это ты еще, Боря, не знаешь?» – Пастернак перестал ему кланяться. Силлов для него был и оставался единственным, кроме Маяковского, настоящим гражданином новой России.

И вот он получает письмо от Ольги Силловой, которая уехала в Воронеж, скрывается там, живет, растит мальчика. И Пастернак ей отвечает:

– Мандельштамам кланяйтесь. Они замечательные люди. Он художник неизмеримо больший, чем я. Но, как и Хлебников, того недостижимо отвлеченного совершенства, к которому я никогда не стремился. <…> Впрочем, верно, я несправедлив.

«Впрочем, верно, я несправедлив» – просто фигура речи. Надо мириться. Надо терпеть. Надо жить с тем, что есть. Примерно в это же время он пишет Силловой: «Конечно, многое у нас еще и темно, и мрачно, а все-таки, при всей дури, которая делается вокруг, как посмотришь, надо же выбирать из того, что есть, – так хорошо еще, пожалуй, в российской истории не было, так интересно, так масштабно…» Это я своими словами пересказываю, у него, конечно, написано гораздо более невнятно и гораздо более талантливо.

После февральской переписки с Силловой в нем повернулся какой-то внутренний механизм. «Впрочем, верно, я несправедлив» начинает звучать громче и громче. А тут вдруг ему звонят из самых верхов и сообщают, что он должен поехать в Париж на антифашистский международный конгресс писателей в защиту культуры.

С антифашистским конгрессом, который затеяли Андре Мальро и Илья Эренбург, получилась очень странная история. На фоне наступающего фашизма советская власть выглядела панацеей от всех бед. Более того, вся европейская интеллектуальная публика, не только левая, и значительная часть американской интеллектуальной публики, измученной Великой депрессией, советскую власть даже полюбили. Многие поехали в Советскую Россию. Некоторые, увидев советскую реальность, как Андре Жид, уехали в ужасе. Другие, как Лион Фейхтвангер, по еврейской своей слабости, увидели в СССР спасение от фашизма и написали восторженную книгу: с личным предисловием тов. Сталина она вышла в свет. Третьи, как Дженни Афиногенова, американская восторженная коммунистка, вышла замуж за рапповца, драматурга Александра Афиногенова, и осталась в Советском Союзе. И чтобы окончательно развернуть общественное мнение Запада в пользу СССР, задумывается масштабный конгресс «Писатели против фашизма». Предполагалось участие Горького, но Горький ехать не захотел. Он не видел большого смысла в этом мероприятии, ему надо было заканчивать «Самгина», и он плохо себя чувствовал.

На конгресс в Париж поехала огромная толпа никому, по сути дела, на Западе не известных писателей. А когда уж им стали задавать неприятные вопросы про судьбу троцкиста Виктора Сержа, который в это время арестован, про зажим свободы прессы в России да про начинающийся культ личности, отвечать приходилось Николаю Тихонову, самому умному из присутствующих, но именно самый умный из присутствующих разводил руками и хватал воздух ртом.

Увидев, что конгресс проваливается, Эренбург шлет срочную телефонограмму в «Известия», из «Известий» от главного редактора Бухарина она попадает к Сталину: «Требуется немедленно Бабеля и Пастернака».

Пастернаку звонят, говорят: «Вы должны немедленно выехать на конгресс, чтобы успеть на его последние дни». Пастернак начинает гудеть в трубку виновато: «Я не могу, я болен, я никуда не поеду». – «Считайте, что вы мобилизованы», – говорят ему.

На следующий день к нему приезжают, везут в кремлевское ателье, пошивают ему костюм, но он все равно, то ли в знак протеста, то ли из сентиментальных чувств, едет в единственном своем полосатом отцовском костюмчике, который отец, Леонид Осипович, оставил ему, уезжая в эмиграцию.

Пастернак едет в поезде с Бабелем. Бабель рассказывал потом, что никогда еще не попадал в ситуацию, когда человек всю ночь говорит, но непонятно ни единого слова. Бабель был прекрасным собеседником, идеальным собеседником, умеющим как-то подоткнуться, подладиться под любого. Он с одинаковой страстью и с одинаковым интересом говорил с Есениным, с Горьким, с коннозаводчиками, с еврейским маклером, с жокеем, с продавцом – ему совершенно было не важно с кем. А вот с Пастернаком он говорить на смог, и это показатель, в каком Пастернак пребывал душевном состоянии. Всю дорогу он пересказывает Бабелю сюжет своего будущего романа, а роман этот о девочке, которую растлил кузен, пожилой человек, понимай – роман Зинаиды Николаевны с Милитинским, и Пастернаку все время кажется, что этот страшный пошлый призрак уводит у него возлюбленную, что она ему сейчас изменяет, – и весь этот ужас Бабель должен выслушивать сутки.

В Берлине Пастернака ждет сестра Жозефина, с которой у него всегда были близкие отношения, она спрашивает, заедет ли он на обратном пути к родителям. Родители в Мюнхене и страстно его ждут. Пастернак отвечает: «Я не могу показаться им в таком виде». А когда они идут отмечать визу в российское представительство, это обязательная процедура, Пастернак вдруг начинает рыдать в берлинском метро.

– А почему ты плачешь?

– А вот здесь так чисто, я не знаю, куда выбросить билет.

– Да брось его просто на пол.

– Нет, нельзя, ведь здесь так чисто! – восклицает он. – У нас грязно. У нас все так грязно!

И в этих стонах, в этих слезах проходит весь день. Наконец картины отца, обстановка, прохлада как-то, может быть, его отвлекают, напоминают дачу в Оболенском, напоминают детство, и он на три часа все-таки засыпает. На конгресс в Париж он прибывает в последний день. В Париже ждет его Цветаева. Это та невстреча, о которой Цветаева написала: «Так встречи ждать, а вышла вдруг невстреча». Взаимонепонимание было полным. Она с обидой рассказывала Ахматовой, как он ей, Цветаевой, рассказывал о своей красавице жене, и это так и осталось для нее страшным ударом. Больше того, таким же ударом стало то, что Пастернак с гораздо большей охотой общался с Алей Эфрон, молоденькой, прелестной, которая ходила с ним по магазинам и помогала выбирать платья для Зины.

Цветаева была не просто разочарована – она была обозлена, озабочена. Чужой болезни для нее не существовало. Она должна была любой ценой завладеть человеком целиком. Ей хочется говорить с Пастернаком о Рильке, о возможном возвращении в СССР, о новых своих стихах, а он ничего не слышит. Он не может поддержать элементарный разговор. И только потом осторожно, намеками дает ей понять, что возвращение будет для нее губительно, говорит: «Ну, может быть, ты полюбишь колхозы…» – совершенно дикая фраза, которую можно было выдать только в состоянии полубезумия.

Во время одного из таких мучительных обедов, когда Пастернаку надо что-то говорить, а ничего прямо сказать нельзя, они же не понимают реальной советской обстановки, он встает, говорит, что пошел купить папирос, и уходит не прощаясь. И больше они не видятся. Марина Ивановна написала ему вслед письмо:

О тебе: право, тебя нельзя судить, как человека. <…> Убей меня, я никогда не пойму, как можно проехать мимо матери на поезде, мимо 12-летнего ожидания. <…> Я сама выбрала мир нечеловеков – что же мне роптать? <…> Вы «идете за папиросами» и исчезаете навсегда и оказываетесь в Москве, Волхонка, 14, или еще дальше.

И в конце письма:

…Твоя мать, если тебе простит, – та самая мать из средневекового стихотворенья – помнишь, он бежал, сердце матери упало из его рук, и он о него споткнулся: «еt voici lе coеur lui dit: “T’еs-tu fait mal, mon pеtit?”»[13]

Пастернак хотя и написал ей покаянный ответ, извиняясь, но переписку прервал. Он такие вещи не мог выносить.

Если бы фрейдисты исследовали этот странный бред Пастернака, они нашли бы его корни – это та ситуация, когда изменяет тебе родина, изменяет страна, а кажется, что изменяет женщина. Почва уходит из-под ног, и это выражается в навязчивом бреде измены. У Шварца такое было в 1938 году. У Каверина было. У Маяковского, кстати говоря, тоже было. А с особенной остротой случилось это с Пастернаком в 1935-м. Он пишет Зине из Парижа страшное, совершенно уже безумное письмо.

И сердце у меня обливается тоской, и я плачу в сновидениях по ночам по этой причине, что какая-то колдовская сила отнимает тебя у меня. <…> Я не понимаю, почему это сделалось, и готовлюсь к самому страшному. Когда ты мне изменишь, я умру. Это совершится само собой, даже, может быть, без моего ведома. Это последнее, во что я верю: что Господь Бог, сделавший меня истинным (как мне тут вновь говорили) поэтом, совершит для меня эту милость и уберет меня, когда ты меня обманешь.

Возвращаясь в Россию, он не едет домой. Пароход идет из Штеттина в Ленинград, и Пастернак остается в Ленинграде. Остается надолго. Поселяется у матери Ольги Фрейденберг, у тети своей. «Чистота и холод тети-Асиной квартиры вернули мне здоровье», – пишет он. Пастернак вообще очень любит холод и очень плохо переносит жару, обожает умываться ледяной водой, купаться в холодной воде. Любит осень. Ему нравятся прохладные большие ленинградские комнаты. Две недели он просто отсыпается, ходит по городу, встречается с Ахматовой.

Ахматовой показалось, что он сделал ей предложение. Но он предложил ей другое. Он предложил ей переехать в Москву пожить у него после ада, который Пунин устроил ей в Фонтанном доме, когда жил с семьей и Ахматова разделяла с ними общий кров. Вот после этой встречи и этого разговора Зинаида Николаевна решила взять ситуацию в свои руки. Она разрешила ее с истинно фрейдистской простотой: сняла комнату в той самой гостинице, куда когда-то ходила с Милитинским, там провела с Пастернаком неделю очень интенсивных отношений и как-то вышибла клин клином это страшное воспоминание. Он поехал в Москву, начал снова нормально спать.

Осенью, когда кончилась духота и началось похолодание, когда вернулась способность адекватно общаться с людьми, он поехал на дачу, отказался от всех общественных обязанностей, отказался от всяческих празднований, комиссий, буквально бросил обязанности секретаря Союза писателей и – начал писать роман. Там и рождается «Доктор Живаго». Рождается пока еще в виде «Записок Патрикия Живульта».

Интересно эволюционирует антропонимика двух произведений. В «Записках…» всех людей зовут нормально, по-людски, и только главного героя зовут Патрикий Живульт, совершенно не по-человечески, что символизирует его одиночество в мире. В «Докторе Живаго» Юрием Андреевичем зовут единственного нормального человека, а все остальные – какие-то ужасные Ливерии Микулицыны, Киприяны, какие-то дикие совершенно Потулии (хотя на самом деле он всего лишь Паша), что начинают кружиться в страшном хороводе вокруг доктора. А он – Юрий, Георгий Победоносец, Андреевич еще, сын апостола. Живаго. Нормальный человек. «Словарь живаго великорускаго языка».

Вот так происходит в Пастернаке перелом – от чувства собственного уродливого меньшинства к чувству общей ненормальности остальных, так рождается понимание своей победительной правоты. И для этого трагического понимания стоило прожить такую мучительную ломку.

Во время этой зимы, волшебной и страшной зимы 1935–1936 годов, потом зимы 1937 года Пастернак много общается с Александром Афиногеновым. В Москве громят РАПП, арестовывают Киршона, арестовывают Леопольда Авербаха, Афиногенов живет на даче в ожидании ареста. Каждый отдаленный звук машины кажется ему звуком «черной маруси», едущей непосредственно за ним. Пастернак – единственная радость в афиногеновской жизни. Их двое в пустом переделкинском поселке.

Пастернак сам топит печь. «Я люблю чувствовать себя господином положения», – пишет он Зинаиде Николаевне. Сам растапливает убогий дачный котел. Сам готовит. Проводит весь день в литературных занятиях, читая «Историю Англии» и черпая в ней уверенность. А по вечерам заходит к Афиногенову и пересказывает ему то, что он прочел.

Афиногенов вспоминал:

Этот человек, которого мы все так не понимали, а часто и травили, – он так не отсюда, в нем есть такое волшебство, такая небесность, и это такое счастье, что он рядом со мной и приходит ко мне.

«Записки Патрикия Живульта» не удались в силу довольно простой причины: это роман компромиссный, попытка рассказать о том, как один не прав и все-таки хорош, а все правы, хотя и плохи. Должен был произойти счастливый перелом 1940 года, должны были появиться стихи переделкинского цикла, чтобы вдруг из всего этого родилось удивительное освобождение – тема «Доктора…». Я думаю, что перелом произошел на двух стихотворениях, которые в этом цикле лучше всего. Первое – «Вальс с чертовщиной», в котором так невероятно чувствуется, с одной стороны, восторг, а с другой – нарастающий ужас, и, наконец, «Свечка за свечкой явственно вслух: / Фук. Фук. Фук. Фук» – четыре такта, которыми кончается соната, – это во многом то ощущение, которое есть в «Докторе…», ощущение страшного карнавала, в котором не хочется больше кружиться.

А куда же хочется? Хочется в пустоту и свободу, о чем одно из первых тогдашних предвоенных стихотворений – «Опять весна» (сохранилась страничка, где Пастернак нотами отмечает себе даже интонации чтения):

Поезд ушел. Насыпь черна…

Где я дорогу впотьмах раздобуду?

Неузнаваемая сторона,

Хоть я и сутки только отсюда.

Замер на шпалах лязг чугуна.

Вдруг – что за новая, право, причуда?

Бестолочь, кумушек пересуды…

Что их попутал за сатана?

Где я обрывки этих речей

Слышал уж как-то порой прошлогодней?

Ах, это сызнова, верно, сегодня

Вышел из рощи ночью ручей.

Это, как в прежние времена,

Сдвинула льдины и вздулась запруда.

Это поистине новое чудо,

Это, как прежде, снова весна.

Это она, это она,

Это ее чародейство и диво.

Это ее телогрейка за ивой,

Плечи, косынка, стан и спина.

Это Снегурка у края обрыва.

Это о ней из оврага со дна

Льется без умолку бред торопливый

Полубезумного болтуна…

Хочется в эту мокрую весеннюю ночь, где намечается что-то новое, чего еще не было. Из душного карнавала хочется к ледяному спасительному ручью. Холод ледяного ручья – это и есть интонация «Доктора Живаго», совершенно небывалого, нового романа, в котором нет уже искусственной попытки приноровиться к обстоятельствам, в котором нет уже ни малейшего конформизма, а есть одно бесконечно здоровое раздражение и восторг оттого, что можно опять побыть самим собой.

И еще в одном стихотворении – «Снег идет» (1957), хотя оно из последних, уже после «Доктора…», из «Когда разгуляется», – явственно слышна интонация пастернаковского романа:

Снег идет, густой-густой.

В ногу с ним, стопами теми,

В том же темпе, с ленью той

Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

Может быть, за годом год

Следуют, как снег идет,

Или как слова в поэме?

Снег идет, снег идет,

Снег идет, и всё в смятеньи:

Убеленный пешеход,

Удивленные растенья,

Перекрестка поворот.

Почему-то стихотворение это воспринимается как радостное, хотя что там радостного? Ведь это время заносит человека. Это человека заволакивает неживой мир, и человек проваливается в него в конце концов. Разрыв с этим неживым миром, попытка противопоставить себя его большинству (у Бродского в 1980-м абсолютно пастернаковская формула: «Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве»), правота этого заносимого снегом меньшинства – это и есть в конечном итоге главный внутренний сюжет «Доктора Живаго». И именно за это можно простить этой книге ее неуклюжесть, длинноты, повторы. Простить за чувство, что не мы ради всего, а всё ради нас.

Виктор Драгунский

«Денискины рассказы»

Сегодня мы будем говорить о самой необычной книге советского времени – о «Денискиных рассказах» Виктора Драгунского. Эта книжка удивительна потому, что и автор ее – крайне необычный человек, необычный даже для детской литературы.

В детскую литературу здоровые люди не идут. Детские тексты сочиняются, как правило, либо теми, кого отринули и выгнали из взрослой литературы, либо теми, кто горячо ненавидит взрослых, как Астрид Линдгрен, и ее Карлсон отчаянно мстит взрослому миру за все его глупости. А иногда детскую литературу пишут люди, которые не вписываются в так называемый социум, в общество, как, например, Хармс. Необычность же Драгунского состояла в том, что удивительный его талант до 1959 года проявлялся в самых разных сферах, пока не стало ясно, что он прежде всего писатель.

Начнем с того, что родился он в 1913 году 1 декабря в Нью-Йорке, куда его семья, как многие семьи российских евреев, выехала в поисках лучшего будущего. Лучшего будущего они не нашли и через год вернулись в Гомель. Мать Виктора Драгунского была красавица, такая красавица, что ее муж, знаменитый бандит, постоянно в нее стрелял от ревности и один раз даже попал. В начале революции он погиб при невыясненных обстоятельствах, в семье считалось правильным говорить, что он умер от тифа, хотя его застрелил, по слухам, комиссар, влюбленный в его жену.

Виктор Драгунский очень рано начал работать, хотя мечтал не о работе, а о театре. Сначала он играл в Театре транспорта, который сейчас называется Театр Гоголя, а потом и вовсе начал сниматься в кино, его даже можно увидеть в сравнительно большой роли со словами, он играет радиокомментатора в фильме Михаила Ромма «Русский вопрос». Но многие молодые артисты в театрах были невостребованы: ролей мало, репертуар бедный, играть молодым нечего. И тогда для того, чтобы как-то их занять, Драгунский по предложению Мосэстрады, а по другой версии – по собственной инициативе создал театр, который назывался «Синяя птичка». Понятно совершенно, к названию какой пьесы это отсылает, – к «Синей птице» Метерлинка.

«Синяя птичка» – это был театр эстрадной пародии, театр того, что называется скетч, разных мелких номеров. А поскольку Драгунский по природе своей был человек достаточно безбашенный (именно ему приписывается знаменитая шутка, когда на вопрос о воинской специальности он ответил: «Движущаяся мишень»), он сочинял для этой «Синей птички» очень смешные сатирические сценки, которые по тем временам запросто могли стоить ему головы. Но почему-то он уцелел, и театр этот десять лет, с 1948 года по 1958-й, в самое глухое безнадежное время, просуществовал.

Ответ о причинах храбрости того или иного человека вообще лежит в области иррационального, метафизического; трудно понять, почему один человек трусливый, а другой храбрый. Судя по некоторым рассказам Драгунского, ему присущи были сомнения и страхи, но он как-то умудрялся их побеждать. Возможно, военный опыт научил – Драгунский написал об этом замечательную повесть «Он упал на траву» (1961), – потому что Виктор Юзефович был в московском ополчении. Уцелела от московского ополчения всего только четверть, и Драгунскому в эту четверть посчастливилось попасть. Ему в начале войны было двадцать восемь, он прекрасно понимал, чем рискует. Тем не менее воевать он пошел, всю войну провоевал и выжил.

Он вообще не очень был похож на писателя, он был скорее спортсмен, атлет, выступал даже в цирке с номерами силовой акробатики. Может быть, его плотная фигура и большая физическая сила помогали ему не бояться, всегда отважно переть на рожон.

Драгунский с 1959 года начал делать то, что его обессмертило, – начал писать «Денискины рассказы». Всех этих рассказов шестьдесят восемь. Они выходили при жизни автора в пяти книжках и потом, после его смерти, бесконечно переиздавались, снискав такую любовь, какую, пожалуй, в советской детской литературе завоевал только Николай Носов со своим Незнайкой и Александра Бруштейн со своей «Дорога уходит в даль». Замечательная эта книжка «Денискины рассказы» отличается одной очень редкой, очень важной особенностью – она адресована одновременно и взрослым, и детям, и пробалансировать на этой грани, попасть в обе эти «движущиеся мишени» удавалось, на моей памяти, только Драгунскому. Конечно, это взрослые рассказы, но дети их обожают, затаскивают на цитаты, расхватывают каждый рассказ на куски, на реплики. В 2013 году даже диссертация об этих рассказах написана – кандидатская диссертация Ольги Михайловой «Формы выражения авторской адресации в рассказах В. Ю. Драгунского для детей» и ее же статья 2015 года «Типология конфликтов в “Денискиных рассказах” В. Ю. Драгунского: рецептивно-функциональный аспект».

Все эти рассказы делятся на три группы. Первая группа самая простая, это обычные детские юмористические истории. Поскольку Драгунский – юморист и сатирик, он замечательно чувствует смешное. Самый смешной рассказ – это, конечно, «Смерть шпиона Гадюкина». Все вы, я думаю, помните историю, как Денис вместо заболевшего мальчика производил за сценой шумовые эффекты. Во время телефонного звонка он должен был звонить в велосипедный звонок, а во время выстрела ударить доской по столу. Но велосипедный звонок он сунул в карман и забыл, куда положил. А после того как уже пять раз повторился диалог:

– Я вас пятый раз умоляю! Покажите план аэродрома!

– Этого вы от меня не добьетесь, гражданин Гадюкин!

И один из актеров в отчаянии сказал:

– Сейчас, наверное, позвонит телефон!

Из-за сцены высовывается Денис Кораблев и кричит:

– Динь-динь-динь!

Когда же происходит выстрел и умирает шпион Гадюкин с привязанной бородой, Денис с размаху треснул доской по стулу. «А на стуле сидела какая-то неизвестная кошка» (вот замечательное словоупотребление Драгунского!). Кошка с визгом бежит на сцену – в зале полный восторг!

Это не просто смешная история. Школьная драма о поимке и убийстве шпиона Гадюкина очень точно пародирует советскую шпиономанию, бесчисленные советские истории о шпионах.

В рассказе «Сражение у Чистой речки» Денис, его друзья и одноклассники идут смотреть фильм «Алые звёзды». И когда белые совсем уже было одолели красных, Денис кричит: «Первый класс “В”! Огонь!!!» – все достают свои пистонные пистолеты и начинают отважно лупить по белым. Они еще и первому «А», и первому «Б» крикнули: «Выручай своих!» – и те тоже начали палить, стреляя в том числе горохом. На следующий день директор объявил им устный выговор «за нарушение правил поведения в закрытых помещениях зрелищных предприятий».

Но на переменке Мишка Слонов сказал:

– А все-таки хорошо, что мы помогли красным продержаться до прихода своих!

И я сказал:

– Конечно!!! Хоть это и кино, а, может быть, без нас они и не продержались бы!

Это тоже пародия, и достаточно жесткая: кто из нас не видел советских военно-революционных фильмов, в которых отвратительные белые всегда моральные уроды, красные под звуки гармоники едят гречневую кашу, и обязательно наступает момент, когда белых очень много, а наших очень мало, а потом наши чудесным образом побеждают. Все эти «Алые звёзды» штампованные плодились в страшном количестве, и Драгунский замечательно их спародировал.

В каждом его рассказе есть обязательный привет взрослому, чтобы взрослому тоже было над чем посмеяться. Например, уже во второй, серьезной группе этих рассказов – «Белые амадины» – Денис спрашивает на ВДНХ, где певчие птицы, а ему говорят: вон там, в павильоне свиноводства. Дети над этой шуткой не посмеются, а родители со смеху покатываются: контраст певчих птиц и свиноводства понятен только взрослому.

Вторая группа «Денискиных рассказов» – рассказы лирические, уже не смешные. Они отличаются тем, что в них на первый взгляд нет сюжета. В лирике, в лирическом стихотворении всегда сюжет размыт, а Иосиф Бродский вообще говорил, что стихам сюжет вреден, он отвлекает внимание. Там преобладают эмоции, чувства, какое-то особенное волшебное ощущение жизни. И, пожалуй, самые откровенные рассказы в этой группе – «Красный шарик в синем небе», «Белые амадины» и «Он живой и светится». Они важны в том смысле, что это своего рода автопортрет, и можно сказать, автопортрет метода.

Обычно детская литература – это всегда литература дидактическая, Драгунский же никаким правилам не учит – он внушает ощущения. Он умудряется вызвать очень сильное, бывающее только в детстве лирическое чувство, музыкальное чувство мира, которое немногие взрослые сохраняют. Вот «Красный шарик в синем небе» – сюжета, собственно, и нет: Денис и его подруга Аленка бегут на весенний базар, напились шипучего квасу, живот у Аленки раздулся, как футбольный мяч, у Дениски иголками шибает в нос. «Здо́рово, прямо первый сорт», – замечает он. У Аленки осталась «одна денежка», и на эту одну денежку они покупают ей красный шар. «И вдруг Аленка говорит: “Хочешь поносить?”» И Денис, держа этот шар, чувствует, что тот дергается, что ему в небо хочется, и он шарик отпускает. Аленка сперва заплакала, а потом они смотрят, как этот шарик летит. А шарик летит, и какие-то взрослые смотрят на него сначала выше этажей, – «и кто-то высунулся из окна и махал ему вслед», – потом выше облачка, похожего на крольчонка… Когда друзья приходят домой, Аленка говорит: «Если бы у меня были деньги, я бы купила еще один шарик… чтобы ты его выпустил».

Это действует невероятно сильно. Шар нужен для того, чтобы он летал. Проза Драгунского – это такой же шар. Вы видите этот красный шарик в синем небе и понимаете, что чудо здесь, в этом, а вовсе не в том, что вас чему-то научили.

И другой рассказ, самый характерный, – «Он живой и светится». Фраза ушла в устную речь. «Он живой и светится» – так говорится обычно про какого-нибудь абсолютно бесполезного, но симпатичного человека. Кстати говоря, начало этого рассказа – это уже взрослым говорю – это абсолютный шедевр прозы Драгунского, начиная с первой фразы: «Однажды вечером я сидел во дворе, возле песка, и ждал маму».

Современному ребенку это мало что скажет, но мы сразу представляем себе красно-синий вечер во дворе, где мы гуляли, эту песочницу, где Денис одиноко сидит, дожидаясь мать, этих людей, которые возвращаются с работы. Уже стали загораться окна, все ушли по домам «и уже, наверно, пили чай с бубликами и брынзой». Мы вспоминаем и эту брынзу, и эти бублики, и, главное, эти освещенные окна в нашем московском дворе. Это из наших детских воспоминаний, которые не вытравишь ничем. Плывут облака ночные, похожие на бородатых стариков, а мамы все нет – наверное, она заболталась с тетей Розой, и Денис думает: «Если бы я знал, что моя мама хочет есть и ждет меня где-то на краю света, я бы моментально к ней побежал». Мы все помним эти мстительные и печальные размышления, когда нас слишком долго не зовут со двора. Ну а потом выходит Мишка и начинает бурно восхищаться игрушечным самосвалом, который Денису подарили накануне. Сначала просит поиграть – Денис не дает. Потом предлагает меняться – на марки, на плавательный круг. А потом достает спичечный коробок, и в наступившей темноте Дениска там видит маленький зеленый огонек, который слабо, как очень далекая зеленая звездочка, светится. И это приводит его в такой восторг, что он говорит Мишке: «Бери мой самосвал, хочешь? Навсегда бери, насовсем! А мне отдай эту звездочку, я ее домой возьму…» И когда приходит мама, когда они вместе пьют чай с бубликами, едят брынзу, гасят свет и долго смотрят на бледную зеленую звездочку, мама говорит: «Да, это волшебство! Но все-таки как ты решился отдать такую ценную вещь, как самосвал, за этого червячка?» На что Денис, искренне недоумевая, отвечает: «Да как же ты не понимаешь?! Ведь он живой! И светится!..»

Вот проза Драгунского – она живая и светится. И в этом ее главное достоинство. Поразительная точность, невероятная любовь, которой в ней все переполнено, жгучий интерес ко всему, что в мире есть, превращают ее в явление до осязаемости живое. Поэтому-то рассказы Драгунского, лирические по преимуществу, так любимы детьми. Любимы за то, что в них есть воздух, в них есть кислород, а смысл очень часто и не нужен.

Третья категория рассказов Драгунского повзрослее, посерьезнее, они самые сложные. Цикл этот создавался почти десять лет – с 1959 года по 1968-й. Денис вырастает, и эти рассказы отображают историю его взросления. В некотором смысле, рискну я сказать, взрослые, серьезные рассказы Драгунского – это отчаянная, во многом героическая попытка переписать для подростков мировую литературу, где все великие конфликты каким-то образом транспонированы, переведены на детский уровень. И я почти везде вижу, от чего Драгунский отталкивается, – он иногда нарочно это делает. Например, рассказ «Человек с голубым лицом» самим названием своим отсылает к рассказам Артура Конан Дойла «Желтое лицо», «Человек с побелевшим лицом», рассказ «На Садовой большое движение» – к городской прозе 1950–1960-х годов. Это рассказы уже с серьезным смыслом, многозначные, по насыщенности, по плотности я сравнил бы их только с рассказами Юрия Трифонова. В этих рассказах ребенок проходит через взрослый опыт. Он вдруг убеждается, что в мире не всех стоит любить так, как он любил друга детства, что жизнь постоянно ставит перед ним довольно страшные вызовы.

Самый простой из этих рассказов – «Друг детства». Дениска (ему шесть или шесть с половиной) живет в небогатой семье, отец не может купить ему боксерскую грушу, вместо груши мама дает Дениске старого плюшевого мишку, которого он мог бы молотить, упражняясь в боксе. Денис смотрит на этого плюшевого мишку и вспоминает, как с этим мишкой он играл, ложился спать… «Я его любил тогда, любил всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал», – говорит он и решает: «Я никогда не буду боксером». И вот в этом «никогда» заключена какая-то особая, совсем взрослая мудрость Драгунского. Потому что человек вырастет только из того ребенка, который в детстве не стал колотить мишку. А из того, который стал, вырастет, может быть, боксер, и очень успешный, но человек не вырастет.

А вот, скажем, рассказ «На Садовой большое движение» в детстве был мне совершенно непонятен. Денискин друг (Дениска во втором классе) пятиклассник Ванька Дыхов починил старый отцовский велосипед – и «прощай, папа! Прощай, мама! Прощай, весь наш старый двор, и вы, голуби, тоже до свиданья! Мы уезжаем кататься по белу свету!». И настроение у них было такое, «как будто на нашем белом свете живут одни только веселые люди и все они только и делают, что ждут, когда же мы с Ванькой к ним приедем в гости». И вот к ним подходит парень – взрослый парень с золотым зубом – и канючит: надо срочно ехать в аптеку за лекарством для бабушки, помирает старушка… Выманивает у них велосипед и не возвращается. А они боятся, эти двое, что он попал под машину. «Ведь на Садовой такое движение…» – заканчивается рассказ. И ведь понятно же нам, что парень велосипед спёр, а Дениске непонятно. Они с Ванькой – дети из доброго мира, в котором не верят в такие вещи.

В этом рассказе, в его названии заключен второй, очень важный: «Улица полна неожиданностей» – был такой популярный в 1957 году фильм. Риски, опасности вокруг детей на каждом шагу. Просто они их не видят. Они живут в круге Садового кольца, как бы защищенные им от мира, а вокруг, на Садовой, – страшное движение, и страшные опасности, и отвратительные сволочи.

«Рабочие дробят камень» – наверное, самый сильный рассказ этого цикла. Лето. Друзья каждый день бегают на водную станцию, и Денис сгоряча говорит Мишке и Костику, что может прыгнуть с вышки. А ему очень страшно, и он дважды возвращается, оправдывая себя тем, что ушел из дома и ни с кем не попрощался, а ведь очень может быть, что он разобьется об воду!

Но он прыгает – не снеся насмешек друзей. А недалеко от водной станции каменщики чинили набережную. И когда Денис выплыл и лежит на теплых досках, ощутив главную победу над собой, он слышит, как рабочие бьют молотками по розовому камню, и звон их молотков становится для него музыкой.

Но ведь дело в том, что вся жизнь и заключается в дроблении камня, это главное содержание жизни. И если ты камень достаточно твердый, то тебя не раздробят, а если нет – извини, не взыщи, станешь трухой, «тухлей, протухлей, вонюхлей». То, что Денис провел себя через это испытание и одержал над собой тяжелую победу, – это важный опыт, важная школа жизни.

Из этой же серии «Человек с голубым лицом» – очень серьезный рассказ, очень взрослый. Богатый сосед по даче просит отвезти его в Москву – его личный шофер не может, женится. А отец Дениса умеет водить машину, он на фронте всему научился.

Вот они едут, и прекрасно едут, Денис воображает себя космонавтом, вокруг все зеленое, как в июне бывает, свежее. «И ветер был такой сильный и теплый и тоже пахнул зеленым», – замечательная фраза, потому что у Драгунского в высшей степени есть эта детская особенность – цветной слух, цветное зрение. И вдруг девчонка перебегает дорогу, и, чтобы ее не сбить, отец Дениса уводит машину в кювет. Машину сплющило, Дениса, как будто в рубашке родился, вообще не тронуло, а у отца двойной перелом руки, отца увозят в больницу. Но девочка уцелела. И человек с голубым лицом – а это всего лишь выбритый до синевы дорожный рабочий, которого Денис всегда побаивался, потому что тот как-то жиганул его прутом по ногам, – забирает Дениса домой и говорит, обращаясь к своей помощнице:

– Ты посмотри, Фирка, какой папаня у этого огольца! Ведь это не каждый рискнет… Не схотел, значит, чужую девочку жизни решить. Машину разбил! Хотя машина что, она железка, туды ей и дорога, починится. А вот ребенка давить не схотел, вот что дорого… Не схотел, нет. Сыном родным рыскнул. Выходит, душа у человека геройская, огневая… Большая, значит, душа. Вот таких-то, Фирка, мы на фронте очень уважали…

И, слушая это, Денис в первый раз с момента катастрофы заплакал.

Эта история содержит, как всегда в серьезных рассказах Драгунского, еще и символический смысл. Человек с голубым лицом – это судьба. Мы думали, что она будет страшной, а она оказалась доброй. Доброй потому, что в какой-то момент нужно рискнуть – рискнуть собой и спасти другого. Вот о чем Драгунский рассказывает. Не обязательно быть сильным, не обязательно быть богатым, не обязательно даже быть умным, но если ты сумеешь поступить вопреки своему страху – не знаю, как где, а в России у тебя все будет в порядке.

Геннадий Шпаликов

Недолгая счастливая жизнь

Когда-то Наталия Рязанцева, первая жена Шпаликова, по которой он не переставал тосковать, которую периодически пытался вернуть, хотя оба они уже были в следующих браках, сказала: «Никакой оттепели не было, оттепель придумал Шпаликов».

Оттепель, конечно, была, но она была маневром верхов, попыткой Хрущева в какой-то момент перевести все стрелки на Сталина. Но при всех пороках Хрущева атмосфера в стране, по крайней мере до 1966 года (хватило ее еще на два послехрущевских года), была не смертельная, пристойная, может, лучшая за советскую историю. Тем не менее вся оттепель Хрущева – это именно маневр. А вот ощущение оттепели придумал Шпаликов. Это самоощущение трагического счастья, внутреннего оксюморона. Ощущение неуверенности, зыбкости, восторга и при этом какого-то разительного непонимания причины этого чувства.

Виктор Пелевин когда-то очень точно заметил, что счастье не зависит ни от ума, ни от денег. А зависит оно от сложного сочетания музыки и погоды. Эта блестящая формула обронена им в одном из интервью:

Я вчера был счастлив, ехал в такси, была солнечная осень, пела что-то Земфира. И все это вместе, хотя и осень, и Земфира сами по себе совершенно обыкновенные, сложилось в какое-то ощущение. Острое до боли. Наверное, оно и бывает таким болевым обычно.

Так вот, Шпаликов – это ощущение острого, непонятного счастья, которое всегда оттенено трагическим непониманием, какой-то неполнотой, недостатком ясности, это почти алкогольное ощущение счастья: сначала эйфория, потом бесконечная растроганность, сентиментальность, чувство любви и жалости, затем озлобленность, раздражение, странные видения и, наконец, похмелье, страшная трезвость. Более страшная, чем обычная трезвость. Об этом Михаил Ефремов как-то сказал мне: «Пьем мы для похмелья, потому что в похмелье мы трезвее, чем обычные люди. Мы падаем в такую бездну отчаяния, которой нормальному человеку, не пьющему, никогда не представить».

Я не буду детально вдаваться в биографию Шпаликова. Отец его, по одним сведениям, погиб в 1944 году, по другим – пропал без вести в 1945-м. Скорее всего, пропал без вести, судя по тому трагизму и той незавершенности, с какими Шпаликов всегда вспоминает об отце. Учился он сначала в суворовском училище в Киеве, потом в высшем командном училище в Москве. Как из военного училища вышла такая хрупкая, эфемерная вещь, как сознание Шпаликова, совершенно непостижимо.

Чудо его спасло. В командном училище он во время учений повредил мениск, был комиссован и поступил на сценарный факультет ВГИКа, потому что к тому времени сочинял стихи, повести, песни. Но военная дисциплина в творчестве Шпаликова все же присутствует. Он – один из самых милитаризованных авторов в советской прозе, как и Гайдар. Шпаликов – такая своеобразная реинкарнация Гайдара: хороший, несчастный, сильный человек с военной жилкой, который пережил свое дело, пережил свою армию, пережил свой романтический период.

Для Гайдара 1930-е годы были ужасом послереволюционным и антиреволюционным. А для Шпаликова вся реальность – военная. Он и в армию-то пошел потому, что, как видно в его сценарии «Я родом из детства» (1966), для него до сих пор война – это символ правды, а человек, прошедший войну, – освободитель, спаситель, почти святой. Для него вырождение Советского Союза – мучительная личная тема.

Шпаликов – очень советский, и счастье его очень советское. Самоощущение его – это именно самоощущение фронтовика, который комиссован, как Гайдар. Вот это сложное гайдаровское сочетание сугубого пацифизма и, как называл это Борис Натанович Стругацкий, радостного инфантильного советского милитаризма порождает совершенно особую его интонацию – интонацию постоянной неловкости. Потому что военному человеку неуютно в штатских обстоятельствах.

Мучительная тоска по армии у Шпаликова была всегда. Не случайно главный герой «Заставы Ильича» говорит: «Вот прошло три месяца после армии. А что я сделал, что я понял? В армии все было понятно – смирно, вольно. А здесь надо решать самому». И это самоощущение человека, которому не по себе на гражданке, у Шпаликова было довольно долго. Ранние его вещи – совершенно гайдаровские, такие советские сказки, как его детская пьеса «Гражданин Фиолетовой республики» (1956).

У нас насаждается довольно странный образ Шпаликова – образ сильно пьющего романтика, недисциплинированного, вечно пропадающего со съемок, совершенно неуловимого, противопоставленного кинематографической дисциплине.

Это совершенно не так.

Рене Клер, знаменитый французский кинорежиссер, говорил, что режиссеру лирического кинематографа дисциплина куда важнее, чем режиссеру, например, кинематографа детективного. Потому что для того, чтобы собрать воедино тончайшие, сложнейшие ингредиенты атмосферы, нужно знать дело лучше, чем детективщику, у которого все вытекает одно из другого. Наш прекрасный сценарист Виктория Токарева очень точно определила, чем сценарий отличается от прозы: сценарий похож на телескопическую удочку, где одно звено выдвигается из другого. Все должно быть свинчено железно. И у Шпаликова все его кинематографические работы не сшиты на живую нитку, а действительно свинчены железной рукой. Он создал целое кинематографическое направление и сам поставил одну из лучших картин 1960-х годов: «Долгая счастливая жизнь» (1966) на Международном фестивале авторского кино в Бергамо получила первый приз, а в России мало кем была замечена.

Шпаликов всю жизнь говорил, что он сделал мало. Но он сделал колоссально много. Три итоговых его сборника почти не дублируются. Шпаликов написал двенадцать, а по другим подсчетам, четырнадцать, если брать незаконченные этюды, полнометражных сценариев. Это очень много для человека, который прожил всего тридцать семь лет, а проработал пятнадцать.

Я когда-то с Марленом Хуциевым говорил по поводу «Заставы Ильича»: «Какое дивное атмосферное кино, так и кажется, что все получилось случайно». На что Хуциев с крайне недовольным видом сказал: «Чтобы вам казалось, что это получилось случайно, я пять лет это придумывал». Правда, он всегда настаивал на том, что в «Заставе Ильича» Шпаликов только автор некоторых диалогов, изначальный замысел фильма принадлежит Хуциеву и Феликсу Миронеру, Шпаликова, тогда студента сценарного факультета ВГИКа, пригласили, когда Миронер отказался от совместной работы, не в силах понять новой стилистики Хуциева. А знаменитые пропадания Шпаликова с доработки «Заставы Ильича», его многодневные исчезновения – это вовсе не запои, это в своем роде гораздо более мужественная позиция, чем сидеть и вносить в фильм многочисленные исправления: Шпаликов, как человек военный, имел довольно жесткие принципы. «Заставу» три года кромсали, пока из нее не получился фильм в полтора раза короче. На экраны он вышел в 1965 году под названием «Мне двадцать лет», утратил значительную часть своего обаяния, но все равно остался великим событием.

Первый, романтический, я бы сказал, гайдаровский период работы Шпаликова еще подкрашен молодым нарциссизмом, как в сценарии-автоэпитафии «Человек умер». Стихи его этой поры еще немного пафосные, немного патетические. Это период ученичества. Он закончился к 1961 году, когда сценарий «Заставы Ильича» был написан, проработан, жестоко раскритикован Сергеем Герасимовым, который потом, надо отдать ему должное, спас картину. Но после этой первой полнометражной работы начинается что-то очень важное, бесконечно серьезное и до сих пор непонятое. То, что мы называем собственно Шпаликовым.

Почему-то считается, что оттепель была явлением радостным. Но начнем с того, что оттепелей было две. Первая началась в 1953-м и закончилась в 1958-м. Закончилась травлей Пастернака, закончилась венгерским разгромом и новыми заморозками. Заморозки длились до 1961 года. В 1961-м Хрущеву понадобилось расправиться со сталинистской частью Политбюро и заодно отвести от себя упреки в наступающем голоде. Потом случился Новочеркасск, харьковские забастовки, московские недовольства. Тогда, в 1962 году, Хрущев одобрил публикацию в «Новом мире» «Одного дня Ивана Денисовича». Если бы не соображения сугубо карьерного характера, он бы никогда этого не сделал. Опора его на интеллигенцию, союз с интеллигенцией были кратковременными.

Главный трагизм второй оттепели (это примерно 1961–1966 годы) очень точно сформулировал Александр Аронов в стихотворении памяти Анны Ахматовой: «…нас Сталин отвлекал / От ужаса существованья», – но после Сталина, после социального раскрепощения в полный рост встали проблемы экзистенциальные. Вот эта экзистенциальная, бытийная растерянность и есть главная тема Шпаликова. Герои Шпаликова – люди растерявшиеся. Почти все они, как в замечательном сценарии «День обаятельного человека» (1994), издевательски говорят советскими штампами. Герои «Заставы Ильича» вообще говорят газетными заголовками, иронически их подчеркивая, потому что собственного языка у них еще нет: «Врастаем в быт со страшной силой», – говорит другу женатый Славка Костиков.

Но несмотря и на иронию, и на тонкий лиризм, фильм оставляет сложное ощущение (и я назвал бы это главным ощущением самого Шпаликова) рокового несоответствия между характером советского человека и его обреченностью. В 1960-е годы многие начали эту обреченность понимать. В каждом фильме о современности появляется строительная баба, разбивающая старые дома, чугунный шар, врезающийся в стены (что иронически, я уверен, с полным сознанием процитировал Феллини в своем фильме «Репетиция оркестра»). В «Заставе Ильича» тоже есть такой эпизод. Есть этот образ и у Булата Окуджавы в стихотворении «Старый дом», и у Новеллы Матвеевой в «Водосточных трубах», но точнее всего это время спроецировано у Арсения Тарковского в стихотворении «Дом напротив»:

Ломали старый, деревянный дом,

Уехали жильцы со всем добром —

С диванами, кастрюлями, цветами.

Косыми зеркалами и котами.

Старик взглянул на дом с грузовика,

И время подхватило старика.

И все осталось навсегда, как было.

Но обнажились между тем стропила,

Забрезжила в проемах без стекла

Сухая пыль, и выступила мгла.

Остались в доме сны, воспоминанья.

Забытые надежды и желанья.

Сруб разобрали, бревна увезли.

Но ни на шаг от милой их земли

Не отходили призраки былого

И про рябину песни пели снова,

На свадьбах пили белое вино,

Ходили на работу и в кино,

Гробы на полотенцах выносили

И друг у друга денег в долг просили,

И спали парами в пуховиках,

И первенцев держали на руках,

Пока железная десна машины

Не выгрызла их шелудивой глины,

Пока над ними кран, как буква Г,

Не повернулся на одной ноге.

Это были прекрасные люди, прекрасное поколение. Эти люди спасли страну во время войны. Но их время кончилось, а сами они еще этого не поняли. И не случайно «Заставу Ильича» венчает диалог, который придумал Хуциев, а не Шпаликов. Герой спрашивает погибшего на фронте отца: «Как жить?» (аллюзия на «Гамлета», конечно, отсылка к призраку), а тот в ответ: «Сколько тебе лет?» – «Двадцать три». – «А мне двадцать один. Ну как я могу тебе советовать?» Отцы не могут больше давать детям жизненные советы. Открылось будущее, и в этом будущем зыбкая пустота. Именно поэтому в сценариях второго периода Шпаликова так много природы, безлюдья, медлительных рек, которые пришли на смену счастливой, умытой дождем Москвы 1963 года.

А между тем картина «Я шагаю по Москве» едва не была положена на полку следом за «Заставой Ильича». Георгий Данелия вашему покорному слуге объяснил, что картина получилась такой идиллической просто потому, что он до этого полтора года снимал в Мурманске «Путь к причалу», а когда вернулся в Москву, где в апреле было тепло, испытал такой восторг, что картина получилась облегченной. И все-таки Данелия в грузинской своей метафорической манере передал мироощущение советских людей, которые после сталинской вечной мерзлоты вышли под теплый дождик. На их лицах улыбка счастливого идиотизма, широкая улыбка. Но, как замечательно сказал Окуджава: «Пусть весна легковесней и проще, / да ведь надо же чем-то дышать!»

«Я шагаю по Москве» – единственная по-настоящему счастливая и глупая картина Шпаликова, где он сценарист. Как вспоминал Данелия, для того чтобы придать картине хоть какого-то смысла, пришлось придумать сцену с Басовым-полотером. Все остальное – чистая подростковая радость бытия. Проснуться, увидеть едущую по улице поливальную машину, учуять запах мокрого асфальта, сжевать булку, запить кефиром, увидеть девушку красивую, пойти вечером в Парк культуры и отдыха… Полный набор телячьих удовольствий.

Но настоящий Шпаликов – это не «Я шагаю по Москве». Это «Причал» (1960), картина, которую он считал лучшей по замыслу. Она была принята к производству, но покончил с собой один из режиссеров, молодой совсем Владимир Китайский, картина была остановлена. Шпаликов всю жизнь мечтал к ней вернуться, но не вернулся; некоторые эпизоды из сценария «Причала» он перенес в «Долгую счастливую жизнь».

«Долгая счастливая жизнь» – главная его киноработа, единственная режиссерская. В этом фильме образы природы вытесняют образы города. Бесконечная река, босоногая девушка на барже, пустое пространство, стога… Шпаликов считал, что он некая реинкарнация Жана Виго. Мелодрама Виго «Аталанта» 1934 года был его любимым фильмом. Я как-то спросил Отара Иоселиани, в чем тайна таланта Виго, тайна его фильма? Иоселиани долго думал, потом сказал: «Там есть один эпизод, свадьба. Новобрачные выходят совершенно счастливые, бродят среди цветущих лугов. А вся свадьба, забыв про них, потеряв, пошла в другую сторону. Вот это Виго». И действительно, это фильм про ушедших в цветущие луга, уплывающих на барже «Аталанта» в непонятный, отдельно существующий магический мир, который мы можем иногда почувствовать на прогретых досках какого-нибудь забытого причала, почувствовать эту дырку времени, когда ты ушел в сторону и про тебя забыли. Потому что это приграничное пространство и у этих мест, пишет Шпаликов, есть своя семиотика, своя эротика скрытая.

Впоследствии на этом шпаликовском ощущении был целиком построен фильм Вадима Абдрашитова и Александра Миндадзе «Парад планет» (1984). Военные сборы резервистов, учения, ракета воображаемая упала, героев «убило» и их списали. Они свободны, их сборы закончились за два дня. Но они получили на работе отпуск на неделю. Они могут эти оставшиеся пять дней прожить иначе. И это дорога в другую жизнь, в какое-то удивительное, невероятное, чужое, выдуманное время, где есть город одиноких женщин, есть река, которую герои, спасаясь от этих амазонок, переплывают под звуки Allеgrеtto из Седьмой симфонии Бетховена, есть город стариков – дом престарелых. Это абсолютно шпаликовский фильм – про то, как люди вышагнули в природу ненадолго, и у них появилась возможность другой жизни.

Наиболее отчетливо это ощущение потерянного счастья, такой странной паузы в жизни выражено у Шпаликова в его песенках, которые он сочинял для друзей, для дружеского застолья. Здесь уже начинаются настоящие стихи Шпаликова, профессионально чрезвычайно хорошо, крепко свинченные, но легкие и короткие. Мыльный пузырь тоже по форме безупречен, но он легок.

Вот один из таких мыльных пузырей Шпаликова – знаменитая песня из фильма «Коллеги», любимая песня моего детства, потому что я вырос на большой реке, на Клязьминском водохранилище, и до сих пор помню это ощущение глухомани, этих стрекоз, этой тихой воды, каких-то красивых удивительных девушек, которые проплывают мимо.

На меня надвигается

По реке битый лед.

На реке навигация,

На реке теплоход.

Пароход белый-беленький,

Дым над красной трубой.

Мы по палубе бегали —

Целовались с тобой.

Пахнет палуба клевером,

Хорошо, как в лесу.

И бумажка приклеена

У тебя на носу.

Ах ты, палуба, палуба,

Ты меня раскачай,

Ты печаль мою, палуба,

Расколи о причал.

Это волшебное сочетание безусловной изысканности, безусловного мастерства и простоты воспринимается как абсолютный фольклор. И точно так же легко, хотя очень глубоко, многоэтажно выстроено большинство тогдашних стихов Шпаликова. Даже идиотская песенка из фильма «Я шагаю по Москве», которую он написал на съемочной площадке, сымпровизировал за три минуты.

Он и «Долгую счастливую жизнь» срежиссировал в этой своей манере, воздушно и очень значительно. Микеланджело Антониони, потрясенный финалом фильма, увидел в нем выражение «некоммуникабельности чувств». Но для меня эти последние десять – двенадцать минут – точка абсолютного счастья. И у меня есть серьезный аргумент в пользу именно моего понимания: герой, которого играет Кирилл Лавров, очень похож на Шпаликова внешне. Шпаликов сделал его фактически своим альтер эго, своим портретом. Если бы не врожденная скромность, не уверенность в том, что он некрасивый, пухлый, что у него губы некиногеничны, я уверен, Шпаликов сам бы эту роль сыграл.

Лавров играет классического героя-шестидесятника, очень похожего на героя «Коротких встреч» Киры Муратовой, которую Шпаликов обожал. Приехав в маленький город, герой в автобусе знакомится с девушкой. Ужасно ему нравится эта девушка (девушку играет Инна Гулая, шпаликовская жена), и она поверила, что этот человек – ее судьба. Ночью она приходит к нему в Дом приезжих, и дальше в сценарии пишется замечательный, абсолютно шпаликовский гениальный монолог.

Виктор заворочался во сне, но не проснулся.

Лена села на кровать рядом.

– «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя», – сказала она. – Господи, если ты есть, а если тебя нет, в чем я не сомневаюсь, хотя и думаю, что есть, должно быть что-то, что заменяет тебя, но говорю тебе сразу, чтобы ты на меня не обижался: Земля круглая, а не плоская и не на китах. Так, что ли? Так. Господи, если ты человек, помоги мне. Вот он спит как бревно. Штаны на полу валяются. Она подобрала их, свернула. – А я его люблю. Господи, если ты можешь превращаться, то превратись в мою бабушку – мне с тобой будет легче разговаривать. Я думаю: заслуживаю ли я счастья и какие у меня грехи? Я работаю с четырнадцати лет, сама себя кормлю и помню сестру и мать. Довольна ли я своей жизнью? Нет. Если грех в недовольстве своей жизнью? Не знаю, но я хочу быть счастливой, а этого пока нет, не получается. Я хочу, чтобы получилось!

Лена встала, подошла к окну, распахнула его. Снег полетел в комнату.

– Я, как говорится, не крещеная, креста на мне нет, но помоги, если ты можешь, помоги мне – оставь его со мной! Он мне нужен, необходим! – Виктор проснулся, но глаза не открывал, с некоторым испугом слушая, что говорит Лена. – Тебе это ничего не стоит, если ты такой всемогущий, а для меня это важно. Я к тебе никогда не обращалась и больше не обращусь – помоги один раз, если ты есть. <…>

Лена <…> поправила одеяло на Викторе – он не спал, но делал вид, что спит, – и вышла осторожно из комнаты, не забыв прикрыть дверь, но окно осталось открытым. Лицо ее при этом сохраняло выражение полного покоя и радости.

Как только дверь закрылась, Виктор сел в кровати.

Благодаря чрезвычайно яркому лунному свету можно было рассмотреть и его лицо, выражение которого было совершенно иным, чем у Лены.

Недоумение, испуг, настороженность, ожидание чего-то более худшего, чем то, что произошло еще здесь, и чего-то еще более неприятного и непонятного – все это было на его лице.

Утром она приходит уже с двумя чемоданами, с какой-то сумкой и дочкой.

– А я решила с утра перебраться, – говорила Лена, проходя через комнату. – Чего ждать, раз все решено! <…>

Он все стоял перед ней, в раскрытых дверях, заспанный, перепуганный, с таким выражением в глазах – о чем уж тут говорить! <…>

Утро было пасмурное, теплое. Таял снег, выпавший в ночь.

В этой сцене большинство и зрителей, и читателей видят пасующего перед жизнью шестидесятника, который хорош, когда надо охмурить девушку, и плох, бессилен, когда надо жить. Но я вижу в этом эпизоде совсем другое. Герой не зря похож на Шпаликова: он действительно бродяга, он действительно силен в странствиях, но не силен в любви, не силен в жизни, потому что не надо быть сильным в жизни, не надо врастать в быт. А тут пришла женщина, которая своими чемоданами, своей сумкой его как бы повязала сразу. Поэтому он и отворачивается бриться, чтобы она не увидела этого в его глазах. И она сразу все поняла:

– Не вышло у нас с тобой ничего, не получилось. Я как утром на тебя посмотрела, поняла – не вышло. <…> Не печалься. Поезжай с легким сердцем. Жизнь большая, может, и встретимся еще. Иди.

Когда в конце фильма плывет по реке баржа, плывет сначала мимо зимних, потом вдруг мимо летних цветущих берегов, потом вплывает в таинственный город (это пошли цитаты из «Причала»), красавица-девушка смотрит на эту баржу с моста, мальчишка с берега смотрит, а она плывет дальше, дальше, в какие-то новые, совершенно непонятные и неизвестные пространства, – вот это и есть жизнь. Фильм Шпаликова про то, что человека нельзя повязать, что его нельзя стреножить. Что долгая счастливая жизнь в мещанском ее понимании, в понимании провинциальном – это не жизнь. Жизнь наступает тогда, когда ты, освободившись от всего, убегаешь. Потому что, как пишет о своем герое Шпаликов, да и о себе:

…все еще впереди, все самое лучшее еще предстоит где-то там, в других местах и городах, где он еще не был, но еще побывает, наверное, и с ним произойдет, случится то самое главное и важное, что должно случиться в жизни каждого человека, и он был убежден в этом, хотя терял каждый раз гораздо больше, чем находил.

В подтверждение такой трактовки говорит то, что вскоре после этой картины Шпаликов с Гулаей расстался. Расстался потому, что она пыталась построить с ним жизнь, а жизнь с ним построить нельзя. Не случайно кто-то из людей, вспоминавших о Шпаликове, говорил: «Конечно, Инна ангел, но это ангел, прошедший через Гену». Гена не был ангелом, совершенно верно. Более того, он был монстром. Но если бы он не был монстром, он не сочинил бы свои волшебные стихи, волшебные сценарии. Чтобы выдувать эти пузыри, надо быть человеком, не привязанным к жизни.

В лучшем своем периоде, с 1961 по 1967 год, Шпаликов писал о бегстве и растерянности, передавая тем самым главное ощущение оттепели: жить очень хорошо, но как жить, совершенно непонятно. Чем дальше, тем непонятнее. И дальше наступает период депрессии, длившийся до 1972 года.

В это время у Шпаликова поставлены были всего два сценария – «Жил-был Козявин» (1966) и «Стеклянная гармоника» (1968). Это две депрессивные истории, в которых уже чувствуется абсолютная выключенность Шпаликова из мира, это мрачноватые сюрреалистические фантазии. Но режиссер Андрей Хржановский и Юло Соостер, гениальный художник, отсидевший в сталинских лагерях, сделали по сценарию Шпаликова, графике Рене Магритта и музыке Альфреда Шнитке прекрасную притчу о том, как человек со стеклянной гармоникой преображает город уродов, обуянных жаждой денег. А из «Жил-был Козявин», из бытовой сатиры Лазаря Лагина, Шпаликов сделал замечательную историю о том, как чиновник, скучный, мелкий бюрократ, в поисках такого же чиновника Сидорова огибает весь земной шар и возвращается в родное учреждение. По пути он проходит через города, горы, пустыни, мимоходом разрушает скелет динозавра – проходит целый мир, не замечая его.

В то же время Шпаликов начинает придумывать сценарий о Маяковском, любимом своем поэте. Он был, я уверен, одним из наследников Маяковского в силу его такой же неуклюжести в жизни, неукорененности в ней, ненависти к быту, в интимной, иронической интонации в разговоре о главном. Шпаликов любит родину, но говорит об этом без патетики. Говорит, как Маяковский в лучших своих текстах. Не в пафосных, не в железных, гремящих, а совсем в простых.

Но сценарий о Маяковском не задался. Тогда Шпаликов написал для Сергея Урусевского сценарий «Пой песню, поэт…» (1971). Сергей Никоненко сыграл в фильме Есенина, картина была выпущена в количестве шестнадцати копий и прошла совершенно незамеченной. Смотришь этот фильм, поставленный по есенинским стихам, с ощущением некоторой неловкости за великого оператора Урусевского, из которого не вышел режиссер, за великого сценариста Шпаликова, из которого не вышел поденщик. Потому что главным у обоих была мечта уйти от повествования, снять кино, которое соткалось из воздушных, некинематографических, непонятных вещей.

И тут, я думаю, прямая дорога Шпаликову была бы к Илье Авербаху. Это абсолютно шпаликовский художник. Жесткий, строгий, сдержанный и вместе с тем абсолютно, казалось бы, неповествовательный, некинематографический. Из мелочей ткущий свой мир. Может быть, они вместе могли бы сделать что-то великое. Но женой Авербаха стала Наталия Рязанцева, и ездить к мужу своей первой жены, чтобы снимать с ним кино, Шпаликов не мог.

Это был период полного одиночества и профессиональной несостоятельности. Драматург Александр Володин вспоминал в своих «Записках нетрезвого человека», как увидел Шпаликова на «Ленфильме» после очередной непринятой заявки. Шпаликов шел, плача и матерясь, и кричал: «Не могу быть рабом! Не могу, не могу быть рабом!..»

Пиком этого депрессивного времени был сценарий «Прыг-скок, обвалился потолок» (1974), который не был поставлен и не мог быть поставлен. Это сценарий о том, как невыносимы друг для друга хорошие люди. Может быть, так оно и есть. Но потом из этого сценария, который они придумывали вместе с молодым совсем Сергеем Соловьевым, получилась картина Сергея Соловьева «Нежный возраст». А еще больше, пожалуй, Шпаликову удался сценарий «Все наши дни рождения» (1974), из которого впоследствии вышел весь Роман Балаян с его темой о невыносимости приличных людей, о жизни в никуда, о тупике семидесятничества.

Последний период жизни Шпаликова – это работа над романом. Роман совершенно нечитабельный, и, может быть, к лучшему, что он не дошел до нас: все, что было написано, Шпаликов упаковал в ящик, написал «В Нобелевский комитет» и отправил в никуда во время одного из запоев. Но даже по кускам, что сохранились, – а это примерно сорок пять маленьких главок, которые напечатаны в книге «Я жил как жил» (2013), – можно оценить, как пишет составитель сборника Юлий Файт, масштаб замысла.

Масштаб замысла нельзя, масштаб безумия – можно. Это обрывки диалогов с воображаемой возлюбленной, которой человек пишет непонятно зачем – ни для себя, ни для кого. Это забалтывание пустоты, словоговорение, просто чтобы говорить, чтобы печатать на машинке. Лишь иногда появляются волшебные куски шпаликовского раннего, но в целом это распад и формы, и личности. Единственный настоящий сценарий той поры – это «Девочка Надя, чего тебе надо?» (1974).

«Девочка Надя…» отражает две главные тенденции момента.

Первое: настало время женщин, женское время. Мужчины больше не герои: мужчины или спились, или струсили, или встроились в иерархию. Главная героиня времени – женщина. И, как будто вслед за Шпаликовым, большинство советских фильмов 1970-х было о женщинах. В диапазоне от «Старых стен» до «Москва слезам не верит». От «Сладкой женщины» до «Странной женщины».

Второе: шестидесятые годы были эпохой кратковременного возвращения к революционной романтике. И сценарий Шпаликова – о крахе этой романтики, о крахе сильного человека с идеалами.

Героиня Шпаликова Надя Смолина немножко похожа на героиню фильма Ларисы Шепитько «Крылья» (сценарий Валентина Ежова и Наталии Рязанцевой, 1966), где такая же правильная женщина, военная летчица, а теперь директор ПТУ, над которой измываются пэтэушники, не вписывается в эпоху. Вот и Надя, токарь авиационного завода, «знатная работница», кандидат в депутаты Верховного Совета СССР, – противная, в общем-то прямолинейная, с советской активной позицией. Город отравляет огромная общегородская свалка, которую никто и никак не может убрать. И в такую же кучу мусора превращается жизнь горожан: когда Надя зовет людей на субботник, чтобы убрать эту свалку, они устраивают вокруг нее «что-то вроде праздника, вроде поездки за город, пикника… <…> Все сидели в некотором отдалении от горы, не приближаясь к ней. Пили. Закусывали. <…> …пели, отдыхали, глядя на эту свалку». Надя гибнет вроде бы от несчастного случая, но это гибель символическая, по сути, это самосожжение. Это замечательная метафора: время людей упертых, верящих, пусть корявых, пусть квадратных, пусть принципиальных, пусть даже отвратительных, прошло. Но пусть лучше они, верящие во что-то, чем эта куча мусора. Даже гибкая женская натура оказалась несовместима с этой реальностью. Реальность сожрала советскую идеалистку с ее советскими идеалами – вот главный посыл шпаликовского сценария.

По тому, как этот сценарий сделан, – а сделан он динамично, крепко, с лаконичными диалогами, без обычного шпаликовского лиричного пейзажного многословия, со страшной похмельной ясностью, – по стихам, написанным в 1972–1973 годах, абсолютно ясно, что кончено все. Больше ничего не будет.

Еще в 1959-м Шпаликов писал:

Хоронят писателей мертвых.

Живые идут в коридор.

Служителей бойкие метлы

Сметают иголки и сор.

Мне дух панихид неприятен,

Я в окна спокойно гляжу

И думаю – вот мой приятель.

Вот я в этом зале лежу.

Не сделавший и половины

Того, что мне сделать должно,

Ногами направлен к камину,

Оплакан детьми и женой.

Хоронят писателей мертвых,

Живые идут в коридор.

Живые людей распростертых

Выносят на каменный двор.

Ровесники друга выносят,

Суровость на лицах храня.

А это – выносят, выносят, —

Ребята выносят меня!

Но только бы мы не теряли

Живыми людей дорогих,

Обидами в них не стреляли,

Живыми любили бы их.

Ровесники, не умирайте.

Это та же самая интонация, что и в его песне «Людей теряют только раз…», взятой Данелией в 1982 году в самый горький свой фильм «Слёзы капали»:

Людей теряют только раз,

И след, теряя, не находят,

А человек гостит у вас,

Прощается и в ночь уходит.

А если он уходит днем,

Он все равно от вас уходит.

Давай сейчас его вернем,

Пока он площадь переходит.

Немедленно его вернем,

Поговорим и стол накроем,

Весь дом вверх дном перевернем

И праздник для него устроим.

От этого невероятного голода по теплу, от страшного одиночества последних стихов, если сравнить их с чудом его ранних восторженных, впечатление страшное.

Я пуст, как лист,

Как пустота листа.

Не бойся, не боись —

Печаль моя проста.

Однажды, наровне,

Заговорила осень, —

И это все во мне,

А остальное сбросим.

Пускай оно плывет

Все это – даже в лето,

Безумный перелет —

Но в это, это, это…

Эта нарастающая пустота роднит Шпаликова с Есениным, которым он так много тогда занимался. Помните, у Есенина?

Сыпь, гармоника! Скука… Скука…

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука.

Пей со мной.

Прямая реинкарнация этого текста:

Спаси меня, Катя Васильева, —

О жалкие эти слова.

А ты молодая, красивая.

Конец мне, конец, ты права.

<…>

Так пусто на сердце и сухо.

Прости меня, Катя, привет.

Уж лучше была бы ты сука,

Но ты, к сожалению, нет.

Но еще живая, еще не погибшая интонация встречается у Шпаликова все реже. Чаще это заговаривание пустоты, бездны, отчаяния. А ведь ранний Шпаликов любил работать и работал много. Теперь ему нечего делать. Теперь он живет от долга до долга. Живет по случайным квартирам. Главный друг, Виктор Некрасов, эмигрировал, а это была для Шпаликова тяжелая утрата. Некрасов был не только собутыльником. Некрасов, военный герой, советский рыцарь, был для него другом, отцом, идеалистом, таким же непутевым идеалистом-одиночкой. После его отъезда началась та депрессия, которая привела Шпаликова к самоубийству в ноябре 1974 года.

Но вот о чем я хочу сказать с наибольшей тоской.

Шпаликов когда-то сказал:

Не верю ни в Бога, ни в черта,

Ни в благо, ни в сатану,

А верю я безотчетно

В нелепую эту страну.

Она чем нелепей, тем ближе,

Она – то ли совесть, то ль бред,

Но вижу, я вижу, я вижу

Как будто бы автопортрет.

Он был и сердцем, и голосом нелепой этой страны. Не России, а вот того Советского Союза, который во время оттепели ненадолго, в волшебной паузе, занимался главными вопросами, думал о любви, пытался создать новую волну и новое искусство. И создал не менее успешно, чем, скажем, французы «новой волны».

Шпаликов был голосом этой несостоявшейся попытки. Попытка была обречена, и горький привкус этой обреченности есть в его работах с самого начала. Но есть и недолгое счастье, которым с 1962 по 1966 год кто-то мог наслаждаться.

Сегодня этот вкус совершенно забыт. И только иногда какой-нибудь весенний двор или какой-нибудь июльский дождь нам вдруг ненадолго напомнит мир Шпаликова. Так счастливы мы уже никогда не будем. Мы уже почти разучились это понимать. Но если мы не можем это шпаликовское счастье вернуть, пусть оно хотя бы послужит нам контрастом, чтобы понять наше нынешнее несчастье. Это тоже прок.

Аркадий и Борис Стругацие

«Пикник на обочине»: вся правда об СССР

Пикник на обочине» – вещь загадочная в трех отношениях.

Во-первых, с нее начинаются так называемые страшные Стругацкие. У Стругацких периодизация довольно отчетливая: есть Стругацкие «счастливые», примерно до «Далекой радуги», которая являет собой первое столкновение человечества с непреодолимыми последствиями его деятельности. Есть Стругацкие «тревожные» – «Хищные вещи века». «Трудно быть богом», даже еще «Улитка на склоне». И вот примерно с марта по декабрь 1971 года братья Стругацкие стали «страшными». Они написали книгу «Пикник на обочине», с которой начался цикл самых пугающих, поразительно богатых и безнадежных их сочинений, которые включают и «За миллиард лет до конца света», и «Жука в муравейнике», и «Хромую судьбу» в том ее варианте, который увидел свет в 1987 году, и «Волны гасят ветер» с их чудовищным прогнозом относительно общей судьбы человечества. Ну а уж после этого наступил период С. Витицкого. Борис Натанович даже по сравнению с «мрачными» Стругацкими поражает какой-то уже совершенно черной безнадежностью.

Но это только первое в «Пикнике», что до сих пор цепляет с такой силой. Второе – это, конечно, загадочная издательская судьба этого произведения. Дело в том, что советская власть, как многие недалекие существа, обладала очень низким рацио – во всяком случае, в гуманитарной части – и феноменальным чутьем. Она могла понять, что нечто – предмет опасный, но в чем заключается опасность этого предмета и как он функционирует, знала не больше, чем Ричард Нунан о «смерть-лампе». В результате советская власть пропустила публикацию «Пикника на обочине» в 1972 году в четырех номерах маленького ленинградского журнала «Аврора» (который благодаря этому стал на несколько лет самым известным журналом в СССР, примерно таким же известным, как журнал «Москва» после публикации в 1966–1967-м «Мастера и Маргариты» или журнал «Байкал» после публикации в 1968 году «институтской» части «Улитки на склоне»), зато потом Стругацких перестали печатать вовсе.

И дело было не в «Гадких лебедях», вышедших в ФРГ в издательстве «Посев» в 1972 году, – это проскочило практически без последствий, Аркадию Натановичу пришлось только написать покаянное письмо в довольно резких, но при этом довольно невинных выражениях. А вот «Пикника» почему-то им не простили. В течение восьми лет братья пытались издать эту вещь в составе любой своей книги. Но и книг не выходило, и «Пикник» оставался непереизданным. Более того, когда ближе к 1976 году стало известно, что Андрей Тарковский собирается экранизировать именно эту вещь, у картины на путях возникли все возможные препятствия. И снималась она с максимальным трудом, и именно на ней произошла роковая ссора Тарковского с оператором Георгием Рербергом. Спас, вытащил картину оператор Александр Княжинский. Когда же в 1980 году в урезанном примерно на четверть варианте «Пикник» все-таки вышел в составе сборника «Неназначенные встречи», Аркадий и Борис Стругацкие сами уже не могли ответить на вопрос, что в этой вещи было такого антисоветского.

Наконец, третья проблема, пожалуй, наиболее серьезная, связанная с «Пикником». Это первый текст Стругацких, а может быть, если считать «Улитку», то второй, когда между частями текста нет явно прочерченных связей. Не совсем понятно, почему эти четыре повествования, объединенных только местом действия и фигурой Рэдрика Шухарта, абсолютно разных по тональности и по смыслу, сведены в единый текст. Все становится более или менее понятно, только если попытаться взглянуть на «Пикник» с одной определенной точки зрения, которая открылась мне совершенно неожиданно.

Всё потому, что братья Стругацкие стали с высоты, никому в то время не доступной, осмысливать советский проект, писать его историю. «Пикник» – это хроника того, чем был советский проект начиная с 1917-го и по 1960-е примерно годы. Это хроника его перерождения, это история того, как страну посетил Бог и что из этого получилось.

Эта мысль становится достаточно очевидной, если мы прочтем вот такой хотя бы фрагмент:

Он (Алоиз Макно, агент Бюро эмиграции. – Д.Б.) посмеялся, лизнул своего бурбона и задумчиво так говорит:

– Никак я вас, хармонтцев, не могу понять. Жизнь в городе тяжелая. Власть принадлежит военным организациям. Снабжение неважное. Под боком – Зона, живете как на вулкане. В любой момент может либо эпидемия разразиться, либо что-нибудь похуже… <…> Вы поймите, наше бюро – организация благотворительная, корысти мы не извлекаем. Просто хочется, чтобы люди ушли с этого дьявольского места и включились бы в настоящую жизнь. Ведь мы обеспечиваем подъемные, трудоустройство на новом месте… молодым – таким, как вы – обеспечиваем возможность учиться… Нет, не понимаю!

– А что, – говорю я, – никто не хочет уезжать?

– Да нет, не то чтобы никто… Некоторые соглашаются, особенно люди с семьями. Но вот молодежь, старики… Ну что вам в этом городе? Это же дыра, провинция…

И тут я ему выдал.

– Господин Алоиз Макно! – говорю. – Все правильно. Городишко наш – дыра. Всегда дырой был и сейчас дыра. Только сейчас, – говорю, – это дыра в будущее. Через эту дыру мы такое в ваш паршивый мир накачаем, что все переменится. Жизнь будет другая, правильная, у каждого будет все что надо. Вот вам и дыра. Через эту дыру знания идут. А когда знание будет, мы богатыми всех сделаем, и к звездам полетим, и куда хошь доберемся. Вот такая у нас здесь дыра…

На этом месте я оборвал… и стало мне неловко. Я вообще не люблю чужие слова повторять, даже если эти слова мне, скажем, нравятся.

Стругацкие здесь оттянулись по полной программе. В Советском Союзе тоже есть Зона, вокруг которой создан стокилометровый вакуум. «В России вот о сталкерах и не слыхивали. Там вокруг Зоны действительно пустота, сто километров, никого лишнего… <…> Проще надо поступать, господа, проще! Никаких сложностей тут, ей-богу, не нужно. Нечего тебе делать в Зоне – до свиданья, на сто первый километр…» – одобрительно говорит сотрудник спецслужб Нунан.

Зона, то есть Божье посещение, – это совершенно прямая метафора советской истории, истории о том, как нечто непонятное посетило провинциальный город, который «дырой был, дырой и остался», и в этом городе начало происходить что-то страшное, но прекрасное, что-то божественно непостижимое.

Обратите внимание на три вещи, которые происходят в Зоне. Во-первых, в Зоне появляются те научные, фантастические, небывалые достижения, которые позволяют заглянуть через несколько голов вперед. И в самом деле, советская наука, советская литература, советское ракетостроение шагнули так далеко вперед, что город Хармонт полетел в космос, хотя ничто на это не указывало. Но человечество нельзя изменить. В разговоре Нунана с лауреатом Нобелевской премии физиком Валентином Пильманом последний говорит:

Для человечества в целом Посещение прошло, в общем, бесследно. Для человечества все проходит бесследно. <…> Человечество в целом – слишком стационарная система, ее ничем не проймешь. <…> Для меня Посещение – это прежде всего уникальное событие, чреватое возможностью перепрыгнуть сразу через несколько ступенек в процессе познания. Что-то вроде путешествия в будущее технологии.

И это первый аспект в постижении советской жизни: да, прыгнули через несколько ступенек.

Второй чрезвычайно интересный аспект – культ мертвых, идея воскрешения мертвых. Из всех последователей Николая Федорова Советский Союз был единственным, кто наиболее упорно был сосредоточен на его философии общего дела. Культ смерти, причем смерти, как правило, героической, культ мертвых, героически приблизивших наше светлое будущее, культ прошлого, которое непрерывно оживает в непрерывных инсталляциях, так называемых ролевых играх, «Зарницах», играх в войну, фильмах, преданиях, встречах с ветеранами, – и все это наиболее наглядно сделано у Стругацких в образе отца Рэдрика Шухарта.

Очень интересен этот перепад – а всего-то прошло четыре года – между образом власти в «Обитаемом острове», где существуют Огненосные Творцы, они же Отцы, и «Пикником», где все определяют мертвые, где появляются совсем другие отцы. Помните, Рэдрик увидел марширующего непонятно куда человека? А это маршировал кто-то из покойников, воскресших с хармонтского кладбища, попавшего в диапазон Зоны. И воскресший Рэдриков папаша – вероятно, самая страшная, самая циничная у Стругацких метафора всей советской идеологии и всей советской культуры. Шухарт-старший ничего не понимает, ничего не говорит, но автоматизм действий у него сохранился. Рэдрик не отдает отца для исследований, не сдает на аннигиляцию – примерно так, как действует и Крис с Хари в «Солярисе». Ему этот фантом необычайно дорог. Он никак не может понять, что отец регенерирует при любых обстоятельствах, что у него другая кровь, другая плоть, что он вообще урод, созданный Зоной, монстр, мутант. Рэдрик этого понимать не хочет. Он любит отца, как любит Мартышку, всегда сажает за стол, и когда дедушка опрокидывает свою единственную рюмку, – вот тут, в этой загробной среде, в страшном доме Шухарта воцаряется абсолютный восторг.

– Ну, ребята, – сказал Рэдрик восхищенным голосом, – теперь у нас пойдет гулянка на славу!

И третий аспект, который особенно странен и который нам всем сейчас часто приходится вспоминать. Помните, Нунана при виде дочери Шухарта «вдруг ударила жуткая мысль: это вторжение. Не пикник на обочине, не призыв к контакту – вторжение. Они не могут изменить нас, но они проникают в тела наших детей и изменяют их по своему образу и подобию». Мартышка – будущее Хармонта, Мартышка, которая для Шухарта составляет единственную радость и смысл его искореженного существования, эта Мартышка, подрастая, становится другой. Как сказал про нее Джеймс Каттерфилд по прозвищу Мясник, светило хирургии, «она уже не человек». Так и новое поколение советских людей, которое должно было жить при коммунизме, которое всегда что-то должно было, почти всегда оказывалось нечеловеческим, нелюдским, непонятным прошлому.

Советский строй действительно привел к появлению мутантов. Это были иногда мутанты со знаком плюс, это были дети типа Лёни Карася в «Исчезновении» Юрия Трифонова, дети из его же «Дома на набережной», которые оперы наизусть цитируют, для укрепления нервов ходят по ребру крыши, а зимой – босиком для закалки. Мутанты со знаком плюс – умные комиссарские дети, принципиальные, талантливые. Но в массе своей появились и совершенно другие мутанты. Появилось предельно циничное поколение – потому что росло без религии, без чести и совести, без какого-либо понимания верха и низа. И я хорошо понимаю старых рабочих или старых революционеров, которые с возмущением смотрели на поколение 1960-х, которые боялись собственных детей, которые в ужасе смотрели на последующие все более и более циничные советские поколения, – а к самому последнему циничному поколению принадлежал я. Большинство моих сверстников при рассказах о пионерах-героях начинали просто откровенно хохотать или перерабатывать эти рассказы с таким цинизмом, что «садистские частушки»:

Мальчик нейтронную бомбу нашел,

с нею он к школе своей подошел.

Долго смеялся потом педсовет:

школа стоит, а учащихся нет, —

казались еще относительно невинными произведениями. Да, Зона – окно в будущее, но в ней родились мартышки, которые, дай им волю, не случись перестройки, угробили бы страну и мир значительно быстрее. Помните страшный эпизод, где к Шухарту-папаше неслышно подошла Мартышка, «постояла, положив на стол мохнатые лапки, и вдруг совершенно детским движением прислонилась к покойнику и положила голову ему на плечо». Оба они безусловно понимают друг друга на уровне какой-то невербализуемой, неописуемой связи. Ведь у Мартышки остался только один способ коммуникации – она, если помните, по ночам просыпается и начинает издавать скрип, «длинный, тоскливый скрип», тот скрип, что Рэдрик слышит и в Зоне. Утверждают, что это просели вагонетки с породой. Но мы-то знаем, что это немногие мутанты, там оставшиеся.

Еще одно, что роднит Хармонт с советским опытом: из города запрещено уезжать. Раньше какую-никакую эмиграцию разрешали, но потом выяснилась удивительная вещь. Выясняется, что человек, приехавший из Хармонта в любой другой город, превращает этот город в ад. Примерно так оно было и с эмиграцией из СССР: куда бы ни приехал русский эмигрант, он, ровно как у Стругацких, организует пространство так, что количество несчастных случаев неизменно возрастает.

1970-е и 1980-е годы прошли под знаком большого пессимизма относительно контакта с инопланетными цивилизациями. В 1982 году Воннегут написал «Завтрак для чемпионов», в 1985-м Станислав Лем – «Фиаско», апофеоз этого пессимизма. А «Пикник» написан в 1972 году!

Существовала устойчивая легенда об истории создания «Пикника». Якобы Стругацкие съехались писать, предположительно, будущий «За миллиард лет до конца света», гуляли по окрестностям Комарова, увидели остатки пикника, и Аркадий Натанович сказал: «А как бы это выглядело с точки зрения муравья?»

Это один из немногих примеров, когда Стругацкие сознательно дезинформировали свою аудиторию. Все основные их сюжеты были проработаны еще в сборнике «Шесть спичек», опубликованном в 1960 году. «Пикник на обочине» являет собой всего лишь расширенный вариант очень раннего, еще довольно слабого, без внятного вывода и без внятной концепции рассказа «Забытый эксперимент» (написан в 1959-м), где впервые зазвучали нехарактерные для молодых Стругацких тревожные и опасные нотки.

Это рассказ о некоем секретном проекте, который должен был связать определенным образом пространство и время, для чего создан некий мезонный генератор, переводивший время в физическую материю. В лаборатории случился гигантский взрыв, на двести километров уничтоживший всё. Но через сорок восемь лет оказалось, что в эпицентре взрыва продолжает функционировать «двигатель времени», выбрасывая синие столбы этой материи, рождая голубой туман, а вокруг буйствует страшно, чудовищно искаженная природа, в аномальной зоне завелась печальная, безвыходная, навеки изуродованная нечисть. Мы в этом рассказе увидим только одно такое существо:

У животного было тело лося, но не было его горделивой осанки: ноги искривлены, голова гнулась к земле под чудовищной грудой роговых наростов. У лося вообще очень тяжелые рога, но у этого на голове росло целое дерево, и шея не выдерживала многопудовой тяжести. <…> У лося не было глаз. Вместо глаз белела скользкая плесень.

Образ советского интеллектуала с его огромной головой, такой огромной, что ее невозможно держать прямо, пришел, конечно, прямо оттуда. Оттуда же и главная метафора «Пикника на обочине»: мы живем в будущем и за это будущее расплачиваемся.

А вот теперь присмотримся к основным агрегатам, которые в этом будущем существуют. «Пикник» напичкан страшными идеями. Плотность ужасного в «Пикнике» колоссальна. Во-первых, Советский Союз для всего мира – это неисчерпаемый источник энергии. Из Зоны добыты «этаки», которые сами способны размножаться и на которых ездят машины, – аккумуляторы, которые практически не разряжаются. И советская идея – это грандиозный источник энергии. Очень хорошо, кстати, про коммунистическую идею сказал Януш Корчак: «Я уважаю эту идею, но это как чистая дождевая вода. Когда она проливается на землю, то загрязняется», – потому что людей постоянно ставили в искусственные условия, и в этих искусственных условиях они стучали друг на друга с потрясающей энергией, уничтожали друг друга с потрясающей энергией, они выиграли самую страшную войну. Советский Союз был чудовищно энергичной страной, что есть, того не отнимешь.

Еще одна вещь, сама по себе забавная: советский исследователь Кирилл Панов ищет в Зоне полную «пустышку». Вот эти «пустышки», эти гидромагнитные ловушки – точная метафора души советского человека, у которого внутри абсолютно пусто, и тем не менее какая-то странная сила держит его в собранном состоянии.

Кроме того, существует «ведьмин студень» – всепроникающая субстанция, которая разъедает всё. «“Ведьмина студня” вон полные подвалы, бери ведро да зачерпывай. Похороны за свой счет», – говорит Шухарт. Со Стервятником Барбриджем происходит как раз это: он вляпался в «студень», кости стали как резиновые, единственное спасение – срочная ампутация. А вот это, мне кажется, уже метафора самая прямая. Ведь вечно твердили, что у советского человека нет скелета: что ему скажут, то он и сделает, он не способен сопротивляться. К тому же у обоих братьев Стругацких был и опыт вызовов в известную контору, и они прекрасно понимали, что бывает с человеком на допросе и как нелегко против этого «студня» устоять. «Ведьмин студень» – одни из самых убедительных образов того, что делается с советским человеком в процессе его жизни.

А вот теперь несколько слов о главном.

Проблема интерпретации «Пикника» главным образом упирается в эпиграф из Роберта Пенна Уоррена: «Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать» – и из истории с Золотым шаром, которая являет собою квинтэссенцию, финал текста. Это и есть то главное советское, что заключено в произведении Стругацких. Золотой шар, исполняющий желания, как говорит Нунан, есть мистический объект, легенда. Но Барбридж, которого Рэдрик спас после «студня», указал ему таинственное место на окраине Зоны, где лежит этот шар – «скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце». Вот только перед ним «мясорубка»: если хочешь пройти к шару, ты должен пустить кого-то впереди себя. «Мясорубка» его выжмет, выкрутит, а ты спокойно пройдешь и пожелаешь для себя всего, чего хочешь.

И вот в этом заключается главный смысл «Пикника на обочине». Зона манит в будущее. Но Зона и великая обманка, которая порождает мутантов, которая приносит в мир страшные, опасные объекты. Гуталин – антисталкер такой, такой диссидент – все, что в Зоне найдено, уносит обратно. Этот человек пытается развернуть историю. Но развернуть историю, как мы помним еще из «Попытки к бегству», – это совершенно безнадежное занятие. Однако большинство свято верит, что Зона – это место, где найдешь счастье, что только в Зоне и может по-настоящему раскрыться человек. И смею вас уверить, большая часть советского окружения была убеждена, что только в Советском Союзе – пусть там и страшно – будущее, там люди строят то, чего еще никогда не было. И многие говорили (я это помню еще по 1970-м годам, когда англичане приезжали к нам в школу), что искренне нам завидуют, потому что мы лицом к лицу с этим сквозняком из будущего.

Но Золотой шар либо не исполняет желаний, либо исполняет не те желания, потому что сокровенные наши желания редко сводятся к тому, чтобы «счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный». Зона – это великое обещание, но из зла нельзя сделать ничего, кроме зла. И когда Рэдрик отправляет в «мясорубку» Артура, этим он разрушает собственную мечту. Никакого исполнения желаний не случится, все уйдут обиженными. Никаких других вариантов у этого будущего нет.

А теперь несколько слов о том, как и почему осуществился «Пикник на обочине» в нашей собственной реальности. Сами братья Стругацкие считали – вернее, это говорил Борис Натанович, потому что Аркадий Натанович до этого уже не дожил, – что более или менее сбылась консьюмеристская утопия, о чем они предупреждали еще в 1964 году в «Хищных вещах века». И в «Гадких лебедях» 1967 года писатель Виктор Банев говорит на встрече с детьми: «История человечества знает не так уж много эпох, когда люди могли выпивать и закусывать квантум сатис».

Это не самая плохая утопия, но дословно сбылась только одна. Сбылась утопия Зоны, и это был Чернобыль. Никогда я не был так близко, так плотно внутри литературного текста, как в Чернобыле, в Зоне, описанной Стругацкими.

Сейчас ничего этого уже нет – природа быстро разрушает дела рук человеческих, но самое страшное, что там было, – это остатки города Припяти. Почти в каждой квартире стояли пианино, чудовищно покореженные дождями и ветром, клавиши стояли дыбом. Ужасно было видеть детский сад, потому что в этом детском саду висели уцелевшие стенгазеты, стояли детские кроватки, валялись игрушки… Ужасной была детская площадка парка культуры, которая должна была открыться 1 мая, – катастрофа случилась в апреле, и никогда не использованные карусели скрипели и крутились. Ужасен был образ огромной страны, которая так любила, так берегла своих детей, так сентиментально к ним относилась, и вот сама себя взорвала, и от нее ничего не осталось.

Вот так я попал в «Пикник на обочине». И я понял с абсолютной четкостью, что советский проект с его будущим – это и есть Зона, из которой весь мир таскает хабар. Да и мы до сих пор питаемся запасами хабара, накопленного в советское время. Все мы сегодня сталкеры советской Зоны, отыскивающие в ней то, что не имеет смысла. Путь к Золотому шару лежит только через «мясорубку», ведет к необратимой деградации. И потому самое утешительное – это слова Пильмана:

Человечество в целом – слишком стационарная система, ее ничем не проймешь.

И его же:

Вы спросите меня: чем велик человек? <…> Тем, что, несмотря на все это, уцелел и намерен уцелеть и далее.

Михаил Успенский

Русское чудо

Михаил Успенский прожил последние несколько лет в ощущении своей ненужности. Это было мощным творческим стимулом: есть люди, которым необходимо чувствовать себя маргиналами. Когда на Успенского неожиданно обрушилась российская известность, это было для него, скорее, ситуацией дискомфортной. Успенский по природе своей ориентировался на малый круг, на то, что много званых, да мало избранных.

Он любил повторять, что вырос при коммунизме. Он жил и воспитывался в закрытом городе Красноярск-50, где не воровали, где собирались, чтобы обсуждать публикации толстых журналов, где новый фильм был событием, где жили довольно замкнутым кругом сравнительно обеспеченных и абсолютно бескорыстных людей. С тех пор у него возникло впечатление, что он и его читатели живут как бы под куполом, что это особая среда. И я думаю, что, когда к нему придет – а она неизбежно придет с годами – массовая популярность, когда он станет абсолютным классиком, его книги нечто потеряют. Потому что, когда мы, его поколение, читаем Успенского, мы все время ловим систему паролей, и эта система паролей дает нам ощущение своего небольшого сплоченного кружка. Читаем в «Дорогом товарище короле» про вора-гастролера по кличке Арзамасский Ужас – и понимаем, какой сигнал нам послан: смотри «Записки сумасшедшего» Л. Н. Толстого. Читаем заклинание колдуна в «Там, где нас нет»:

О вы, унесенные ветром, отягощенные злом, утомленные солнцем, поднявшиеся из ада, потерпевшие кораблекрушение, нагие и мертвые, павшие и живые, без вести пропавшие, без вины виноватые, опоздавшие к лету, нашедшие подкову, неподдающиеся, непобежденные!

Тут и Маргарет Митчелл, и Стругацкие, и Никита Михалков, и Норман Мейлер, и Константин Симонов… Думаю, что большинству сегодняшнего поколения эти сигналы непонятны будут всегда.

Я хотел бы поговорить об Успенском в аспекте чисто человеческом, потому что я его близко знал, но невозможно, к сожалению или к счастью, миновать литературоведческую составляющую. Потому что Успенский представляет собой очень значительный пласт советской литературы, которую можно назвать русской.

В советской литературе было две оттепели. Одна была с 1954 по 1958 год и закончилась на травле Пастернака, закончилась расколом писателей. А вторая наступила в 1961 году, после XX съезда КПСС, когда известный труп вынесли тайно ночью из мавзолея. Так вот, оттепель 1961 года была хуже. Хуже потому, что расколола и писательское, и кинематографическое, и вообще российское сообщество, расколола народ. Не на сталинистов и либералов – расколола на людей, которые живут с сознанием своей правоты (они называются почвенниками), и на людей, которые немножко рефлексируют (они называются горожанами). Почвенников пригрел журнал «Наш современник», и только они присвоили себе право называться русскими писателями.

Успенский ненавидел почвенную идеологию, ненавидел эту формулу «чем грязнее, тем роднее». Он всю жизнь прожил в городе, ненавидел сельский труд. Зная сибирское происхождение Успенского, я несколько раз предпринимал попытки заставить его трудиться на своей даче. Успенский перенес два бревна и упал в тень. И больше не сделал ничего. Ему противна была сама идея сельского труда.

Но он не распадался на почвенника и горожанина, он был явление цельное. Более того, Успенский воплощал собой русско-буддийскую идею созидания в какой-то абсолютной полноте. Когда мы ехали на машине, и я заикался, что надо бы что-то поменять, заехать в сервис, Успенский всегда отмахивался с прекрасным пренебрежением, говоря: «Не пешком идем – и ладно». И вот это очень русское. Это синдром Обломова. При этом Успенский был необычайно, люто, стремительно деятелен тогда, когда работа ему нравилась. Никто не может поверить в то, что его «Солдатская сказка» (2012), новое либретто оперы «Истории солдата» Стравинского, была написана за три дня. А он просто упивался само́й возможностью писать раёшником. Естественно, это оказалось слишком хорошо, этого никто не поставил. Но зато это напечатал журнал «Октябрь» и вручил ему свою ежегодную премию – аж пятнадцать тысяч рублей. Успенский страшно этим гордился.

Важной чертой этого абсолютно русского характера, якобы такого отдаленного от почвы, было то, что в нем удивительным образом сочетались черты коренные русские, такие, например, как лень, трудолюбие, зверство, миролюбие, – и черты классические либеральные: остроумие, быстрота мысли, невероятная начитанность. Успенский был настоящим фольклористом, его дом был заставлен огромным количеством литературы на разных языках, в основном на славянских, – он читал по-польски, по-белорусски, если надо, по-чешски. То была литература о языках, о фольклорах, архетипах, мифах, морфологии волшебной сказки, верованиях, колдунах… Фрэзер с его «Золотой ветвью» был настольным чтением, не говоря о Проппе с его сравнительно-типологическим методом в фольклористике. Все это Успенский знал с доскональностью настоящего ученого, поэтому собственные свои сказки конструировал вполне профессионально.

Успенский упал на меня как Дед Мороз, как рождественское чудо. Помню, как я впервые прочел его роман «Там, где нас нет» из сборника «Приключения Жихаря» – в самолете, летя из Красноярска, причем хохотал в голос, на меня оглядывались люди. Сначала частушку:

Мы видали все на свете,

Кроме нашего вождя,

Ибо знают даже дети,

Что вождя видать нельзя.

Оценят юмор те из вас, кто знает оригинальную частушку:

Мы… все на свете,

Кроме шила и гвоздя,

Шило колет мне залупу,

А гвоздя… нельзя.

Потом принялся за описание «вятичей и кривичей» всевозможных.

С этой песней многоборцы стали ходить в походы на соседей.

А соседей было множество:

и проворные стрекачи;

и осмотрительные сандвичи, носившие щит не только на груди, но и на спине;

и неутомимые толкачи; и говорливые спичи; и суровые завучи;

и вечно простуженные сморкачи;

и разгульные спотыкачи;

и сильно грамотные светочи;

и пламенные кумачи;

и гораздые лечить скотину ветврачи;

и гордые головане;

и твердые чурбане;

и расчетливые чистогане;

и веселые бонвиване;

<…>

и, наконец, шустрые мегагерцы!

«Там, где нас нет» (1995) принесло Успенскому настоящую всероссийскую славу. Поэтому можете себе представить, что я испытал, когда он ввалился в крошечный мой кабинет в редакции «Собеседника», практически целиком его собою заполнив, и плюхнул передо мной толстую рукопись. Он плюхнул передо мной толстую синюю папку, в которой содержались первые две трети (остальное не было тогда дописано) романа «Посмотри в глаза чудовищ», и сказал, что они с Андреем Лазарчуком решили, что я один из лучших современных поэтов России и поэтому должен написать для их романа стихи за Гумилева. После этого я уже просто зарделся и заставил его написать это на книге, которую он мне подарил. Я был тогда еще с Успенским на «вы», потому что, во-первых, он на двадцать лет меня старше, во-вторых, легендарная фигура, в-третьих, Борис Стругацкий назвал его прямым наследником. А уж перед Борисом Стругацким я просто падал в обморок, когда видел его живым.

Потом мы вместе пошли на день рождения Валерии Новодворской, с которой мы тогда еще общались. Кто-то из соратников Новодворской начал очень сильно хвалить чеченцев. Успенский морщился, жался, кряхтел, пытался свести разговоры на менее серьезный уровень. Но один из присутствующих, уже в достаточно пьяной обстановке, провозгласил тост за победу чеченского оружия, я позволил себе некоторое с ним несогласие, и он полез меня душить. И тут я понял смысл глагола «заламывать». Я впервые увидел, что делает с человеком сибирский медведь. Успенский схватил его сзади и начал просто ломать, ломать пополам, приговаривая: «За друга, мля, за друга!..» Я уже был друг.

Было в нем очень глубокое и правильное понимание того, что идеализировать некоторые народы Кавказа не следует. Потому что мы только сейчас понимаем, что эта идеализация способна обернуться гораздо большими трагедиями, чем трезвая оценка. На Франкфуртской книжной ярмарке один известный правозащитник рассказывал о том, как они вошли в чеченское село после русской «зачистки»: «Все разрушено, мечеть развалена, а перед саклей…» И Успенский громко со своего места отчетливо и мрачно сказал: «Сракля!» И это было настолько отрезвляюще, что подействовало даже на правозащиту. И Успенский, и Василий Павлович Аксенов в «Кукушкиных островах» (это часть «Кесарева свечения»), и Лазарчук, и впоследствии Борис Натанович Стругацкий довольно быстро поняли, что оголтелая правозащита тоже не совсем справедлива.

При всем своем абсолютно четком, абсолютно здравом отношении к украинской войне, при всей своей предельно четкой и честной позиции по Крыму, за которую он удостоился освистания каких-то подонков на последнем своем публичном выступлении, – при всем этом Успенский никогда не впадал ни в какие крайности, ни в государственнические, ни в либеральные. У него было столь мною ценимое цельное русское мироощущение, и поэтому-то в нем не было никаких комплексов. Кроме одного, который ему очень помогал. Он очень радовался в душе, что находится всегда «на отшибе». Он понимал, что он не в мейнстриме, потому что он фантаст, что он на обочине, потому что он в Красноярске. Он не варится в этих московских журнальных делах, не топчется у московских кормушек. Его это и удручало, и восхищало. Всякий раз, приехав в Москву и остановившись, как правило, у меня, он лишний раз с наслаждением убеждался, что ничего хорошего здесь не происходит, и уезжал в Красноярск с некоторым тайным облегчением.

Успенский шумной литературной славой, кормушечной, тусовочной, конечно, не обладал, но он обладал тем, что называется скрытой теплотой. Эта скрытая теплота, скрытая огромная любовь всегда существовала. Достаточно вспомнить «Литературный экспресс», который ехал из Москвы аж во Владивосток. Маршрут был разбит на несколько участков, и мы с Успенским ехали от Красноярска до Читы. На Успенского прибегали невероятные толпы, потому что фанаты фантастики – это очень прочное сообщество, почти сектантское. Мало того, на каждой станции Успенского встречали его однокурсники по красноярскому журфаку. Широко рассеянные по всему сибирскому пространству, все они поминали ушедших (очень многие из этого поколения ушли рано), все они приносили страшное количество омуля, которым мы потом кормили весь вагон.

Когда Успенский входил в помещение городской библиотеки, будь то библиотека иркутская или в Улан-Удэ, я поражался, какие книги несут к нему на подпись. Это были книги не просто зачитанные – рассыпающиеся в руках. Сборник «Похождения Жихаря», где была тогда только первая часть «Там, где нас нет», держался даже не на нитках, а просто «на честном слове и на одном крыле». Успенский расписаться иногда не мог, потому что страницы до предела обтерханы и засалены. Вот что такое настоящее чтение. Точно так же, когда Успенский приехал в Москву, чтобы принять участие в «писательской прогулке», невозможно себе представить, в каком состоянии несли ему на подпись первую вышедшую у него огоньковскую книжечку рассказов.

Успенский был, что называется, культовый писатель. За счет чего это получилось? Я думаю, за счет трех вещей.

Первая – его довольно специфический юмор. Было бы неверно утверждать, что это юмор только языковой, хотя каламбурить он умел гениально. Примеры каламбуров Успенского разошлись по всей литературе:

Аты-баты, шли солдаты.

Кем солдаты аты-баты?

Кто осмелился опять

Нас, героев, аты-бать?

Но это юмор не просто языковой. Это юмор фольклорный, юмор онтологический. Это юмор циничный, потому что фольклор всегда циничен. Если бы русский народ не был циником, он бы не выжил. Как говорил Фазиль Искандер, «Чувство юмора – это то понимание жизни, которое появляется у человека, подошедшего к краю бездонной пропасти, осторожно заглянувшего туда и тихонечко идущего обратно».

Вторая черта прозы Успенского – ее невероятное культурное богатство. Роман «Дорогой товарищ король» (1994) – это история о том, как из нашего мира в так называемое Замирье попал повесившийся вследствие потери партбилета крупный партийный начальник и стал королем. Но он не может руководить, если над ним не стоит Политбюро, и требует, чтобы ему нашли Политбюро. Об этих поисках рассказано в «Балладе о королевском посланнике»:

Король велит найти гонца,

Чтоб скор на ногу был,

Чтоб крепче матери-отца

Он партию любил.

Явился рыцарь тет-а-тет

Верхом и на коне.

На нем нарядный партбилет

И звезды на броне.

«Тебе я золото даю,

Алмазы, серебро, о!

Ты только грамоту мою

Свези в Политбюро, о!

Когда на грамоту падет

Казенная печать, о!

Тотчас на помощь к нам придет

Бесчисленная рать, о!

И вероломного врага,

Что осадил наш град,

Она поднимет на рога

Из установок “Град”!»

<…>

Проездил рыцарь двести лет,

Объехал двести стран

И наконец привез ответ

В родимый Листоран.

<…>

«О, я проездил двести лет,

Объехал двести стран.

Привез я партии привет

В родимый Листоран.

Стоптал я ровно сорок пар

Испанских сапогов

И радиоактивный пар

Оставил от врагов!

Сумел я расщепить мечом

У атома ядро.

Раздался взрыв, большой причем,

Но где ж Политбюро?

Я обращался к мудрецам,

Что разумом востры,

А те в ответ: “Ищи-ка сам

Свои Политбюры!”

Я отличился и в стрельбе,

И в классовой борьбе:

Вот череп Троцкого тебе

С отверстием во лбе!

<…>

На дирижабле я летал

И маялся в метро.

Куда угодно попадал —

Но не в Политбюро!

Я одевался в крепдешин,

И в бархат, и в шевро…

Был результат всегда один:

Нема Политбюро!

Я опускался в кабаки,

Заглядывал в бистро.

Буржуи там и кулаки,

А не Политбюро.

Я хохотал, как Арлекин,

И плакал, как Пьеро.

Куда ни кинь, повсюду – клин,

А не Политбюро.

Я покорил Бардо Брижит

И Мэрилин Монро,

Но в их объятьях не лежит

Тропа в Политбюро…

<…>

Но наконец мой конь устал

И кончилась земля,

И я тогда постоем стал

Под стенами Кремля.

В воскресный день с сестрой моей

(Откуда и взялась?)

Я знал: народа и вождей

Нерасторжима связь.

Мой конь от ужаса дрожит —

Ведь там уж много дней

Мертвец таинственный лежит,

Что всех живых живей.

Вдруг распахнулся темный зал

И выглянул мертвец.

“Пгекгасно, батенька, – сказал, —

Явились наконец”.

И взял он грамоту твою

Рукой из синих жил

И резолюцию свою

Немедля наложил.

Товарищ государь король,

Вот номер, вот печать,

А вот – ты сам прочесть изволь —

Решенье: “Расстрелять”».

С тех пор король окаменел

И с грамотой в руках

Обходит свой земной удел,

Врагам внушая страх.

Мало того, что здесь абсолютно сохранена схема классической баллады, – здесь так сплавлены реалии, начиная от Мэрилин Монро и кончая Арлекином и Пьеро, что это называли постмодернизмом. Но Успенский никакого отношения к постмодернизму не имеет. Он цитирует не потому, что демонстрирует таким образом свою эрудицию или презрительно поднимается над всей мировой культурой. «Цитата – это звать старшего брата в драки», – говорил он часто. Нет, в первую очередь он бросает читателю пароли. Успенский создает тем самым иллюзию метасюжета, совершенно точно показывает, что весь мировой сюжет по-прежнему самовоспроизводится и укладывается всегда в одно странствие.

Все романы Успенского – это всегда странствие. Будь то «Белый хрен в конопляном поле» (2002), будь то «Три холма, охраняющие Край Света» (2007), будь то его последняя дилогия «Богатыристика Кости Жихарева» и «Алхимистика Кости Жихарева» (2013), будь то трилогия о Жихаре, главное его произведение, – это всегда путешествие, в котором нет ни начала, ни конца, а есть общее ощущение жизни, ощущение скромного и застенчивого торжества традиционных добродетелей. Вот почему Успенский никакой не постмодернист.

Но более всего привлекает меня в его сочинениях третья особенность, которая делает их для меня особенно родными. Мироощущение Успенского подспудно трагично. Он всегда считал, что добро – не норма, что добро – это счастливая случайность. Он от очень низкого минуса, от очень низкого уровня отсчитывал и свою жизнь, и свои ощущения. И поэтому у него в «Райской машине» (2009) сказаны страшные слова: «Фашизм – естественное состояние человеческого общества». «Райская машина» вообще одна из самых мрачных его книг, не зря там стоит поразительный эпиграф: «Черную игрушку я сделал, Ассоль, – спи!»

Сюжет «Райской машины» придумывался на моих глазах; тогда эта книга называлась «В доме отца моего». Сюжет ее довольно прост. Это Земля в недалеком будущем, где посрамлена наука, торжествует оккультизм и шарлатанство, а люди поделены на касты. К Земле летит гигантский астероид, конец света близок. И некие таинственные инопланетяне сообщают, что они всех землян эвакуируют на далекую планету Химэй, в прекрасный дивный мир. Рекламой этому миру выступают видеописьма с Химэя:

Появилась совершенно роскошная длинноволосая дива, возлежащая в шезлонге и закутанная в полупрозрачное сари. Обычно такие крали хвастались с экрана шампунем, прокладками, духами и хорошо налаженным пищеварением, но сейчас…

Голос у дивы, как водится, был нежный и страстный, весь на пороге оргазма, но слова…

– Здравствуйте, дорогие мои Зоя, Павел Степанович, Саша, Валера и Кузьма, – с придыханием сказала красавица и полыхнула своими синими очами так, словно мысленно перепихнулась с Зоей, Павлом Степановичем, Сашей, Валерой и даже с Кузьмой. – Здравствуйте, дорогие земляки-односельчане. Пишет к вам ваша мать, бабушка и теща Тамара Егоровна. Во первых строках своего письма спешу сообщить вам и повиниться, что долго не посылала весточку, потому что записалась на медицинские процедуры и курсы омоложения. Персонал тут уважительный, с понятием. Первым делом мне удалили артрит, и я готова приступить к прежнему труду, но коров здесь не доят, они сами молочко дают до десяти вёдер. На дойку вставать не надо, механику ставить бутылку тоже не надо. Начальства тут тоже никакого нет, земля общая и ее много, – она облизнула пухлые, блестящие перламутром губы и продолжила: – Сами видите, какие хорошие тут врачи, – указала доярка на свое немыслимое тело и помахала в воздухе неимоверно длинными ногами. – Теперь у меня всё как у молодухи, и даже это маленько стыдно в моем преклонном возрасте, да доктор сказал, что это пройдет, но с интимной сексуально-половой жизнью торопиться не надо, потому что культурный шок.

Как сообщают инопланетяне, на Химэй первыми отправляются увечные, больные, самые несчастные. А потом выясняется, что нет никакого Химэя, что это такой способ селекции, что всех больных и несчастных, «двуногий балласт», в этой Райской машине превращают в ничто. От человечества останется то, «что МЫ сочтем нужным оставить», – говорит комиссар ООН. Но герой, – хотя его сочли нужным оставить, определили в группу историков, «которые станут разрабатывать структуру будущего мироустройства планеты», – отказывается жить в этом «фашистском феодализме» и вместе со всеми несчастными идет погибать. Правда, в финале, как всегда у Успенского, все-таки нарисована надежда. В его черной сказке абсолютно блаженный, одухотворенный финал: все эти несчастные оказались в некоем чудесном пространстве – Простор, называет его Успенский – и видят свои представления о божественном. Герой видит сверкающий город с двенадцатью воротами, в главных воротах стоит ключарь Петр и приветствует их, а негр – священного слоненка, который машет им хоботом. И поэтому финал оставляет читателя в блаженном недоумении. Настоящий трагизм у Успенского всегда был, но и люди, отважно идущие навстречу этому трагизму, у него всегда награждались. Чем отважнее падаем мы в этот ад, тем вернее попадем в рай. Это мироощущение было у Успенского и в жизни.

Последняя идея, которую я от него слышал, – написать русскую «Божественную комедию», написать ее терцинами, но раёшником. Потому что русские добродетели другие, нетрадиционные, и русские грехи нетрадиционные. И вот написать русские девять кругов ада, куда попадают не взяточники, не обманщики, а люди, которые по-русски наиболее грешны. Например, те, кто злорадуется. Это могла бы быть гениальная книга, он мечтал о ней. Я думаю, если бы он ее написал (а стихи он писал чудесные), это был бы абсолютный шедевр.

Кстати, о его стихах. На всех наших общих вечерах всегда успехом пользовались две басни из «Белого хрена в конопляном поле»: «Блудница и Енот» и «Работа и Дурак», которую Успенский везде читал на бис.

Однажды Дурака Работа полюбила,

И всё ей сделалось немило.

Не ест, не спит, глазами дико водит

И говорит примерно так:

«Ах, миленькой Дурак!

Со мною вот что происходит:

Никто меня не производит!

И молча гибнуть я должна,

Хотя бываю и опасна, и трудна.

А ты хоть и Дурак, но сильный, смелый!

В объеме полном ты меня проделай!

Определенную меня ты проведи —

И отдыхать иди!»

«И, матушка, напрасны упованья! —

Дурак в ответ.

– Тебя производить охоты нет,

А тако ж и желанья!

Какой в тебе, признайся, толк?

Ведь ты не волк!

В лесную не сбежишь дубраву,

А я спокойно отдохну на славу.

К тому же я сказать посмею,

Что всякий день тебя и так имею.

Предпочитаю не пахати в поле,

Но зажигати на танцполе.

А лучше бы тебе, уверен в том,

Совокупиться с Творческим Трудом,

Зане ваш плод любезен станет людям.

И боле говорить не будем!»

Ушла Работа в скорби и печали…

Вы, умники, ее не повстречали?

Из пословицы «Дураков работа любит» сделать такую басню! От одного только «определенную меня ты проведи» всякого сколько-нибудь знакомого с советским канцеляритом человека начинают корчить судороги смеха.

Я помню последнюю нашу с ним поездку в Черногорию. Успенский и там был общим любимцем, и все прибрежные рестораны старались заманить его к себе, потому что лунообразный, сияющий, сытый, пьяный Успенский был лучшей рекламой заведению. Но несмотря на это, он умудрялся придумывать новый роман.

По замыслу Успенского, на Земле начали рождаться странные дети. Они вроде бы и не умственно отсталые, но совсем не рациональные. Они другие. У них своя телепатия, они друг друга понимают без слов, они абсолютно не знают цифр, им совершенно неинтересны прагматические дела, у них очень странные игры. И взрослые понимают, что их биологическое время закончилось и надо как-то законсервировать Землю, чтобы она досталась этим детям. Надо избавить ее от ядерного оружия, от транспорта, от любых видов оружия, потому что оно детям не нужно, оно для них смертельно. Надо подготовить детей к органической жизни, к жизни в природе.

Это было немного похоже по замыслу на сцену в кубриковской «Космической одиссее», когда герой отключает компьютер как живое существо, и тот на наших глазах начинает сходить с ума и деградировать. А у Успенского надо было свести с ума Землю и заставить ее деградировать, чтобы оставить этим странным детям. И читатель оставался бы в полном недоумении, хорошо это или плохо, что такие дети появились. С одной стороны, безумно жалко рационалистическую, гуманистическую фаустианскую цивилизацию, которая нас породила. А с другой – какое счастье избавиться от нее наконец! Какое счастье – оставить одну сплошную тлеющую, гниющую, непостижимую органику! Вот как будто рельсы уперлись в глину. Это был бы упоительный трагический и одновременно фарсовый роман. То, что Успенский его придумал, но не успел написать, для нас для всех большая потеря. Но я верю, что мы со временем всё это прочитаем.

Василий Аксенов

Полуостров Крым

Роман Аксенова «Остров Крым», опубликованный в январе – мае 1990 года журналом «Юность», в критической перцепции встретил очень негативный прием, а в читательской – довольно сложный. Пуританская советская публика, уже достаточно развращенная диссидентской прозой, более-менее спокойно относилась к описаниям алкоголя и готова была простить Веничке Ерофееву апологию спиртного, но на такой сексуальный градус, который достигается у Аксенова, замахнуться мог только очень отважный писатель. Всем казалось, что «Остров Крым» – это книга, скроенная по западным лекалам, книга, в которой слишком много сексуального напряжении. Больше того, в «Острове» видели определенные следы предыдущего аксеновского боевика, а именно романа Гривадия Горпожакса «Джин Грин – неприкасаемый: карьера агента ЦРУ № 014» (1972). Я думаю, что только влияние советского разведчика Овидия Горчакова, одного из соавторов (Гривадий Горпожакс – это Григорий Поженян, Василий Аксенов и Овидий Горчаков), спасло эту книгу. И самая разносная рецензия на «Джина Грина» с названием «Под треск разрываемых рубашек», напечатанная в «Литературной газете», исходила от бывшего друга Аксенова, Евгения Евтушенко.

В «Острове Крым» увидели «Джин Грин – 2», увидели желание Аксенова доказать всем, что он и один может написать боевик. Поэтому эта книга проходила очень долгое время не как серьезнейшая (настаиваю на этом – серьезнейшая, потому что это исследование «русской идеи»), не как гениальный прогноз, который тогда всем казался абсолютно абсурдным, и даже не как серьезное геополитическое высказывание, что тоже очень важно. Эта книга рассматривалась как попытка писателя, вечно упрекаемого за недостаток композиционной динамики, написать, наконец, правильный боевик. Вспоминаю, как одна очень недальновидная и понтистая критикесса в середине 1990-х написала, что «Остров Крым» читать скучно, потому что психологически роман не переходит другое измерение, нет в нем прорыва, а динамика… Куда там Аксенову до западных образцов!

Думаю, эта женщина сильно пересмотрела бы свои взгляды сегодня, а может быть, уже и пересмотрела, прочитав такой, например, фрагмент:

– Хорошо, излагаю суть дела. – Бакстер закурил «гавану» и начал говорить неторопливо, деловито и четко… <…> – Ситуация на Острове и вокруг него становится неуправляемой. Советскому Союзу достаточно пошевелить пальцем, чтобы присоединить вас к себе. Остров находится в естественной сфере советского влияния. Население деморализовано неистовством демократии. Идея Общей Судьбы овладевает умами. Большинство не представляет себе и не хочет представлять последствий аншлюса. Стратегическая острота в современных условиях утрачена. Речь идет только лишь о бессознательном физиологическом акте поглощения малого большим. Не произошло этого до сих пор только потому, что в России очень влиятельные силы не хотят вас заглатывать, больше того, эти силы отражают массовое подспудное настроение, которое, конечно, никогда не может явиться на поверхность в силу идеологических причин. Этим силам не нужна новая автономная республика, они не знают, как поступить с пятью миллионами лишних людей, не снабженных к тому же специфической советской психологией, они понимают, что экономическое процветание Крыма кончится на следующий же день после присоединения. Сейчас их ригидная система кое-как приспособилась к существованию у себя под боком маленькой фальшивой России, приспособилась и идеологически, и стратегически, и особенно экономически. По секретным сведениям, треть валюты идет к советчикам через Крым. Словом, «статус-кво» как бы устраивает всех, не говоря уже о том, что он вносит какую-то милую пикантность в международные отношения. Однако ситуация выходит из-под контроля. Просоветские и панрусистские настроения на Острове – это единственная реальность. <…> Близится день, когда СССР поглотит Остров.

Идея Союза Общей Судьбы, которую выдвинул Андрей Арсеньевич Лучников, названный так в честь Андрея Арсеньевича Тарковского, и за которую готов был погибнуть, – эта идея сегодня воплотилась в жизнь. И мы остановимся лишь на трех главных смысловых подтекстах романа, которые и сделали эту книгу такой невероятно актуальной.

Аксенов – один из самых геополитических писателей мира в хорошем смысле. Потому что он прекрасно чувствует настроение местности, чувствует волны энергетические, которые над этой местностью проплывают. И пожалуй, эпиграфом к роману можно было бы поставить гениальные слова из гениального же аксеновского рассказа, самого известного рассказа, из «Победы»:

Гроссмейстер почувствовал непреодолимое, страстное желание захватить поле h8, ибо оно было полем любви, бугорком любви, над которым висели прозрачные стрекозы.

В некотором смысле Крым и есть такой бугорок любви, чистый бугорок счастья, который все хотят захватить. Крым создан для того, чтобы вокруг него ломались копья. И именно трагедию этого «острова счастья» показывает Аксенов в своем романе.

Остров Крым – это пространство счастья, к которому тянутся все лапы. Он находится в центре мира, потому что у него идеальные условия для развития. Он не воюет, он соблюдает абсолютный нейтралитет даже во время Второй мировой войны. Остров Крым – это лучшая часть европейской России, которая туда переехала, отступая от большевиков. Это спасенный русский мир, русская Европа, которая развивается в широком и тесном контакте с остальным миром, которая идеально сочетает в себе татарское, турецкое, русское, итальянское, греческое, американское, потому что идея Острова Крым – это во многом идея плавильного котла. Это философия яки – новой крымской нации, которую разделяют молодые герои «Острова» Антон Лучников и Мустафа. Остров Крым для Аксенова – это двигатель мировой истории прежде всего потому, что на нем созданы идеальные условия для развития человека. Главная же цель населения России, как подчеркивают герои в своих монологах (каждый говорит своим голосом, но мысли у всех сходные), и главное занятие – национал-мазохизм. Этот мазохизм абсолютно противоположен веселой, счастливой, стремительно развивающейся жизни Острова. Обратите внимание: у Аксенова на Острове Крым в 1979 году пять миллионов населения, сейчас – два. Так потому Остров и плодится, потому в него и съезжаются туристы со всего мира, что он наконец выполняет главную мечту России – быть Меккой художников, Меккой людей, которые презирают слишком жесткие, слишком ригидные законы. Людей, которые не хотят дурного, которые развиваются свободно и радостно, как проза Аксенова. Ведь Аксенов всегда писал о счастливых людях, о людях, которым не надо унижать других для того, чтобы чувствовать себя счастливыми. Россия противопоставлена Острову, потому что это мерзлое, печальное, дискомфортное пространство, описанное в той же «Победе» как «желтый снег… всё тело чешется».

В «Острове» есть гениальный фрагмент, когда Лучников включает магнитофон и слышит страшный голос кликуши, случайно записанный им у Успенского собора во Владимире. Эта распухшая баба с сорокалетним сыном-дурачком, «божьим человеком», с которыми Лучников потом ехал в автобусе, – до некоторой степени формула русской святости, как ее понимает Лучников. И весьма символично, что именно под воспоминания об этой сцене Лучников впервые сходится в любовном акте со своей будущей женой Кристиной, он безумно возбуждается от этого.

Лучников много времени проводит в России. Мы поначалу решаем, что Лучников все это любит, – ровно до того момента, пока ему не прилетает по голове от Таниного мужа Глеба Лунина (по-домашнему Суп, сокращенно от «супружник»). Изгнанный из Таниного дома, Лучников думает:

Вот моя родина и вот мое счастье – Остров Крым посреди волн свободы. Мы никогда не сольемся с вами, законопослушные, многомиллионные, северная унылая русская сволочь. Мы не русские по идеологии, мы не коммунисты по национальности, мы яки-островитяне, у нас своя судьба, наша судьба – карнавал свободы, мы сильней вас!..

Вот это ощущение по-маяковскому – «я не твой, снеговая уродина»[14] – сопровождает все сцены, которые написаны в России.

Аксенову наконец по-манихейски захотелось в России отделить котлеты от мух. Аксенов решил отделить лучшее в России от худшего. Все лучшее досталось Острову Крым, который символизирует собой душу России, ее светлую, радостную и чистую душу. А страшное тело, тело, все более похожее на раковую опухоль мира, осталось где-то там, в художественной конструкции романа. И в этом смысле второй аспект романа – это прощание с родиной. Это попытка оторваться от нее, потому что оправдание этого отрыва было Аксенову внутренне необходимо. Еще до истории с «Метрополем» в 1978 году, сразу после «Ожога» (1975), приступив в Коктебеле к «Острову Крым», он для себя мысленно решает задачу отойти, отчалить, перерубить пуповину, перерезать Чонгарский перешеек, разбомбить Перекоп. Новелла Матвеева вспоминала, что в Доме творчества в Переделкине часто видела Аксенова бегающим по засыпанным хвоей дорожками. «Еще в семьдесят седьмом году мне пришла мысль, что это он разбегается перед прыжком», – говорила она. «Остров Крым» и есть метафизический прыжок, метафизический отрыв от родины.

Родина держит нас исключительно цепко. Держит за культуру, держит за язык, за сострадание, за историческое чувство вины перед ней, которое она внушает нам с самого начала, как будто это она дала нам и жизнь, и будущее, и все естественные человеческие права. Мысль об окончательном отрыве от родины, об окончательном прощании с родиной – это жестокая мысль, безусловно. Жестокая прежде всего по отношению к самому автору. Безжалостно перерезать Чонгарский перешеек, порвать пуповину, связывающую Крым с Россией, – это и есть аксеновская метафора отрыва от родины. Но надо, видимо, эти связи порвать, потому что это гарантия творческого самосохранения.

Третий же аспект представляется мне самым важным, и это – главная метафора, которая лежит в основе романа.

Александр Грин, великий крымский писатель, очень не любил, когда его называли фантастом. Он говорил: «Я – символист». В этом смысле и «Остров Крым» не фантастический роман, как обычно его называют, и даже не роман из области альтернативной истории. Это – классический символистский роман, и символика его очень проста. В христианстве величайший прорыв заключается в том, что между богом-отцом и населением Земли поставлена фигура бога-сына – посредника между богом и людьми. Христос как бы взял на себя все лучшее, что есть в Ветхом Завете. Ветхий Завет – это книга о послушании, а Новый Завет – книга о милосердии. Иными словами, Ветхий Завет описывает мир как он есть, а Новый показывает, как в нем себя вести. Вот так легко можно совместить в сознании эти две несовместимые, по мысли Павла Флоренского, книги. А они очень совместимы, просто у них разные назначения.

«Остров Крым» – это образ посредника между Россией и ее населением. Это попытка примирить мысль о ГУЛАГе и мысль о великой культуре. Невозможно понять, как в одной голове умещаются Ветхий и Новый Завет. Точно так же невозможно понять, как в одной стране умещаются Толстой, Достоевский и Сталин или Архипелаг ГУЛАГ. Невозможно понять, как в одной стране возможен Солженицын, написавший «Архипелаг ГУЛАГ», и материал, на котором эта книга написана. Невозможно допустить, что единственным условием существования культуры является выковывание характеров в адских условиях. «Остров Крым» – это метафора русской интеллигенции, вечно томимой чувством вины перед Россией. И нагляднее всего это выражено в программной, отвратительной для самого Аксенова, я абсолютно убежден, речи Лучникова после победы на «Антика-ралли». Только что погиб его друг Новосильцев, а Лучников говорит вот что:

– Союз Общей Судьбы не является политической партией. Основная идея Союза – ощущение общности с нашей исторической родиной, стремление выйти из островной эйфорической изоляции и присоединиться к великому духовному процессу человечества, в котором той стране, которую мы с детства называем Россией и которая именуется СССР, уготована особая роль. Мы призываем к размышлению, дискуссии и, в историческом смысле, к воссоединению, то есть к дерзновенной и благородной попытке разделить судьбу двухсот пятидесяти миллионов наших братьев, которые десятилетие за десятилетием сквозь мрак бесконечных страданий и проблески волшебного торжества осуществляют неповторимую нравственную и мистическую миссию России и народов, идущих с ней рядом. Кто знает, быть может, Крым и будет электронным зажиганием для русского мотора на мировой античной трассе. В этот торжественный и столь любимый нашим населением день я счастлив сообщить о возникновении на островной части нашей страны Союза Общей Судьбы и о намерении нашего Союза участвовать в выборах во Временную Государственную Думу. <…> Выбор Общей Судьбы обернется для нас всех жертвой. О масштабах жертвы мы можем только догадываться. Что касается самого выбора, он формулируется нами так: сытое прозябание на задворках человечества или участие в мессианском пути России, а следовательно, в духовном процессе нашего времени.

Таня Лунина, альтер эго автора, смотрит на Лучникова и думает: «…вечное это выпендривание, снобизм паршивый, все это мужество и решимость – показуха, она-то знает теперь, сколько в нем дрожи и слизи… все – выпендреж, и только ради подлого этого выпендрежа тянет миллионы счастливых людей за собой в грязную помойку». И действительно, речь Андрея Арсеньевича – это чудовищная матричная пошлость. Матричная – потому что мессианским объявляется худшее, мессианским объявляется путь СССР.

Как оно стимулирует духовную жизнь, мы видим в четырнадцатой главе «Весна»: тоже очень точно Аксеновым угадано. Первый день «присоединения» происходит ночью, и первое событие – появление десанта, который сразу же прекращает вещание телестудии «Ти-Ви-Миг»:

Передача… внезапно прервалась, когда несколько голубых беретов побежали прямо на камеру, на ходу поднимая приклады.

Понимание того, что Остров Крым, присоединившись, отнюдь не станет «электронным зажиганием для русского мотора», есть у Арсения Николаевича Лучникова, Лучникова-старшего, одного из немногих оставшихся участников Ледяного похода, профессора-историка, любимого героя Аксенова. Арсений Николаевич – настоящий христианин, в нем нет тщеславия, нет суперменства. Весь пафос аксеновской книги – ненависть к суперменству. И ведь обратите внимание: Аксенов всегда прокламированно любил своих «байронитов», лишних людей. А вот байронит Андрей – герой отрицательный. Его фантастическая любовная и спортивная мощь напоминает любовную и спортивную мощь набоковского персонажа Вана Вина («Ада, или Радости страсти», 1959–1960), к которому Набоков тем не менее испытывает сильнейшее отвращение. Аксеновский Андрей Лучников – это выражение предельной самовлюбленности, и только поэтому он в романе остается жив, когда вокруг него погибают люди: погиб Новосильцев, погибла Кристина, погибла Таня. Чудом спасаются «артист побега» джазист Бен-Иван с подругой и Антон с женой и новорожденным сыном. Сын – их будущее, и они увозят его куда-то в бесконечное пространство моря.

Главный урок романа: нельзя мучиться общей виной, и уж тем более пора оставить разговоры об общей судьбе. Общей судьбы не получится. Время полуостровов закончилось. Живы и духовно целы и спасены будут только острова. И в этом смысле Остров Крым – главная метафора выбора Аксенова. Вечно цепляться за пуповину, привязывающую тебя к грязи, страданию, насилию, иерархической власти, мазохистскому образу жизни, нельзя. Нужно уйти в свободное плавание. И русская интеллигенция должна, наконец, начать строить собственную интеллектуальную утопию. Любые попытки прильнуть к почве будут кончаться тем, что эта почва будет тебя поглощать. Любые разговоры о чувстве вины и об общей судьбе заканчиваются тем, что виноватого превращают в лагерную пыль. Финал «Острова Крым» – это страшный финал народнической утопии, потому что вечно сливаться с невежеством, называющим себя народом, вечно сливаться с российской судьбой, называя ее мессианской, – утопия, которая оборачивается подлостью и предательством.

Сергей Довлатов

Конец мифа

Раньше Сергей Довлатов вызывал у меня ровное, довольно нейтральное изумление по поводу того, что это считается литературой. Потом, когда это стало считаться большой литературой, изумление переросло в легкое раздражение. В последнее время даже эта эмоция испарилась, потому что неожиданно для меня Сергей Довлатов перестал считаться литературой. То есть сейчас мы переживаем ситуацию конца довлатовского мифа.

Причина, по которой Довлатов сначала стал главной звездой на постсоветском литературном пространстве, а потом так же быстро вышел из этого статуса и перешел в третий ряд беллетристики, заслуживает анализа в большей степени, чем творчество самого Довлатова.

Обычно мне возражают, что он и сам себя оценивал крайне невысоко, считал себя в лучшем случае беллетристом и обижался, когда его начинали раздувать. Это не так. В его отношении к собственному месту в литературе явно определяются три уровня.

На первом, поверхностном, проза Довлатова очень похожа на литературу. Он оперирует ее приемами, реферирует к довольно широкому слою американской новеллистики, опирается на довольно большой петербургский контекст (прежде всего, на Андрея Битова и Валерия Попова) – словом, выглядит как писатель, встроенный более или менее в петербургский пусть не первый, но все-таки второй ряд.

На втором уровне он начинает говорить: нет, я всегда хотел быть не более чем беллетристом, я никогда не притворялся писателем, у меня нет потенции решать великие задачи. Да и вообще, зачем нужны эти великие задачи? Я лишь стилист, который рассказывает байки о своих знакомых.

Но на третьем уровне, глубоко внутри, – это страшно уязвленное писательское самолюбие и жажда пробиться в первый литературный ряд. Это ощущается не только в законной гордости от публикации в популярном еженедельнике «Нью-Йоркер», не только от похвал Курта Воннегута, это сквозит в опубликованной переписке с издателем Игорем Ефимовым[15], которая потому, видимо, и вызвала такую ненависть у довлатовской семьи и попытку запретить книгу вплоть до изъятия ее из печати, что в этих письмах Довлатов проговаривается о чем-то большем, чем мы привыкли. В письмах своих он помещает себя в достаточно широкий литературный контекст. И надо сказать, что в какой-то момент проза Довлатова действительно стала выглядеть как литература.

Тому были две причины.

Причина первая – то, что вся страна оказалась в ситуации эмиграции, в каковой ситуации байки Довлатова и написаны.

Есть две стратегии поведения в эмиграции. Одна – активное, даже несколько агрессивное инкорпорирование себя в корпус американских жителей, в американскую проблематику, абсорбция. А есть другая стратегия. Это стратегия Брайтона. С полным сознанием довлатовских заслуг надо сказать, что Довлатов нанес Брайтон на карту мировой литературы. Другое дело, что Брайтон – не фолкнеровская Йокнапатофа, не того масштаба и не тех страстей территория. В отличие от американских русских, то есть от абсорбированных людей, которые вписались в литературу, которые пытаются или в литературе, или в кино что-то делать, которые влились в айтишные стройные ряды, Брайтон – замкнутая, мало эволюционирующая конгломерация, которая и не рассчитывает на то, чтобы жить большими страстями. Это литература эмигрантская. Это становится очевидно, если сравнить, к примеру, литературу Владимира Набокова или даже литературу Бориса Поплавского, поэта и прозаика первой волны эмиграции, которые пытались быть европейцами, с литературой тех, кто бесконечно живет соками земли русской, с литературой, например, Ивана Шмелёва, который за всю свою жизнь ни одной сколько-нибудь сияющей строчки не написал, а писал довольно скучные, хотя и по-своему трогательные ностальгические повествования типа «Богомолье» (1931) или «Лето Господне» (1933–1948). Бунин, при всей своей неприязни к литературе европейской, при демонстративном непонимании Пруста, писал все-таки литературу европейского модерна, за что Нобелевскую премию и получил. Василий Яновский, при всем своем таланте, или Леонид Зуров Нобелевской не получили бы никогда, да и в первый ряд литературы их не больно-то пускали.

Тем не менее эмиграция заслуживает своего летописца. Нужно только понимать, что эмигрантские страсти – это в лучшем случае страстишки, а масштаб русской литературы скорчился в эмиграции до масштаба одного сравнительно небольшого нью-йоркского района. Мало того что это тусовка, живущая прошлым, это ещё и достаточно интенсивное вырождение: вырождение местных страстей, которые превращаются в тамошние склоки; вырождение местной литературы, которая превращается в тамошние байки. Ведь эмиграция – это, как справедливо заметила Мария Васильевна Розанова, это «капля крови нации, взятая на анализ». Но капля не есть все кровообращение, и масштабы всего в этой капле очень сильно скукоживаются. Когда Довлатов сделался главным певцом Брайтона, у него стали появляться такие вещи, как «Иностранка» (1986). Это уже полное вырождение, это уже обидно читать, потому что это даже не беллетристика, это паралитература с ее абсолютным торжеством штампа, с ее шуточками, достойными брайтонской газеты или брайтонского анекдота, с ее одноплановыми и плоскими персонажами.

Но еще до брайтонской эмиграции Довлатов стал певцом внутренней эмиграции, что особенно заметно в «Заповеднике» (первый вариант – 1976–1977). Внутренняя эмиграция – состояние в некотором смысле почетное, но мелкое. Оно не предполагает великих страстей, потому что это тоже жизнь в гетто, это тоже жизнь в довольно замкнутом, довольно склочном, довольно локальном пространстве, которое вынужденно переводит все великие страсти в бурю «в капле крови», или в капле воды, или в стакане воды, как угодно. И это так потому отчасти, что у Довлатова с самого начала была установка именно на маргинальность. Он отлично понимал, что на великую литературу его способности не тянут никоим образом. Это становится особенно очевидным, если мы почитаем то, что он сам не хотел перепечатывать, то, например, что входит в сборник «Марш одиноких» (1983).

Место Довлатова на литературной карте Ленинграда было при его жизни довольно скромным именно потому, что тогда, в 1970–1980-е годы, все знали писателей, современником которых он был. Это в первую очередь Андрей Битов, который уехал в Москву только для того, чтобы его «ленинградство» стало более очевидным. Это Валерий Попов, который был в этом скрытом чемпионате непризнанным «чемпионом», отчасти противопоставленным. Но насколько Битов всю жизнь старался быть умным (знаменита фраза Александра Житинского: «На второй странице Битова мне всегда хочется сказать: “Андрей, ты умный. Достаточно. Дальше уже можно по-человечески!”»), настолько Попов, при явном своем интеллекте, при своих модернистских корнях, при своем отталкивании отчасти от Бунина, отчасти от Хармса, старался казаться простаком. Но при этом такие книги Попова, как повесть «Поиски корня» из сборника «Южнее, чем прежде» (1969), рассказы «Ювобль», «Две поездки в Москву», все тогдашние его сочинения, вплоть до самых невинных, выдавали очень серьезный уровень.

Ленинград – это наш остров модерна. Питерская проза являла собой некий заповедник авангардной фантастики – и не только благодаря легендарному семинару Бориса Стругацкого, но главным образом благодаря гоголевской традиции. Петербург всегда был городом-призраком, Андрей Белый закрепил этот статус, написав о городе-призраке роман-призрак, и поэтому даже реалистические вполне себе авторы, такие как Вера Панова, автоматически немного сдвигались в мистику. Среди бешеного буйства фантазии Александра Житинского, Нины Катерли, младшего поколения – того же Вячеслава Рыбакова – проза Довлатова терялась, потому что он не выдумщик, устраивать читателю праздник свободной фантазии он не может по определению. На фоне таких петербургских сатириков, как Владимир Марамзин, например, он тоже выглядел двусмысленно: не было в нем той кипящей желчи, которая в этом подпольном городе в лучших традициях Достоевского так заметна. На фоне таких безумцев, как бы реалистов, а как бы и не реалистов, таких шизофреников, мечтателей, маргиналов, как Рид Грачев (Вите), он вообще терялся, потому что никакого безумия в довлатовских текстах нет. Это именно бледная копия ленинградской литературы, которая в ту пору существовала.

Но в 1990-е годы этот контекст совершенно утратился. Всех, кто тогда не уехал, перестали знать – их сочли конформистами. У многих тогдашняя литературная ситуация вызвала настоящий шок. Писатели с особенно хорошим вкусом, такие как Житинский, например, просто ушли из литературы, написав свой лучший роман «Потерянный дом, или Разговоры с милордом», – великую книгу, последний – и главный – советский роман. Он вышел в 1987 году, никакой бомбой, к сожалению, не оказался, хотя был прочитан и стал культовой книгой для узкого слоя интеллектуалов. И Житинский на двадцать лет замолчал, пока не вернулся с блестящей повестью «Спросите ваши души» (2005). Эти двадцать лет он занимался чем угодно: он занимался интернетом, писал «Записки рок-дилетанта» в журнале «Аврора», основывал ЛИТО имени Лоренса Стерна… Но литературы не было, потому что под ногами не было почвы. Как только почва появилась, Житинский написал «Государя всея Сети» (2007) и другой вариант или продолжение «Лестницы», тоже блестящее совершенно, – «Плывун» (2011).

С Поповым случилась еще более печальная история. Писатель элитарный, писатель, чьими цитатами обменивались знатоки, абсолютный по сути дела классик в то время, руководитель Союза писателей Санкт-Петербурга, вынужден был писать какие-то вещи на потребу дня и в авоськах растаскивать их в новые кооперативные издательства. Вынужден был написать «Будни гарема» (1994), роман, в котором яркая, чудовищная по откровенности пародия на гламурное чтиво была принята за это самое гламурное чтиво. И пока Попов не вернулся к себе, пока не начал писать полные отчаяния, совершенно черные вещи, такие как «Грибники ходят с ножами» (1998), или «Третье дыхание» (2004), или «Комар живет, пока поет» (2006), Попова тоже не было. Не было этой прозы.

Нина Катерли вся ушла в перестроечную публицистику, и были абсолютно забыты ее гениальные ранние сказки «Окно», «Чудовище», «Коллекция доктора Эмиля», «Зелье», «Бермудский треугольник» – великие тексты, на которых все читатели «Невы» выросли, которые детям своим пересказывали. И попробуйте сравнить их с тем социальным реализмом, который вдруг хлынул из этого автора в 1990-е годы. Это было очень хорошо написано, но не имело никакого отношения к прежней литературе.

И вот когда литература переживала полную катастрофу, тогда в нее и ворвался бывший самиздат, ворвалась эмигрантская проза и заняла первенствующие позиции, потому что в эмиграции более или менее оказалась вся страна. Довлатов стал не только главным прозаиком русской эмиграции, он стал главным прозаиком России, у которой почва уехала из-под ног. Все население России почувствовало в 1990-е годы, что страну у них вышибли из-под ног, как табуретку.

Удивительным образом довлатовская проза в этот момент оказалась утешительной, и эту утешительную функцию нельзя у нее отнять. Ибо в 1990-е годы многие истины, традиционные для русской литературы, были поколеблены. Мы привыкли к тому, что литература – это последние вопросы и большие страсти. Но мы привыкли и к тому, что главная цель человека – это стать сверхчеловеком; что люди живут для труда, а не трудятся для прокорма; что у нас есть великие цели и что наша страна самая интересная в мире. И тут вдруг оказалось, что на первый план вышли ценности жизни обывателя. Ведь в том-то и дело, что литература Довлатова рассчитана сплошь и рядом на начитанного в рамках шестидесятнической парадигмы, умеренно культурного в рамках французской «новой волны», умеренно продвинутого в рамках журнала «Чешское фото» советского обывателя.

Я прекрасно помню, как в середине 1990-х годов закрывались серьезные журналы и открывались гламурные, как идеологи «Коммерсанта» говорили, что читатель хочет читать про красивую «вызнь», а про внутренние проблемы страны не интересно никому. Вот именно тогда, во второй половине 1990-х, все базовые ценности русского общества были скомпрометированы. Американский философ и политолог Ёсихиро Фрэнсис Фукуяма провозгласил конец истории[16], а мы провозгласили обывателя ее венцом. Ну в самом деле, зачем борцы? Давайте есть, давайте, наконец, жить, давайте ездить за границу. И на этом фоне довлатовская проза как нельзя лучше пришлась ко двору, потому что в довлатовской прозе нет трагедии, а есть мелкие неприятности, нет самоубийства, а есть похмелье.

Русский алкоголизм, конечно, миф национальный. У нас этот национальный миф привел к появлению одного поистине великого текста. Но «Москва – Петушки» – трагическая поэма, поэма самоуничтожения. А герой Довлатова все время пьет, но никогда не спивается; герой Довлатова уходит в запой, но продолжает при этом помнить о семье и карьере. И вот в этом главная разница между прозой Довлатова и великой прозой, и даже большой прозой. Довлатов – это состояние похмелья, состояние очень печальное, трезвое, горько ироническое, тяжелое, но немножечко стыдное и, в общем, жалкое. Главное же, что это состояние не приводит к настоящему катарсису.

Проза Довлатова – это проза полустрастей. Я не призываю сравнивать его с великими образцами. Но вот вы читаете сначала Варлама Шаламова, а потом довлатовскую «Зону». «Зона: записки надзирателя» (1982) – это именно милое чтение, хотя и милое чтение имеет все права на существование. А какая трогательная повесть «Филиал» (1989), какая прелестная там Тася! Пусть она и списана портретно с Аси Пекуровской, но даже эта портретность очень мила. А какие замечательные образы и какие прелестные шутки есть в «Заповеднике»! Правда, говорить, что шутки Довлатова ушли в народ, было бы неправильно, они в народ не ушли, а вернулись, потому что оттуда же и были взяты. И очень многие его байки – это хорошо литературно обработанные анекдоты. Иногда ухудшенные, потому что в жизни они были резче и обаятельнее.

Все это, повторю, имеет право быть. И может быть, даже должно быть. Беда только в том, когда это начинает возводиться в перл творения.

И вот вдруг это кончилось. И самое интересное, почему это кончилось.

Во-первых, страна вышла из состояния эмиграции. Вот это очень странный феномен. Кстати, и эмиграция тоже вышла из этого состояния – потому что таких больших гетто уже не бывает. Потому что миграция стала колоссальной, стала многомиллионной. Когда же миграция принимает такие масштабы – то есть страна, в сущности, разъезжается, – Брайтон перестает быть Брайтоном. Брайтон становится везде, Брайтон становится частью многонациональной Америки. Эмиграция перестала быть феноменом. Она стала бытом. И на этом фоне в большой глобальной России Довлатов уже совершенно не котируется. На этом фоне главной литературой, хорошо это или плохо, стала литература переводная. Какая-нибудь «Маленькая жизнь» Ханья Янагихара (2015), на мой взгляд, довольно посредственный роман, какой-нибудь британский детектив или серьезные книги вроде романа «Поправки» Джонатана Франзена (2001) становятся главной темой обсуждения. На этом фоне обсуждать Довлатова примерно то же, что по двадцать пятому разу пересматривать «Старые песни о главном».

И вторая причина, по которой Довлатов перестал быть актуален. Он писал о страстишках, а в России начались страсти.

Когда-то, давным-давно, я поставил себе вопрос, посмотрев фильм Юрия Кары «Завтра была война» (1987) по повести Бориса Васильева: почему поколение, выросшее при Сталине, поколение, выросшее в условиях террора, оказалось первоклассным, а поколение, выросшее в 1960-е, при свободе, оказалось гнилым? Ответ пришел только через двадцать лет: потому что террор был настоящий, а свобода – половинчатая, кое-какая. На формирование поколения влияет не вектор, а масштаб. В сегодняшней России правит абсурд, да, но это абсурд качественный, первоклассный, ножа не всунешь. Это абсурд такой чистоты образцовой (Хармс это называл «чистотой порядка»), что при нем формируются великие поколения, а не половинчатые люди. И в сегодняшнем российском абсурде (ужасном, что говорить) живут настоящие страсти. Какие в этих обстоятельствах могут быть довлатовские тексты?! Ну перечитайте ту же историю его отношений с Тасей. В этой истории всё половинчато, всё ненадежно, и всё, из-за чего герой сходил с ума, всё, из-за чего он загремел в армию, было обычным советским анекдотом, который для него представлял определенную ценность, а для современного читателя уже никакой.

Другое дело, что литература о нынешнем состоянии России еще не написана. Для этого нужен классический, серьезный абсурдист. Эту литературу надо писать пером Ионеско, пером Беккета, Кафки, если угодно, пером Петрушевской – ее последние рассказы и пьесы тому свидетельство (например, «Балкон ку-ку», 2016). Но писать это средствами реализма невозможно. Мы только-только начинаем разбираться с своим травматическим опытом.

И еще одна довольно забавная вещь, но и трагическая в каком-то смысле. Проза Довлатова – это проза советского интеллигента. А тут вдруг оказалось, что Россия, когда вернулась к себе, советскую интеллигенцию съела. Ее больше нет. И то состояние, к которому Россия вернулась (состояние мрачное, во многих отношениях бесперспективное), – это состояние, в котором довлатовскому герою просто нет места. Скажу вам больше: нет места и обывателю, потому что отсидеться вне истории уже не получится.

Ценность довлатовской прозы во многом (и это скажут все) в двух вещах. Первое – в ее стилистике: это знаменитое довлатовское правило никогда не начинать в одной фразе слово с одной и той же буквы. В чем смысл этого правила, не понимаю. Даже Флобер, уж на что был пурист, иногда начинает с одной и той же буквы – и в оригинале, и в переводе это есть. И ничего. Как-то Флобером остался.

Вторая примета довлатовской прозы – ее милосердие. Довлатов снисходителен, Довлатов, скажут нам, многого не требует. Это не так, конечно. Довлатов требует с человека очень многого, просто он этого многого не получает никогда, и он уже привык. Поэтому доминирующей эмоцией его прозы, как совершенно правильно заметил Ефимов, стало раздражение, впрочем, никогда не дорастающее до ненависти. Проблема этого раздражения в том, что оно не может получить никакого разрешения. Герой Довлатова не бунтарь. Он пойдет и напьется, он пойдет и расскажет анекдот. А эти формы протеста изжили себя – литература, хороша она или плоха, но требует страстей. Милосердием, а на самом деле снисхождением она никогда не обходится. Температура литературы не может быть 36’6, она должна быть как минимум за 37. Это всегда состояние возбуждения, страсти, если неудовлетворенности, то глобальной, переходящей в ненависть.

Вот возводят Довлатова к Чехову. Но Чехов – это ненависть, это ледяное презрение. И в абсурде Чехова рядом с этой мелкой обывательской шелупонью по контрасту установлен мощный источник света, огромная авторская личность, которая бесится, которая ненавидит, которая позволяет себе говорить то, что говорить не принято. Помните фразу героя из «Дома с мезонином»: «Дело не в оптимизме или пессимизме, а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума». Проза же Довлатова во многом держалась на авторском уверении: «Я такой же, как вы, я один из вас». В литературе эта стратегия не работает. Есть писатель, и он обязан быть другим. Если мы не увидим в нем пророка, то и зачем он нам нужен. Русская литература настаивает на сверхчеловеческом писательском статусе. Если этого нет, извини, ты будешь всегда проходить по разряду Боборыкина.

Но Довлатов соблазнил многих слабых сих, и появился огромный поток литературы, осваивавший опыт баек. Это оказалось сравнительно легко. Однако байка – жанр самоубийственный, и прежде всего потому, что не поднимает человека над человеком. Человек выходит из книги ровно таким же, каким в нее вошел.

В наше время, при всей его мерзопакостности, обнаружилась ничтожность частной жизни. Наконец, кажется, мы дожили до времен, когда эта грязь из-под ногтей, эта частная жизнь перестала иметь какую-либо цену, потому что все это легко оказалось отнять. И, может быть, поэтому самый позитивный факт нашего времени – тот факт, что Сергей Довлатов переместился в положенный ему средний ряд. К большому, конечно, сожалению, потому что от природы был он человеком одаренным. Но если бы каждый из нас позволял себе дорастать до собственного масштаба! Как сказал в повести «Девушка у обрыва» (1963) один их старших современников Довлатова, писатель гораздо более высокого класса, Вадим Сергеевич Шефнер, царство ему небесное:

Один человек… решил подняться на вершину горы, а другой – стать на болотную кочку. Человек, не дошедший до вершины горы, поднимется все-таки выше того, кто стоит на болотной кочке.

Венедикт Ерофеев

«Москва – Петушки»: новая русская одиссея

Сегодня мы будем говорить об одном из самых трагических произведений русской литературы – и даже не столько о нем, сколько о причинах и механизмах нашей к нему парадоксальной привязанности. Как заметила Ольга Матич, весьма проницательный американский исследователь русского самиздата, два текста были в нем абсолютными бестселлерами, по числу самодельных копий они лидируют. Даже, пожалуй, три, если добавить сюда поэзию. Это «Часть речи» Иосифа Бродского, это «Школа для дураков» Саши Соколова и «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева.

Все три текста не были допущены в официальную печать не по причине своего антисоветизма, которого в них нет, а по причине своей авангардной сложности. И тем не менее три текста такого уровня модернизма и авангардности имелись практически в каждом интеллигентном доме (сама книга была напечатана в Израиле тиражом триста экземпляров) или уж гостили там точно, читались, перепечатывались и разворовывались на цитаты. При этом безусловным лидером была поэма Венедикта Ерофеева, которая являет собой, вероятно, по цитатности, по количеству отсылок и аллюзий, по своей невероятно сложной структуре абсолютный рекорд утонченности не только в самиздате, но и в русской литературе в целом.

Я сам проходил через разные стадии отношения к этому тексту. Он был для меня абсолютной легендой. В 1984 году Николай Алексеевич Богомолов, который преподавал русскую литературу у нас на журфаке, за год до перестройки неожиданно сказал, что «Москва – Петушки» – произведение на грани гениальности, которое можно поставить в один ряд с «Симфониями» Андрея Белого. Услышать такое от Богомолова, для которого и Булгаков был беллетристом, было сенсацией. Можете представить всю степень моего разочарования, когда в армии на КПП дружившая со мной дочь командира автовзвода принесла мне на три часа журнал «Трезвость и культура», где впервые в советской истории – это был 1988 год – была напечатана поэма Венедикта Ерофеева. Ожидая прочитать что-то душу потрясающее на уровне, может быть, Андрея Платонова, я столкнулся, как мне тогда казалось, с потоком алкогольного бреда, с алкогольным делириумом человека, который учился в трех высших учебных заведениях и все три не окончил.

Широко распространенное заблуждение, будто «Москва – Петушки» становится понятной только после хорошего алкогольного просветления, не имеет под собой никаких оснований. «Москва – Петушки» – это книга, написанная трезвым человеком, в период, кстати говоря, очередной завязки, написанная тридцатилетним, еще вполне здоровым Ерофеевым, который всегда – я знаю это со слов близко знавшего его поэта Марка Фрейдкина – преувеличивал и акцентировал свою алкогольную зависимость. Во всяком случае, записные книжки Ерофеева показывают постоянную, бешено интенсивную, неослабевающую работу ума, и умер он, как мы знаем, не от последствий алкогольной деменции, а от рака горла, сохраняя до последних дней изумительно ясное сознание. «Москва – Петушки» – одна из самых трезвых книг в русской литературе, потому что она виртуозно построена; может быть, тошнотворный морок, который так влиял на меня сначала, и входил в авторскую задачу. Понадобилась долгая жизнь для того, чтобы прочесть, понять и полюбить «Москву – Петушки». Понадобилось слишком часто получать в лицо «вымя вместо хересу», чтобы понять всю глубину и весь трагизм этого текста. Главное же озарение и главные сдвиги в его понимании произошли, когда я попытался уяснить причины притягательности ерофеевского текста, а впоследствии (это вещи взаимосвязанные) встроить его в некоторый жанровый ряд.

Все голливудские сюжеты приходятся нам по сердцу потому – и это заметил сначала Александр Митта, а потом Юрий Арабов, – что они имеют глубокую мифологическую основу. К этим сюжетам хорошо подходить вооруженным «Морфологией сказки» и «Историческими корнями волшебной сказки» Владимира Яковлевича Проппа. Мы начинаем понимать, какая сказка лежит в основе какого сюжета, лишь глубоко и трезво вдумавшись, отбросив все замечательные технические прибамбасы. И если мы сумеем обнажить скелет текста Ерофеева, мы увидим там абсолютно классическую мифологическую схему. Поэтому этот текст так ложится на душу. Секрет притягательности «Москвы – Петушков» в том, что это очередная русская одиссея.

Мне кажется, давно уже пора выделить одиссею в отдельный жанр. Для этого гораздо больше оснований, нежели для сомнительной мениппеи Михаила Михайловича Бахтина, которая сочетает в себе героическое, комическое, лирическое, трагическое, да и экзистенциальное, если нужно.

Одиссея как жанр отвечает трем главным требованиям. Я говорил об этом не раз, поэтому скажу кратко.

Одиссея задает картографию того мира, в котором живет и развивается литература. На карте русского литературного мира у нас всего-то две одиссеи, плюс одна несостоявшаяся – платоновский «Чевенгур» (1926–1928 или 1927–1928), который в силу крайней своей зашифрованности и отчасти незавершенности так и не стал фактом культурного сознания. Страшно подумать, какой была бы русская судьба, если бы «Чевенгур» был напечатан сразу после того, как был окончен. Но тогда Алексей Максимович Горький не стал прилагать никаких усилий к публикации этого текста. Сказал: «Все минется, одна правда останется», – утешил таким образом Платонова и забыл о существовании главной книги 1930-х годов.

Картография российской литературы золотого века задана «Мертвыми душами», которые писались как пародия на «Одиссею» с дословными совпадениями: Манилов – сирены, которые заманивают к себе Одиссея-Чичикова, Собакевич – Полифем, Коробочка – Цирцея с ее подчеркнутой темой свинства и так далее.

Вторая такая русская одиссея, которая задает топографию России 1970-х годов с убийственной ясностью, – «Москва – Петушки». Отличительные черты этой России – во-первых, электрички. Электрички – главный вид транспорта и главное средство коммуникации на ее огромном пространстве. Во-вторых, в этом пространстве всегда осень, и очень важно, что действие «Москвы – Петушков» происходит именно поздней осенью, когда, как говорит герой, дня осталось «с гулькин хуй». Это постоянный фон жизни, словно вся страна – одно огромное, связанное электричками дождливое Подмосковье.

«Москва – Петушки» – электричка постепенно пустеющая, а до того заселенная классическими русскими персонажами. Раньше этими персонажами были помещики и крепостные – крепостные мертвые, безгласные, бездушные, чьи души как бы делегированы власти. А теперь это бедный пьющий народ с огромными круглыми глазами, народ, который, как «высоких зрелищ зритель», смотрит на все вокруг, но никогда ни в чем не участвует; теперь это Митрич, это его больной внук, это старший ревизор Семеныч, которого выбрасывают в Орехове-Зуеве, это Вадим Тихонов, мечтающий отделить Петушки от остальной России и вступить в войну с Норвегией, и это красавица с косой до попы. Все персонажи, что населяют Россию, и все персонажи русской литературы до сих пор укладываются в ерофеевскую опись. И конечно, главная схема русского действия – это поезд, который едет неизвестно откуда и в конечном итоге в никуда. Вот первое, что обозначено в жанровой схеме «Москвы – Петушков»: в поэме задается картография мира.

Вторая особенность одиссеи как жанра в том, что герой никогда не может вернуться. Потому что пока он шел к цели, цель успела измениться. «Одиссея» – произведение принципиально неоконченное. И это главная, ключевая черта всех одиссей: герой на карте мира не имеет пристанища. Именно поэтому большинство русских одиссей, как и большинство русских натюрмортов, по мысли Льва Лосева, остаются неоконченными:

Зелень, темень. Никак ночь опять накатила.

Остается неоконченной еще одна картина.

И в этом плане, наверное, самый классический текст – именно «Москва – Петушки», потому что герой не может доехать даже до Петушков.

Здесь происходит третья ключевая, чрезвычайно важная вещь. В каждой одиссее имеется жанровый перелом, свои приключения жанра. Начинается она как веселая летопись странствия, и в этом смысле «Гаргантюа и Пантагрюэль» – самый характерный случай. Правда, Рабле умер, не дописав пятый том, и окончание знаменитой фразы «…увидели наконец в гавани свои корабли» приписано, скорее всего, кем-то из его душеприказчиков. Но не может странствие вечно продолжаться как веселое путешествие по новой, только что открываемой карте мира. В какой-то момент случается перелом, и, что самое любопытное, перелом этот всегда случается в момент контакта с иным миром. На середине странствия земного герой попадает в какой-то страшный другой мир. В «Москве – Петушках» этот переход чуть ближе к концу, это Орехово-Зуево, где герой пересел в противоположный поезд. Это Сцилла и Харибда новой России, Орехово и Зуево, между которыми все безнадежно зависает. Вместо того чтобы ехать в Петушки, где его должна ждать красавица с сыном, герой едет на Курский вокзал, который становится олицетворением мирового кошмара.

Еще две черты одиссеи не столь принципиальны, но тоже постоянно наличествуют. В любой одиссее непременно присутствует Телемах – сын и наследник. В «Улиссе» Джойса это молодой ирландский поэт Стивен Дедалус, который является как бы духовным наследником героя. У Ерофеева Телемах раздваивается. Одна его ипостась – маленький сын, вторая – тот, кого Веничка встретил в своем странствии, кому посвятил свою поэму: «Вадиму Тихонову, моему любимому первенцу, посвящает автор эти трагические листы». Тихонов – это и есть образ Телемаха в поэме, кому Веничка-Одиссей стремится передать свои знания.

И есть еще пятая черта, которая не всегда в одиссеях присутствует, которая неимперативна, но во всех русских одиссеях она есть, – это попытка построить альтернативный мир. Когда Одиссей не удовлетворен морем, по которому он странствует (в случае Ерофеева это, конечно, море водки), он пытается построить какую-то другую карту, другое пространство. Не случайно, попав на Итаку, Одиссей некоторое время проводит у свинопаса, притворяясь грязным нищим.

Попытка построить альтернативный мир – одна из главных тем «Москвы – Петушков», и, пожалуй, это тема самая заветная на сегодняшний день. Потому что на наших глазах пророчество Ерофеева осуществилось. ДНР и ЛНР абсолютно точно предсказаны:

– Значит, ты считаешь, что ситуация назрела?

– А кто ее знает! Я, как немножко выпью, мне кажется, что назрела; а как начинает хмель проходить – нет, думаю, еще не назрела, рано еще браться за оружие…

– А ты выпей можжевеловой, Вадя…

Тихонов выпил можжевеловой, крякнул и загрустил.

– Ну как? Назрела ситуация?

– Погоди, сейчас назреет…

– Когда же выступать? Завтра?

– А кто его знает! Я, как выпью немножко, мне кажется, что хоть сегодня выступай, что и вчера было не рано выступать. А как начинает проходить – нет, думаю, и вчера было рано, и послезавтра не поздно.

– А ты выпей еще, Вадимчик, выпей еще можжевеловой…

Вадимчик выпил и опять загрустил.

– Ну как? Ты считаешь: пора?..

– Пора… <…>

Тут я сразу должен оговориться, перед лицом совести всего человечества я должен сказать: я с самого начала был противником этой авантюры, бесплодной, как смоковница. (Прекрасно сказано: «бесплодной, как смоковница». – Д.Б.) Я с самого начала говорил, что революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах. Но уж раз начали без меня – я не мог быть в стороне от тех, кто начал.

Мы уже не раз говорили применительно к русской литературе, что женская любовь для героя – любовь скорее символическая. Любовной эротической темы в «Москве – Петушках» нет, она абсолютно табуирована. Не табуирована обсценная лексика, которой много, которая органична, цветиста, прекрасна даже, и мы прекрасно понимаем, что все алкогольные и матершинные радости герою доступны. А вот с эротикой туго. Абсолютно табуировано даже то, что героя больше всего потрясло:

– Ну как, Веничка, хорошо у меня……?

А я, раздавленный желанием, ждал греха, задыхаясь. Я сказал ей:

– Ровно тридцать лет я живу на свете… но еще ни разу не видел, чтобы у кого-нибудь так хорошо……!

А что хорошо – мы не знаем. И это находится в точном соответствии с идеями немецких классиков, Лессинга в частности; это и не должно быть описано, как не описана у Гомера Елена Прекрасная. Про нее мы знаем только то, что, когда она проходит по Трое, старцы говорят: «Войны достойна!» – а больше знать мы не должны.

И вот удивительно, что в поэме, в которой мужчина является в полном цвете своих интертекстуальных, литературных, алкогольных способностей, абсолютно не упомянуты его способности эротические. Более того, он всегда проезжает мимо любви. У него есть, конечно, маленький Телемах, который знает букву «ю», – любимый образ всех русских алкоголиков, рыдающих навзрыд, как только кто-нибудь при них упомянет вот эти триста граммов конфет «Василёк» в кулечке и букву «ю», что знает любимый мальчик, которому поют «поросячью фарандолу»: «…с фе-вра-ля до августа я хныкала и вякала, на ис-хо-де августа ножки про-тяну-ла…» И тем не менее у героя нет и не может быть любви, нет и не может быть семьи и пристанища. И это тоже для русского Одиссея чрезвычайно важно. Он возвращается к Пенелопе, которой нет. Он эту Пенелопу выдумал, у нее от Пенелопы только коса до попы – по созвучию. Все остальное совершенно иллюзорно.

«Москва – Петушки», что особенно принципиально в поэме, – это странствие не просто по двухчасовому (строго говоря, два часа и пятнадцать минут) пути, отделяющему Москву от Петушков. Это странствие по пяти основным стилистическим слоям, по особенностям и коржам русского языка. Это обильно пропитанный водкой торт из пяти коржей, прослоенных матом. И эти пять коржей являют собой некоторый реестр советского литературного языка. Мы до сих пор на этом языке говорим.

Глубоко в подсознании, в подпочве у этого языка, языческий его корень – фольклор. Фольклора в поэме очень много, начиная от «в ногах правды нет» и кончая пословицами Сфинкса. Все, что предъявляется Ерофеевым и Ерофееву, замешано так или иначе на фольклоре. Потому что по сути «Москва – Петушки», как и всякая одиссея, – это народная сказка. В этой народной сказке присутствуют все пропповские обязательные вещи: задание, встреча с чудищем, борьба с ним, – присутствуют на уровне фольклорного архетипа и потому так легко вливаются в нашу душу. Правда, эта сказка не сама по себе, не в своей первозданности, а в хорошей обработке Алексея Толстого, Андрея Платонова – в общем, в советской интерпретации.

Второй слой, конечно, библейский. И этот слой, по преимуществу ветхозаветный, совершенно необходим в русском тексте потому, что где-то далеко в подсознании русского человека, в преданиях бабушек, в поговорках дедушек, опять-таки в фольклоре, присутствуют страшные и прекрасные сказки Ветхого Завета, присутствует чрезвычайно пафосная лексика, присутствует мелодика с ее анафорами и анафорическими повторами, присутствуют страсти Ветхого Завета: обязательный грозный Бог-истребитель, мрачные финалы – и мы с самого начала понимаем, что мир этот будет истреблен и тень истребления на нем уже лежит. И потому главный слой текста, как правильно разбирает его Ольга Седакова, – библейский, внятный всякому русскому сердцу, ибо русское сердце в критической ситуации молится, а в моменты счастья богохульствует. И то и другое предполагает глубокую религиозность.

Третий слой, чрезвычайно важный для «Москвы – Петушков», – газетный. Естественным образом герой постоянно сопрягает в своем сознании ветхозаветные темы и газетные темы по двум причинам. Первая – это типичный советский страх мировой катастрофы. Все тоталитарные режимы живут в ожидании мировой войны. Без этого нельзя, мы не можем сплотиться вокруг нашего, условно говоря, столпа, если всему миру не угрожает гибель, от которой только мы можем спасти – своим сначала голодом, потом своей гибелью, потом своими огромными жертвами. А иногда мы, может быть, и рады устроить всему миру такую гибель и погибнуть вместе с ним, потому что достало.

Газетный слой у Ерофеева всегда увязывается со слоем библейским (да и все слои увязаны) с помощью одного довольно примитивного, но неизменно работающего приема – омонимии. «Полномочия президента я объявляю чрезвычайными и заодно становлюсь президентом. То есть “личностью, стоящей над законами и пророками”» – классический пример: и марксистско-ленинская риторика, которая бесконечно варьируется в прессе, и библейская аллюзия. Точно так же «шаловливый» пароль «в ногах правды нет», ответ «но правды нет и выше» – контаминация из Пушкина и народной пословицы. Коса, которая постоянно предстает то как символ красоты, то как символ смерти. Или «авантюра, бесплодная, как смоковница»: бесплодные замыслы всегда есть у наших врагов-империалистов, бесплодная смоковница присутствует в Новом Завете, вместе они контаминируются, и получается неразрывная цепь смыслов – вернее, неразрывная стилистическая смесь.

К этим трем слоям основным: фольклорному, библейскому, газетному – ненавязчиво добавляется весьма важный четвертый слой – русская классика, причем в пределах школьной программы. В русском сознании классические цитаты из «Недоросля», «Евгения Онегина», «Горя от ума», у более продвинутых – из Толстого, у некоторых – Чехова так или иначе увязаны в один гигантский ком. Все помнят, что кто-то написал «Муму», хотя совершенно непонятно, в каком тексте и с чего герой бросил ее под паровоз. При этом написал про Муму почему-то Тургенев, а памятник почему-то Пушкину, который к тому же промахнулся. Все это постоянно бурлит в голове у героя, постоянно эти цитатные слои его преследуют. Плюс к этому, конечно, еще Ильф и Петров, которые особенно наглядно откликаются в рецептах приготовления коктейлей и в задачках Сфинкса, потому что задачки Сфинкса прямо копируют то, что сочиняет старик Синицкий.

Ну и само собой, пятый слой, который тоже придает всему тексту какую-то легкую солоноватость, покрывает приятной обсценностью, – это слой советского анекдота, той главной классики, которая так или иначе формируется в умах и душах на смену уходящей советской и российской классике. Анекдот – это, если угодно, посмертное бытование классики.

Как увязываются вместе эти слои, лучше проследить на примере Сфинкса, потому что появление Сфинкса – ключевой эпизод поэмы, после которого действие мрачно устремляется под уклон.

Когда корабли седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок называть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой, каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 – определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?

Это гениальный текст, абсурдизм которого далеко не очевиден. Здесь отсылка к известному факту советской истории, когда американцы помогали нашим в Мурманске во время Второй мировой войны. Практически все женщины, вступившие с ними в связь, либо надолго сели, либо не были выпущены к женихам. Истории связей советских комсомолок с американским флотом – один из больных аспектов советского сознания, он и до сих пор остается активно востребованным, мучительно волнующим. Потому что все советские комсомолки даже после упразднения комсомола (ну, скажем так: все советские блондинки), с одной стороны, безмерно ненавидят седьмой американский флот, с другой – страстно жаждут ему отдаться. И на этой мучительной дихотомии, на этом мучительном разрыве аорты существует все патриотическое чувство. Отношения с Норвегией, с НАТО, с Америкой, постоянное присутствие всего остального враждебного мира – все отозвались в поэме «Москва – Петушки». Это же 1968 и 1969 годы, самый сочный застой!

К финалу слог «Москвы – Петушков», как и слог «Одиссеи», становится все более пафосным. Трагедия властно вступает в свои права, трагедия рока. И чем ближе «Москва – Петушки» к концу, тем более набирает мощь колокольное, похоронное звучание этой вещи, ее подлинный трагизм. Много говорят о христологических коннотациях, о христианских намеках, но не стоит искусственно отыскивать сакральные параллели. Перед нами, скорее, античная трагедия, когда мы понимаем: текст закончится вместе с героем, герой обречен погибнуть: «С тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду».

«Москва – Петушки» – по сути, завещание. Ерофеев написал после этого две очень недурные вещи: эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика» (1973), пьесу «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» (1985), сохранились куски из более ранних его вещей, но «Москва – Петушки» – это текст, в котором автор обречен остаться целиком. И разумеется, самый главный, самый важный фрагмент этого текста дан нам на последней странице:

И ангелы – засмеялись. Вы знаете, как смеются ангелы? <…> Это позорные твари, теперь я знаю – вам сказать, как они сейчас рассмеялись? Когда-то, очень давно, в Лобне, у вокзала, зарезало поездом человека, и непостижимо зарезало: всю его нижнюю половину измололо в мелкие дребезги и расшвыряло по полотну, а верхняя половина, от пояса, осталась как бы живою и стояла у рельсов, как стоят на постаментах бюсты разной сволочи. Поезд ушел, а он, эта половина, так и остался стоять, и на лице у него была какая-то озадаченность, и рот полуоткрыт. Многие не могли на это глядеть, отворачивались, побледнев со смертной истомой в сердце. А дети подбежали к нему, трое или четверо детей, где-то подобрали дымящийся окурок и вставили его в мертвый полуоткрытый рот. И окурок все дымился, а дети скакали вокруг – и хохотали над этой забавностью…

Вот так и теперь небесные ангелы надо мной смеялись. Они смеялись, а Бог молчал…

Когда Веничку теснят сверху и снизу, зажимая его на лестнице, – это, пожалуй, самый страшный в русской литературе образ враждебной силы. Мы же не знаем, кто эти люди. Мы понятия не имеем, кто преследует Веничку. Это какие-то безумные силы ада, которые овладели его страной, которые не позволяют ему доехать до буквы «ю», до девушки, до Петушков. Это силы, которые властвуют на всем пространстве от Москвы до Петушков, а кроме Москвы и Петушков, в сущности, ничего нет. Потому что вся страна, включая Сибирь и Дальний Восток, идеально поместилась в этот маршрут, в эти двадцать станций.

Финал книги оказался пророческим и в отношении самого автора:

Они даже не дали себе отдышаться – и с последней ступеньки бросились меня душить, сразу пятью или шестью руками, я, как мог, отцеплял их руки и защищал свое горло, как мог. И вот тут случилось самое ужасное: один из них, с самым свирепым и классическим профилем, вытащил из кармана громадное шило с деревянной рукояткой; может быть, даже не шило, а отвертку или что-то еще – я не знаю. Но он приказал всем остальным держать мои руки, и как я ни защищался, они пригвоздили меня к полу, совершенно ополоумевшего…

– Зачем-зачем? Зачем-зачем-зачем?.. – бормотал я…

Они вонзили мне шило в самое горло…

Это, конечно, метафора прекращения речи, метафора отнятия речи. Именно потому, может быть, так жутко было слышать Ерофеева, который в последние годы своей жизни после операции говорил при помощи страшного механического устройства страшным механическим голосом. Но слава богу, у нас сохранилась запись подлинного голоса Ерофеева, которым он читает «Москву – Петушки». Сначала слышны пьяные смешки и одобрительные крики компаний, которые его слушают, а далее все глубже и глубже устанавливается звенящая мучительная тишина…

Юлиан Семенов

Вся правда о Штирлице

Странно сложилась судьба русских литературных героев. Из всего многочисленного их сообщества культовыми стали только двое: Остап Ибрагимыч Бендер и Макс Отто фон Штирлиц. Никто из персонажей Стругацких – ни добрый супермен Максим Каммерер, ни странный то ли люден, то ли странник, то ли кроманьонец Лев Абалкин, ни очаровательный программист Саша из «Понедельник начинается в субботу» – не дорос до культового статуса.

Мне могут возразить, что третьим культовым героем русской литературы является Чапаев. Но это особая история. Чапаев, строго говоря, героем литературы не является. Персонаж очень неплохого романа Дмитрия Фурманова, романа стихийно талантливого, радикально отличается от персонажа чапаевских анекдотов, и уж тем более от образа, который создал Борис Бабочкин в фильме «Чапаев». Если о герое рассказывают анекдоты, это еще не делает его литературным феноменом. Анекдоты о Штирлице именно литературные; более того, они несут в себе сильный элемент высокой пародии в противовес традиционному анекдоту, который призван пересмеивать советскую реальность. Анекдоты про Штирлица – это анекдоты о языке: «Эсэсовцы ставили машину на попа. “Бедняга пастор”, – подумал Штирлиц».

Мировая литература знает прорву культовых героев в диапазоне от хитроумного идальго до гениального сыщика с Бейкер-стрит. А вот в русской литературе ни Чацкий, ни Евгений Онегин, ни Базаров, ни Пьер Безухов, ни поручик Ржевский из «Давным-давно» Александра Гладкова, про которых тоже есть анекдоты, – никто из них не сделался по-настоящему культовым, таким, которого цитируют. Ну много ли мы цитируем из Базарова? Только, может быть, «из меня лопух будет расти» да «мы с тобой те же лягушки». Иногда самые умные вспомнят «О друг мой, Аркадий Николаевич! Об одном прошу тебя: не говори красиво!». А Бендер разошелся на цитаты весь, потому что он и сляпан из цитат. Напомню: фраза про толстого и красивого парнишу принадлежит Аделине Адалис, а «ключ от квартиры, где деньги лежат» – Семену Гехту. Одесскому фольклору, шире говоря.

Культовым героем становится не тот, о ком рассказывают, а тот, кому хотят подражать, кого любят, с кого делают себя, «как с товарища Дзержинского». И в этом смысле Штирлиц, безусловно, задал поведенческую матрицу для целого поколения, как задал ее Иосиф Бендер – Остап Ибрагимыч Сулейман Берта-Мария-Бендер-бей, который называет себя сыном турецко-подданного (сейчас установлено, что турецко-подданные – это такой эвфемизм для евреев).

Львиной долей своей славы Штирлиц обязан экранизации Татьяны Лиозновой 1973 года, 840 минутам чистого экранного времени, 12 сериям безупречного фильма. Но проблема в том, что всё, о чем рассказывает картина, уже наличествует в романе «Семнадцать мгновений весны», романе, который написан в 1969 году и отражает качественный этап в становлении Семенова-писателя. Автору тридцать восемь лет, кризис среднего возраста, и он подводит некоторые итоги собственной жизни, жизни не очень счастливой, безусловно, очень напряженной, не слишком удачной литературно, поскольку Семенов мыслит себя писателем-интеллектуалом, а приватизировала его массовая культура. Но этот роман весь удерживается на нескольких сложных контрапунктах, которые очень важны.

Семенов не лирик, Семенов – расследователь, репортер, аналитик, историк. Для Семенова «Семнадцать мгновений…» – это история о том, как советская разведка сорвала сепаратные переговоры Третьего рейха со странами Запада. Но если спросить большинство зрителей картины, кто же из немцев вел переговоры, единицы вспомнят, что это Гиммлер с помощью генерала Вольфа нащупывал с Даллесом контакты, а Штирлиц сумел их комбинацию разрушить, написав донос партайгеноссе Борману, ближайшему советнику Гитлера. От читателя и от зрителя, конечно, все эти хитросплетения совершенно ускользнули.

Причина даже не в том, что в картине феноменально яркие актерские работы оттянули на себя львиную долю внимания. Причина в том, что для советского человека победа – это событие такого масштаба, что с кем бы там ни велись сепаратные переговоры, это совершенно не имеет значения. Главное, что наши победили. Цена этой победы так огромна, что никакие вольфы с какими-то даллесами ее не отнимут. Тем более мы все равно находимся в тридцати километрах от Берлина, наша артиллерия каждый день и не раз по нему лупит, и мы вместе со Штирлицем радостно думаем: «Бомбят ребята славно». Не знаю, насколько психологически достоверно для человека, находящегося под бомбами, думать, что наши хорошо бомбят, – но Третий рейх такое абсолютное зло, что на этом фоне даже наша бомба, которая может тебя же убить, воспринимается как избавление. Поэтому сама фабульная историческая основа фильма, которую многие разоблачали и которая, конечно же, никакой критики не выдерживает, совершенно для нас не принципиальна. Нам важны два других сюжета, гениальных.

Первый сюжет, для нас самый родной, – это история радистки Кэт. Она отражена и в фильме, и в романе одинаково полно. Когда Татьяна Лиознова рассказывала о том, как делалась картина, она всегда упоминала особенности работы Юлиана Семенова над сценарием. Вместо папки со сценарием Семенов принес гранки своего романа, аккуратно разрезанные и наклеенные на печатные листы, – он что-то переписал, немножко что-то сократил, но в общем принес роман в абсолютно прежнем виде. И надо отдать должное и книге, и режиссерскому терпению Лиозновой, которая, кроме стиля своего блистательного, в произведение Семенова практически ничего не привнесла. Экранизация абсолютно точная: и то, как Кэт падает в обморок во время допроса Рольфа, и то, как гестаповец говорит «дитя» («Достаточно подержать ваше дитя три или пять минут…») вместо «ребенок», что создает совершенно нечеловеческую стилистику сцены, и бунт Гельмута, который спас дитя, – все было в романе, все описано дословно.

Линия радистки Кэт необходима в романе абсолютно, потому что это момент читательской идентификации. Штирлиц слишком хорош, чтобы мы могли соотнести себя с ним. Штирлиц – это спаситель, а мы – это русская «пианистка», которая пребывает в классическом положении советской женщины. Семенов, несомненно, понимал, что именно женская аудитория обеспечит ему огромный прирост популярности. Радистка Кэт, которая с двумя детьми прячется в канализационном люке, мало чем отличается в смысле статуса от советской женщины, что, отработав полный день, с двумя тяжелыми сумками возвращается в переполненном транспорте. Страдания Кэт ей понятны, особенно если учесть, что муж из ее жизни давно фактически устранился и сама она, абсолютно чужая в чуждом враждебном мире, вынуждена отчаянно выживать. Поэтому история Кэт – та тончайшая лирическая струнка, на которой наигрывают создатели и фильма, и романа.

Ну и третья тема, которая, собственно, в романе остается главной. Это тема Родины. Нам очень интересно, вернется ли Штирлиц к Сашеньке. Мы прекрасно понимаем, что любовь Штирлица к Сашеньке – миф, но нам хочется верить в любовь, которая продолжается семнадцать лет. Те, которые сразу бросились читать весь четырехтомник «Альтернатива», знают: Юлиан Семенов так подстроил, что Коля Гришанчиков знакомится со Штирлицем по чистой случайности в Кракове (роман «Майор Вихрь»). До этого Штирлиц не знал, что у него есть сын, и это тоже породило волну анекдотов: «Центр переслал Штирлицу шифровку о том, что у него родился третий ребенок. Разведчик вытер скупую мужскую слезу: ведь двадцать лет он не был дома». И, пожалуй, единственное, что привнесла Лиознова по-режиссерски в картину, чего в романе не было и быть не могло, это встреча Штирлица с Сашенькой. Микаэл Таривердиев, который написал невероятно красивую музыкальную тему, Тихонов-Штирлиц, который курит, с такой любовью бесконечно глядя на Сашеньку, и Сашенька, которая полными невыплаканных слез трагическими глазами смотрит на него безотрывно, сотворили идеал любви для всех советских зрителей. Еще и потому идеал любви, что лучше всего любить родину и жену, когда они находятся на безопасном расстоянии, и это тоже отдельная тема. Ностальгия Штирлица, страстная его любовь к березовому соку, к соловью, которого он внезапно слышит, – это все только потому, что он семнадцать лет не был дома. Если бы он все это время провел в Советском Союзе, подвергаясь регулярным чисткам, увольнениям, более того – репрессиям, как всякий разведчик, у Штирлица было бы к родине несколько иное отношение. И в предпоследней книге хроники «Альтернатива» – романе «Отчаяние» (1989) – его любовь подвергается таким серьезным испытаниям, что эту катастрофическую историю Семенов смог написать только потому, что случилась перестройка.

Но в «Семнадцати мгновениях…» именно тоска Штирлица по родине является главным внутренним сюжетом книги. Первый кадр и он же последний кадр картины: журавли, летящие в небе, весенняя земля, которая полна предчувствия возрождения и победы, – стали эмблемой родины очень надолго, равно как и знаменитое «боль моя, ты покинь меня» из «Песни о далекой родине» на слова Роберта Рождественского.

Симптоматично, что картина вышла в том самом году, когда советским евреям открылся выезд в Израиль, советскому человеку открылся крошечный коридор на Запад. И когда прощались навсегда, чисто символический коридор в Шереметьево для многих был окончательным прощанием с родиной; и все уезжающие, и все остающиеся воспринимали как трагедию и отъезд, и пребывание в России. Это было как бы время сплошной трагедии в патриотической теме. И в этом смысле Штирлиц, конечно, очень точно в тему попал. Настоящий апофеоз драмы – в последней фразе романа: «Он имеет поэтому право долго сидеть на весенней холодной земле и гладить ее руками…» Земля и есть то, к чему он так страстно тянется, то, к чему он хочет вернуться.

И если мы проследим развитие всех этих трех лирических сюжетов: Кэт, Штирлиц и родина, – мы поймем, что основной лирический контрапункт фильма – это страшное противоречие между абсолютной серьезностью игры в войну, которая продолжается в рейхсканцелярии, и налетами советской артиллерии; советской кинохроникой, которая показывает стремительное приближение советских войск к Берлину, и тиканьем часов и дат, которые отсчитывают иссякающий срок Третьего рейха. А Гитлер тем не менее в бункере продолжает, как в классическом анекдоте, «мучительно оттягивать свой конец». И так ничтожен, так жалок этот смешной цирк со вскидыванием рук, с щелканьем каблуками. Это уже страшная игра призраков. Для нас они уже мертвецы, да и для себя они уже мертвецы. Вот на этом контрапункте – приближение победы и последнее драматическое напряжение всех эпизодов – и строится феномен «Семнадцати мгновений весны». В этом и состоит главное очарование Штирлица – в пограничности человека, который, с одной стороны, триумфатор, а с другой – проигравший. Он обречен, он вместе с ними, но и на родине – и мы прекрасно понимаем – его тоже не ждет ничего хорошего. И Штирлиц это тоже понимает. Как сформулировал Дмитрий Волкогонов, главным содержанием сталинской эпохи были триумф и трагедия.

Я невысоко ценю Семенова как писателя, хотя справедливость требует признать, что он гений, если создал героя, который его пережил. Это никому из его современников больше не удалось. Не удалось Юрию Трифонову, великому писателю, не удалось Фридриху Горенштейну, великому писателю; Василию Аксенову, бесспорному гению, это не удалось, – может быть, потому, что его Лучников в «Острове Крым» с самого начала пародиен, такой Джеймс Бонд, а Семенов все делает всерьез, поэтому у него и получается великий герой.

Вот, к примеру, сильный эпизод у этого посредственного писателя – литературно сильный. Штирлиц приехал в Швейцарию и заказывает сметану; ему приносят взбитую сметану и говорят: есть сметана восьми сортов, а просто сметаны нет, – и Штирлиц думает: «У них не едят простую сметану. А у нас мечтают о простой корке хлеба». А где «у нас», Штирлиц для себя уже не уточняет. Потому что и в Германии женщины и дети тоже мучаются.

Вот я Германии не простил и не могу ей простить, потому что, как точно сказал Никита Елисеев, вся германская культура, включая немецких романтиков, создала германский фашизм. А Штирлицу немцев жалко. И молоденькую голодную прислугу, и шуцмана, маленького шуцмана чахоточного, который его спас, вспомнив, что он помогал переносить какие-то чемоданы, и тем самым подарил Штирлицу зыбкое, но алиби. Даже Барбару, охранницу Кэт, жалко – ну что она понимает, в своем гитлерюгенде воспитанная. И вот об этом Семенов, со своим простым топорным слогом, со своим прекрасным чутьем, сумел написать.

Штирлиц – двойственная фигура, и здесь, пожалуй, ключ к тому, что делает советского героя культовым.

Мне уже приходилось говорить о ненаписанной третьей части трилогии о Бендере. Но у Ильфа и Петрова есть бендериана без Бендера – «Одноэтажная Америка». А в сущности-то третья часть написана – это роман о Штирлице. Штирлиц продолжает Бендера. Продолжает по трем линиям, которые для меня самого абсолютно загадочны. Тем не менее эти три ингредиента, три черты для создания культового героя совершенно необходимы.

Первая черта: он должен быть не свой, он должен быть немножко чужой, он должен быть наш наполовину. И не потому, что Штирлиц наполовину русский, наполовину (по матери) украинец, а Мария-Бендер-бей – турецко-подданный. Он чужой по другой причине: он и наш, и не наш. Он носитель вот этой двойственности. Дело в том, что русская любовь, русская двойственность, двойственность русского евразийского положения имеет главную особенность: мы любим чужое, любим той любовью-ненавистью, которая только и есть настоящая страсть и которую можно бесконечно расчесывать. Это мечта русских о Франции, это их любовь-ненависть к Наполеону, которого Россия так любила, что задушила в смертельных объятиях. Это любить, чтобы убить. И Бендер мог бы воскликнуть, как ранее упомянутый Маяковский: «…я не твой, снеговая уродина». В Бендере есть привкус чужести и есть стремление уехать. А Штирлиц – это Бендер, которому удалось сбежать, но и среди белых штанов он чувствует что-то не свое. Это то, о чем так точно сказал, казалось бы, совсем отдаленный от этой темы Александр Галич:

А живем мы в этом мире послами

Не имеющей названья державы…

Вторая черта, которая делает героя таким принципиально нашим, таким родным: герой не должен быть положительным. Максима Каммерера, доброго, с чистыми устремлениями, мы полюбить не можем. Штирлиц – тот же жулик; правда, жулик в высоком смысле, в благородном, он – разведчик. Штирлиц переснимает с бендеровской ловкостью секретные документы, Штирлиц звонит по вертушке непосредственно Борману, Штирлиц выкрадывает радистку Кэт. Штирлиц говорит одно, думает другое, делает третье, а имеет в виду четвертое, а сверх того, все время еще что-то имеет в виду. Штирлиц – это типичный советский человек, который никогда – ни ребенку дома за ужином, ни жене в постели – не говорит правды. Он и себе ее не говорит, когда пишет в ЖЖ или в фейсбуке. И то, что Штирлиц на каждом шагу лукавит, делает его не просто обаятельным, как Бендера, который знает 999 способов честного отъема денег у идиотов, – это его интеллектуально приподнимает над толпой.

В тексте интеллект Штирлица выражается в том, что он часто цитирует Пушкина, помнит страшное количество цитат как из русской, так и эмигрантской литературы. Семенову удалось даже протащить Бунина: «Бунин может быть хоть в Африке – он принадлежит только России». Интеллект Штирлица базируется на его постоянных размышлениях. Как заметил Михаил Веллер, всё, что у Семенова не лезло в прозу, он отдавал Штирлицу в скобки. У Штирлица мозг особый: часть мозга работает над выполнением задачи, а другая часть уже просчитывает что-то там из русской истории. В кино интеллект Штирлица показать сложнее, но Вячеслав Тихонов, действительно гениальный актер, сумел-таки сыграть интеллект в морщинках у глаз, в загадочном взгляде, в игре на фортепиано, в рисовании, в выкладывании ежичка из спичек… Но всегда в какой-то роковой момент в Штирлице срабатывает иррациональное, и умный Шелленберг, хитрый Мюллер, прозорливый Борман (Айсман, Холтофф, вся эта плешивая мелюзга не в счет) проигрывают ему вчистую. Как Бендер решает невероятную, нечеловеческую задачу, умудрившись собрать свои одиннадцать стульев, так в некотором смысле действует и Штирлиц: собирает, казалось бы, мелочи, из них складывает цельную картину и ускользает от подозрений, как в классическом анекдоте: «Штирлиц во время совещания в ставке фюрера входит, переснимает план аккуратно, ставит под стол жучка и уходит. Фюрер спрашивает: „Почему его не арестовали?“ – „Это Штирлиц, он отмажется“». То есть по второму параметру наш герой не просто интеллектуал – наш герой жулик. Высокий жулик.

Третья черта – самая неожиданная и касается эротической составляющей. Мы помним секс-гиганта Джеймса Бонда – а Бендер и Штирлиц чисто платонические любовники. По необходимости женившись на вдове Грицацуевой, Бендер говорит о ней «знойная женщина» с крайним утомлением, почти с брезгливостью. Ничего не происходит у него и с Зосей Синицкой.

«Обнаженная Габи бросилась Штирлицу на шею. Она еще не знала, что Исаев любит только стариков и детей», – анекдот, который и о Штирлице говорит много. Вот эпизод из первой серии фильма: Штирлицу приносят паёк, и девочка, простая такая саксонская девочка с глазами небесной голубизны, говорит: «Герр Бользен, я могу остаться». А он предлагает ей вместо себя колбасу, потому что понимает: бедная голодная девочка, и не любви ей хочется, не секса с седовласым красавцем-интеллектуалом, ей хочется колбасы. И он честно ей колбасу отдает. Штирлиц идеально верен абсолютному существу.

Обратите внимание: самые популярные русские книги – те, где секс до добра не доводит. Это бунинские «Темные аллеи», где двадцать пять эротических историй, и все заканчиваются трагедиями: иногда смертями, иногда преждевременными родами, а иногда уходом в монастырь; это «Лолита» Набокова. Русский читатель не то чтобы целомудрен, не то чтобы боится секса – нет, он ничего не боится, ему жизнь не дорога. Но, мне кажется, ему лень. И вот это, может быть, и есть главное.

Вот любимый герой русской литературы, почти культовый; если бы он еще немного жульничал в романе, он бы точно стал третьим, – Обломов. Он проводит в постели большую часть своей жизни. Но он не может впустить туда женщину, потому что ему сразу станет как-то неуютно. И спать будет столько нельзя. Он впускает к себе Пшеницыну – потому что она его кормит. Он впускает ее с едой, с жирным сочным пирогом с требухой – от одного рассказа аппетит какой-то безумный начинает играть. А вот представить себе в России сексуальную сцену, написанную с большим аппетитом, трудно. Как-то отворачиваешься в ужасе. Вспомним, как Набоков говорит: «Я должен ступать осторожно», – и пишет с помощью массы эвфемизмов, ни одного прямого слова, – и сразу же отворачивающееся дитя. Вот в чем все дело: дитя от нас после этого отворачивается. И в этом вся русская литература: она мучительно избегает физического контакта. Не обязательно с женщиной – с миром. Штирлица и Бендера мы любим за то, что они совсем не герои-любовники. В романах о Штирлице похотливы только немцы, а Штирлиц – айсберг чистоты среди тотально развратной вселенной, среди тотально развратной Германии. Поэтому, если вы захотите написать культового русского героя, по-настоящему любимого, это должен быть заграничный жулик фригидного склада. Весь его интеллект должен уходить не в секс, а в интеллектуальную борьбу с тотально тупой и пошлой властью. Причем (вот еще одна очень важная черта) он должен играть все время на два лагеря. Гениальная формула Нонны Слепаковой:

Подпольщик, тонкий конспиратор,

Чтобы вернее скрыть следы,

Заняться вынужден развратом,

Взять вин по карте и еды.

Кто у нас предшественник Бендера в русской литературе? Два главных жулика русской литературы 1920-х годов – Хулио Хуренито Ильи Эренбурга и международный авантюрист Гарин Алексея Толстого. Но мы же знаем, «Гиперболоид инженера Гарина» – это «Гиперболоид инженера Ленина». Инженер со смертоносным лучом – прямой потомок булгаковского профессора Персикова из «Роковых яиц», а уж тот точно списан с Ленина: коричнево-красные, как ягоды шиповника (сравнение Куприна), острые глаза, острая бородка, стоит фертом, когда разговаривает, покачивается с пятки на носок, и чувствуется в нем что-то чужеродное, что-то инакое. Последнюю точку в этом сходстве поставил Александр Жолковский. Как говорил про него Михаил Леонович Гаспаров, если Жолковский хочет связать, то свяжет. Прочтите его гениальное, на мой взгляд, сопоставление шахматной главы из «Двенадцати стульев»[17] с «художественным исследованием» Солженицына «Ленин в Цюрихе». Вот Ленин у Солженицына разговаривает со швейцарскими левыми в Кегель-клубе: «Да знаете ли вы, что Швейцария – революционнейшая страна в мире??!», «Швейцария – центр мировой революции сегодня!!!» Что это такое? Это Васюки в чистом виде, и Ленин – веселый, циничный авантюрист, как Бендер, как Гарин. Я говорю сейчас не о реальном Ленине, а об образе Ленина именно в массовой культуре, о котором существует не меньше анекдотов, чем о Штирлице, и анекдоты эти в основе своей очень похожи, они построены на каламбурах.

Из шалаша торчат две пары ног. Картина называется «Ленин в Польше».

– Чьи это ноги?

– Эти Дзержинского, а эти Крупской.

– А где же Ленин?

– А Ленин в Польше.

Об анекдотах о Штирлице написано уже несколько научных работ. Часть этих анекдотов имеет совершенно конкретное авторство, это Асс и Бегемотов.

Вы антисемит, Штирлиц, вы не любите евреев; я интернационалист, я никого не люблю.

Или знаменитая фраза:

За окном шел снег и рота красноармейцев.

Но еще до Асса и Бегемотова, уже в 1973–1975 годах, почти сразу после фильма Лиозновой, появляются первые анекдоты о Штирлице, поражающие своей нетрадиционностью. Эти анекдоты построены не на ситуативном, не на ситуационном юморе. Основа их юмора – словесность, вербальность. Ведь, казалось бы, мы видим только визуальный ряд. Есть, конечно, голос Ефима Копеляна за кадром, но стиля писателя Юлиана Семенова мы не знаем. А вот стиль в анекдотах о Штирлице почему-то есть. Почему? Ответ прост. Потому что эти анекдоты наследуют вовсе не Семенову, они наследуют Ильфу и Петрову. Это классический юмор Ильфа и Петрова. Юмор несколько абсурдистский, онтологический, восходящий к общей абсурдности мира.

Штирлиц выглянул в окно и увидел каких-то людей в лыжных костюмах, которые с лыжами и палками в руках направлялись в сторону Швейцарских Альп. «Лыжники», – догадался Штирлиц.

Самая эта очевидность всегда иронически обыгрывается. Многие анекдоты построены на идее игры с языком. Из них самый удачный, на мой взгляд, пародирующий возвышенную, пафосную стилистику закадрового комментария, этот:

Штирлиц шел по коридору и спиной почувствовал, что приближается смертоносный свинец. Инстинктивно он отпрыгнул. Смертоносный свинец со свистом и хрюканьем промчался мимо.

Я уже не говорю про том, что анекдот, как нож в щель, проник и в главное противоречие картины.

22 апреля, в день рождения фюрера, Штирлиц встречается с ним и кричит:

– Хайль, Гитлер!

Гитлер смотрит на него с бесконечной тоской и говорит:

– Исаев, хоть ты бы не подкалывал!

Более того, пресловутая двойственность Штирлица в анекдотах становится уже тройственной природы. Сам Вячеслав Васильевич Тихонов рассказал мне свой любимый анекдот:

Штирлиц просыпается в камере со страшной головной болью и думает: «Так, если я у наших – то я Исаев, если я у немцев – то я Штирлиц». В этом момент входит участковый и говорит:

– Вячеслав Васильевич, ну нельзя же так нажираться!

Почему мы так ностальгически до сих пор любим Штирлица? Почему с такой невероятной нежностью относимся к нему? По всей вероятности, потому, что он символизирует сразу три величия. Первое величие – это, конечно, величие советского кинематографа. Чтобы создать такого героя, это нужна гениальная свита, которая играет короля, и гениальные артисты, и потрясающий оператор Петр Катаев, и блистательный композитор Микаэл Таривердиев, и даже Иосиф Кобзон внес свою лепту. Второе величие, которое нельзя не признать, – это невероятная плодовитость Юлиана Семенова, который написал больше тридцати романов, из них четырнадцать о Штирлице (пятнадцатый – «Сомнение» – остался ненаписанным). Ну и третье величие, которое кажется мне особенно важным, – это величие советского зрителя, который сумел на базе сериала создать свой гениальный эпос, создать свое продолжение бендеровско-штирлицевско-ленинской коллизии на выдающемся языковом уровне, абсолютно точно стилистически расставив все акценты.

Ну и, наконец, о самом создателе Штирлица.

Юлиан Семенов, совершенно затененный своим героем, отошедший в тень, как бы под сень советской власти, тоже фигура чрезвычайно привлекательная. Штирлиц выдуман им довольно давно, в 1963 году, биография его формировалась чрезвычайно долго и самому автору не была окончательно ясна. Штирлиц не казался Семенову главным его созданием. Главной для него была попытка писать городскую прозу. Он всю жизнь завидовал Юрию Трифонову, он хотел быть как Трифонов, но избыток темперамента, таланта – именно таланта, а не гения, – избыток фосфорической такой летучести увлекал его всегда в другую сторону. Он был обаятельный человек. Он, безусловно, работал с КГБ, он, безусловно, с ними сотрудничал, потому что пользовался их материалами, иногда работал впрямую по их заданиям, и знаменитый «ТАСС уполномочен заявить» был написан по прямому заказу. Когда его называли полковником, он всегда шутя отвечал: «Берите выше, я генерал», – что было неправдой, конечно. Он не работал на КГБ штатно, он просто верил, как многие, что эта спецслужба – единственная, где есть талантливые и честные люди. В нем тоже была вечная амбивалентность, вечная раздвоенность: он хотел быть своим для интеллигенции и при этом государственником. Он старался помогать талантливым авторам, он сам был немного поэтом и начинал со стихов. Он был женат на приемной дочери Сергея Михалкова, и Михалков прислушивался к его мнениям и оценкам. Он обладал безупречным вкусом, он хотел заниматься кино и много сделал для того, чтобы Левон Кочарян получил свою картину «Один шанс из тысячи» и чтобы Тарковскому дали снять «Солярис». Он был человеком титанически работоспособным и одаренным, но реализовывать эту свою одаренность ему выпало в очень плохие, в очень тесные времена. Поэтому он разделил судьбу большинства своих сверстников. Ведь в начале перестройки, или до перестройки, или в конце 1970-х они стали умирать один за другим: Шукшин, Трифонов, Высоцкий, Стругацкий, Тарковский. Тарковский говорил о себе: «Я – рыба глубоководная», – а когда глубоководная рыба вытаскивается на поверхность – она лопается. Вот так же и их разорвало.

Семенов взял на себя сразу невероятно много. Он сделал журнал «Детектив и политика», международную ассоциацию писателей-детективщиков, газету «Совершенно секретно» – целый холдинг, книжную серию «Версии», для которой он продолжал писать более пятидесяти повестей. И сколько замыслов было, которые его разрывали буквально! И в результате с ним случилась серия инсультов, после которых он уже в себя не приходил. Хотя успел прочитать в 1991 году роман Павла Асса и Нестора Бегемотова «Штирлиц, или Как размножаются ежики». Это была одна из немногих его последних радостей, он очень смеялся.

Виктор Пелевин

Путь вниз

Виктор Пелевин – писатель, который доставляет нам, как сказали бы китайцы в английском переводе, «triplе dеlight», – так называется блюдо из трех составляющих: морепродуктов, мяса и курицы.

Удовольствие от Пелевина тоже состоит из трех компонентов. Первый – он культовый писатель и, естественно, привлекает сердца. Второе удовольствие заключается в том, что тексты его неуклонно ухудшаются и тем дарят нам ощущение полного самоупоения: мы тоже неуклонно ухудшаемся, конечно, но оказывается, что кто-то делает это параллельно. Ну и третье удовольствие, которое всегда сопутствует чтению беллетристики, в отличие от чтения серьезной литературы: беллетристика, во всяком случае в последнее время, довольно предсказуема.

Собственно, почему беллетристика так популярна? То ли это умиротворяющая ласка банальности, как называл беллетристику Георгий Иванов, то ли некоторая радость от того, что мы в очередной раз оказались не глупее автора, – но мы любим почитать текст, который по своим художественным достоинствам невысок. И именно потому это чтение так приятно, что тексты высоких художественных достоинств вызывают у нас ту же смутную, болезненную, неразрешимую грусть, которую, по словам Чехова, всегда вызывают красавицы.

При этом судьба и участь Виктора Пелевина до сих пор остаются неожиданными и в некотором смысле даже шокирующими. Потому что Виктор Пелевин был главной литературной надеждой России в начале 1990-х и самой осуществившейся надеждой во второй их половине. Ему удалось почти невозможное: он совершил истинный tour dе forcе – он вернулся после пятилетнего молчания, сумев не разочаровать читателя. А такое удавалось в истории литературы единицам. Вот мы сейчас с трепетом ожидаем, что с 2015 по 2020 год выйдут пять книг Сэлинджера, который промолчал почти шестьдесят лет, и почти все мы убеждены, что это будет нечто катастрофическое. Во всяком случае, когда в 1972 году Сэлинджер попытался опубликовать роман, постоянный издатель ответил ему двумя словами: «Stay thе lедепd» – «Останься легендой». Пелевин смог остаться легендой. Он смог вернуться с великолепным романом «Числа» (2003), продолжить этот замечательный ряд ничуть не уступающим ему текстом «Священная книга оборотня» (2004). И только после этого, когда он окончательно впрягся в ежегодный выпуск произведений, мы поняли, что литература перестала быть ему сколько-нибудь интересна.

Разумеется, когда я говорю о пути вниз, я не говорю об ухудшении качества его книг: даже плохой Пелевин интереснее большинства хороших современных авторов. И более того, сам этот плохизм судьбоносен. Если бы Пелевин опубликовал когда-нибудь свои торговые чеки или записные книжки с назначенными свиданиями, все равно это было бы гораздо интереснее, чем самая серьезная книга любого почвенника. Дело в том, что значителен сам масштаб личности, и потому безумно интересно все, что с этой личностью происходит.

Пелевин принадлежит к великому несостоявшемуся поколению, поколению, рожденному в 1962–1963 годах. Достаточно напомнить, кто у нас к этому поколению принадлежал, и мы поймем трагедию людей, которые были воспитаны для великого замаха, а разрешились, в общем-то, незначительным ударом.

На Западе ровесником Пелевина, правда, старше на два месяца, выступает Дэвид Фостер Уоллес, главный американский прозаик, автор нескольких выдающихся романов, который покончил с собой в 2008 году в сорокашестилетнем возрасте после затяжной депрессии. У нас к этому поколению принадлежит, например, Валерий Тодоровский, с чьими дебютными картинами «Катафалк» (1990) и «Любовь» (1991) были связаны самые ослепительные надежды российского кинематографа. Потому что это была принципиально новая манера рассказывать историю. Потому что при формальной принадлежности к киножанру Тодоровского-отца «Любовь» была абсолютно революционна и по способу кинематографического нарратива – такое радостное цитатное повествование, все пронизанное моцартовскими мелодиями, и по масштабу поднимаемых проблем, и по работе с актером. И эти первые две его работы, а потом «Любовник» (2002), а потом «Мой сводный брат Франкенштейн» (2004), обещали нечто гораздо большее, чем продюсирование. И главная неснятая картина Тодоровского «Подвиг» осталась, может быть, такой же роковой, как главная неснятая картина Владимира Хотиненко «Великий поход за освобождение Индии».

Об этом поколении, которое Дуглас Коупленд (он родился 31 декабря 1961-го) назвал поколением X, сказано очень мало. Потому что оно таинственно. Эти люди, родились ли они в Штатах или в России, страдают от одной и той же проблемы: они задуманы были для мира великой сложности, а творить им пришлось в мире великой пустоты. Я долго и угрюмо думал о том, что, может быть, всему виной оказался крах Советского Союза, ведь крах Советского Союза болезненно ударил не только по нам. Он ударил по Америке тоже, потому что в Штатах многие жили ориентацией на СССР, многие думали об СССР, это была самая модная в Штатах страна. Холодная война весьма способствовала пиару страны, а уж пиар у Советского Союза был такой замечательный, что маленькие американцы видели сны о ядерной войне с нами. Не случайно в романе Уоллеса «Thе Broom of thе Systеm» (1987) «Чистка системы» (или «Метла системы», как хотите) про одного героя сказано, что у него были выдающиеся жирные брежневские брови. Приятно прочитать это у кумира американских интеллектуалов.

Но за крахом Советского Союза стояла куда более серьезная вещь и куда более универсальное явление. Мы помним по Блоку, что в мировом океане культуры есть крошечная заводь, вроде Маркизовой лужи, которая называется политикой. И когда во всем океане происходит буря, то и в политике она происходит тоже.

Так вот, крах Советского Союза был, наверное, самым ничтожным из проявлений этой титанической бури последних пятнадцати лет двадцатого века. И заключалась она в том, что рухнули все сложнейшие системы (хотя, по большому счету, рухнули они еще в 1940-е годы) и наступила великая простота. С чем это было связано? Отчасти это отсроченная реакция на фашизм, когда вдруг оказалось, что европейское просвещение с неизбежностью приводит к фашизации общества, что это прямой путь, пролегающий через террор. Оказалось, что фаустианство, жажда познания, волевое вторжение в историю, наполеонизм – все кончается массовыми смертями. И потому была сделана ставка на травку, бледную и пухлую травку из сказки-аллегории Всеволода Гаршина «Аttalеa princеps», которая не рвется к солнцу, как пальма, теплицу не пробивает, не погибает, но комфортно себя чувствует в состоянии ничтожества.

И в 1985 году в России не коммунистическая власть обрушилась, это бы полбеды. С коммунистической властью ничего не сделалось, как сказано в точной метафоре Пелевина из «Священной книги оборотня»:

Каждый раз реформы начинаются с заявления, что рыба гниет с головы, затем реформаторы съедают здоровое тело, а гнилая голова плывет дальше. Поэтому все, что было гнилого при Иване Грозном, до сих пор живо, а все, что было здорового пять лет назад, уже сожрано.

Уничтожена была не коммунистическая власть, не социалистическая система – уничтожена была сложная система. И, как всегда бывает у сиамских близнецов, она утянула за собой вторую, конкурирующую с ней, и Америка начала стремительно упрощаться – точно так же, как и Россия, потому что мы всегда копируем нашего врага. Об этом тотальном упрощении Америки Уоллес и написал свой главный роман «Infifnitе Jеst» («Бесконечная шутка», 1996) – об обществе, подсаженном на бесконечный телесериал, и ничем, кроме этого телесериала и химических веществ, не интересующемся.

Главный диагноз эпохе Пелевин поставил еще в 1993 году, когда опубликовал в «Независимой газете» блестящее эссе «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма». Это сильно отсроченная, лет эдак на тридцать, – ну что поделать, если у нас роман вышел только в начале 1990-х, – рецензия на «Thе Collеctor» («Коллекционер», 1963) Фаулза. Это классическая фаулзовская история вроде «Башни из черного дерева», история о неразрешимой коллизии. Там два героя: Миранда, очаровательная девушка, талантливая художница, и Фредерик Клегг, незаметный клерк из муниципалитета, выигравший вдруг огромные деньги, на эти деньги оборудовавший тайное убежище и похитивший девушку, чтобы попытаться сделать ее своей.

Трагедия в том, что, как сказал мне кто-то из моих студентов-педагогов, стандартная схема – это красавица и чудовище, а Фаулз открыл схему чудовище и чудовище. И это действительно так. Миранда ничуть не меньшее чудовище, чем Клегг, которого она называет Калибаном. Она снобка, самовлюбленная, поверхностная, пошлая, как все снобы; да, прелестная, да, очаровательная, да, ни в чем не виноватая, да, гибнет в конце концов, но гибнет во многом из-за того, что у нее, как и у одинокого Клегга, нет контакта с миром. Красавица оказывается фригидной, а чудовище импотентом. Кстати говоря, чудовище-то во многом и окончательно становится чудовищем из-за нее, она доводит его до этой логической точки. Герои не могут ничего друг с другом сделать – только друг друга уничтожить.

Пелевин в своем эссе очень точно определил, что в функции Миранды выступает сегодня вся советская интеллигенция, которую изъяли из ее мира и поместили в страшную, новую, чудовищно примитивную среду. В пелевинской рецензии есть замечательное отступление о тех, кого мы называем «совками». «Совками», говорит Пелевин, мы сейчас называем людей, чьи повседневные потребности и интересы сводятся не только к сфере материального, не только к сфере приобретения и потребления. «Совок» – это тот, кто имеет принципы. «Совками» могут одновременно быть и лопахины, и лоханкины, но так или иначе «совок» – принадлежность «Вишневого сада».

А дальше Пелевин сказал страшные слова:

Выяснилось, что чеховский вишневый сад мутировал, но все-таки выжил за гулаговским забором, а его пересаженные в кухонные горшки ветви каждую весну давали по нескольку бледных цветов. А сейчас меняется сам климат. Вишня в России, похоже, больше не будет расти.

Благодаря своей зоркости, своей удивительной способности беспристрастно воспринимать мир, он первым увидел, что восторжествовала несвобода. Потому что свобода – это примета сложной системы, разветвленной, гибкой, имеющей множество внутренних укрытий и лабиринтов, множество непредсказуемых вариантов развития. На доске стояла сложная комбинация, но ее смахнули с доски, и в результате мы оказались в мире, в котором нет больше кислорода, в котором царит постоянный холод, в котором, как Пелевин подчеркивает, вместо стен, ограждающих Миранду от ее прежнего чудовищного мира, выстроился забор из коммерческих ларьков. Вместо «совков», говорит Пелевин, пришли «пупки», гораздо более простые существа, и на фоне «пупка» Васисуалий Лоханкин выглядит существом, которое живет если не в истине, то, по крайней мере, в духе.

Пелевин был рассчитан на сложную систему, как и все поколение, которому в 1985 году было двадцать с небольшим. Этим людям присущ был навык двойной, тройной, а то и более морали. Штирлиц, говорил Пелевин, не случайно стал героем этого времени: белая водолазка под черным мундиром, любовь к родине под маской гестаповца, говорит одно, думает другое, а делает третье – это и есть образцовый советский человек.

Да, его сложность попахивает предательством, предательством себя на каждом шагу. Но ведь сложных людей всегда упрекают в предательстве. На самом деле это диверсифицированная личность: личность, которая умеет многое, многое знает, многое скрывает, это личность многослойная. Это люди, готовые к существованию в разных средах, люди очень высокой адаптивности; как пишет Пелевин в «Желтой стреле» (1993), эти люди умели в каждом замкнутом коллективе подражать поведению худшего из его членов, и это был залог выживания.

Эти люди серьезно, не шутя интересовались эзотерикой. И Пелевин тоже из этой среды. Его интерес к Кастанеде не был интересом наркомана – в этом смысле интерес Пелевина к расширению сознания сильно преувеличен. Пелевин демонстрирует как раз последовательную трезвость, повышенную трезвость этого сознания. Но то, что его всегда интересовали эзотерические практики, такое своеобразное, новое, квазирелигиозное и при этом во многом материалистическое мировоззрение, – это не случайно. В эссе «Икстлан – Петушки» Пелевин проводит довольно очевидную параллель, доказывая, что у русских есть свой пейот – водка, и именно наркотические трипы Кастанеды в известном смысле копируют алкоголический трип Венички, который с помощью водки путешествует не в Петушки, а по тонким мирам.

Вот это удивительное умение находить тонкие миры в подмосковной электричке и сделало из Пелевина великого автора. Весь ранний Пелевин – это умение прозревать вторую реальность. Прозревать сквозь пустырь, забор, гаражи, сквозь пейзаж спального района, потому что ткань жизни уже слегка завернулась. Это такой советский символизм, который был очень распространен в поэзии 1970-х, что лишний раз доказывает, что 1970-е годы были нашим Серебряным веком. Я помню, как тогда читался Блок, – 1970-е вернули блоковскую способность сквозь закат на Пряжке увидеть берег великого океана, куда приплыли таинственные корабли. Знаменитое блоковское «Ты помнишь? В нашей бухте сонной…» написано о военных кораблях, о начале войны. Но для нас эти корабли – вестники из прекрасного мира:

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран —

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман!

Весь мир раннего Пелевина – это мир его «Онтологии детства» (1991), наверное, лучшего российского рассказа, написанного за последние двадцать лет (если не считать «Гигиены» Людмилы Петрушевской). Это рассказ о ребенке, который растет в тюрьме, и мы понимаем это примерно на третьей странице. Изгибы шероховатого бетона в складках между кирпичами этой тюрьмы, разговоры взрослых, которые мрачны по утрам и радостно расслаблены по вечерам, передвижение теней под солнцем и умение по теням определять время суток – гениально точные наблюдения ребенка. Рассказы Пелевина 1990-х, например «Ухряб» (1991) или «Водонапорная башня» (1996), рассказы о советском ограниченном аде, полны той высокой, почти невыносимой грусти, которая бывает, может быть, только осенью, когда с балкона новостройки рядом с кольцевой смотришь на пустырь и зеленое небо над ним.

Тоска советских пространств, сквозь которые проступает какой-то дивный новый мир, – это и было лейтмотивом раннего Пелевина. Тот Пелевин – автор исключительно поэтический. Да, он воспринимал людей как насекомых и не случайно написал «Жизнь насекомых» (1993) с этим гениальным обращением «Самка, где виноград брали?» (а как еще обращаться к женскому насекомому? Не «товарищ» же). Но при этом жизнь насекомых у Пелевина полна умиления и сострадания. В романе много фельетонного, но вот читаем мы об отношениях комара и мухи, о том, как комар вонзает свой уд в клейкое отверстие у нее на спинке, – и понимаем, как это эротично написано. Особенно когда комар еще и жужжит: «Yеah baby, you tastе good!»

Пелевин рожден был для того, чтобы описывать сложный мир, чтобы придумывать сложные метафоры для сложного мира, который, при всем своем убожестве, повторю, был слоист и сложен. А послесоветский опыт выталкивает Пелевина, потому что он там не нужен, потому что этот новый мир слишком прост для того, чтобы его описывать.

Ужас перед этой новой простотой наиболее наглядно отразился в романе Пелевина «Чапаев и Пустота» (1996), который представляется мне книгой очень несовершенной и как бы «бродящей»; это не столько книга, сколько набор четырех историй четырех клиентов психиатрической больницы, и в ней, несмотря на присутствие замечательных острот, все-таки очень много демагогии и очень мало лирики. Но в ней есть главное – ужас растворения в пустоте.

Много говорят о пелевинском буддизме, о пелевинском интересе к «сияющей пустоте», о пелевинском и гребенщиковском взаимном влиянии, но все эти разговоры ведутся, как правило, для того, чтобы подчеркнуть собственную эзотерическую продвинутость. На самом деле «Чапаев и Пустота» – это роман о том, как Чапаева, русского народного героя, мифического персонажа из анекдотов, русского бодхисаттву, поглощает пустота. Пустота, которая образовалась на месте ранее существовавшей могучей и интересной страны. Можно сколько угодно говорить о том, что переход всего в абсолютную сияющую пустоту есть настоящая нирвана, выход из сансары, из колеса превращений. Но дело в том, что в пустоте ужасно скучно. В этой новой пустоте никакую национальную мифологию не вырастишь – не на чем выстроить мифологию новой России. Она стоит на пустом месте. Место пусто. Место проклято. Проклято потому, что в стране отменено все, делающее жизнь жизнью, все, придающее ей хоть какой-то смысл. И в этой абсолютной пустоте растворится со временем любое искусство, любая надежда – все будет служением пустотности, служением ничевокам. Об этом пишет Александр Жолковский в своей статье «Путин и пустота», об этом говорит прекрасный психолог Леонид Кроль: главная способность Путина – это способность контактировать с внутренней пустотой каждого из нас. Вот эта пустота – это и есть пустота, пришедшая из Пелевина.

Последняя книга Пелевина, выдержанная на его настоящем уровне, – это, конечно, «Gепегation “П”» (1999), своеобразный ответ на «Gепегation X» Коупленда (1991). Критик Сергей Кузнецов когда-то писал, что Пелевин воспринимался как писатель, который принес надежду. А в 1999 году этот писатель сказал, что надежды нет. В этом смысле наступившее потом молчание Пелевина очень симптоматично. Да, «Gепегation “П”» действительно великолепная книга, многих призов удостоенная, удачно экранизированная, разошедшаяся на цитаты. Чего стоит, например, блистательная фраза: «Антирусский заговор, безусловно, существует – проблема только в том, что в нем участвует все взрослое население России». Но при этом в книге почти нет воздуха, нет кислорода, в ней задыхаешься.

В «Затворнике и Шестипалом» (1990) есть гениальный диалог между героями:

– Слушай, – еле слышно прошептал Шестипалый, – а ты говорил, что знаешь их язык. Что они говорят?

– Эти двое? Сейчас. Первый говорит: «Я выжрать хочу». А второй говорит: «Ты к Дуньке больше не подходи».

– А что такое Дунька?

– Область мира такая.

– А… А что первый хочет выжрать?

– Дуньку, наверно, – подумав, ответил Затворник.

– А как он выжрет область мира?

– На то они и боги.

В «Gепегation “П”» ни Дуньке, которая хотела быть ивою и пела об этом песню, ни этим богам уже нет места. Затворник и Шестипалый улетели в свободное пространство, разбив окно инкубатора, навстречу настоящим светилам. В «Gепегation “П”» этого нет. И когда Вавилен Татарский идет среди ив, которые говорят с ним человеческим языком, идет к Облачной горе, которая состоит из всего самого прекрасного, что может быть на свете, эти ивы шепчут ему: «Когда-то и ты, и мы, любимый, были свободны, – зачем же ты создал этот страшный, уродливый мир?» И мы понимаем, что только мухоморы способны еще вернуть Татарскому хоть какое-то ощущение вечности. Потому что про вечность замечательно сказано уже в первой главе романа: русская лирика закончилась, вечность оказалась такой же иллюзорной, как пыльная банька с пауками, пришедшая из Достоевского:

Что такое вечность – это банька,

Вечность – это банька с пауками.

Если эту баньку

Позабудет Манька,

Что же будет с Родиной и с нами?

После такой безнадежности трудно было бы к чему-то возвратиться. Но Пелевин нашел новый источник вдохновения. Он вернулся в «Числах» и вообще во всем сборнике «ДПП (NN)» (2003) с этим новым источником вдохновения – с абсолютной злобой, цинизмом, который переходит всякие границы, переходит даже в свою противоположность, потому что сила ненависти писателя такова, что от нее уже один шаг до любви.

«Числа» – самый компактный, самый смешной, самый изящный роман Пелевина. И в нем впервые высказана мысль, к которой впоследствии в «Нимфоманке» пришел Ларс фон Триер: этика закончилась. Нельзя больше верить в правила и мораль. Можно верить в ритуалы, в обсессии, в совпадения – и это та же мысль, что пронизывает всю уоллесовскую «Чистку системы»: девушка вообще не верит, что существует, и единственное, за что она цепляется, – это повседневные ритуалы.

Навязчивые ритуалы, пришедшие на место морали, – гениальное открытие Пелевина, сделанное в «Числах» (его подхватила потом Петрушевская в романе «Номер Один, или В садах других возможностей»). Нет больше правил – остались цифры, осталось язычество. Потому что в Бога никто уже не верит. Пакт, который заключает Степа Михайлов с числом 7, а впоследствии с числом 34, – это и есть его единственная вера. Больше того, Пелевин дошел до величайшей мысли о том, что слушаться экономических советов бессмысленно. Нужно слушаться семерки. И, слушаясь семерки, Степа гораздо чаще принимает правильные решения в своем «Санбанке», нежели прислушиваясь к решениям аналитиков, потому что аналитики в условиях хаоса лгут, и только простейшие числительные и простейшие закономерности оказываются безошибочными. Это как в известной загадке Льюиса Кэрролла: какие часы точнее: те, которые показывают правильное время раз в сутки, или те, которые два раза в сутки? Те, которые раз в сутки. Потому что те, которые показывают верно два раза в сутки, – стоят. Так и по Пелевину: правы только те часы, которые стоят, потому что, когда идешь, неизбежно ошибаешься. И Степа, который лишен всякого интеллектуального и нравственного развития, а обладает только фанатической способностью везде обнаруживать волшебные цифры 3 и 4 или буквы З и Ч, – истинный герой времени.

Еще одна особенность «Чисел» в том, что никогда прежде непристойные сцены у Пелевина не были так остроумны. Пелевин вообще не умеет грязно шутить. Когда Пелевин начинает свои остроты с обсценной лексики, возникает полное ощущение, что это неумело матерится мальчик из приличной семьи, школьник, которому надо копировать поведение худших членов коллектива, чтобы его не сразу убили. Но в «Числах» есть по крайней мере две блистательные сцены, очень, правда, тонкие. Первая – когда Степа с красным фаллоимитатором входит к Сракандаеву в рясе, сжимая в руке красный член и нацелив его прямо в лоб бизнесмену. Мистическое оружие не сработало, и Сракандаев склоняет Степу к сексу. И вторая сцена, еще более удачная, когда Степа, надеясь спасти свои деньги, едет к Сракандаеву. Степа отнюдь не гомосексуалист, так что ему приходится побрызгать каким-то сракандаевским спреем на свой член. Степа приезжает – и застает Сракандаева мертвым: тот случайно застрелился из того самого фаллоимитатора. Степа стоит над трупом, подошедший Лебедкин, он же капитан ФСБ, спрашивает: «На что это у тебя… встал, а? Совсем, что ли, совесть потерял, изверг?» Вот это, пожалуй, самое емкое выражение всего происходящего: тщетная эрекция над трупом, над разнесенным мозгом, над осколками черепа.

В «Числах» нет вечной пелевинской мечты об освобождении. Когда герой уходит в свою сияющую пустоту, вынужденно сбегает по сути дела, мы понимаем, что это бегство в никуда. В романе нет красивых буддийских мифов, которые Пелевин так изящно пародирует, нет и христианских мифов – все базируется на отвращении к мирскому.

Но, пожалуй, самая опасная метаморфоза наметилась в последнем романе Пелевина, который изначально назывался «А Хули», а потом вышел под названием «Священная книга оборотня». Прежде у Пелевина никогда не было эстетизации зла, никогда не было любования им. Он всегда был безупречно морален и сентиментален. В истории же лисы-оборотня и ее любви к волку-оборотню впервые появилось то, что, на мой взгляд, предопределило нынешнюю пелевинскую, не побоюсь этого слова, катастрофу.

Увидев, что добро оказалось в этом мире совершенно бессильно и ненужно, Пелевин увлекся злом. В романе страстно любят друг друга два отвратительных героя – Александр Серый, оборотень в погонах, генерал-лейтенант ФСБ (волк, пришедший, конечно, еще из рассказа «Проблемы верволка в средней полосе»), и древний оборотень-лиса А Хули. Это не та любовь, которая связывала крысу Одноглазку и цыпленка Затворника, – самый трогательный, самый нежный роман, описанный Пелевиным. Нет, это любовь двух страшных персонажей фольклора. Пелевина занимает мысль: может ли из двух отвратительных, циничных, долго живущих, бесконечно испорченных существ под действием взаимной любви пробиться что-то настоящее?

При этом писатель Пелевин – продукт чрезвычайно качественный. Одна из лучших пелевинских страниц – гениальная сцена, где волк-оборотень доит Россию как нефтяную корову, сцена высочайшего уровня, сочетающая злобу, ненависть, отвращение, сентиментальность, горькую жалость. Добро ничего не смогло сделать; может быть, есть надежда на зло?

Писатель должен отражать свою эпоху. Когда-то вся Россия подумала, что если ее не спасли диссиденты, либералы, академик Сахаров, то, возможно, спасет кагэбэшник. Пелевин почувствовал ту же самую надежду и поставил на оборотня: может быть, извращенное древнее зло способно дать стране новую энергию? В буквальном смысле энергетику, не обязательно нефтяную.

Мне кажется, на этом заблуждении Пелевина и произошел тот роковой перелом, после которого начинается его резкое интеллектуальное и качественное падение. Всё, что писал Пелевин после «Священной книги оборотня», несет на себе сильный отпечаток любования злом. И не случайно его любимыми героями на короткий момент становятся вампиры. Влюбленный вампир, очаровательная вампирша – персонажи «Бэтмана Аполло» и «еmpirе V» – как бы замещают в сознании автора скомпрометированное, исчерпавшее себя добро, и читать о них скучно. «еmpirе V», для того чтобы вызвать читательский интерес, пришлось даже выложить в сеть за неделю до официального выхода книги. А с «Бэтман Аполло» маркетинговый ход был основан на том, что главная пелевинская сатира направлена против Болотной площади. Но вот Болотную-то Пелевин сквозь черные очки, в которых он всегда теперь фотографируется, и не разглядел.

Мир, который показался писателю исчерпанным, мир, из которого исчезла сложность, из которого исчезло добро, – этот мир тем не менее живет какой-то своей жизнью, продолжает существовать. Жизнь продолжается, она есть. Пелевин же ее не увидел. Я согласен, протесты на Болотной – это что-то вроде протестов кряклов из пелевинского романа «Любовь к трем цукербринам», которые кричат: «Fuck thе systеm!» – в то время как система сама их факает. Это бунт матрицы против матрицы. Но в том-то и заключается главная пелевинская ошибка, что он продолжает видеть матрицу там, где началась подлинность, о которой предупреждал когда-то другой великий человек из поколения 1962 года – Илья Кормильцев. Подлинность, сказал Кормильцев, новая подлинность придет через архаику. Да, простота, да, самодержавие, православие, народность. Да, разрушение всех сложных структур. Но через это пришла серьезность. Люди, которые выходили на площадь, выходили туда вследствие серьезных чувств, выходили бороться с серьезными вызовами. Для Пелевина же все они остались персонажами компьютерной игры, для него эта компьютерная игра продолжается. Но мир вампиров, вампирская демагогия о том, что жизнь человека есть цепочка страданий, никому сегодня не интересна. Как, по большому счету, никому сегодня не интересно зло. Зло стало так распространено, его стало так много, что эстетизировать его бессмысленно. Наоборот, пришло время какой-то попытки, пусть в очень простой, в очень еще насекомой жизни, увидеть зародыши настоящей борьбы, настоящего добра. Потому что человек, выходящий на площадь, пусть по самым дурацким побуждениям, все-таки совершает внутри себя серьезный шаг. А в это Пелевин поверить уже не способен.

Самым глубоким провалом мне показался «S.N.U.F.F.» (2011); мне приходилось заталкивать в себя этот текст, как заталкивают несоленый рис. Несколько обнадеживающих моментов появились неожиданно только в книге «Любовь к трем цукербринам» (2014), где есть девочка Надя, которая именуется еще и Спера, Надежда.

Надя не следила за новостями. Она была, как выражался Гай Фокс, facеbook-fгее, и даже не особо представляла идейную направленность «Контры», где работала. Политических взглядов у нее не было совсем: она полагала, что в мире есть пятьдесят оттенков серого, отжимающих друг у друга власть, и ни один из них ей не нравился. В кино она ходила только на сказки. Из музыки в ее квартире чаще всего играли старые французы: Клод Франсуа, Полнарефф и Серж Генсбур мелкобуржуазного периода. Можно было бы называть ее немного инфантильной – и, проведя в ее голову две-три трубы с медийным рассолом, со временем удалось бы сузить ее внутреннее пространство до средних по бизнесу величин.

Но такого почему-то не происходило. В ней словно был внутренний экран, невидимый, но очень прочный, – и за него совсем не проникала мировая паутина и пыль. Никаких усилий для этого она не делала. Она просто не знала, что может быть по-другому. <…>

Ее мир был устроен не так, как наш. В нем сосуществовало много разных пространств, и законы космоса были совсем другими. Путешествовать по нему не составляло труда. Это счастливое измерение походило не на Остров Обезьян, а на ту землю, откуда к нему приплыл потерпевший крушение корабль. Но туда из нашего мира все еще ходили редкие поезда судьбы – и одним из них была сама Надя.

Когда это читаешь, испытываешь некую неловкость и вместе с тем понимаешь, что в этом сюсюканье есть какой-то высший смысл. Когда Тимур Кибиров говорил: «Я лиру посвятил сюсюканью», в этом был протест против тотального цинизма нового времени. И в новом романе Пелевина, романе предельно простом, хотя в нем и много лишнего, опять появляется та детская пронзительная грусть, за которую мы любили Пелевина раннего. И хочется верить, что в новой простоте он обретает новую серьезность. Что период цинизма, период ежегодных романов для «Эксмо», период вампиризма закончился, а начался период пластиковых зверей. Чем черт не шутит… Поколение 1962 года еще не сказало своего последнего слова, и, пройдя через искушение сентиментальностью, потом через искушение цинизмом, оно вдруг попытается нарисовать свою утопию – пусть косолапую, неуклюжую, неправильную, но все-таки утопию.

В конце концов, всем им всего лишь чуть за пятьдесят.

Поэзия

Александр Блок

Куда идут двенадцать

Александр Блок, вероятно, единственный полноценный святой в русской литературе. Даже Пушкин, христологическая фигура всей русской культуры, наш Христос, по определению Льва Мочалова, не обязан вести себя стопроцентно праведно. Он может отступать от любых заповедей, он Бог, ему позволено. Он первый, и ему можно все, а святой следует канону. И вот Блок – человек, чья биография являет собой почти беспримесный пример аскезы. Личности почти нет, личность исчезла, растворилась в тексте. Пушкину можно задать тысячу вопросов: что ему дал Парни, а правда ли, что правительство в России – единственный европеец, с Пушкиным можно поговорить о политике, о женщинах, рассказать ему всю свою жизнь. Но когда перед нами оказывается строгая, прозрачная, печальная фигура Блока, единственное, что можно сделать, – благоговейно отойти в сторону, глядя на это смуглое (или медно-красное) лицо, на эти золотые (или пепельные, по разным свидетельствам) волосы, на эти серые (или зелено-голубые, или просто зеленые) глаза. Даже в воспоминаниях о его росте, о движениях, о мимике мы не найдем двух общих мнений. Один пишет: каменное, неподвижное лицо, другой – лицо, которое в вечном движении, около рта все время что-то зыбится, лицо постоянно как бы расплывается в тумане и в этих мелких мимических движениях. И даже голос, который невероятными усилиями до нас дошел и сохранился, все вспоминали по-разному. Многие годы считалось, что голос Блока невосстановим, с воскового валика доносился слабейший шелест. Лишь гениальная память Корнея Чуковского, который прослушивал отреставрированные Львом Шиловым записи, позволила немного снизить тембр и усилить те места, где слышны знаменитые вздрагивания блоковского голоса. Шилов умудрился записать и первую реакцию Чуковского на прослушивание этого валика, радостный вопль: «Похож! Похож! Сорок лет не слышал блоковского голоса, и вот услышал и счастлив».

Блок действительно трудноуловим. Может быть, поэтому у нас о нем всего две биографические книги и небольшая, совсем недавно написанная Владимиром Новиковым биография для «ЖЗЛ». Две книги – это вполне советская, хотя во многих отношениях прорывная книга Владимира Орлова «Гамаюн. Жизнь Александра Блока» (1977) и замечательный двухтомник британской исследовательницы Аврил Пайман «Ангел и камень. Жизнь Александра Блока» (1979). Есть научные работы Зары Минц, есть несколько упоминаний у Тынянова, но, в общем, блоковедения как науки практически нет. Это и понятно: Блок гипнотизирует, а когда начинаешь в тексте разбираться, оказывается, что там, собственно, ничего и не было. Это как медуза под солнцем: в воде она цветет, в воде она прекрасна, хотя и опасна, и прельстительна, и непостижима, но стоит ее вытащить на берег, как это чудо превращается в воду.

Блока нужно читать в соответствующие времена. Блок абсолютно непонятен в некоторые эпохи. Но в странные переломные времена, когда истончается ткань бытия, когда всё доходит до некоторого логического предела и вот-вот перейдет во что-то иное, когда все дышит мистикой, – вот на этих переломных эпохах, на этих переломах Блок более или менее внятен.

Блок – это поэт канунов, больших исторических ожиданий, предсобытий, предчувствий. В 1970-е годы и в начале 1980-х я Блока не просто понимал – я Блоком был пропитан, я им дышал, как иные в 1920-е были проникнуты Пастернаком, пропитаны Маяковским. Но уже в 1987–1989-м я Блока почти не понимал, а в 1990-х перечитывать его было так же мучительно, как отдирать бинт с раны, как вспоминать о каких-то давних и навеки утраченных вещах. И что самое странное и самое оптимистическое – сейчас я его опять понимаю, сегодня почти всё блоковское отзывается во мне, потому что мы живем в кануны каких-то перемен. Маяковский (я не раз приводил эти его слова) замечательно сформулировал:

У меня из десяти стихов – пять хороших, три средних и два плохих. У Блока из десяти стихотворений – восемь плохих и два хороших, но таких хороших мне, пожалуй, не написать.

Действительно, у Блока колоссально много не то что плохих, но или слабых, или безвкусных, или ничего не говорящих стихотворений. Блок писал безостановочно, это был непрерывный процесс выбраживания текста; он писал «кустами», пять – шесть стихотворений в день в приливах творческих, в минуты настоящего вдохновения, а «Снежную маску» – так вообще до семи стихотворений в день. Естественно, среди этого поэтического товара огромный процент шлака, но шлак этот необходим, потому что это или поиск единственного слова, или подступ к теме. А почему много именно «пустых» стихотворений, много «белого шума» так называемого, объясняется довольно просто: Блок – это, в сущности, поэт-транслятор. К тому же типу поэтов принадлежит и Окуджава. Блок и Окуджава наследуют Жуковскому, это одна и та же линия русской поэзии – линия сентиментальная, германская, романтическая и немного инфантильная.

Тип поэта-транслятора предполагает три вещи. Во-первых, это необычайная музыкальность, повышенное внимание к фонетической стороне стиха, бесконечно разнообразная его ритмическая организация и удивительное, врожденное чувство ритма. Блок вошел в русскую литературу не ямбами своими и не трехстопниками – вошел он своими дольниками, которые чрезвычайно расширили границы выразительности.

Вот Он – Христос – в цепях и розах

За решеткой моей тюрьмы.

Вот агнец кроткий в белых ризах

Пришел и смотрит в окно тюрьмы.

<…>

Единый, светлый, немного грустный —

За ним восходит хлебный злак,

На пригорке лежит огород капустный,

И березки и елки бегут в овраг.

И все так близко и так далёко,

Что, стоя рядом, достичь нельзя,

И не достигнешь синего ока,

Пока не станешь сам как стезя…[18]

Эта разноразмерная дольниковая строка, которой написаны ранние блоковские стихи о городе, любовные стихи после 1903 года, после «Стихов о Прекрасной Даме» (1901), эта небывалая свобода в обращении со звуком, невероятная, расслабляющая музыкальность («И болей всех больнее боль / Вернет с пути окольного») порой даже вредит смыслу стиха, как заметил Чуковский, самый, наверное, пристальный читатель Блока, самый глубокий его критик. Блестящая фонетическая организация стиха – вот первое великолепное достижение Блока.

Вторая черта, роднящая поэтов этого типа, у Блока отчетливее всего, Блок в триаде с Жуковским и Окуджавой в этом наиболее совершенен. Он берет традиционные и романтические сюжеты, даже чаще всего традиционные романсовые сюжеты, совершенно этим не брезгует, но транспонирует их иначе, смещая тональность в сторону инфантилизма. Блок говорит о потерянном рае детства, и все у него решается как сказка. Даже «Снежная маска» – это огромная сказка, рассказанная в детской: тени рождественские, круги, кресты, вихри, которые рисует метель на окне, Снежная королева… И эти детские сказки отзываются в нас такой болью сердечной!

Я впервые услышал блоковский голос в 1980-м. Отмечалось столетие Блока, и глубокой ночью по радио Шилов в беседе с Орловым показывал записи блоковского голоса. Для подростка, который на Блоке воспитан, это было абсолютно свидание со святым. Меня потрясло его чтение. Блок читал «О доблестях, о подвигах, о славе…» с интонацией удивительной покорности судьбе, совершенно гамлетовской покорности, и той детской грусти, детской сентиментальности, которая с этим стихотворением не вязалась совершенно. Это стихотворение по пафосу своему нордическое, это стихотворение северное, это гордый отказ от любви, стоическое сопротивление судьбе, и разрешается оно волевым актом: «Твое лицо в его простой оправе / Своей рукой убрал я со стола». Но чтение Блока было не просто безвольным, а детски печальным, и вот эта интонация детской печали, с которой он рассказывает обо всем абсолютно, и берет читателя.

Этот словно матовый, почти неинтонированный голос, который так кротко жалуется, как жаловался бы обиженный ребенок: «Я звал тебя, но ты не оглянулась, / Я слезы лил, но ты не снизошла», – вот это у Блока принципиально новое. Такой позиции в русской литературе не было вообще. И это третье, что роднит Блока, Окуджаву и Жуковского. Такая трагическая детская беспомощная скорбь может быть только у человека, который чувствует, что на нем что-то бесповоротно закончилось. На Жуковском закончился русский восемнадцатый век, он – последний человек этого века, хотя пятьдесят два года прожил в веке девятнадцатом. Точно так же и Блок – последний дворянский поэт в России, последний в роде, который понимает, что он последний, и Окуджава – последний советский поэт, который несет на себе всю печать советских проклятий своего советского рождения.

Вот это ощущение последнего приводит к двум вещам – очень опасным и неотразимо притягательным. Во-первых, этот человек всегда печален, он не рожден для своего времени, в лучшем случае он стоически терпит, как Окуджава; в нем сильна память о рае детства, о навеки потерянном рае, и поэтому его печаль мгновенно отзывается в каждой душе. Мы тоже этот рай навеки потеряли, но для нас это не главная коллизия, а для него единственная. И второе: такой человек болезненно внимателен к катастрофам, к событиям эсхатологического масштаба, ко всему последнему, потому что в нем резонирует гибель рода с гибелью мира, и он всегда восторженно приветствует эту гибель. У Жуковского это меньше выражено, хотя, когда речь доходит до катаклизмов, до трагедий, тут его подлинная стихия. Он поэтому так любит все загробное, загробные видения, поэтому «Светлана» – самая популярная баллада в русской поэзии. Так же и Блок, только он любит не просто потустороннее – он любит катастрофу, потому что катастрофа совпадает с его мироощущением. «Я люблю гибель, любил ее искони и остался при этой любви», – писал Блок Андрею Белому. Страшная запись есть в его дневнике апреля 1912 года: «Гибель Titanic’а, вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан)». И именно поэтому для Блока в его христианстве, в христианстве очень северного, очень трагического адепта, на первое место выходит идея собственной гибели. Он всегда задается вопросом:

Христос! Родной простор печален!

Изнемогаю на кресте!

И челн твой – будет ли причален

К моей распятой высоте?[19]

Александр Житинский, один из самых больших знатоков и поклонников Блока в своем литературном поколении, замечательный петербургский прозаик и поэт, никогда не мог дочитать это стихотворение до конца: голос срывался уже на второй строфе.

Когда в листве сырой и ржавой

Рябины заалеет гроздь, —

Когда палач рукой костлявой

Вобьет в ладонь последний гвоздь, —

Когда над гладью рек свинцовой,

В сырой и серой высоте,

Пред ликом родины суровой

Я закачаюсь на кресте…

Христология Блока – это не учение о воскресении, для Блока воскресения нет. Можно только сделать первый шаг и надломиться, погибнуть под тяжестью креста. Блоковская постоянная эсхатологическая нота, что все летит в бездну, всему конец, идет, безусловно, от острого чувства собственного вырождения.

Вся интенция блоковского творчества, всё его первоначальное направление – это шаги к гибели, это ощущение, предчувствие, предвестие собственного растворения в этой буре, в этом урагане, и только такие последние, как Блок и Окуджава, могут приветствовать это как гибель заслуженную. Не случайно находим у Блока в статье «Интеллигенция и революция» (1918) слова о том, что стыдно всю жизнь подкладывать щепки в огонь, «а когда пламя вдруг вспыхнуло и взвилось до неба (как знамя), – бегать кругом и кричать: “Ах, ах, сгорим!”» Он-то, собственно, никаких особо щепок не подкладывал, но понимал, что вся история русского дворянства ведет к самоубийству, и предвестие гибели ему радостно, потому что ожидание ее ужаснее, чем сама гибель.

Здесь приходится сделать оговорку. Когда Блок говорит о себе «Я – художник, следовательно, не либерал»[20], он имеет в виду не ненависть к гуманизму, не отказ от либеральных принципов. В жизни он был терпимейший человек. Он говорит о том, что для него неприемлемо учение, в котором мерой всех вещей является человек. Человек – это средство, человек – это то, что надо преодолевать. Блок – прямой ученик Ницше, но в гораздо большей степени он ученик Генрика Ибсена. Ибсен первым показал сверхчеловека, и «Бранд» – любимая пьеса Блока. Бранд – священник, странник, сверхчеловек, одиночка, провозглашающий нового человека, с вершин разговаривающего с Богом, и гибнущий под лавиной, – это то, чем Блок хотел быть, то, о чем он мечтал. Это обреченная фигура, но и вся жизнь Блока – как иллюстрация к жизни Бранда. Вся хроника пути Блока – это вызвать бурю и погибнуть в буре. Это естественнейшее самоощущение для человека, который чувствует себя последним в традиции, обреченным на гибель. И эту обреченность он передает читателю.

Один из главных блоковских приемов воздействия на читателя – это гениальное нащупывание тех порталов, тех точек связи, через которые человек соединяется с потусторонним. Лишь в детстве, когда все мы волшебники, когда мы существуем в мире сказок, когда мир постоянно нам подсказывает: вот здесь будет чудо, здесь тайна, туда не ходи, здесь опасное место, здесь не появляйся, – мы ловим вибрации потустороннего, но только Блок остался ребенком, вечно их ловящим. Это сумерки, когда тени начинают плясать и в тенях этих читаются скрытые послания. Это вьюга, метель, когда ничего не видно и ожидаешь в этой метели либо встречу с возлюбленной, либо встречу со смертельным врагом. Детские воспоминания о высокой траве, в которой тонешь, как в море, которая, как лес, обступает тебя со всех сторон, – это же у каждого есть, но один Блок сумел сделать из этого лирику, пробивающую нас до сих пор:

В густой траве пропадешь с головой.

В тихий дом войдешь, не стучась…

Обнимет рукой, оплетет косой

И, статная, скажет: «Здравствуй, князь.

Вот здесь у меня – куст белых роз.

Вот здесь вчера – повилика вилась.

Где был, пропадал? что за весть принес?

Кто любит, не любит, кто гонит нас?»

Как бывало, забудешь, что дни идут,

Как бывало, простишь, кто горд и зол.

И смотришь – тучи вдали встают,

И слушаешь песни далеких сёл…

Заплачет сердце по чужой стороне,

Запросится в бой – зовет и мани́т…

Только скажет: «Прощай. Вернись ко мне» —

И опять за травой колокольчик звенит…[21]

Этот колокольчик в траве, который одновременно и колокол, и цветок, эта густая трава, которая тебя обступает, эти синие курчавые русские тучи из книжных иллюстраций Билибина – тот детский опыт, к которому безошибочно апеллирует Блок, и мы сразу попадаем в это детское состояние, состояние печальное, кроткое, магическое. Это и есть те порталы, которые у Блока расставлены то тут то там, которые нас мгновенно переносят в детство. Ведь у каждого из нас есть страшный детский опыт пробуждения среди ночи, когда мы подбегаем к окну и вглядываемся в темноту. Город ночью другой, он обитаем другими сущностями, в нем горят страшные белые фонари и ходят люди, не похожие на дневных, в нем царит страшная безысходность, потому что никогда не известно, наступит ли утро:

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет…

Умрешь – начнешь опять сначала

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь[22].

Это детское зрение, детское восприятие мира именно потому, что безысходность-то кажущаяся. Ничего, в сущности, ужасного за окном не происходит. Но это ужас ребенка, увидевшего ночь.

Блок – ребенок, который выдумывает себе сказку вокруг всего. Это великолепный прием. Все дети с воображением населяют необычными сущностями свою жизнь. Это абсолютно детская способность навертеть как-то, насочинять себе чудесных кружев вокруг очевидных вещей. Именно на детском отвращении к миру, на отвращении книжного подростка, на его сказках и на вечном противоречии между миром и этими сказками стоит очарование «Незнакомки». Не потому, что это эвфонично и благозвучно и безупречно, а потому, что это наш детский опыт выдумывания сказки вокруг отталкивающей реальности. Это наши одиннадцать – двенадцать лет, когда:

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу…

И пьянство Блока, о чем столько разговоров, – пьянство веселое и детское, это еще одна игра. Сидит человек в ресторане в Озерках и понимает, что, если он просидит здесь еще минут десять и не выдумает себе чего-то, его от омерзения просто вывернет наизнанку:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

<…>

Над озером скрипят уключины,

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.

А дальше с интонацией ребенка, рассказывающего страшное, он начинает:

И каждый вечер, в час назначенный,

(Иль это только снится мне?)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне…

Вот это неожиданное видение непонятного существа среди кабака, то, что потом и в пьесе «Незнакомка» сделано замечательно: звезда упала – девушка явилась, – и есть детский способ магического преображения реальности.

Другая удивительная блоковская особенность – абсолютная простота и детская прямота, с которыми он пишет, это блоковский дар называть вещи своими именами. Блок – поэт предельно прямого высказывания.

Вот открыт балаганчик

Для веселых и славных детей,

Смотрят девочка и мальчик

На дам, королей и чертей.

<…>

Заплакали девочка и мальчик,

И закрылся веселый балаганчик[23].

Можно сколько угодно говорить о символизме Блока, о сложности его мироощущения, но ведь по большему счету сложности никакой нет. Есть сложность нашей жизни, нашего «я», нашей огромной памяти, которую мы подставляем в намеченные Блоком рамки, помещаем в намеченные им координаты. И вот это, может быть, и есть самое драгоценное – то, что мы в рамочные конструкции Жуковского, Окуджавы, Блока можем поместить себя. Всякий разговор о Блоке – это в конечном итоге разговор о себе. Кто-нибудь другой, говоря о Блоке, увидел бы в нем мужскую страстность, увидел бы пафос разрушения, издевательства, вспомнил бы его «Вольные мысли» (1907) или «Ямбы» (1907–1914). Но я, со своим опытом, вижу вечного сентиментального ребенка, который сказал:

Поздней осенью из гавани

От заметенной снегом земли

В предназначенное плаванье

Идут тяжелые корабли…

Я представляю себе – опять-таки с невероятной ясностью – пьяного Леонида Андреева, не могущего больше идти, падающего в снег и из этого сугроба читающего вслух «Всё потеряно, всё выпито! / Довольно – больше не могу…» (свидетельство Чуковского). Потому что Блок никогда о себе, Блок всегда обо всех. Блок – это гибельная музыка, это соблазнительная музыка, страшный, мучительный соблазн, и эта великолепная, увлекательная, соблазняющая музыкальность уводит всегда и только к катастрофе. Блок с его взглядами, с его социальной программой, с его положением поэта и с его представлением о профетической сущности поэта – пророк гибели. Блок не предвидит ни избавления, ни светлого финала.

Самым страшным открытием Блока, самым страшным его прозрением, которое он не успел даже художественно оформить, была догадка, что в каждой революции, в каждой бездне, к которой он звал, которую любил, первым погибает то, ради чего только и стоило жить. Блок не успел об этом написать, но задумал в 1919 году пару к «Двенадцати» – поэму «Русский бред», где замечательное сказано:

Есть одно, что в ней скончалось

Безвозвратно,

Но нельзя его оплакать

И нельзя его почтить,

Потому что там и тут

В кучу сбившиеся тупо

Толстопузые мещане

Злобно чтут

Дорогую память трупа —

Там и тут,

там и тут…

Блок не может чтить память этого трупа, он ненавидит святую Русь – кондовую, избяную, толстозадую. Но он понимает, что вместе с этой Русью погибло то единственное, что позволяло ему дышать, а всё кондовое, избяное, толстозадое сохранилось в полной неизменности. Революция, которую звал Блок, которую звали символисты, которую предчувствовало его поколение, спокойно сожрала это поколение и пошла себе дальше. Единственное, что стоило сохранить в этом теле, – душа – погибла первой. Это открытие Блока и надломило. Никакой мистики в его смерти нет. Не будем повторять точных, но вместе с тем очень мифологизированных слов Евгения Замятина, что Блок умер от смерти. Не будем повторять слов и самого Блока, что поэта убивает отсутствие воздуха. В данном случае поэта убил конкретный ревмокардит, который трудно распознавался, не лечился и до сих пор почти не лечится. Всю жизнь Блок страдал от ангины, ничего не замечал, ангина давала осложнение на сердце, потом случилось воспаление сердечного клапана, оно и унесло его за полгода. Но что ускорило его гибель – это, безусловно, трехлетняя тяжелая депрессия, нежелание жить, то самое пресловутое отсутствие воздуха. А нежелание жить проистекало от самой простой причины: он понял, что в буре, к которой он призывал, первым погибнет он сам и то, ради чего он жил, а значит, никакого смысла в этой буре нет. А ведь для Блока в его христологии, в его понимании Христа это должна быть спасительная буря, которая уничтожит всю эту мерзость, всю эту дрянь, всё это буржуйство разнообразное, всю эту империю. Потому в поэме «Двенадцать» Христос и является к разбойникам. Христос пришел не к добродетельным буржуа, Христос пришел не к приличным женщинам – он явился к блуднице и убийце. И вот блудница и убийца идут и несут красное знамя, правда, блудница – в виде призрака, потому что Катьку убили первой. «Двенадцать» – это поэма о смерти женщины, причем женщины, которая для Блока идеал абсолютный, а значит, это приговор самому себе. Музыка музыкой, и без предчувствия гибели и бури этой музыки революции не было бы, но ведет она, как дудочка цветаевского Крысолова, в очень опасную, сторону и лучше бы в эту сторону не ходить. Вот об этом Блок и успел предупредить: его двенадцать, как брейгелевские слепцы, дружно направляются в бездну.

…Вдаль идут державным шагом…

– Кто еще там? Выходи!

Это – ветер с красным флагом

Разыгрался впереди…

Впереди – сугроб холодный,

– Кто в сугробе – выходи!..

Только нищий пес голодный

Ковыляет позади…

– Отвяжись ты, шелудивый,

Я штыком пощекочу!

Старый мир, как пес паршивый,

Провались – поколочу!

…Скалит зубы – волк голодный —

Хвост поджал – не отстает —

Пес холодный – пес безродный…

– Эй, откликнись, кто идет?

– Кто там машет красным флагом?

– Приглядись-ка, эка тьма!

– Кто там ходит беглым шагом,

Хоронясь за все дома?

– Все равно тебя добуду,

Лучше сдайся мне живьем!

– Эй, товарищ, будет худо,

Выходи, стрелять начнем!

Трах-тах-тах! – И только эхо

Откликается в домах…

Только вьюга долгим смехом

Заливается в снегах…

Трах-тах-тах!

Трах-тах-тах…

…Так идут державным шагом —

Позади – голодный пес,

Впереди – с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди – Иисус Христос.

Валентин Катаев в свое время сказал, что лучшие во всей мировой поэзии строки – это двенадцатая глава «Двенадцати». Святополк-Мирский, один из умнейших русских критиков, говорил, что, если бы ему предложили оставить для вечности на выбор всю русскую литературу последних двух веков и «Двенадцать», он бы очень и очень подумал. То есть по весомости своей «Двенадцать» – и главное предупреждение в русской литературе, и, безусловно, ее итог. Последние строки «Двенадцати» – не просто лучшее, что написал Блок (после этого он имел полное право написать «Сегодня я – гений»), не просто самое магическое, что есть в русской литературе, – но и самое пророческое.

Анна Ахматова

«И я сказала: – Могу…»

Анна Ахматова и сегодня остается живым поэтом – хотя бы потому, что до сих пор вызывает живое брожение умов и невероятно жгучую ненависть к себе. Я не беру чудовищную прежде всего в своей глупости (грубость – дело второе) книгу Тамары Катаевой «Анти-Ахматова» (2005), в которой ничего литературного нет, а претензии к Ахматовой в основном биологического свойства. Более интеллектуальная и более интересная в этом смысле волна критики пошла от Александра Жолковского. В 1990-е годы он начал довольно жестко деконструировать советский стиль Ахматовой, доказывая, что Ахматова не столько враг советской власти, сколько носитель тех же приемов, а именно – приемов возвышения через унижение и силы через слабость. Это очень точное, как всегда у Жолковского, определение, но я не вижу в этом ничего плохого. В конце концов, советская власть, хороша она была или плоха, – явление, как минимум заслуживающее анализа.

Ахматова была самым канонизированным поэтом всего Серебряного века. Уже при жизни она была окружена небывалой славой. Когда она говорит: «И всюду клевета сопутствовала мне», – это следствие все той же ранней и чрезвычайно широкой, почти эстрадной известности.

Блок, как всегда всё угадавший, задал в «Балаганчике» конструкцию русской истории двадцатого века как комедии масок. И три главные эстрадные маски начала века – это Маяковский-Арлекин, Вертинский-Пьеро и загадочная Коломбина-Ахматова, в которую безумно влюблены все женщины, которой домогались все мужчины и которая была на самом деле совсем не тем, чем казалась. Она, например, предпочла выступить на вечере перед курсистками-бестужевками, чем чествовать Верхарна. У бестужевок встретила Блока и, как сама вспоминала, «взмолилась: “Александр Александрович, я не могу читать после вас”. Он – с упреком – в ответ: “Анна Андреевна, мы не тенора”». Ахматова не любила, когда ее осаживали, и ему прилетело в ответ: «Тебе улыбнется презрительно Блок – / Трагический тенор эпохи». Это надо было уметь – назвать Блока с его фантастическим голосовым диапазоном трагическим тенором эпохи, то есть тоже явлением эстрадным. Блок совсем не эстрадник, он читать не умел, не любил, жизнь его прошла вне эстрады. Совершенно гениально сказал о нем Маяковский: «Блок читает свои стихи лучше всех, прочесть хуже в принципе невозможно». Сам я с ужасом узнал, посмотрев предсмертные фотографии Маяковского и почитав воспоминания, что Маяковский застрелился в галстуке-бабочке. Ну зачем ему надо было в последний свой день на любимую бежевую парижскую рубашку, купленную в квартале Мадлен, надевать эту бабочку, в которой он обычно выступал? Но Маяковский вытащил на эстраду даже свою супружескую постель.

Так и Ахматова – именно своей эстрадной ранней славой, своей вытащенной на всеобщее обозрение судьбой, своей абсолютно бесстыдной, на грани эксгибиционизма лирикой (именно ей принадлежат слова о «Втором рождении» Пастернака: «Это еще недостаточно бесстыдно для того, чтобы стать предметом поэзии») задала некий парадоксальный образ, который очень трудно отследить, – трудно отследить, что именно в нем так бесит.

В любом крупном поэте лежит роковое неразрешимое противоречие. Скажем, в Блоке, помимо многих других, – то, что так точно почувствовал Александр Кушнер: «Жене и матери в одной квартире плохо». Образ жены-Родины все время накладывается на образ Родины-матери, и между ними возникает страшный конфликт. Как следствие этого конфликта – появление то таких гениальных стихов, как «На поле Куликовом», то таких омерзительных, как «Скифы», которые этому «Полю Куликову» прямо противостоят. Конфликт Маяковского он сам сформулировал в стихотворении «Себе, любимому…»:

Какими Голиафами я зачат —

такой большой

и такой ненужный?

На этом конфликте построено все «Облако в штанах».

Конфликт Ахматовой точнее всех обозначил Святополк-Мирский, что попало в доклад Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград»: «не то монахиня, не то блудница». А Святополк-Мирский исходил из определения Мандельштама «паркетное столпничество»[24], очень жестокого и хлесткого определения. Но если говорить об ахматовском образе и главном его противоречии, то это та самая обозначенная Жолковским сила через слабость. Мы видим Ахматову постоянно униженной, но Ахматова не просто не боится в этом признаться, а делает из этого унижения основную лирическую тему, и это становится залогом абсолютной победы.

Ахматова не боится признаться ни в чем. Она не боится признаться в том, в чем другие люди не расписались бы и под пыткой. Когда-то Марина Цветаева сказала, что лучшая строчка Ахматовой – «Я дурная мать»[25], потому что кто из нас способен сказать о себе такое? Ахматова не стесняется в стихах быть разлюбленной: «Сколько просьб у любимой всегда! / У разлюбленной просьб не бывает». Ахматова не стесняется в стихах похоти: «А бешеная кровь меня к тебе вела / Сужденной всем, единственной дорогой». У Ахматовой вообще в стихах чрезвычайно много бесстыдства, того, что прежде в стихи не попадало. И вот в этом ее сила. Поэтому ключевое слово в поэзии Ахматовой – «Могу», сказанное, кстати, не в поэзии, а в прозе, вместо предисловия к «Реквиему»:

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):

– А это вы можете описать?

И я сказала:

– Могу.

Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.

Первое впечатление, которое производят стихи Ахматовой на читателя неподготовленного, – это впечатление силы, впечатление мощи. И это совсем не вяжется с обликом Ахматовой, вечно хрупкой, всегда болезненной, всегда как бы немного умирающей («Стала желтой и припадочной, / Еле ноги волочу»). Николай Гумилев, который нередко о ней отзывался с мужской мстительностью, как-то проговорился Ирине Одоевцевой: «Из-за Ани обо мне ходили слухи как о садисте (“Муж хлестал меня узорчатым, / Вдвое сложенным ремнем”), говорили, что я собираю своих поклонниц, как Распутин, выхожу к ним в цилиндре, заставляю раздеваться и хлещу». Особенно «в цилиндре» его, видимо, оскорбляло. При этом Ахматова, которая всю жизнь о себе пишет, что она больна, что она умирает от туберкулеза, была довольно крепкой, плавала как рыба и спала как сурок, не говоря уже о том, что ела за четверых. Гумилева ужасно раздражало, что она так хорошо спит. Он, как известно, вскакивал с раннего утра и однажды укоризненно сказал ей словами Некрасова: «Только труженик муж бледнолицый / Не ложится – ему не до сна!» На что она цитатой из того же стихотворения ответила: «На красной подушке / Первой степени Анна лежит». У Некрасова речь идет о похоронах, и на подушке несут орден Анны первой степени, но это ответ действительно гениальный: «Первой степени Анна».

Это сочетание слабой, бледной, блеклой, беспомощной и «первой степени Анны» в поэзии Ахматовой создает лирический конфликт, но внутри нее все уживается абсолютно бесконфликтно. Ахматова первая завещала нам удивительный метод: если я могу сказать о себе все, то это уже сила, это уже победа. Ахматова не стесняется даже кошачьего визга, того визга, с которым брошенная женщина набрасывается на мужчину в совершенно бессильной и бессмысленной злобе:

А, ты думал – я тоже такая,

Что можно забыть меня,

И что брошусь, моля и рыдая.

Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок

В наговорной воде корешок

И пришлю тебе страшный подарок —

Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом

Окаянной души не коснусь,

Но клянусь тебе ангельским садом,

Чудотворной иконой клянусь

И ночей наших пламенных чадом —

Я к тебе никогда не вернусь[26].

Многие женщины могли бы сказать о себе что-то подобное, но никогда не скажут, потому что беспомощный вопль «Я к тебе никогда не вернусь» – угроза бесполезная: это ее бросили, это он от нее ушел, а она угрожает. Страшный – и великолепный – драматизм в ее словах, и после этого ее уже вряд ли забудешь.

В Ахматовой с самого начала поражает свобода владения материалом. В своей простоте, своем изяществе Ахматова восходит к прозе девятнадцатого века, и не столько к нелюбимому ею Чехову, сколько к еще менее любимому Толстому. Это от них у нее невероятная чуткость, зримость деталей:

И две большие стрекозы

На ржавом чугуне ограды…

Или:

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки, —

что стало объектом замечательной пародии Нонны Слепаковой:

Я на левую грудь надела

Бюстгальтер с правой груди.

Но пародия заложена часто и в самом ахматовском тексте:

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

Здесь сам контраст замечательно работает на некоторое самоосмеяние, в этом весь ахматовский пафос: «Уйдешь – я умру» – «Не стой на ветру». Это сочетание абсолютной четкости владения материалом и глубокого, безумного отчаяния удивительно. Ахматова не забывает отслеживать ситуацию даже в те моменты, когда, казалось бы, должна полностью отдаваться горю. Нет, она постоянно смотрит на себя со стороны и из этого делает свой лирический материал, она из тех поэтов, кто никогда не забывает до конца насладиться страданием, пропитаться отчаянием, чтобы сделать из этого лирику. И это единственный способ торжества над отчаянием. «Может быть, лучше, что я не стала / Вашей женой», – говорит она, и в этом признании с невероятной, именно девичьей откровенностью сочетается и горечь, и досада обманутой женщины, и попытка эту досаду скрыть, и надежда, что завтра это все отболит: «Может быть! За ночь успеет прийти / Зима»[27].

Корень такого внимания к собственному психологическому состоянию и к прозаической детали, которая его подчеркивает, восходит к русской прозе, из которой и сделано самое, наверное, изящное ахматовское стихотворение революционных времен.

Течет река неспешно по долине,

Многооконный на пригорке дом.

А мы живем как при Екатерине:

Молебны служим, урожая ждем.

Перенеся двухдневную разлуку,

К нам едет гость вдоль нивы золотой,

Целует бабушке в гостиной руку

И губы мне на лестнице крутой[28].

Мандельштам всегда пародировал: «Целует мне в гостиной руку и бабушку на лестнице крутой». И понятно, почему это хочется спародировать: сама эта поза, это безграничное достоинство взывает к осмеянию. И Ахматова всем своим видом как бы просит о немедленном оплевывании, с тем чтобы среди этого оплевывания шествовать еще более достойно:

Мне, лишенной огня и воды,

Разлученной с единственным сыном…

На позорном помосте беды,

Как под тронным стою балдахином…

Это царственность отчаяния, это то, что Лев Гумилев в детстве называл: «Мама, не королевься, пожалуйста!» Но как же не королевиться, если это единственная защита – под тронным стоять балдахином. Конечно, это роль, конечно, это игра. Но какую еще роль оставили всему ее невероятному, этому гениальному поколению? Они готовы были страдать от несчастной любви, от трагического одиночества, от литературного непризнания, в конце концов, а им пришлось страдать от репрессий, голода, холода, клеветы и нищеты. Это как если бы человек рассчитывал, что его убьют шпагой, а его задушили носками в подворотне. Вот участь этого поколения. А Ахматова сумела сделать из этого величественную трагедию, с великолепной простотой, непосредственностью, бесстыдством и абсолютно фольклорной прямотой изобразить эту трагедию. Ведь вся фольклорность Ахматовой именно оттого, что страдание ее тоже фольклорно. Это не высокие, не утонченные страдания – это грубая, вонючая правда жизни. Не зря Ахматова так любила говорить, что вся ее лирика помещается в одной русской частушке:

Дура, дура, дура ты,

Дура ты проклятая.

У него четыре дуры,

А ты дура пятая.

Это абсолютно точная самохарактеристика. Ахматова с совершенно кафкианской силой умудрялась почувствовать себя последней из всех. Тогда почему же она, камерный поэт, который всю жизнь говорит о своем узком мирке камерных переживаний, становится голосом всей России? Ответить на этот вопрос просто: потому что этот поэт, бесконечно униженной, задает нормальную матрицу поведения: ведите себя так – и вы в любом унижении будете неуязвимы. Сделайте из вашего унижения величие.

Так много камней брошено в меня,

Что ни один из них уже не страшен,

И стройной башней стала западня,

Высокою среди высоких башен[29].

Она из этих камней сложила себе башню, из этих плевков – диадему. И ничего, получилось, ведь мы действительно смотрим на Ахматову как на королеву, которая умела смотреться королевой даже в рваном халате. Халат был разорван по шву, но и в нем она производила впечатление королевы в изгнании, которая, как мантию, носит эту рвань. Это надо уметь. И если человек это умеет, то почему бы ему не пользоваться этой последней защитой? Мы же любим людей бедненькими, любим их пожалеть, мы хотим, чтобы нам поплакались. От Ахматовой мы этого не дождемся никогда.

Я глохну от зычных проклятий,

Я ватник сносила дотла.

Неужто я всех виноватей

На этой планете была?[30]

Масштаб бедствия здесь планетарный: она одна на планете отвечает за всех. И это грандиозно работает.

Почему, например, в 1937–1938 годах одна Ахматова сумела написать стихи о терроре, оставить прямой репортаж из этих времен? Ведь в то время о терроре написаны всего два больших произведения (или, во всяком случае, произведений сюжетных, осмысляющих) – «Реквием» Ахматовой и «Софья Петровна» Лидии Чуковской.

Для того чтобы сделать два этих текста, нужны были два полярных мировоззрения – абсолютная герценовская ригористическая моральная правота Чуковской (которую Тамара Габбе называла Чуковская-Немезида) и моральная неправота Ахматовой. Потому что стихи о терроре пишутся растоптанными людьми, а для Ахматовой позиция растоптанного человека органична с самого начала. Это стихи человека грешного, виноватого, признающего свою виноватость человека. Кто из других поэтов мог бы об этом написать? Даже Мандельштам о собственной ссылке сумел написать в 1935-м очень косвенно, очень опосредованно:

Лишив меня морей, разбега и разлета

И дав стопе упор насильственной земли,

Чего добились вы? Блестящего расчета:

Губ шевелящихся отнять вы не могли.

«Губ шевелящихся отнять вы не могли» – все-таки позиция победителя. А у Ахматовой (в том же году) это позиция растоптанного человека:

Зачем вы отравили воду

И с грязью мой смешали хлеб?

Зачем последнюю свободу

Вы превращаете в вертеп?

Для того чтобы быть абсолютно правой, нужен ригоризм Чуковской. Для того чтобы написать репортаж о раздавленных, нужна Ахматова:

Вместе с вами я в ногах валялась

У кровавой куклы палача.

Нет! и не под чуждым небосводом

И не под защитой чуждых крыл —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был[31].

Она не лучше, не хуже – в кровавой грязи она валялась вместе со всеми. Она придет к Сталину «овцою на нетвердых, сухих ногах»:

Подойду, заблею, завою:

«Сладко ль ужинал, падишах?

<…>

И пришелся ль сынок мой по вкусу

И тебе, и деткам твоим?»[32]

В ударном «е-э-э», ужасном этом блеянии, чувствуется и измывательство, но это и стихи глубочайшего отчаяния, глубочайшего унижения. И этим своим унижением она побеждает.

Я думаю иногда, что поэт каким-то образом свою посмертную судьбу незаметно сопровождает. Настоящая Ахматова ко мне пришла сравнительно недавно, когда я шел по Арбату и какой-то мужичонка, которому очень нужно было похмелиться, с каким-то даже достоинством протянул мне сборник в ручном переплете, рукодельном, и сказал, что готов мне за тысячу рублей этот сборник продать. Это был ахматовский сборник из шести книг 1940 года, чудом вышедшая книга, – и в этом был какой-то момент за гроши отданного чуда.

Когда же я прочел этот сборник, то обнаружил поразительную вещь. Наверное, место Ахматовой среди поэтов двадцатого века немного потеснено: Мандельштамом – что она сама охотно признавала, Маяковским – при жизни, Цветаевой – после смерти, Пастернак тоже постарался немного. Наверное, она выглядит слишком скромно. Но по одному параметру она их превосходит безусловно: у нее плохих стихов нет (или она их умудрилась не напечатать). В купленном мною довольно толстом сборнике нет ни одного слабого стихотворения. У Пастернака их полно, и он совершенно их не стесняется, порой пишет, по своему признанию, «черт знает как», и Тынянов подтверждает: «Пастернак опустошен и пишет черт знает какую ерунду». Пастернак каждый новый период своего творчества начинает с очень слабых текстов, потом постепенно доходит до такой вершины, как «Спекторский», или до стихов, лучше которых никто не написал в двадцатом веке, как «Рождественская звезда». Но начинается это с полного неприличия:

Я понял: все живо.

Векам не пропасть,

И жизнь без наживы —

Завидная часть.

<…>

И смех у завалин,

И мысль от сохи,

И Ленин, и Сталин,

И эти стихи[33].

А сколько чудовищных стихов у Мандельштама! Попробуйте прочесть любое из «Восьмистиший», и вы поразитесь их бредовости и бессмысленности, их полной непроизносимости («Он опыт из лепета лепит / И лепет из опыта пьет»). У Ахматовой таких стихов нет в принципе, к тому же они все короткие, они не успевают испортиться на этом пространстве. Ахматова – это чудо абсолютно мраморного совершенства с самого начала. «Она – совершенство, и в этом, увы, ее предел», – эти слова Цветаевой приводит Ариадна Эфрон[34]. Но, знаете, это не так мало, потому что, как говорил Сальвадор Дали, «не бойтесь совершенства. Вам его не достичь». За пределы своего совершенства Ахматова выйти не может, поэтому там, где Цветаева, например, пишет «Поэму Воздуха», показывая посмертные странствия души, Ахматова напишет «Поэму без героя». И ведь удивительно, как они друг друга не поняли. Ахматова прочла Цветаевой «Поэму без героя», первую часть, Цветаева ей прочла «Поэму Воздуха» – Ахматовой показалось, что это про перелет Линдберга через Атлантический океан, а Цветаевой показалось – про пьеро, арлекинов и коломбин.

«Поэму без героя» сама Ахматова невероятно ценила, а кроме нее, никто не ценил, потому что никто не понимал, а она не объясняла. «Ни изменять, ни объяснять ее я не буду. “Еже писахъ – писахъ”», – пишет она в предисловии к поэме. Между тем все чрезвычайно просто. Поэма в общих чертах написана в 1940 году, а действие происходит в 1913 году, это два предвоенных года. Поэма, в общем, о войне, это написано абсолютно открытым текстом, и рассматривать ее надо в контексте двух других очень важных текстов русской литературы того же времени. Это «Стихи о неизвестном солдате» Мандельштама 1937 года и «Вальс с чертовщиной» Пастернака 1941-го (и весь его переделкинский цикл 1940 года). В этот контекст входят и ахматовские предвоенные стихи (1940 г.):

Когда погребают эпоху,

Надгробный псалом не звучит.

Крапиве, чертополоху

Украсить ее предстоит.

<…>

Так вот – над погибшим Парижем

Такая теперь тишина.

Ахматова вообще войну очень точно предчувствовала. Предчувствовала же она ее в 1914 году, когда никому не приходило в голову, что война – вот она, рядом. Мандельштам не чувствовал, Пастернак не чувствовал, а Ахматова писала:

Пахнет гарью. Четыре недели

Торф сухой по болотам горит.

Даже птицы сегодня не пели

И осина уже не дрожит.

Стало солнце немилостью Божьей,

Дождик с Пасхи полей не кропил.

Приходил одноногий прохожий

И один на дворе говорил:

Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил,

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат:

Богородица белый расстелет

Над скорбями великими плат[35].

Ахматова пишет это в июле 1914 года, и это документально подтверждено, она не задним числом проставила дату. Много было тому свидетелей, которым она читала эти тексты в Слепнево. И вот что поразительно: три великих текста – пастернаковский цикл, мандельштамовский цикл и ахматовская «Поэма без героя» – построены на одних и тех же образах и на одной и той же мысли. Война у всех троих понимается как вселенская катастрофа, которая стала расплатой за мелкие частные грехи. Люди забыли о морали, и пришло великое напоминание, в котором пострадает множество безвинных. Хотя в каком-то смысле безвинны все, потому что «все мы бражники здесь, блудницы». За это и расплата.

В 1940-м, да и раньше, происходит та же вакханалия террора, безнравственности, страшный хоровод масок.

С детства ряженых я боялась,

Мне всегда почему-то казалось,

Что какая-то лишняя тень

Среди них «без лица и названья»

Затесалась… —

пишет Ахматова в первой главе «Поэмы без героя». Среди ряженых уже ходит маска Красной смерти. Это, конечно, аллюзия к Эдгару По, отсылка к его рассказу, это карнавальный костюм, под которым пустота, это красное домино Андрея Белого. Заигрались в комедию масок – а среди этих масок одна становится настоящей, вызывая на этом маскараде бешеное смертное кружение.

Не случайное совпадение: к столетию гибели Лермонтова 21 июня 1941 года в театре Вахтангова состоялась премьера «Маскарада», в Ленинграде 22 июня играется «Маскарад» уже уничтоженного Мейерхольда. Мейерхольда нет, нет его имени в постановке, а «Маскарад» идет.

«Маскарад» – вот ключевое слово в русской истории двадцатого века. Удивительно ли, что этой страшной комедии масок соответствуют два текста – текст Ахматовой о страшном танце теней из 1913 года, что пришли к ней под видом ряженых в новогодний вечер, и текст Пастернака «Вальс с чертовщиной»:

Реянье блузок, пенье дверей,

Рев карапузов, смех матерей.

Финики, книги, игры, нуга,

Иглы, ковриги, скачки, бега.

В этой зловещей сладкой тайге

Люди и вещи на равной ноге.

Смотрите, как дико ускоряется этот карнавал, этот безумный хоровод вокруг елки, и по ходу его ускорения мы чувствуем, что действительно что-то адское туда входит: «Улицы зимней синий испуг. / Время пред третьими петухами» (а перед третьими петухами, мы знаем, убегает всякая нечисть). И вот когда свечи тушатся – «Фук. Фук. Фук. Фук», финальная строчка, – тут и заканчивается этот страшный, воистину демонический карнавал. «Вальс с чертовщиной», который Пастернак сам читал нараспев и нотами помечал, прекрасно зная нотную грамоту, где повышение, где понижение тона. Этот абсолютно музыкальный вальс – довольно страшное произведение.

С какой бы стати в 1940 году одновременно Ахматова и Пастернак пишут страшные карнавальные стихотворения? А с такой, что интуиция двух поэтов дает им самый точный образ происходящего в это время в стране – карнавал нечистой силы. Советское время – время беспрерывного праздника. Прав Булгаков, описывая в «Мастере и Маргарите» это сплошное торжество, ликование, непрерывный праздник сытости. Вся Москва Булгакова пьет, жрет и веселится. Тогдашние фильмы, тогдашние стишки, Виктора Гусева например, – это всеобщий праздник. Круглые даты смертей отмечаются с особой торжественностью. Столетие пушкинской смерти – тоже страшный, смертельный карнавал, весь год посвящен Пушкину. Десять лет со смерти Маяковского – посмотрите, какая вакханалия, даже закладывают памятник ему на площади Маяковского, постамент стоял с 1940 года. Все время празднуют смерть, все время праздник общей беды, «страшный праздник мертвой листвы», по выражению Ахматовой.

Почему на этот раз, в 1940-м, все трое – Ахматова, Пастернак, Мандельштам – предчувствуют войну, причем мировую? Потому что война – единственное, что может искупить этот невроз нации, эту вакханалию, это пиршество смерти, единственное, что может все списать.

Ахматовой-прозорливице и в ее обычном облике присуща загадочность. Как справедливо замечает Кушнер, всякий раз, как в стихах ей нужен четырехсложный эпитет, она щедрой рукой вставляет слово «таинственный». Благодаря этому чувству тайны Ахматова прекрасно умеет выстроить сюжет триллера, как в ее третьей элегии «В том доме было очень страшно жить…» (1921) из цикла «Северные элегии». В ней есть замечательные строчки:

В то время, как мы, замолчав, старались

Не видеть, что творится в зазеркалье.

Действительно, страшно ночью в пустой комнате заглядывать в зеркало, потому что не знаешь, что там увидишь. А можешь ничего не увидеть – и это еще страшней.

Теперь ты там, где знают всё, скажи:

Что в этом доме жило, кроме нас?

Искусное владение поэтическим арсеналом, владение всей поэтической фабулой – безусловно, сильнейшая черта Ахматовой. Она умеет писать страшные стихи, но ей и самой пришлось пережить на самом деле то, что для поэзии часто оказывается смертельно.

Меня, как реку,

Суровая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь. В другое русло,

Мимо другого потекла она,

И я своих не знаю берегов[36].

Это чувство владеет так или иначе всеми людьми, которым выпало жить на историческом переломе. Конечно, есть счастливцы, которым этот жребий не выпал. Они так и проводят всю жизнь, полагая, что живут в обычном трехмерном мире. Но мы-то с вами несколько раз уже видели, как изнанка жизни чуть завернулась, и стало немножко видно что-то другое. Как пишет Иосиф Бродский, лучший ученик Ахматовой:

…я бы втайне был счастлив, шепча про себя: «Смотри,

это твой шанс узнать, как выглядит изнутри

то, на что ты так долго глядел снаружи;

запоминай же подробности, восклицая “Vivе la Patriе!”»[37].

У нас тоже есть шанс посмотреть изнутри на понятие родины. Мы сегодня видим, до каких бездн падения может докатиться страна, которой нравится эта бездна, которая по-достоевски сладострастно в нее погружается, которая радостно расчесывает свои струпья, находя в этом даже какой-то момент эротического раскрепощения. И в эти времена наше величайшее утешение – Ахматова. Нам подменили жизнь; еще недавно мы не могли бы и представить себе нас нынешних – нас, которые опасаются сказать слово, у которых появилось больше страхов, больше самоограничений, больше глупости, какую мы лелеем, надеясь, что, может быть, нас за нее пощадят. Мы впервые в тех временах, когда деградация воспринимается как спасение, как надежда, как признак того, что нас не тронут. Это нормально. Более того, многие люди и в 1930-е годы так себя чувствовали, никто не верил в происходящее. И единственным, боюсь, противоядием от этого малодушия является ахматовское «могу».

Осип Мандельштам

Стихи о неизвестном солдате

Стихи о неизвестном солдате» настолько темны, что предполагают поистине необъятное количество трактовок, а между тем сколько-нибудь серьезных догадок, интертекстуальных связей даже не о смысле, смысл-то как раз совершенно очевиден, а о ходе авторской мысли выявлено очень мало. Очень немного работ, выводы которых были бы бесспорны.

В лекции об Ахматовой я уже говорил, что рассматривать «Стихи о неизвестном солдате» следует наравне и, безусловно, в одном круге с двумя текстами. Первый – ахматовская «Поэма без героя». Впервые эта параллель выявлена А. И. Котовичем[38], который аргументированно доказал, что поэма Мандельштама и поэма Ахматовой корреспондируют не только на уровне жанров, но прежде всего на уровне названий. Это истории о расчеловечивании героя, о его диссоциации, о его исчезновении; или, как сказала Ахматова в «Прозе о поэме»:

Того же, кто упомянут в ее названии и кого так жадно искала сталинская охранка, в Поэме действительно нет, но многое основано на его отсутствии.

Другое сочинение – переделкинский цикл Пастернака, где мотивы праздника и счастья, Рождества, елки только маскируют страшный карнавал, который в них разворачивается. Даже ритм их трехтактовый чрезвычайно близок к убийственному трехстопному анапесту Мандельштама и ритмической структуре «Поэмы без героя».

«Стихи о неизвестном солдате» выдержаны в жанре наваждения. Откровение, явившееся Мандельштаму, – это картина всеобщего апокалипсиса, картина всеобщего безумия. И вот в одно из посещений Лидии Яковлевны Гинзбург я набрался храбрости и спросил, не кажется ли ей, что во второй половине 1930-х у Мандельштама были признаки безумия. Писал же Набоков, что безумие затемнило мандельштамовский «светоносный дар». Лидия Яковлевна ответила: Мандельштам был не более чем невротик. И действительно, невротизм Мандельштама не затемняет ясной картины, которую он видит, как с поразительной ясностью эту картину видим и мы. Смысл «Стихов о неизвестном солдате» предельно прозрачен: безумна сама действительность, безумно то, что происходит и не может быть остановлено.

Наваждение как художественный жанр находится в резком противоречии с предыдущей традицией, с тем, что автор писал раньше. Наваждение предполагает манеру, какая в графике нагляднее всего выражена у Леонида Пастернака, когда вместо четкого, ясного штриха мы видим хаос линий, которые лишь при большом отдалении от рисунка дают нам некую внятную картину. Вот это хаотическое нащупывание слова, бесконечное роение вариантов, появление и отбрасывание новых и старых черновых строф отличает и «Поэму без героя», и «Стихи о неизвестном солдате». Мандельштамовскую фразу из «Разговора о Данте» – «Любое слово является пучком, смысл из него торчит в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку» – цитируют почти все, кто пишет о «Стихах о неизвестном солдате». И действительно, каждое слово и каждая строчка в «Стихах о неизвестном солдате» – это пучок разнообразных значений, из которых каждый творит очень приблизительный и очень личный смысл.

Если третья из особенностей наваждения как жанра совершенно очевидна – речь всегда идет о событиях катастрофического порядка, то четвертая довольно необычна: откровение является только людям с трезвым и здравым умом. И тут становится понятно, почему три самых загадочных текста о русских исторических катастрофах написаны акмеистами: «Заблудившийся трамвай» – Гумилевым, «Поэма без героя» – Ахматовой и «Стихи о неизвестном солдате» – Мандельштамом.

Акмеизм – великое течение в русской поэзии, во многом недооцененное. Акмеисты вернули слову смысл, вес, ясность, а стихотворной строчке – звонкость, наполнение, полнозвучие гумилевское. Акмеисты всегда имели дело с простыми, – не в смысле элементарности, а в смысле цельности, – осязаемыми вещами. Не случайно Михаил Кузмин говорил о необходимости кларизма, прекрасной ясности. Вот эта цельность вещей, зримость, ощутимость деталей, которая всегда так поражала всех в подчеркнуто прозоизированных ранних стихах Ахматовой, эта удивительная вещность и плотность мира у Мандельштама (не зря первая книга должна была называться «Раковина», а называлась «Камень»), эта поразительная точность сюжета в балладах Гумилева – всё это отличает их так же, как набоковского Адама Фальтера из «Ultima Thulе» отличало предельное здравомыслие. Поэтому Фальтер смог получить откровение и выдержать его. Получили откровение и Гумилев с Ахматовой: Гумилев – о русской революции, которая явилась ему в образе трамвая, везущего поэта по разным эпохам, Ахматова – о грядущей мировой войне, увидев ее в событиях 1913 года.

И Мандельштам, отличающийся глубочайшим пониманием смысла вещей, удивительной ясностью и остротой ума (как говорила Лидия Яковлевна Гинзбург, более блестящего собеседника, с его эканьями и меканьями, не было), Мандельштам, у которого, по мнению Шкловского, была гениальная физиология поэта, Мандельштам, который для всего находил ясные формулы, попал под это же наваждение с его последней, пятой чертой: эту вещь никогда нельзя закончить. Эту вещь можно оставить, бросить, напечатать – и бесконечно к ней возвращаться. Ахматова до 1962 года, иногда и позже, ловит новые приходящие к ней строфы «Поэмы без героя», Мандельштам работает над «Стихами о неизвестном солдате» пять месяцев (основной корпус написан в феврале – марте 1937 года), отбрасывает готовые куски, и только когда в мае читает свои стихи Ахматовой, он считает редакцию утвержденной.

Наваждение – жанр, предполагающий бесконечную работу автора с текстом, это бальзаковский «Неведомый шедевр» – полотно, на котором уже ничего нельзя различить. Джойс в процессе шестнадцатилетней работы над «Поминками по Финнегану» усложнил текст до того, что в нем стало совсем ничего не понятно. От романа, в котором заложена мысль о всеобщей катастрофе, осталась, как писал Набоков, масса не узнающих друг друга слов, слипшихся слов, хотя роман-то на самом деле гениальный.

Почему жанр наваждения становится главным на рубеже 1930–1940-х годов? Да потому, что то, что происходит с миром, не укладывается в рамки сколько-нибудь ясной прозы и сколько-нибудь понятной поэзии. Все, что происходит в 1930–1940-е годы, перед войной, – дело нечеловеческое. Как ни странно, война более человечна, потому что разрядилось грозовое напряжение, понятно, где свои, где чужие. И что-то подсказывает мне, что, если бы Мандельштам дожил до 1941–1942 годов, он стал бы удивительно просто писать, как Ахматова писала в это время «Мужество», понятнее которого трудно что-либо себе придумать.

«Стихи о неизвестном солдате» являют собой довольно сложный феномен. Смысл их очевиден при первом же чтении, современный ребенок с удивительной легкостью проглатывает смысл этого текста. Мандельштам с его клиповым методом, с его методом опущенных звеньев сегодняшнему ребенку понятен, хотя, как правильно заметил писатель Александр Лаврин, эти стихи стоят в стороне от основной, так сказать, торной дороги русской литературы и дороги Мандельштама в частности. Сам Мандельштам, иногда читая их Надежде Яковлевне и непрерывно отбирая и отбрасывая что-то, говорил: «Вот здесь я перегнул, здесь я перемудрил, это уж слишком». Но тем не менее не исправлял. Прав Олег Лекманов, который сказал, что эти стихи надо читать на одном дыхании[39], ссылаясь на ранее высказанную и очень точную точку зрения Михаила Гаспарова, говорившего, что смысл не проясняется, а угадывается.

Надежда Яковлевна очень гордилась тем, что Мандельштам и Ахматова продемонстрировали удивительную устойчивость к гигантомании эпохи, они никогда не опустились до поэмы, до крупной формы. Но когда к тебе приходит наваждение, то тут и Леонов пишет двухтомный роман, и Пастернак пишет большой цикл, и Ахматова с Мандельштамом пишут две свои главные поэмы, причем у Мандельштама это поэма единственная, и называет он ее ораторией.

Этот воздух пусть будет свидетелем —

Дальнобойное сердце его —

И в землянках всеядный и деятельный —

Океан без окна, вещество.

До чего эти звёзды изветливы:

Всё им нужно глядеть – для чего? —

В осужденье судьи и свидетеля,

В океан без окна вещество.

Помнит дождь, неприветливый сеятель,

Безымянная манна его,

Как лесистые крестики метили

Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые

Убивать, голодать, холодать,

И в своей знаменитой могиле

Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилою

Без руля и крыла совладать,

И за Лермонтова Михаила

Я отдам тебе строгий отчет,

Как сутулого учит могила

И воздушная яма влечет.

<…>

А за полем полей поле новое

Треугольным летит журавлем —

Весть летит светлопыльной дорогою —

И от битвы вчерашней светло.

Этот фрагмент представляется самым неоконченным и самым неокончательным. В этом в общем довольно совершенном, довольно отшлифованном стихотворении этот кусок и самый темный, и самый необработанный. В нем и рифма уже проваливается: «журавлем – светло» – это слишком даже для Мандельштама. Но заканчивается эта вещь гениальным фрагментом, абсолютно ясным, как пробуждение после кошмара:

Наливаются кровью аорты,

И звучит по рядам шепотком:

– Я рожден в девяносто четвертом,

Я рожден в девяносто втором…

И, в кулак зажимая истертый

Год рожденья с гурьбой и гуртом,

Я шепчу обескровленным ртом:

– Я рожден в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном.

Ненадежном году, и столетья

Окружают меня огнем.

Единственное, что осталось у неизвестного солдата, единственное, в чем он может быть уверен, это год его рождения. Имени больше нет. Есть принадлежность к поколению: «Я рожден в девяносто четвертом, / Я рожден в девяносто втором…» Единственная безусловная данность. Это перекличка Мандельштама с Лермонтовым, это важная лермонтовская ассоциация, если вспомнить разговор Печорина с Вернером.

– Что до меня касается, то я убежден только в одном… – сказал доктор. <…> —…что рано или поздно в одно прекрасное утро я умру.

– Я богаче вас, – сказал я, – у меня, кроме этого, есть еще убеждение – именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.

Как же получилось, что абсолютно темная «Поэма без героя», абсолютно смазанный смысл «Стихов о неизвестном солдате» нам так поразительно ясен? Ведь когда мы слушаем мандельштамовскую ораторию, мы не верим, что это написал тот Мандельштам, стихами которого мы думаем и говорим. Невозможно поверить, что «Золотистого меда струя из бутылки текла…» и «Стихи о неизвестном солдате» написаны одним человеком с временной дистанцией в двадцать лет. Это мучительное развитие, поэт говорит на совершенно чужом для себя языке. И чтобы понять это, говорит Александр Жолковский, надо начинать с семантического ореола метра, смотреть, что еще этим метром написано. В строчках «Миллионы убитых задешево / Притоптали траву в пустоте» мне слышится «Прощание славянки», слышится абсолютно отчетливо, и, может быть, поэтому этот размер боевого марша был Мандельштамом в упрощении взят.

Непрофессиональный филолог, но человек большого интуитивного дарования, Дмитрий Каратеев нашел литературный источник «Стихов о неизвестном солдате»: Мандельштам опирается на опыт Константина Случевского. Случевский – поэт переходный, у которого к блоковской божественной музыкальности еще только перебрасываются мостки. На самом деле он поэт девятнадцатого века с его грубой, ржавой, скрежещущей прозой. Вот стихотворение Случевского «Коллежские асессоры» (1881), в котором уже есть зерно «Неизвестного солдата»:

В Кутаисе и подле, в окрестностях,

Где в долинах, над склонами скал,

Ждут развалины храмов грузинских,

Кто бы их поскорей описал…

Где ни гипс, ни лопата, ни светопись

Не являлись работать на спрос;

Где ползут по развалинам щели,

Вырастает песчаный нанос;

Где в глубоком, святом одиночестве

С куполов и замшившихся плит,

Как аскет, убежавший в пустыню,

Век, двенадцатый счетом, глядит;

Где на кладбищах, вовсе неведомых,

В завитушках крутясь, письмена

Ждут, чтоб в них знатоки разобрали

Разных чуждых людей имена, —

Там и русские буквы читаются!

Молчаливо улегшись рядком,

Все коллежские дремлют асессоры

Нерушимым во времени сном.

(Вот чисто мандельштамовский образ – бесконечные слои убитых задешево!)

По соседству с забытой Колхидою,

Где так долго стонал Прометей;

Там, где Ноев ковчег с Арарата

Виден изредка в блеске ночей;

Там, где время, явившись наседкою,

Созидая народов семьи,

Отлагало их в недрах Кавказа,

Отлагало слои на слои;

Где совсем первобытные эпосы

Под полуденным солнцем взросли, —

Там коллежские наши асессоры

Подходящее место нашли…

Тоже эпос! Поставлен загадкою

На гробницах армянских долин

Этот странный, с прибавкою имени

Не другой, а один только чин!

А вот пошло знаменитое косноязычие Случевского – абсолютное безумие:

Говорят, что в указе так значилось:

Кто Кавказ перевалит служить,

Быть тому с той поры дворянином,

Знать, коллежским асессором быть…

И лежат эти прахи безмолвные

Нарожденных указом дворян…

Так же точно их степь приютила,

Как и спящих грузин и армян!

С тем же самым упорным терпением

Их плывучее время крушит,

И чуть-чуть нагревает их летом,

И чуть-чуть по зиме холодит!

Мандельштамовский образ «Миллионы убитых задешево / Притоптали траву в пустоте» пришел, конечно, от Случевского, от его бесконечно лежащих в земле покорителей Кавказа, которым было пожаловано дворянство и жалкий нижний чин. Я думаю, догадка Каратеева бесспорна. Но почему Мандельштам вспомнил этот текст? Не только потому, что прекрасное косноязычие Случевского заставляет его то доупотреблять в конце дактилическое окончание, то просто обрубать обычный традиционный анапест без добавочной стопы. Не только потому, что размер качается, шатается, как бы пряча горловое рыдание, отчего возникает характерная для Случевского кривая речь, проистекающая от невозможности выразить стихами сугубо прозаическую сложную мысль. И на стыке стиха и прозы, а это стык могучий, происходит то самое превращение прозы в стих, которое Мандельштаму дороже всего. Случевский описывает то, что в принципе стихами не описывается, и перед трагедией бесконечных, наваленных у подножия горы смертей его стих отступает пугливо.

Точно так же стихи отступают перед мировой катастрофой, которую видит Мандельштам. И потому в первой же строфе «вещество» войны: пехота, рядовые солдаты, набитые в землянки, всеядные (естественно, с голоду) – вызывает образ неутомимо работающего океана. Много предположений, что, собственно, имеется в виду под «дальнобойным сердцем», – но здесь типичное для Мандельштама опущенное звено, которое позволяет нагромоздить в промежутке любое количество произвольных толкований. Олег Лекманов предполагает, что сердцем воздуха является боевой самолет, который направлен на бронебойное орудие; другие авторы пишут о том, что само бронебойное орудие бьется, как огромное сердце, – в любом случае слышен ритмический удар, полный разрывами воздух.

А следом появляется образ звезд, которые глядят на деятельный океан вещества, и образ этот на протяжении всей поэмы развивается, уточняется и особенно ясно звучит в строках «Шевелящимися виноградинами / Угрожают нам эти миры». Здесь любой исследователь вспомнит стихи Мандельштама «Чуть мерцает призрачная сцена…» (1920): «А взгляни на небо – закипает / Золотая, дымная уха». Мандельштам же гастроном, Мандельштам сладкоежка, Мандельштам эстет еды, Мандельштам любит еду не только как средство насыщения, но еду как процесс эстетический. Голодный Мандельштам всегда тоскует по еде, упивается воспоминаниями о запахах еды. И когда он видит золотые жиринки, плавающие в звездной ухе, эти наваристые звезды, которых он сравнивает с рыбешками, мы этот голодный взгляд чувствуем. Эта вечная пехотная голодная тоска по супу заставляет рассматривать и звездное небо как суп с жиринками плавающих в нем золотых созвездий, вот только эти виноградины плавающего жира угрожают Земле. Вячеслав Всеволодович Иванов писал о том, что «Стихи о неизвестном солдате» – это предчувствие будущей атомной бомбы. Этот страшный свет, ослепляющий («И своими косыми подошвами / Луч стоит на сетчатке моей»), не имеет положительной модальности: «Я – новое, – / От меня будет свету светло»; это то самое свечение, которое два дня еще стояло в небе после падения Тунгусского метеорита, это свет страшного разрушительного взрыва, свет, который испепеляет мир, разрывает небо. И звезды, что шевелящимися виноградинами угрожают с небесных миров, – это предчувствие то ли звездной, то ли космической войны. В любом случае это энергии порядка звездных, космические энергии, которые обрушиваются на Землю «Золотыми обмолвками, ябедами – / Ядовитого холода ягодами». «Ядовитого» – потому что, по одной версии, это намек на отравляющие газы Первой мировой войны.

Образов Первой мировой в этой поэме, как и в «Поэме без героя», немало. Поэты, как и полководцы, всегда готовятся к прошлой войне. И естественно, будущая мировая катастрофа является Мандельштаму в образе войны 1914–1918 годов. Могила Неизвестного солдата под Триумфальной аркой в Париже, где захоронены останки погибших под Верденом, для Мандельштама символ бесконечного и безвестного истребления. Безвестного – потому что ничего не осталось. Самое страшное – это растворение в массе. А будущая война всех превратит в неизвестных солдат, не останется ни имен, ни памяти. Страшный свет выжжет всё.

Есть довольно интересная работа покойного историка Олега Кена, который утверждает, что в «Стихах о неизвестном солдате» зашифрован Сталин:

За воронки, за насыпи, осыпи,

По которым он медлил и мглил,

Развороченный – пасмурный, оспенный

И приниженный гений могил.

Но речь, думаю, совершенно о другом. Это обычный прием великих композиторов прошлого – анаграммировать, зашифровать в сочинении собственную музыкальную тему. И конечно, «оспенный», «осыпь» – это не Иосиф Сталин, это Осип Мандельштам. Это авторская личность, которая погребена в солдатских могилах. А назвать Сталина гением, пусть и могил, – не тот момент в жизни Мандельштама, это же не «Ода» 1937 года, это написано после. Хотя и «Ода», по свидетельству Надежды Яковлевны, тоже писалась как наваждение, с отработкой множества вариантов, поисков слова, иногда совсем безумного. И мучительно отыскивая слова («Он свесился с трибуны, как с горы, / В бугры голов… / Уходят вдаль людских голов бугры…»), Мандельштам с ужасом спрашивал: «Почему, когда я думаю о нем, передо мной все головы – бугры голов?..» А в этих буграх, осыпях и насыпях видит себя бесследно сгинувший Мандельштам. Это страшное пророчество о собственной судьбе. Ведь мы не знаем его могилы. Мы не знаем, где он похоронен. Он похоронен в гекатомбах двадцатого века, в массовых захоронениях на Второй речке, куда уже разросся Владивосток, и не найдешь уже, где был пересыльный лагерь, в котором Мандельштам вместе с другими больными пережидал зиму. Не найдешь той бани, в которой он умер от внезапного сердечного приступа. Не найдешь людей, которые видели его. Виталий Шенталинский нашел последних, но ушли и они. Нет следа, бесследное исчезновение.

Вячеслав Иванов, который написал, наверное, самую понятную статью о «Неизвестном солдате»[40], обнаружил, что корень мандельштамовских строк «Свою голову ем под огнем» – у Хлебникова, другого безумца, в «сверхповести» «Зангези»: «Чтоб вновь шла пехота, до последнего хохота, / Двух черепов последних людей у блюда войны». Хлебниковскую мысль понять всегда сложно, но если вдуматься, мы увидим двух игроков, которые делят меж собой блюдо войны, таким образом доедая человечество. «Свою голову ем под огнем» – это и значит уничтожать голову планеты, этот огромный череп, который развился и вместил в себя все, а в его глазницы постоянно вливаются войска. Это еще одна метафора гекатомбы, массового жертвоприношения, не имеющего никакого смысла.

Ничего особенно неясного, ничего особенно темного нету и в кодовой, главной, наверное, по звуку строфе:

Нам союзно лишь то, что избыточно,

Впереди не провал, а промер,

И бороться за воздух прожиточный —

Эта слава другим не в пример.

Но при всей ее кажущейся простоте она очень сложна по мысли, как всякая формула. При этом нужно иметь в виду, что для Мандельштама русский язык полон сдвигов, – в семье-то говорили по-немецки, во всяком случае, отец. «Эта слава другим не в пример» – по-русски говоря, это слава, которую в пример никому поставить нельзя, которой не стоит гордиться. «Нам союзно лишь то, что избыточно» – перекликается с любимым афоризмом Ахматовой «Без необходимого могу, без лишнего – не обойдусь», заимствованным у Оскара Уайльда. «Бороться за воздух прожиточный», за жизненное пространство – недостойное человека занятие, и в 1968-м, когда в мире опять запахло войной и все страшно боялись войны с китайцами, у Бродского в «Речи о пролитом молоке» промелькнуло:

Православные! Это не дело!

Что вы смотрите обалдело?!

Мы бы предали Божье Тело,

расчищая себе пространство.

И самая странная строчка – «впереди не провал, а промер». Казалось бы, впереди – безусловный провал, мировая война. Но Мандельштам пытается утешить то ли себя, то ли читателя, говоря, что это лишь промеренный отрезок, отмеренные сроки, за которым человечество выйдет на прежнюю дорогу. Оно выйдет из этого безумия, из борьбы за роковое, никому не нужное жестокое и страшное пространство жизни, и выйдет к борьбе за какой-никакой, но идеал. Только чтобы человек возродился, масса должна пройти через очищающий, может быть, атомный, может быть, еще какой-то, которого мы еще не видели, но огонь. Никакого другого пути возвращения к человеку Мандельштам не видит, иначе напрасно «Миллионы убитых задёшево / Притоптали траву в пустоте».

В страшном воздухе, полном грозового электричества, нужно что-то, что этот воздух очистит.

Пастернак напишет в «Докторе Живаго»: «Война очистила воздух». Война действительно очистила воздух от страшных загадок «Стихов о неизвестном солдате» и «Поэмы без героя». И мы предчувствуем нечто подобное. Беда только в том, что оплачено это будет, как и всегда, оспенным, пасмурным, приниженным гением могил, и дай бог уцелеть тем немногим, кто сумеет, как Мандельштам, об этом рассказать.

Владимир Маяковский

Зачем нам Маяковский

Маяковский – один из немногих поэтов, который приучает нас существовать в ситуации трагедии как в ситуации нормы, потому что все остальное – это жир, мещанство, пошлость, мерзость.

Маяковский – безусловно, гениальный поэт. Но гениальность эта той природы, что исключает всякое развитие. Это то самое, о чем Пастернак сказал: «Он в большей степени, чем остальные люди, был весь в явленьи». Пастернак сказал это, вероятно, думая сделать Маяковскому комплимент. На самом деле быть целиком в явлении – значит ничего не оставлять за рамками конкретного кадра, значит целиком уместиться в данный текст.

С первых своих текстов 1913 года, как замечательно сказала о нем Цветаева:

Этот юноша ощущал в себе силу, какую – не знал, он раскрыл рот и сказал: «Я!» Его спросили: «Кто – я?» Он ответил: «Я: Владимир Маяковский».

Что можно к этому добавить? Ничего. Это действительно катастрофическая ситуация, когда вместо того, чтобы развиваться, поэт с самого начала достигает своего потолка.

Есть разные варианты творческого развития. Маяковский выбрал самый экстенсивный: бесконечно расширять географию своих поездок. У него были очень серьезные, честные попытки сменить жанр, попытаться сделать что-то в другом жанре. Больше всего я жалею о его ненаписанном романе. Маяковский в голове его дописал, как сам утверждал. Действие романа должно было развиваться в 1914–1915 годах. Это была бы автобиографическая книга о русском футуризме. Полагаю, написана она была бы примерно в том же жанре, в каком написан «Дневник неудачника, или Секретная тетрадь» Эдуарда Лимонова, – эпатажная, предельно откровенная книга с удивительно высокой поэзией.

И драма у него ненаписанная осталась, хотя уже был заключен договор с Госиздатом. Так называемая «Комедия с убийством» задумывалась как серьезная пьеса, судя по двум сохранившимся сценам, но и она оказалась незаконченной, потому что Маяковский сознательно ставил себе строгие рамки, рамки, которые неотвратимо толкали его к самоубийству. Потому что Маяковский представлял собою психотип, что отсекает для себя все спасительные возможности, которые могли бы привести его к смене амплуа, к смене семьи, к смене формы, отсекает возможности роста. Ведь пресловутая загадка самоубийства Маяковского не стоит выеденного яйца, потому что никакого самоубийства как такового нет, а есть элемент политической стратегии, который очень точно вписался в биографию. Ничем другим это закончиться и не могло, к этому Маяковский всю дорогу шел. Это восклицательная кончина, восклицательный знак в конце, «точка пули в своем конце», как он сказал во «Флейте-позвоночнике». Это придало судьбе смысл, законченность, и даже тех заставило его любить, кто его ненавидел. Единственным исключением был Ходасевич, который написал о нем совершенно безобразный некролог.

При всем при том, что это логическое развитие судьбы, оно представляет собой достаточно интересный сюжет. Случай Маяковского – это случай сильнейшего невротизма, невротизации, невроза (синдрома навязчивых состояний), когда больной или условно здоровый окружает себя сетью условий, которые он себе ставит, которые он должен непременно выполнять. В той или иной степени, хотя бы в виде религиозного чувства, требующего отправления каких-то ритуалов, это присутствует у каждого. Сверхчеловек, особо одаренный человек, окружает себя невероятным их количеством. Как Пушкин, который был болезненно суеверен и зависим от множества внешних обстоятельств. Как Маяковский, который с самого начала демонстрирует колоссальное количество этих самых обсессий. Самая из них известная и многократно описанная – это непрерывное мытье рук, это страх прикосновения в чужой руке, страх перед рукопожатием, это мания гигиены (Маяковский пил из собственного плоского стакана, а Хармс вообще носил с собой весь личный набор посуды, чем совсем уж осложнял свою жизнь), мания чистоты, чистюльства. Известен случай, когда Маяковский из-за этого едва не опоздал на поезд. Павел Ильич Лавут, организатор его турне, уже за ним приехал, но пока Маяковский не прибрался в комнате одним ему известным образом, он ехать отказывался: «Пока не уберу, не уйду». Лавут вспоминал:

Он приносит из кухни щетку и начинает подметать комнату. Я нервничаю. А ему как раз понадобилась какая-то веревочка.

Веревочки не было – побежал к соседям… Едва успели вскочить в последний вагон, Маяковский все-таки убрался в комнате именно так, как хотел.

Той же природы и его игромания, что азартной природы не имела. Лавут, который в своей книжке «Маяковский едет по Союзу» героически оправдывает Маяковского решительно во всем, рисует его положительный образ почти с институтской любовью (абсолютно розовый герой, ни единого недостатка, сплошная забота о людях, потрясающее чувство чести…), говорит: «Бильярд служил разрядкой в непрерывной и напряженной работе мозга». И сам Маяковский в поэме «Владимир Ильич Ленин» признается:

Скажем,

мне бильярд —

отращиваю глаз,

шахматы ему —

они вождям полезней.

Это была вовсе не игра – это было запросом к мирозданию: «Имею ли я право быть, имею ли я право на существование?» «Играли на то, сколько шагов до конца квартала, какой номер первого встреченного трамвая. Азарт был не в выгоде, а в удаче», – писал Николай Асеев.

Это соблюдение бесконечного количества конвенций с мирозданием имеет сугубо психогенную природу. Это беспрерывная зависимость, беспрерывное служение, что делает жизнь совершенно невыносимой. Но и в личной жизни, и в поэзии Маяковский придерживается раз и навсегда взятых на себя обязательств. В письме к Лиле Брик (это гигантское, многокилометровое письмо, которое он держал в ящике стола, которое и теперь еще не полностью напечатано, хотя Бенгт Янгфельдт, шведский литературовед-русист, составитель переписки Маяковского и Лили Брик, его читал целиком) Маяковский пишет:

Ты сказала – чтоб я подумал и изменил свой характер. Я подумал о себе, Лилик, что бы ты ни говорила, а я думаю, что характер мой совсем не плохой. <…> Главные черты моего характера – две: 1) Честность, держание слова, которое я себе дал (смешно?). 2) Ненависть ко всякому принуждению. От этого и «дрязги», ненависть к домашним принуждениям, и… стихи, ненависть к общему принуждению. Я что угодно с удовольствием сделаю по доброй воле, хоть руку сожгу… по принуждению даже несение какой-нибудь покупки, самая маленькая цепочка вызывает у меня чувство тошноты, пессимизма и т. д.

Вот эти две черты – черты, конечно, невротические, и главная черта невроза – застывшая, как магма, абсолютно неподвижная психика. Психика здорового человека меняется: он сегодня слово дал, а завтра забрал. Сегодня он думает так, завтра иначе. Сегодня он пишет ямбом, завтра дольником, а послезавтра опять ему хочется ямбом. Для него возможна эволюция, возможно развитие, ведь именно эволюция – главная черта живого. Маяковский же не просто отвергает эволюцию, он считает ее предательством; раз взятое на себя обязательство должно вечно оставаться актуальным. И на примере всей его биографии мы можем проследить, как маниакально верен он одной женщине, притом что женщина давно ему не верна, притом что физических отношений никаких нет с 1925 года, о чем оба неоднократно говорили. Но есть рыцарский обет, пусть совершенно бессмысленный уже, от которого не отрекаются.

Вечные разговоры, что Лиля требовала от Володи абсолютной верности, что Лиля расстроила брак Маяковского с Татьяной Яковлевой, что Лиля расстроила брак Маяковского с Натальей Брюханенко, – разговоры пустые. Лиля ничего не расстраивала. Лиля не могла требовать верности, она была такой же идеологический человек, как и весь ее круг. Она так же, как Осип Брик, любила роман «Что делать?», а в романе Чернышевского сказано, что любая собственность унизительна и для мужчины, и для женщины.

Наталья Брюханенко пишет в воспоминаниях:

Маяковский лежал больной гриппом в своей маленькой комнате в Гендриковом переулке. Лили Юрьевны не было в Москве, навещали его немногие. <…> Я пришла его навестить, но разговаривать нам как-то было не о чем. <…>

– Вы ничего не знаете, – сказал Маяковский, – вы даже не знаете, что у вас длинные и красивые ноги.

Слово «длинные» меня почему-то обидело. И вообще от скуки, от тишины комнаты больного я придралась и спросила:

– Вот вы считаете, что я хорошая, красивая, нужная вам. Говорите даже, что ноги у меня красивые. Так почему же вы мне не говорите, что вы меня любите?

– Я люблю Лилю. Ко всем остальным я могу относиться только хорошо или ОЧЕНЬ хорошо, но любить я уж могу только на втором месте. Хотите – буду вас любить на втором месте?

«Товарищ девушка», как Маяковский называл Брюханенко, не захотела быть товарищем, и единственный брак, который мог бы его спасти, рассыпался в прах. И сколько бы он ни увлекался, он обязательно женщине говорил (об этом и Вероника Полонская сообщает), что любит Лилю Юрьевну, всех остальных только во вторую очередь.

Это похоже на знаменитый ответ Блока на вопрос «Сколько у вас было женщин?» – «Люба – и все остальные», что вовсе не мешало Блоку в какие-то моменты и отпускать жену, и самому уходить в свободное плавание.

Это взятие на себя титанических обязательств и железное, бессмысленное их соблюдение точнее всего описано в рассказе «Честное слово» Леонида Пантелеева, писателя неоцененного, глубоко религиозного и в огромной степени подверженного таким же неврозам. Героя этого рассказа нам, советским детям, всегда ставили в пример: маленький часовой не покидает пост, потому что он дал честное слово, хотя игра закончилась и о нем забыли.

Вот и Маяковский такой же мальчик. Он дал честное слово любить революцию и никогда не задумается над тем, что революция может быть не права, потому что для него признать это – значит оскорбить что-то бесконечно большее, чем он сам, и даже чем революция.

В этом смысле очень показателен его разговор с Юзефом Юзовским в августе 1927 года. После публикации глав из поэмы «Хорошо!» в газете «Советский юг» появилась разгромная рецензия 25-летнего тогда Юзовского «Картонная поэма» (статья, кстати, написана хорошо, точная, не зря ее перепечатали в 1928 году в рапповском журнале «На литературном посту», желая ударить Маяка побольнее). Маяковский ужасно обиделся на эту статью, разыскал Юзовского и прямо в лоб спросил, почему ему не нравится поэма.

Юзовский, который был человеком гипертрофированный храбрости, ответил, что жизнь вокруг вообще-то не похожа на описанную в поэме. Маяковский не стал ему возражать, сказал мрачно:

– Через десять лет в этой стране будет социализм. И тогда это будет хорошая поэма… Ну а если нет… Если нет, чего стоит весь этот наш спор, и эта поэма, и я, и вы, и вся наша жизнь…

Об этом разговоре сам Юзовский рассказывал Бенедикту Сарнову[41].

Абсолютно четкая формула. Человек поставил себе во главу угла «если будет социализм» и этим критерием мерит все остальное. Если будет социализм и если должен быть социализм, то поэма «Владимир Ильич Ленин» – хорошая, это попытка еще до зощенковской «Голубой книги» языком пролетария пересказать мировую историю:

Капитализм

в молодые года

был ничего,

деловой парнишка:

первый работал —

не боялся тогда

что у него

от работ

засалится манишка.

Но это отдает чудовищным насилием над собой.

И «Хорошо!», хотя эта поэма гораздо лучше, чем «Владимир Ильич Ленин», оставляет полное ощущение какого-то измывательства над собой. И, думаю, именно в порядке этого измывательства Маяковский приписал (первоначально-то глав было семнадцать, потому что семнадцать – значимое число, 1927 год – юбилей Октября) восемнадцатую, пафосную, и девятнадцатую, уже откровенно издевательскую главу, когда:

От мух

кисея.

Сыры

не засижены.

Лампы —

сияют.

«Цены

снижены!».

Невозможно представить, что автор «Облака в штанах» и даже автор «Нигде кроме / как в Моссельпроме» на полном серьезе пишет:

Сидят

папаши.

Каждый

хитр.

Землю попашет,

попишет

стихи.

Андрей Синявский, кстати, замечательно пояснял эволюцию Маяковского. Вот, скажем, 1918 год, «Левый марш»:

Кто тут шагает правой?

Левой!

Левой!

Левой! —

непреклонно. А в 1927-м:

Жезлом

правит,

чтоб вправо

шел.

Пойду

направо.

Очень хорошо. —

с такой виновато-растерянной интонацией. Потому что идти направо для Маяковского немыслимо. Однако если надо, то надо.

Асеев записывает разговор с Маяковским, разговор этот даже попал в поэму «Маяковский начинается» (1940), до такой степени он Асеева потряс:

«Что вы думаете,

Коляда,

если

ямбом прикажут писать?»

«Я?

Что в мыслях у вас —

беспорядок:

выдумываете разные

чудеса!»

«Ну все-таки

есть у вас воображенье?

Вдруг выйдет декрет

относительно нас!

Представьте

такое себе положенье:

ямб – скажут —

больше доступен для масс».

«Ну, не знаю…

Не представляю…

В строчках

я, кажется, редко солгу…

Если всерьез,

дурака не валяя…

Просто, мне думается,

не смогу».

Он замолчал,

зашагал,

на минуту

тенью мечась

по витринным лампам, —

и как решенье:

«Ну, а я

буду

писать ямбом!»

Он, кстати, ямбом и написал «Во весь голос» (1928–1930) и второе вступление к поэме, которое критик Евгений Марголит считает лучшим из всей советской поэзии:

Уже второй. Должно быть, ты легла.

В ночи Млечпуть серебряной Окою.

Я не спешу, и молниями телеграмм

Мне незачем тебя будить и беспокоить.

Вот эта постановка себе конкретной задачи и вечное у нее рабство – это, конечно, черта личности патологическая. Но вместе с тем это черта личности грандиозная, которая породила не столько даже великого поэта, сколько великолепный культурный феномен. Главное произведение Маяковского – это Владимир Маяковский, и одноименная трагедия, и сама эта монументальная, бронзовая, одинокая трагическая судьба. Это гораздо более значительное явление, чем любые стихи.

Но на этом пути и стихи были созданы очень неплохие. И не только «Облако в штанах». «Облако» – прекрасная инфантильная подростковая вещь с гениальными озарениями, вещь, гениальная прежде всего потому, что в ней совершенно новая, небывалая разговорная интонация в русской поэзии. Такой естественности не было еще.

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою́ отсюда до Аляски!

Какая дуга интонационная, какая мощная ритмическая структура!

Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,

и вина такие расставим по́ столу,

чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу

хмурому Петру Апостолу.

Какая великолепная органика речи!

И «Разговор с фининспектором о поэзии» 1926 года, думаю, величайшее стихотворение, написанное в России в 1920-е годы. Тогда и выбирать-то особенно было не из чего. На фоне раннего Луговского, раннего Сельвинского, относительно зрелого Багрицкого и бросивших писать Мандельштама и Ахматовой «Разговор с фининспектором о поэзии» – абсолютное чудо, такое же чудо, как и «Юбилейное» (1924). Все-таки Маяковский продолжал раз в год выдавать замечательные стихи, продиктованные настоящим отчаянием. Трудно представить, что в 1926 году бронзовый поэт революции пишет такие слова:

И когда

это солнце

разжиревшим боровом

взойдет над грядущим

без нищих и калек, —

я

уже

сгнию,

умерший под забором,

рядом

с десятком

моих коллег.

Мало того, что это прекрасно сказано, это еще невероятно убедительно.

Он прожил жизнь в том состоянии, которое случается у каждого человека, – в ситуации ненависти к жизни, в ситуации отвращения к ней. Это состояние нельзя преодолеть, оно может только пройти, как может пройти физическая боль. А сами мы справиться с ним не можем, когда внешние обстоятельства держат нас на костре. Лучшее, что мы можем сделать, – внушить себе величие этого положения. И вот здесь Маяковский – наш лучший друг. Потому что вся его поэзия – это способ сделать величие из отвращения к жизни, из ненависти к ней. И в этом смысле он самый актуальный поэт, особенно сегодня, когда мы дышим таким густым сероводородом.

Почему у него так получилось, отдельная тема. Тут виноват и невротизм, и детские травмы, и ранняя потеря отца, и опыт нищеты, и опыт тюрьмы, одиннадцать ли месяцев он в ней провел или три (сам он пишет – одиннадцать, по всем подсчетам получается, что три), но нет сомнения, что эти три стоили ему одиннадцати, что они надломили его капитально. Между прочим, он предпринимал титанические попытки выцепить из недр архивов Бутырки отобранную у него при выходе на волю тетрадь стихов. В биографическом очерке «Я сам» он с привычным своим эпатажем заявляет: «Спасибо надзирателям – при выходе отобрали. А то б еще напечатал!» – но это вечное стремление невротика найти корень своего комплекса, своего невроза. Уже в советское время Маяковский трижды подает прошение, чтобы ему из его дела отдали эти стихи. Но они, видимо, уничтожены, осталось единственное четверостишие, которое он запомнил. Очень плохое.

В золото, в пурпур леса одевались,

солнце играло на главах церквей.

Ждал я: но в месяцах дни потерялись,

Сотни томительных дней.

Но при всем при этом, при всех этих неврозах есть и личная его воля в том, чтобы так выстроить свою жизнь, выстроить ее как сплошное жизнеотрицание. Маяковский ведь не только переученный левша, он – переученный художник, художник-авангардист. Ненависть авангардиста – прежде всего, конечно, авангардиста-живописца – ко всему традиционному была для него не только эстетическим, но и психологическим, и жизнестроительным явлением. Когда в поэме «Про это» (1923), в лучшей своей поэме, действительно гениальной, в четвертой части, в «Прошении на имя…», он произносит огромный, на несколько строф разверстанный страстный монолог:

Но дыханием моим,

сердцебиеньем,

голосом…

<…> не приемлю

ненавижу это

всё.

Он, безусловно, имеет в виду под «этим всем» жизнь во всех ее традиционных формах.

30 марта 1930 года, за две недели до самоубийства, на очередном своем выступлении он почему-то захотел прочесть «Облако в штанах». Маяковский терпеть не мог, когда его просили читать «Облако», он говорил, что это феерическая бестактность и что просить у поэта надо сегодняшнее произведение. Как-то подошел к нему Катаев:

– Я никогда не слышал в вашем исполнении «Облако».

– И не услышите! Всё что угодно говорите поэту, никогда только не говорите, что его новое творение хуже предыдущего.

А тут вдруг сам захотел прочесть «Облако», сделал небольшое предисловие и сказал: «Ну, это было тогда написано». «Тогда» – это 1914–1915 год, это его катехизис искусства, это, как он писал:

«Долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию» – четыре крика четырех частей.

Но если просто убрать отсюда слова «вашу», «ваше», «ваш», станет понятно, что ничего – ни искусства, ни любви, ни быта, ни религиозного отношения к революции – у него больше нет.

Этот пафос жизнеотрицания, который в нем сидит с самого начала, к 1921 году достигает высшей точки:

Страшнее Врангеля обывательский быт.

Скорее

головы канарейкам сверните —

чтоб коммунизм

канарейками не был побит![42]

Причем это не автор говорит, это:

Маркс со стенки смотрел, смотрел…

И вдруг

разинул рот

да как заорет.

Но нельзя же всю жизнь провести на баррикадах или в седле, как у Михаила Светлова:

Пробитое тело

Наземь сползло,

Товарищ впервые

Оставил седло.

И вылезло

из-за спины РСФСР

мурло

мещанина.

Да это не мурло мещанина, это нормальное человеческое лицо. Но это-то человеческое лицо внушает Маяковскому наибольший ужас. Под его молот попадает несчастный Иван Молчанов, который впервые осмелился вякнуть:

«За боль годов,

За все невзгоды

Глухим сомнениям не быть!

Под этим мирным небосводом

Хочу смеяться и любить!»[43]

Ну что в этом желании плохого, кроме того, что оно очень плохо выражено? Нет, Маяковский взрывается криком:

Это где же

вы,

Молчанов,

небосвод

узрели

мирный?

В гущу

ваших ро́здыхов,

под цветочки,

на́ реку

заграничным воздухом

не доносит гарьку?[44]

И тут же пишет:

Раскрыл я

с тихим шорохом

глаза страниц…

И потянуло

порохом

от всех границ[45].

Не можем мы успокоиться. Никогда не будем любить девушек в жакетках:

Знаю я —

в жакетках в этих

на Петровке

бабья банда.

Эти

польские жакетки

к нам

привозят

контрабандой.

Всё, что называется нормальной жизнью, всё, ради чего пролетарий делал революцию, представляется ему чем-то омерзительным и глубоко враждебным.

До какой степени он себя переломал к концу, до какой степени себя довел, на какие компромиссы вынужден был идти, доказывает нам чудовищное стихотворение «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру» (1928):

Вода в кране

холодная крайне.

Кран

другой

не тронешь рукой.

<…>

…в рубаху

в чистую —

влазь.

Влажу и думаю:

– Очень правильная

эта,

наша,

советская власть.

Из чистоты, из горячей воды выводить апологию советской власти?.. Советская власть была прекрасна тем, что:

Землю,

где воздух,

как сладкий морс,

бросишь

и мчишь, колеся, —

но землю,

с которою

вместе мерз,

вовек

разлюбить нельзя.

И высшая форма любви – это:

две

морковинки

несу

за зеленый хвостик.

Это любовь в полной нищете:

Двенадцать

квадратных аршин жилья.

Четверо

в помещении —

Лиля,

Ося,

я

и собака

Щеник.

Вот это нормально, это прекрасно, это мы строим что-то такое похожее на мировой коммунизм. И рядом с «Рассказом литейщика Ивана Козырева», который омещанился, помещается совсем другое стихотворение – «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» (1929). Вот где настоящий герой Маяковского:

Сливеют

губы

с холода,

но губы

шепчут в лад:

«Через четыре

года

здесь

будет

город-сад!»

(Окуджава, который ненавидел это стихотворение, всегда читал: «Через четыре года здесь будет голый зад».) Но трагедия-то в том, что для Маяковского это совершенно нормально:

По небу

тучи бегают,

дождями

сумрак сжат (замечательный такой

наговорный ритм. – Д.Б.), —

под старою

телегою

рабочие лежат.

И эта телега везет их в коммунизм, а не в мещанский быт.

Эта ненависть Маяковского к быту – сегодня ровно то, что нам нужно, слишком уж мы отождествили жизнь с комфортом. Прочтешь в «Мистерии-буфф»:

Смотришь и видишь —

гнусят на диване

тети Мани

да дяди Вани.

И уже хочется прогнать их с этого дивана, хочется понять, что безопасность собственного зада, бесконечно расширившегося, всё-таки не есть высшая ценность мироздания. Сейчас, среди и не военного, и не коммунизма, а среди того, чему уже названия никакого нет, прочитать «Про это» бывает очень полезным. Потому что «Про это» – это не про любовь («Имя / этой / теме:……!»). Это про жизнь, где любовь становится служанкой «замужеств, / похоти, / хлебов». Это про то, что всё вошло в колею, полную застоявшейся воды.

Вечный вопрос, как Маяковский относился к революции. Он относился к ней как всякий невротик – как к обстоятельству, которое радикально меняет невыносимую жизнь. Маркса он не читал, хотя сказал:

Мы открывали

Маркса

каждый том,

как в доме

собственном

мы открываем ставни,

но и без чтения

мы разбирались в том,

в каком идти,

в каком сражаться стане[46].

Он тут проговорился: Маркс не был для него окном в мир, и марксистом он никаким не был. Это довольно убедительно доказывается в книжке Георгия Шенгели «Маяковский во весь рост». Эта подловатенькая книжечка написана именно тогда, когда по Маяковскому стало можно бить, – в 1927 году, и Маяковский очень четко понял почему: он оказался под ударом как напоминание о том, что со строительством нового мира ничего не вышло. Он бегает со своими славословиями Октябрю, он ездит по всей стране, рассказывая, как это было прекрасно, он бронзой, фанфарами, мощью голоса, чем угодно воспевает это прекрасное время – тогда как вся страна во главе с властью старается об этом забыть.

Конечно, формально все революционные лозунги повторяются. Но на самом-то деле, товарищи, главный был не Ленин, говорят нам, – главный тот, кто нам сейчас всё срастит и устроит нам прежнюю жизнь. Никакой революции не было, внушают входящие в элиту сменовеховцы и евразийцы, – просто мы восстановили империю, и теперь у Советов будет красный царь. Они это пишут и в Берлине, и, несчастные, легковерные люди, вернувшись, пишут и здесь. Да, был у нас военный коммунизм, но никто же не станет утверждать, что это было нормой. Зато теперь мы можем наслаждаться мирной жизнью, – и появляется великолепный лозунг «За что боролись?». А Маяковский даже и НЭПа не принял, хотя НЭП принес определенную свободу, в том числе свободу дискуссии. Теперь же нет ни НЭПа, ни свободы и, самое ужасное, нет никакой революции, потому что главный персонаж этой революции – монтер Ваня.

Он был

монтером Ваней,

но…

в духе парижан

себе

присвоил званье:

«электротехник Жан»[47].

Это бывший рабочий Ваня Присыпкин, он же Пьер Скрипкин, главный герой пьесы «Клоп» (1928). Булгаков, с которым Маяковский находится в более чем натянутых отношениях, говорит он ему за бильярдом: «Владимир Владимирович, нас обоих похоронит ваш Присыпкин». И Маяковский, славящийся резкостью ответов, через некоторое время говорит: «Тут не возражаю».

Полная история, полная хронология самоубийства, того, что его к этому подталкивало, содержится, конечно, в пьесах – и в «Бане», и в «Клопе», потому что у них фабула общая: история о том, как советский нувориш бросает влюбленную в него честную девушку, и она или стреляется, или муж подговаривает ее застрелиться.

Главный протагонист Маяковского в «Клопе» – это, конечно, Зоя Березкина, про которую говорят: «Зоя Березкина застрелилась! <…> Эх, и покроют ее теперь в ячейке!» То есть «покрыть в ячейке» – это страшнее, чем застрелиться.

В «Бане» (1929–1930) та же самая история, только Зоя Березкина там называется Поля. Главначпупс (главный начальник по управлению согласованием) Победоносиков, очень точно, гениально названный, такой Победоносцев нового образца, нового Синода, влюбляется в Мезальянсову, шикарную женщину, многих уже сменившую на своем пути и словно пришедшую из «Мистерии-буфф»:

– Вы какой будете нации?

– Нация у меня самая разнообразная.

Сначала была русской – Россия мне стала узкой.

Он бросает свою жену, боевую подругу Полю, и фактически сам вкладывает ей в руку в пистолет.

– Кстати, я забыл спрятать браунинг. Он мне, должно быть, не пригодится. Спрячь, пожалуйста. Помни, он заряжен, и, чтобы выстрелить, надо только отвесть вот этот предохранитель.

В эту реплику Победоносикова, отправляющегося в санаторий «восстановить важный государству организм», вложен даже не намек – желательность самоубийства.

Маяковский не церемонится с современниками. Прием пьесы в пьесе, использованный в третьем действии «Бани», заимствован из булгаковского «Багрового острова», где некий Савва Лукич, «зловещий старик», сперва запрещает пьесу, потом, тут же переделанную по его указаниям, разрешает со словами: «Утешили… утешили, прямо скажу». Хотя пьеса Булгакова и продержалась на сцене всего шесть месяцев, но шестьдесят представлений все-таки было дано, и отдельные шутки оттуда ушли в эфир и в народное мышление. Эфир и донес пьесу до Маяковского; сам он, конечно, на «Багровый остров» не пошел бы, как дважды враг: Камерный театр Таирова, поставивший «Багровый остров», – главный враг театра Мейерхольда, поставившего «Баню». Но Маяковский воспользовался шпилькой Булгакова. Помните, Победоносиков говорит:

– Вы должны ласкать мне ухо, а не будоражить, ваше дело ласкать глаз, а не будоражить. <…> Мы хотим отдохнуть после государственной и общественной деятельности.

А Иван Иванович подхватывает:

– Да, да! Сделайте нам красиво!

Второе заимствование – это, конечно, Поля, которая во многом списана с Эллочки-людоедки Ильфа и Петрова. Эллочка, как мы помним, обходилась всего тридцатью словами, а Поля по любому поводу говорит «смешно» и «не смешно», но чаще «не смешно». Вот тут Маяковский оказался провидцем. Когда пошла «Баня», а пошла она в трех театрах одновременно, все говорили: «Не смешно». Зощенко вспоминает, что такого провала, такого оглушительного, такого ледяного, ему видеть не приходилось. Ему страшно было проходить мимо Маяковского, который стоял у выхода из театра, всем заглядывал в глаза и читал в этих глазах свой приговор: «Не смешно».

Больше того, одна реплика Поли выглядит уже совсем криком сердечным, просто последним завещанием, когда Поля говорит Фосфорической женщине: «…я без всякой надежды, какая может быть надежда! Смешно! Я просто за справкой, что такое социализм». Если бы кто-то «Баню» догадался поставить как трагедию, каковой она, в общем, и является, это была бы великая пьеса, получилось бы две трагедии, обрамляющих путь человека. Ведь «Баня» – это метафора ада, и ничего больше Маяковский не мог добавить к этому. Его всё время спрашивали, в чем смысл названия пьесы. Он даже написал заметку «Что такое “Баня”? Кого она моет?», где объясняет: «“Баня” – моет (просто стирает) бюрократов». Да никого она не моет. «Это я в аду» – вот о чем, собственно, «Баня». И Полины слова «…я без всякой надежды, какая может быть надежда!» – исчерпывающее объяснение самоубийства Маяковского, гораздо более глубокое, чем его ерническое прощальное письмо.

«Бойся счастья, оно выпрямляет жизнь», – говорит старый дед счастливому мальчику в повести «Летящий почерк» Вениамина Каверина, младшего современника Маяковского, который обожал его издали и боялся подойти. И то, что Маяковский не любит жизнь, а любит не-жизнь, любит выморочную ситуацию, любит военный коммунизм, даже хорошо. Ненависть к норме для воспитания хорошего человека – прививка необходимая. Ненавидеть это торжество нормы, этот бытовой сифилис счастья, как ни ужасно звучит, – полезная школа. Именно поэтому из «бригады» Маяковского, из тех, кто любил его, кто любил в нем эту аскезу, выросли прекрасные люди и воспитались такие мыслители, как Виктор Дувакин и Андрей Синявский.

Есть очень интересный мемуар Лили Брик. Она вспоминает, как в «Окнах РОСТА» раздался звонок телефонный.

Она берет трубку. Спрашивают:

– Есть начальник какой-нибудь, руководитель?

– Нет.

– А вообще у вас есть какой-нибудь руководитель?

– Нет.

– А вообще там кто-нибудь, кроме вас, есть?

– Нет.

– Здорово!

– А кто говорит?

– Ленин.

И бросают трубку.

Вот это отлично, мне это тоже нравится. Мне нравится, когда никакого начальника нет, а люди сидят и ночью работают в РОСТА, пекут картофель в ростинской печурке и три года выпускают по тридцать плакатов в день. И самые счастливые годы в жизни Маяковского – во времена РОСТА, когда он спит, подложив под голову полено.

Вот в этом-то и заключается чудо Маяковского. Маяковский – поэт не жизни, он поэт работы, потому что работа выше жизни, работа лучше, в работе мы честнее. Профессионализм важнее совести, потому что совесть можно уговорить, а профессионализм не уговоришь. Это ситуация до известной степени катастрофическая, но это прекрасная ситуация, как бы ужасно это ни воспринималось. Отвращение к жизни и любовь к революции – не худший набор, потому что слишком сильно любить жизнь – значит слишком сильно от нее зависеть.

И пару слов про поэму «Хорошо!».

Все поэты того времени хотели быть Блоком, все они хотели подражать Блоку. Та же Лидия Корнеевна писала, что весь Пастернак – это попытка переиграть Блока в мажоре. Но Маяковский – самый прямой его продолжатель, своего рода незаконный сын или младший брат. И Блок это чувствовал:

С радостью и печалью приемлю ваш приход ко мне, – передает Катаев в «Траве забвения» рассказ самого Маяковского. – <…> (А дома Лиличка с нетерпением ждет автографа! Представляете мое состояние? Без этого автографа мне хоть совсем не возвращаться. Сказала – не пустит. И не пустит. Положение безвыходное.) А он все свое: мировая музыка, судьбы мира, судьбы России… <…> Терпел час, терпел два, наконец не выдержал. Озверел. Лопнул. Прерываю Блока на самом интересном месте: «Извините, Александр Александрович. Договорим как-нибудь после. А сейчас не подарите ли экземплярчик ваших стихов с собственноручной надписью? Мечта моей жизни. <…> Только подождите, не пишите: Маяковскому. Пишите: Лиле Юрьевне Брик». – «Вот как? – спросил с неприятным удивлением. – Впрочем, говорит, извольте. Мне безразлично…» И с выражением высокомерия расчеркнулся на книжке. А мне того только и надо. «Виноват». – «Куда же вы?» – «Тороплюсь. До свидания». И кубарем вниз по лестнице.

Эта история – идиотская, смешная, нарочно снижающая пафос отношения Маяковского к Блоку. Но, во-первых, такой инскрипт действительно есть. А во-вторых, Маяковский любил Блока стыдливой, застенчивой любовью. Не случайно в доказательство титанической своей памяти он так любил читать два текста: начало «Евгения Онегина» и «Ты помнишь? В нашей бухте сонной…». Ещё раз процитирую его слова:

У меня из десяти стихов – пять хороших, три средних и два плохих. У Блока из десяти стихотворений – восемь плохих и два хороших, но таких хороших мне, пожалуй, не написать.

Прекрасная, исчерпывающая формула.

Так вот, «Хорошо!» получило свое название не сразу. Сначала поэма называлась «Октябрь», а потом название изменилось на «Хорошо!». Это предсмертное благословение Блока, потому что это и есть блоковские слова. «Хорошо» – это то, что Блок сказал Маяковскому незадолго до смерти, встретив его около Зимнего дворца. Встреча настолько символическая, что Лавут даже спрашивает: «Скажите честно, Владимир Владимирович, вы не придумали это?» Он мрачно отвечает: «Такое не придумаешь».

«Хорошо» – это слова человека, у которого в душе сожженная библиотека, это его прощальное благословение. И в этом смысле «Хорошо!» – прекрасная поэма. Пусть революция и отвратительна, но долг всякого порядочного человека сказать свое предсмертное «хорошо».

Про что «Про это»?

История создания самой странной поэмы Маяковского известна в двух вариантах. По официальной версии, Маяковский, побывав в Берлине, с кратким заездом в Париж, выступал в Москве в декабре 1922 года с рассказами о первых поездках за границу. Несколько раз эти выступления он уже повторял, и вот случился роковой доклад «Что делает Берлин?» в Политехническом музее 23 декабря. Лиля Брик вместе с друзьями и знакомыми сидела на сцене, но вместо того, чтобы слушать, начала подавать ядовитые реплики с места. В антракте Маяковский вызвал ее за сцену и попросил прекратить, понимая, что публично выяснять отношения они не могут. «С какой стати я должна прекращать? – сказала она. – Ты читаешь доклад о том, о чем понятия не имеешь. Ты в Берлине не вылезал из гостиницы, играл в карты, а теперь рассказываешь о берлинском искусстве». – «Мне для того, чтобы рассказывать о берлинском искусстве, – сказал Маяковский, – не нужно посещать выставки и читать книги. Мне достаточно двух-трех деталей». – «Но ты и двух-трех деталей не знаешь», – настаивала Лиля.

На следующий день между ними случился разговор. Разговор чрезвычайно жесткий, во время которого Маяковский сказал: «Ну что же, если надо уйти – я уйду». И сказал это, как Лиле показалось, с большим облегчением. И с облегчением, как пишет она сама, они расстались. «Длинный у нас был разговор, – вспоминает она сорок лет спустя, – молодой, тяжкий». Говорили о том, что хотели жить по-другому, а погрязли в быте, что молодость прошла. Для нее она действительно прошла, ей тридцать лет, да и ему двадцать восемь – двадцать девять. Для нас теперешних тридцать лет представляется возрастом молодой глупости, но Маяковский к тридцати абсолютно изношен. Как пишет Виктор Шкловский, Маяковский к тридцати годам устал шестнадцать лет быть подростком. Но не проходит и трех часов, как Маяковский пишет ей записку, умоляет о встрече: «…не ответишь, буду знать: ждать нечего». Лиля ставит условие: не видеться два месяца. Он согласен, в тот же день пишет второе письмо: «Я буду честен до мелочей два месяца». Он не будет играть в карты, не будет видеться с друзьями (не случайно же первая часть поэмы демонстративно называется «Баллада Редингской тюрьмы»), отвлекаться будет только на газетную работу – и напишет поэму, которая ей понравится. Потом они вместе поедут в Петроград, и в поезде он прочитает ей поэму. Он обязуется закончить ее к концу февраля.

И в конце февраля Маяковский действительно едет с Лилей в Петроград, действительно читает ей в поезде поэму. Поэма ей очень понравилась, потому что она ничего в ней не поняла. Она не поняла, что это реквием и прощание, она решила, что Володя переживает новый этап любви. И в Петрограде он читал поэму всем кому ни попадя, всем она нравилась, и никто в ней ничего не понимал. Только Александр Родченко, судя по его знаменитым фотоколлажам – иллюстрациям к поэме, все понял. Тем не менее поэма эта так и осталась памятником отшельничеству. Никто не понял, что в 1923 году Маяковский покончил с главной любовью своей жизни. А год спустя он написал поэму под названием «Владимир Ильич Ленин», которая составляет как бы вторую часть дилогии.

Вторая история создания поэмы выглядит гораздо бледнее. Разумеется, Маяковский не стал бы писать «Про это» только из-за того, что поссорился с Лилей. Планы поэмы о любви, желание написать большую поэму о любви – все это мелькает в его переписке, планах и ответах на интервью начиная со второй половины 1922 года. Никаких конкретных контуров эта поэма еще не принимает, и ссорой с Лилей Маяковский воспользовался для того, чтобы осуществилось то, что Стендаль называл «кристаллизация», – чтобы сюжет как бы выпал в осадок. Конкретной ссоре посвящена сравнительно небольшая первая часть. Вторая часть, в которой происходят основные события, и третья, которая разворачивается после смерти героя, и есть главный сюжет этой поэмы, и главный сюжет этот Маяковский объяснял так: «По личным мотивам об общем быте».

На самом деле поэму эту надо рассматривать в двух принципиально разных контекстах. Один понятен – это контекст 1923–1924 годов, когда практически одновременно выходят к читателю три великих лирических цикла. В 1922 году впервые в издательстве Зиновия Гржебина выходит полностью «Сестра моя – жизнь», которая написана летом 1917 года и продолжена циклом «Разрыв» зимой 1918-го, Маяковский пишет «Про это», а Асеев пишет дневник в стихах «Лирическое отступление» (хотя асеевский текст можно назвать великим с очень большой натяжкой). Это контекст поэмы-наваждения, основного лиро-эпического жанра двадцатого века.

Жанр поэмы в двадцатом веке особенно жалуется. Хотя Александр Семенович Кушнер говорил, что этот жанр устарел и на смену ему пришла книга стихов, вариант лирического романа, прав все-таки оказался Лев Александрович Аннинский, который в 1966 году, после выхода поэм Роберта Рождественского «Реквием» и Евгения Евтушенко «Братская ГЭС», сказал, что поэма – знак того, что лирическая волна прекратилась, что поколение уперлась в тупик. Поэма – это ретардация, знак отступления. В 1923 году с Маяковским это и произошло.

«Про это» – поэма-наваждение. С навязчивым, повторяющимся ритмом в прологе сообщается, что тема явилась помимо авторской воли:

эта тема придет… эта тема придет,

прикажет… эта тема придет,

велит… эта тема ножом подступила к горлу.

Таких поэм-наваждений в двадцатом веке было немного, но все они следуют схеме «Про это». Это «Поэма Конца» (1924), написанная Цветаевой год спустя, «Поэма без героя» Ахматовой (1940–1962), переделкинский цикл Пастернака (1941), который до известной степени опять адресуется «Сестре моей – жизни» (и саму «Сестру» можно рассматривать в этом же контексте), и стоящая чуть особняком по фабуле, но чрезвычайно близкая по судьбе поэма Мандельштама или, как он сам ее называл, оратория, «Стихи о неизвестном солдате» (1937). Общее в этих произведениях то, что поэта в рубежный год, в год очередного великого перелома, посещает великое эсхатологическое видение вроде того, что открылось Иоанну Богослову, автору Апокалипсиса, и поэт в силу своих скромных сил пытается это видение записать и интерпретировать.

Мы уже не раз говорили о жанре наваждения, но вспомним все-таки его отличительные черты. Первая черта – эту вещь нельзя закончить. Своими средствами мы не можем объяснить данного нам откровения. В откровении этом явлена картина конца мира, однако картину эту мы, в силу своего темперамента, видим по-разному. Мы как-то пытаемся ее объяснить, провести причинно-следственные связи, привязать какие-то социальные, военные, человеческие, гуманистические к ней трактовки, но ни одна из них не исчерпывает ее до конца. Так, Фолкнер пытался записать один день из своего детства, в результате написал «Шум и ярость» в трех разных вариантах; не удовлетворившись, переписал четвертый раз и потом приписывал и приписывал комментарии. Маяковский же закончил свою поэму-наваждение только потому, что заставил себя искусственно (очень точный художественный метод) привязать к конкретному сроку, иначе мучился бы с этой вещью еще годы и годы. Да он и сам не считал ее завершенной, оттого большая часть финала и содержит в себе абсолютные, как говорила Цветаева, заглушки.

Вторая черта – сюжеты всегда эсхатологичны, всегда связаны с войной, а если не с войной, то с неким массовым уничтожением, массовой гибелью. Это всегда видение о конце человечества. Это может быть всемирная катастрофа, которая рисуется Мандельштаму («аравийское месиво, крошево»), это может быть мировая война, по Ахматовой, или вальс с чертовщиной, по Пастернаку, или ненависть такой силы, что герой Маяковского пытается взорвать человечество взглядом.

Третья черта поэмы-наваждения состоит в том, что она строится как антология своих и чужих мотивов за предыдущие десять – пятнадцать лет. Это набор устойчивых тем, инвариантов, цитат, которые преследуют автора всю жизнь, это попытка ревизовать до некоторой степени собственное прошлое, этот культурный контекст, в котором это прошлое существует. У Маяковского есть масса ссылок и реминисценций из собственных текстов, прежде всего из «Человека», и даже эпиграф берется из себя:

Стоял – вспоминаю.

Был этот блеск.

И это

тогда

называлось Невою.

У Ахматовой в части первой «Девятьсот тринадцатый год» «Поэмы без героя» эпиграф тоже из своего стихотворения 1914 года «После ветра и мороза было…»:

Новогодний праздник длится пышно,

Влажны стебли новогодних роз.

То есть это всегда ревизия собственного пути.

Четвертое свойство этих поэм в том, что они всегда посвящены любовной неудаче, катастрофе. «Поэма Конца» у Цветаевой появилась после разрыва с Родзевичем; «Поэма без героя» Ахматовой – после того, как она похоронила всех своих возлюбленных и теперь осталась одна на этой перекличке; у Маяковского крах семейной, любовной утопии, у Пастернака – крах утопии индивидуальной, потому что даже в снежном Переделкине невозможно спастись. И даже у Мандельштама, у которого любовная тема как бы отсутствует, есть крах утопии просвещения:

Для того ль должен череп развиться

Во весь лоб – от виска до виска,

Чтоб в его дорогие глазницы

Не могли не вливаться войска?

Наконец, пятая черта поэм-наваждений заключается в том, что это абсолютно эзотеричные произведения. Внешний читатель понять эти произведения практически не может, потому они посвящены личному авторскому опыту, а для всех посторонних принципиально закрыты. В этом и есть причина того, что поэма Маяковского – безусловно, лучшая его поэма – осталась темна для современников. Да и сам он в ней не очень хорошо разбирался. И Ахматова не понимала, про что ее «Поэма без героя», хотя написала очень простую вещь: за наши личные грехи расплатится все человечество. Этот же мотив расплаты постоянно присутствует и у Маяковского: «за всех расплачу́сь, / за всех распла́чусь».

Поэту свойственно апокалиптически переживать личную драму. Но заметим, что поэмы, посвященные этому апокалиптическому переживанию, пишутся все-таки на коренных переломах истории: в 1923 году, когда надолго замолкает вся русская поэзия, в 1939-м, в 1940-м – когда замолкает весь мир перед всемирной катастрофой. Так или иначе, любовная лодка разбивается о быт или о рок с особенным треском именно на роковых перевалах истории. Неудача в любви становится метафорой тотальной неудачи всего проекта.

Главный герой поэмы «Про это» попадает на семь лет назад, в свое прошлое, или, вернее, сводит персонаж из своего прошлого – героя поэмы «Человек» – с собою сегодняшним. И этот сегодняшний лирический герой, поэт, почтенный сотрудник «Известий», превращается в чудовище, потому что услышал по телефону самые страшные слова: он больше не нужен, ему надо уйти.

Он ищет – и не находит – понимания у семьи, «всех оббегав»:

Не вы —

не мама Альсандра Альсеевна.

Вселенная вся семьею засеяна.

И тогда таинственная река, река времени, несет его из Москвы в Петроград, к тому мосту, на котором когда-то стоял герой поэмы «Человек». Несет из сравнительно благополучной Москвы 1923 года в предреволюционный, больной, голодный Петроград. И два этих топоса в поэзии Маяковского соотносятся совершенно однозначно. Маяковский не любит Москву, не любит ее именно за то, что она столица благополучия, столица отвердевшего государства. А Петроград – это точка любви, то место, где он встретился с Бриками в 1915 году, это место, где написано «Облако в штанах», где к нему пришел первый литературный успех. И вот в Петрограде подвергаются окончательной проверке, проверке времени, те семь лет, которые он провел после написания «Человека».

Себя нынешнего, себя московского он с петроградской позиции ненавидит. Потому что хозяин, выходящий встретить незваного гостя, – это он сам, он такой же мещанин, у которого мещанство сквозит во всем: в том, что он в карты играет, в том, что чаёк пьет, в том, что на стене у него висят две иконы: на одной – «Маркс, / впряженный в алую рамку», на другой – «Исус, / приподняв / венок тернистый, / любезно кланяется». Мещанство стало новым культом: «Поесть, попить, / попить, поесть – / и за 66!» – и этот новый культ приветствует героя. Вместо великой личной утопии опять построилась традиционная семья: «Столетия / жили своими домками / и нынче зажили своим домкомом!»

Но ведь был же истинный Христос, тот спаситель, который померещился поэту в 1916 году, тот мальчик, который собирался покончить с собой:

Мальчик шел, в закат глаза уставя.

Был закат непревзойдимо желт.

Даже снег желтел к Тверской заставе.

Ничего не видя, мальчик шел.

Шел,

вдруг

встал.

В шелк

рук

сталь.

<…>

Стал ветер Петровскому парку звонить:

– Прощайте…

Кончаю…

Прошу не винить.

«Снег, хрустя, разламывал суставы. / Для чего? / Зачем? / Кому?» – столь редкий для Маяковского случай пятистопного хорея, редкий случай правильного размера, который издевательски обозначен у него как «романс», – это и есть настоящее лирическое сердце, лирическая сердцевина поэмы. Только мальчик-самоубийца и был настоящим. Всё остальное: выстроенный дом, семья, гости – всё это старое. А мерещилась революция, окончательное уничтожение всей этой мерзкой лжи, всего, что Маяковский всю жизнь не мог применить к себе и что его все-таки догнало.

Казалось бы, это главный сюжет поэмы. На самом деле главный сюжет не в том, что быт задушил революцию, а в том, что революция сама была недостаточной, что она не произвела главного – не произвела нового человека. И абсолютно про то же самое «Поэма Конца»: про то, как герои задумывали сбежать от всего мира, а в результате и она вернулась в семью, и он завел семью.

Людей соблазнило «великое “Может быть”», соблазнило lе grand pеut êtrе, которое не состоялось. Мир – это место, где жить нельзя. Так заканчивается эротическая утопия Серебряного века в поэме Ахматовой. Герой, едва увлекшись Путаницей-Психеей – Ольгой Судейкиной-Глебовой и при этом совмещая ее с темными отношениями с Михаилом Кузминым, выбирает самоубийство именно потому, что эта эротическая утопия оказывается ему не по плечу: «Столько гибелей шло к поэту, / Глупый мальчик: он выбрал эту…»

Вывод этот восходит к сюжету, который описал Пастернак, и это тот редкий случай, когда Пастернак, обычно довольно медлительный в откликах на запросы эпохи, успел в 1917 году первым. Ведь «Сестра моя – жизнь» – о том, что великая утопия поманила, а окончилась великим «Разрывом», великим льдом, в котором, как на затертом льдами норвежском корабле «Фрам» Фритьофа Нансена, гибнет всё человеческое. Все главные поэмы двадцатого века воспроизводят лирический сюжет «Сестры моей – жизни».

Второй частью поэмы «Про это», ответом на нее, причем ответом очень злобным, очень желчным, является поэма «Владимир Ильич Ленин». Это диалоги о любви к двум скуластым рыжим существам. Первый – о любви к Лиле, которая обманула. Второй – о любви к Ленину, который не обманул: «Партия – / единственное, / что мне не изменит», – год спустя говорит Маяковский, потому что в любви ему изменило всё. Но еще до этого написано «Юбилейное», в котором тоже подведены безрадостные итоги:

Я

теперь

свободен

от любви

и от плакатов.

Шкурой

ревности медведь

лежит когтист.

Можно

убедиться,

что земля поката, —

сядь

на собственные ягодицы

и катись!

Вот все оставшиеся ему семь лет он и катится, и поэма «Владимир Ильич Ленин» – о том, как частная любовь вытесняется любовью к великой абстракции: «…я бы / жизнь свою, / глупея от восторга, / за одно б / его дыханье / о́тдал?!» Попутно развенчивается тема любви как таковой, любви личной: «единица! / Кому она нужна?! / Голос единицы / тоньше писка. / Кто ее услышит? – / Разве жена! / И то / если не на базаре, / а близко».

Разумеется, если бы поэма «Про это» состояла только из этого ошеломляющего разочарования в любовной теме как таковой, наверное, не стоило бы и огород городить. Но в поэме есть третья часть, и эта третья часть представляет наибольший интерес.

В финале второй части поэта распяли и расстреляли на одной из кремлевских башен. «Я вам не мешаю. / К чему оскорбленья! / Я только стих, / я только душа», – говорит поэт, – а в ответ поразительная у Маяковского очень редкая проговорка:

А снизу:

– Нет!

Ты враг наш столетний.

Один уж такой попался —

гусар!

Понюхай порох,

свинец пистолетный.

Рубаху враспашку!

Не празднуй труса́!

Кто этот попавшийся гусар – очевидно. Это тот, кому посвящена книга Пастернака «Сестра моя – жизнь». Это Лермонтов, главный певец этой темы, человек, который первым заговорил «про это», – заговорил про то, что любовь кончилась. И Маяковский цитирует лермонтовское «на время – не стоит труда», иронически перефразируя: «Причесываться? Зачем же?! / На время не стоит труда, / а вечно / причесанным быть / невозможно»[48]. Лермонтов и есть тайный адресат и «Сестры моей – жизни», и поэмы «Про это»:

Хлеще ливня,

грома бодрей,

бровь к брови,

ровненько,

со всех винтовок,

со всех батарей,

с каждого маузера и браунинга,

с сотни шагов,

с десяти,

с двух,

в упор —

за зарядом заряд.

Станут, чтоб перевесть дух,

и снова свинцом сорят.

<…>

Окончилась бойня.

Веселье клокочет.

Смакуя детали, разлезлись шажком.

Лишь на Кремле

поэтовы клочья

сияли по ветру красным флажком.

Окровавленный флажок на Кремле и есть приговор утопии.

Но дыханием моим,

сердцебиеньем,

голосом,

каждым острием издыбленного в ужас волоса,

дырами ноздрей,

гвоздями глаз,

зубом, исскрежещенным в звериный лязг,

ёжью кожи,

гнева брови сборами,

триллионом пор,

дословно —

всеми по́рами

в осень,

в зиму,

в весну,

в лето,

в день,

в сон

не приемлю,

ненавижу это

все.

Что всё? Да вот всё то, про что поэма «Про это», – то есть жизнь.

А после этого начинается удивительная мечта, безумно сентиментальная утопическая мечта о другой жизни. Мечта о том, что когда-то в будущем, по-федоровски, может быть, после смерти, его воскресят. Для Маяковского очень характерна апелляция к будущему. Для Ахматовой – нет, она будущего не видит. Для Цветаевой – нет, она вообще не верит, что ее кто-то когда-то оправдает. А Маяковский верит, что когда-то в бесконечном отдаленном будущем ему всё простится, его все поймут, и это чувство глубоко религиозное:

Воздух в воздух,

будто камень в камень,

недоступная для тленов и прошений,

рассиявшись,

высится веками

мастерская человечьих воскрешений.

Вот он,

большелобый

тихий химик,

перед опытом наморщил лоб.

Книга —

«Вся земля», —

выискивает имя.

Век двадцатый.

Воскресить кого б?

– Маяковский вот…

Поищем ярче лица —

недостаточно поэт красив. —

Крикну я

вот с этой,

с нынешней страницы:

– Не листай страницы!

Воскреси!

Сердце мне вложи!

Кровищу —

до последних жил.

в череп мысль вдолби!

Я свое, земное, не дожи́л,

на земле

свое не долюбил.

Был я сажень ростом.

А на что мне сажень?

Для таких работ годна и тля.

Перышком скрипел я, в комнатенку всажен,

вплющился очками в комнатный футляр.

Что хотите, буду делать даром —

чистить,

мыть,

стеречь,

мотаться,

месть.

Я могу служить у вас

хотя б швейцаром.

Швейцары у вас есть?

Был я весел —

толк веселым есть ли,

если горе наше непролазно?

Нынче

обнажают зубы если,

только чтоб хватить,

чтоб лязгнуть.

Мало ль что бывает —

тяжесть

или горе…

Позовите!

Пригодится шутка дурья.

Я шарадами гипербол,

аллегорий

буду развлекать,

стихами балагуря.

Я любил…

Не стоит в старом рыться.

Больно?

Пусть…

Живешь и болью дорожась.

Я зверье еще люблю —

у вас

зверинцы

есть?

Пустите к зверю в сторожа.

Я люблю зверье.

Увидишь собачонку —

тут у булочной одна —

сплошная плешь, —

из себя

и то готов достать печенку.

Мне не жалко, дорогая,

ешь!

Может,

может быть,

(Смотрите, как здесь взмывает интонация!)

когда-нибудь,

дорожкой зоологических аллей

и она —

она зверей любила —

тоже ступит в сад,

улыбаясь,

вот такая,

как на карточке в столе.

Она красивая —

ее, наверно, воскресят.

Дальше идут двадцать ни на что не нужных строк, потому что настоящая кульминация, настоящий взлет – здесь. Поэма заканчивается там, где герой обозначает место встречи в отдаленном будущем, потому что здесь и сейчас ничего уже больше быть не может. К этому очень серьезную ноту добавило и «Юбилейное», в котором Маяковский делает самое страшное признание:

Хорошо у нас

в Стране Советов.

Можно жить,

работать можно дружно.

Только вот

поэтов,

к сожаленью, нету —

впрочем, может,

это и не нужно.

В 1923–1924 годах Маяковский делает совершенно четкий вывод о том, что революция не состоялась, утопия не нужна, в получившемся мире он не нужен, личности остается только раствориться в массе, что и происходит в поэме «Владимир Ильич Ленин». После чего еще шесть лет жизнь и творчество поэта продолжаются на автопилоте. Происходят, конечно, замечательные лирические вспышки, всплески, но происходят лишь потому, что автор все глубже и глубже проникается депрессией:

И когда

это солнце

разжиревшим боровом

взойдет над грядущим

без нищих и калек, —

я

уже

сгнию,

умерший под забором,

рядом

с десятком

моих коллег[49].

Значит ли это, что все утопии обречены, что «Про это» – вечная эпитафия любой надежды? Конечно, нет. Рано или поздно, в отдаленном будущем, которому мы вряд ли станем свидетелями, мечта Маяковского воскреснет. Будет построен мир, где другой человек, «большелобый тихий химик», будет воскрешать мертвых. Именно мечтой об этом мире движется поэзия и движется история.

Сергей Есенин

Трезвый Есенин

Есть печальная закономерность во всех видах искусства, но в литературе особенно, и в России особенно: степень любви, степень приязни, страстного обожания конкретного автора находится в обратной зависимости от просвещенности обожателя. Чем человек меньше знает, тем сильнее он любит то немногое, что ему известно. С Есениным случилась именно такая трагедия: он стал объектом совершенно истерической, не допускающей никакого анализа любви со стороны так называемых почвенников (с которыми сам он, вероятно, обошелся бы обычным своим приемом – кружкой по голове, как часто доставалось от него поэтам-подражателям). Есенина полюбила и криминальная Россия, которая увидела в нем выражение своей заветной сути (правда, для этого он и сам сделал многое). Поклонники Есенина в массе своей, как совершенно справедливо писал Варлам Шаламов, – это люди, ухватившие худшее и самое легкодоступное в есенинской литературной традиции. В результате один из крупнейших русских авангардистов, много сделавший для реформы русского стиха, представляется этаким кротким отроком, которого погубил сначала проклятый город, потом проклятые большевики вместе с чекистами, а потом просто жиды.

Биография Есенина заслонила его тексты, в особенности те действительно совершенные, которые он писал примерно с 1918 по 1922 год. Все, что было до этого, являет нам собою период ученичества, очень разнообразного, очень щедрого, богатого, но всегда неизменно вторичного. 1923 год – это, вероятно, последние сполохи его огромного таланта. В октябре 1925-го, за два месяца до смерти, он неожиданно, таинственным образом – возможно, это было связано с очередной попыткой протрезветь – написал пять-шесть стихотворений, которые можно добавить к прекрасному, хотя и небольшому золотому корпусу его сочинений. А все, что происходило с 1923 по 1925 год, – это поразительный пример распада личности, явленного нам в стихах. Поздний Есенин, примерно эдак с 1924 года, даже включая прекрасный бакинский период с его немногими замечательными прозрениями, может рассматриваться как наивная литература, которая с наглядностью показывает распад личности вследствие алкогольного психоза. Сначала отказывают простейшие профессиональные навыки, потом поэт не в состоянии выдержать ни единого цельного текста и начинает отвлекаться на посторонние материи, и, наконец, он просто перестает адекватно реагировать на реальность.

Есенин, поэт феноменальной одаренности, и прошел такой трагический путь. Спорят, стоит ли печатать его стихи 1911–1912 годов, которые демонстрируют полную, тотальную литературную беспомощность. Для шестнадцати лет он пишет, пожалуй, с неловкостью восьмилетнего (что говорить, если начал он всего в тринадцать). Наверное, стоит – хотя бы для того, чтобы увидеть невероятный, волшебный творческий рост. За каких-то два-три года, уже к 1915-му, он изумительно научился петь практически на все голоса, кроме собственного.

К 1915 году он подготовил «Радуницу», первый свой сборник, который назван в честь праздника встречи с душами умерших. Его ранние стихотворения и даже некоторые имажинистские стихи начала 1920-х годов воспринимались как великолепный прорыв, как нечто безупречно оригинальное. Но для того, кто хорошо знает Александра Блока, а уж тем более для тех, кто читал Николая Клюева и Сергея Городецкого, совершенно очевидно, каким образом Есенин выучился так замечательно петь с чужого голоса. У него есть абсолютно блоковские интонации и стихи, которые полностью несут на себе блоковский отпечаток. Еще проще обнаружить у него следы заимствований клюевской поэтики. Но Клюев, в отличие от Есенина, – действительно изобретатель, поэт, который пришел с абсолютно новым, еще небывалым стилем и сумел приспособить к эстетике и этике Серебряного века голоса поморской деревни. Если мы прочтем внимательно хотя бы несчастный, куцый сборник Клюева «Сосен перезвон» 1912 года, да еще с чудесным брюсовским предисловием, мы увидим все корни раннего Есенина.

Когда Есенин начинал писать, он абсолютно не знал, что ему сказать. Его переполняла лирическая сила, та песенная сила, которая обычно приводит к появлению русского фольклора, гениального в своей бессодержательности. Бессодержательности в высшем смысле, позитивном, в том пушкинском смысле, о каком говорит Андрей Синявский: это каждый может примерить на себя. Любая русская песня потому с такой охотой подхватывается всеми за столом, что каждый помещает в нее личное переживание. Весь ранний Есенин совершенно ни о чем: это либо пейзажи, либо размытые лирические страдания, либо стилизация на фоне того же самого фольклора. Но за этой лирической силой стоит страстное, горячее, безумное желание заявить о себе. Уже в 1917 году он сформулировал: «Говорят, что я скоро стану / Знаменитый русский поэт…» («Разбуди меня завтра рано…») В 1915 году он говорит Всеволоду Рождественскому, встретившись с ним в редакции какого-то из петербургских журналов (не исключено, что «Аполлона»): «Ну, ничего, сейчас они и чаю нам не дадут, а через год увидишь. Такие стихи, как мои, нельзя не печатать. Я очень хорошо пишу, меня все будут знать».

Практически все, кто знаком с Есениным в это время, вспоминают его удивительную манеру литературного поведения: он входит в петербургский салон классическим сельским мужичком, рядовым необученным, ничего практически не знающим и не умеющим, и говорит голосом, «каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло. Что-то вроде: мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…» – цитирует его Маяковский в статье «Как делать стихи?». И предлагает пари: «Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите!» «Спорим», – отвечает Есенин, и через год Маяковский устремляется к нему, басом крича: «Отдавайте пари, Есенин, на вас пиджак и галстук!»

Эту есенинскую манеру сначала предстать кротким пастушком, а потом с великолепным сельским презрением окатить негодованием всех петербургских интеллигентов, да и московских тоже, очень хорошо развивает российский почвенный проект. Почвенный дискурс, сама почвенная система мысли – из этой манеры Есенина. В поздних его вещах, в чудовищных поздних поэмах, таких как, например, «Мой путь» (1925), этот стиль сказался с невероятной яркостью:

Тогда впервые

С рифмой я схлестнулся.

От сонма чувств

Вскружилась голова.

И я сказал:

Коль этот зуд проснулся,

Всю душу выплещу в слова.

<…>

Тогда в мозгу,

Влеченьем к музе сжатом,

(Очень показательная проговорка – именно «сжатом» насильственно.)

Текли мечтанья

В тайной тишине,

Что буду я

Известным и богатым

И будет памятник

Стоять в Рязани мне.

<…>

И, заболев

Писательскою скукой,

Пошел скитаться я

Средь разных стран,

Не веря встречам,

Не томясь разлукой,

Считая мир весь за обман,

(Тут уже пошел такой романс, которого Блок бы постеснялся.)

Тогда я понял,

Что такое Русь.

Я понял, что такое слава.

И потому мне

В душу грусть

Вошла, как горькая отрава.

На кой мне черт,

Что я поэт!..

И без меня в достатке дряни.

Пускай я сдохну,

Только…

Нет,

Не ставьте памятник в Рязани!

Россия… Царщина… Тоска…

И снисходительность дворянства.

Ну что ж!

Так принимай, Москва,

Отчаянное хулиганство.

Посмотрим —

Кто кого возьмет!

И вот в стихах моих

Забила

В салонный вылощенный

Сброд

Мочой рязанская кобыла.

Не нравится?

Да, вы правы —

Привычка к Лориган

И к розам…

Но этот хлеб,

Что жрете вы, —

Ведь мы его того-с…

Навозом…

Ну хорошо, у нас духи «Лориган» и розы. Почему же тогда именно у нас, у московского и питерского сброда, надо искать славы и признания? Не лучше ли искать там, где тебя хорошо знают? Но как раз о сельском труде больше всего говорят те, кто больше всего его ненавидит, кто им практически ни дня не занимался. Есенин всю жизнь, – трезвый Есенин – ставил себе в вину, что ушел из сельского дома, отошел от сельского труда и оставил родителей. Большинство мемуаристов, начиная с Валентина Катаева и кончая Анатолием Мариенгофом, вспоминают, как ненавидел он воспеваемый им сельский быт. А очерк «Железный Миргород» (1923) об Америке говорит нам, как он потянулся к цивилизации, как любил эту цивилизацию и как мучительны ему были воспоминания об идиотизме сельского труда. Лирическая маска Есенина – во всяком случае, ранняя его лирическая маска, – его лирический герой мечется между крайней степенью самоуничижения и крайней степенью самоутверждения. Естественно, что при таких взаимоисключающих позициях никакого внутреннего содержания в тексте не может быть: только пейзажи и изредка любовь.

А дальше с Есениным происходит чудо. И это чудо мы стараемся сегодня как-то не вспоминать. Потому что этим чудом Есенин обязан русской революции. Русская революция из довольно посредственного поэта, одного из многих подголосков Клюева, временами очень хорошего, с замечательными текстами, – в конце концов, уже в 1915 году написана «Песнь о собаке», с которой в русской литературе просто нечего сравнить, – сделала гения. Пусть ненадолго, но ведь действительно какой-то луч, какой-то свет революции лег на это поколение и привел к появлению великих текстов.

Есть известная фотография, на которой Есенин снят рядом с Леонидом Леоновым: Есенин смотрит на Леонова с характерной для него смесью тревоги и симпатии. Тревоги – потому что не слишком ли ты, Леонов, хорош? Может, я все-таки получше буду? А Леонов глядит куда-то вдаль, сжимая папироску, глядит с выражением обычного своего трагического скепсиса. Но если посмотреть, что сделали к 1924 году эти двое? Леонов к двадцати семи годам написал два первоклассных романа («Вор» так уж точно войдет в любое собрание русских лучших романов). Есенин издал по крайней мере три стихотворных сборника, которыми русская поэзия вечно будет гордиться. И мы понимаем: этого бы не произошло, если бы не странное «облучение» – «облучение» великими событиями. Такие события, как революция, сегодня двадцать раз осужденные, тридцать раз проклятые, вечно ассоциируемые только с репрессиями, заставляют людей перерастать свой масштаб. И в результате Есенин, которого мы знали поэтом, гениально поющим на все решительно голоса, кроме своего, умеющим подражать и Гумилеву, и даже Ахматовой, вдруг предстал совершенно другим человеком – автором «Иорданской голубицы» (1918), «Инонии» (1918), «Пантократора» (1919). Появляется замечательное во всех отношениях классическое произведение «Сорокоуст» (1920), которое без русской религиозной традиции непонятно. Из него наиболее популярна (у него в это время идут сонатные построения в несколько частей) знаменитая третья часть:

Видели ли вы,

Как бежит по степям,

В туманах озерных кроясь,

Железной ноздрей храпя,

На лапах чугунных поезд?

А за ним

По большой траве,

Как на празднике отчаянных гонок,

Тонкие ноги закидывая к голове,

Скачет красногривый жеребенок?

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

Неужель он не знает, что в полях бессиянных

Той поры не вернет его бег,

Когда пару красивых степных россиянок

Отдавал за коня печенег?

По-иному судьба на торгах перекрасила

Наш разбуженный скрежетом плёс,

И за тысчи пудов конской кожи и мяса

Покупают теперь паровоз.

Тут совершенно не важно, что в основе, в лирической теме, – достаточно банальный уже к 1918 году мотив победы «машины» над «фиалкой», как сформулировал впоследствии безумный Павел Горгулов. Мотив победы машины над природой в почвенной поэзии, да и в урбанистической, как у Верхарна, например, или у Брюсова, был отработан уже десять лет как. Тут, как и всегда почти у Есенина, ничего не значит содержание – все значит музыка, все значит мотив. Безусловная, невероятная органика поэтической речи, этот жалобный вопль, выплеснутый суровым, крепким, страшным мужицким голосом, это сочетание нежности и суровости, истерики, надрыва и при этом хваткого крестьянского нрава – вот это поражает. Поражает прекрасная, расчетливая истерика, которая выражается вдруг в невероятной легкости поэтической речи, когда Есенин чрезвычайно свободно строит строфу. Эти бесконечно длинные есенинские дольники – его настоящая стихия, а вовсе не традиционные ранние стихи, где ему в ямбе всегда тесно, как ноге туземца тесно в башмаке. Речь Есенина вольготно чувствует себя только в бесконечно длинной, просторной строке, как будто революция дала ей свободу. Высшее его достижение – это «Пугачев», поэма невероятной свободы и невероятного надрыва и, кстати, гениальная пьеса. Вот монолог Чумакова из знаменитой седьмой сцены «Ветер качает рожь» – как всегда, предпоследняя сцена лучше последней, потому что предчувствие сильнее, чем любая развязка:

Что это? Как это? Неужель мы разбиты? Сумрак голодной

волчицей выбежал кровь зари лакать.

О эта ночь! Как могильные плиты,

По небу тянутся каменные облака.

Выйдешь в поле, зовешь, зовешь,

Кличешь старую рать, что легла под Сарептой,

И глядишь и не видишь – то ли зыбится рожь,

То ли желтые полчища пляшущих скелетов.

Нет, это не август, когда осыпаются овсы,

Когда ветер по полям их колотит дубинкой грубой.

Мертвые, мертвые, посмотрите, кругом мертвецы,

Вон они хохочут, выплевывая сгнившие зубы.

(В чем Есенин сильнее всего, так это в таких внезапных молитвенных плачевых повторах.)

Сорок тысяч, нас было сорок тысяч,

И все сорок тысяч за Волгой легли, как один.

Даже дождь так не смог бы траву иль солому высечь,

Как осыпали саблями головы наши они.

Что это? Как это? Куда мы бежим?

Сколько здесь нас в живых осталось?

От горящих деревень бьющий лапами в небо дым

Расстилает по земле наш позор и усталость.

Пленок с записями голоса Есенина сохранилось много, и усилиями Льва Шилова, царствие ему небесное, все это замечательно звучит. Когда мы слышим монолог Хлопуши, мы слышим и упоение свободой этого ритма, мы понимаем, с каким наслаждением поэт свой текст читает. Более того, слышим поразительные вещи. Глядя на портрет Есенина, мы представляем себе льющийся бархатный тенорок какого-то пастушка, что-нибудь вроде бесконечно сладкозвучного. Но когда мы слышим жуткий, да еще со всеми характерными рязанскими приметами, страшный мужичий голос, мы начинаем примерно понимать, какая дикая сила сидела в его поэзии.

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Я не говорю уже о гениальных, здесь совершенно уместных избыточных имажинистских метафорах:

Но озлобленное сердце никогда не заблудится,

Эту голову с шеи сшибить нелегко.

Оренбургская заря красноше́рстной верблюдицей

Рассветное роняла мне в рот молоко.

И холодное, корявое вымя сквозь тьму

Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Не случайно это была лучшая роль Высоцкого: в тексте Есенина есть столь характерное и для него слияние ритма и метра, слияние ритма и темперамента – на этих длинных строчках можно выкричать душу. Не менее органична «Страна негодяев» (1922–1923), вторая гениальная драматическая поэма.

Почему Есенину так удавались пьесы, в отличие от довольно слабой его прозы? Для прозы требуется умение побыть другим человеком, умение в него вглядеться. Есенин же умеет только давать голос раздирающим его самого изнутри демонам, и вся его драматургия – это бесконечный спор самого Есенина с самим собой. В «Стране негодяев» главные слова произносят два героя – Чекистов (который на самом деле никакой не Чекистов, это его русский псевдоним) и Замарашкин, типичный русский крестьянин с темпераментом почвенника, но в этом их разговоре проговаривается все самое главное для Есенина, в этом разговоре Есенин проявляется с наибольшей полнотой.

Замарашкин

Слушай, Чекистов!..

С каких это пор

Ты стал иностранец?

Я знаю, что ты

Настоящий жид,

Фамилия твоя Лейбман,

И черт с тобой, что ты жил

За границей…

Все равно в Могилёве твой дом.

Чекистов

Ха-ха!

Ты обозвал меня жидом?

Нет, Замарашкин!

Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,

А как обладающий даром

Укрощать дураков и зверей.

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысчи лет,

Потому что…

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

На стороне Замарашкина не только Есенин. Ненависть к глуши и грязи, любовь к комфорту, чистоте, деньгам и славе – все это есть в русской душе в не меньшей степени, чем любовь к родным березам и кобылам. Более того, любовь к березам и кобылам носит чаще всего характер теоретический, платонический, тогда как любовь к комфорту все-таки требует каких-то немедленных действий и чаще всего приводит к обладанию им.

Революция дала Есенину совершенно новое дыхание не только в ритмическом, не только в формальном отношении – революция дала ему философию. Казалось бы, в отличие от Ахматовой с ее глубоким и острым умом, от Пастернака с его сложными схемами мирового развития, от Гумилева с его замечательным русским сверхчеловечеством, Есенин – единственный русский поэт без мысли или, во всяком случае, без собственной философской системы. Но философия у Есенина была. Правда, она была очень недолго и так же недолго им осознавалась. Философия эта заключалась в том (и тут она смыкалась отчасти и с Хлебниковым, и, как ни странно, с ранними обэриутами, и, конечно, с Тихоном Чурилиным, у которого Есенин тоже взял довольно много), что происходит революция не социальная – революция происходит биологическая и религиозная. Биологическая – потому что человек обретает бессмертие, потому что приходит раскрепощение самого униженного трудового класса, а именно домашнего скота, потому что наконец Россия дорастает до того идеала, с которого она задумана. Россия впервые дорастает до своего истинного размера. Страна, которая из века в век переживала из-за того, что мир не признаёт ее лучшей и главной, теперь несет этому миру свет. Теперь Россия – новая родина Христа, и Есенин ощущает себя библейским пророком нового Апокалипсиса и Третьего Завета, который на этот раз заключен между сельской, исконной Россией и Господом:

Не устрашуся гибели,

Ни копий, ни стрел дождей, —

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей[50].

Почему именно крестьянство становится главным, по мысли Есенина, классом этой духовной революции? Не только потому, что «первые да будут последними», но еще и потому, что крестьянские основы жизни, как кажется Есенину, – это основы именно христианские. Ведь это тот самый домашний скот, что идет под нож, – это и есть мотив христианской жертвы. Не случайно у Есенина такая мучительная, невыносимая жалость к животным, которых он не воспринимает отдельно от человека, не зря он называет их – и это не красивые слова – братьями нашими меньшими: «И зверье, как братьев наших меньших, / Никогда не бил по голове»[51]. Для него это подотряд людей, которые постоянно гибнут. Отсюда этот образ рожающей кобылы, образ жеребенка, который ввязался в бессмысленную гонку, образ невинного агнца – это та часть крестьянской жизни, которая ближе всего к Библии. Не случайно и Пастернак мечтал написать «Поклонение волхвов» как нечто сельское, не случайно и Толстой, переписывая свое довольно страшное и прозаичное Евангелие, вставляет туда словечки вроде «сено», «хлев», «овин». Русская крестьянская жизнь близка к христианским основам, созвучие крестьянства и христианства не случайно. И вот теперь наконец эта многолетняя жертва принята, и крестьянство становится не скажу классом отрядом человечества, который ведет его к новой свободе. Это отменяет, разумеется, всех прежних богов, и в этом есенинская страшная революционность уже на грани кощунства:

Время мое приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело,

Выплевываю изо рта.

Это отказ от причастия, но Есенин уверен, что его бунт богоугоден, потому что необходим:

Тысячи лет те же звезды славятся,

Тем же медом струится плоть.

Не молиться тебе, а лаяться

Научил ты меня, Господь.

За седины твои кудрявые,

За копейки с златых осин

Я кричу тебе: «К черту старое!»

Непокорный, разбойный сын.

И за эти щедроты теплые,

Что сочишь ты дождями в муть,

О, какими, какими метлами

Это солнце с небес стряхнуть?[52]

Чем же заменить это солнце? А заменить тем колобом, который «замесила божья матерь сыну» и который стал для людей месяцем, потому что «На земле все люди человеки, / Чада»[53]. Образ матери превращается в образ Богородицы, сама сельская жизнь мифологизируется по-библейски, этот сельский мир и есть настоящая русская христианская утопия. Эта мечта о крахе всех прежних скреп, всех прежних устоев ради того, чтобы мир воссиял в новом утопическом золотом и голубом сиянии. Долой прежнюю официальную церковь, которая давно уже отмерла, которая только и может, что поощрять рабство, – да здравствует церковь Нового крестьянского Завета! Эти религиозные, удивительно наивные и вместе с тем удивительно глубокие, чистые поэмы Есенина, эти его ранние прозрения могут встать в один ряд и с хлебниковскими мечтами в «Ладомире» («Я вижу конские свободы / И равноправие коров»), и с «Торжеством земледелия» Николая Заболоцкого, который, по сути дела, продолжает ту же утопию своим шершавым, корявым, не предназначенным для этого языком.

В поэмах, которые написал Есенин в 1918–1919 годах, воплощена его совершенно слепая, детская вера в крестьянскую революцию. И здесь он тоже не первый. Клюев в 1918 году уже сказал о Ленине, будто он свои декреты («игуменский окрик в декретах») ищет в «Поморских ответах». А «Поморские ответы» – это знаменитый старообрядческий текст, манифест старообрядчества.

Многие крестьянские поэты пытались увидеть в революции крестьянский апокалипсис и крестьянское воскрешение. Чудо в том, что у одного Есенина это, пожалуй, получилось. Для этого у него была именно та степень непосредственности, именно то удивительное смешение сентиментальности и совершенно подросткового, юношеского эгоцентризма, которые и позволяют быть этим утопиям такими убедительными. Его вера в личное мессианство оборачивается в веру в мессианство крестьянства как такового.

Мы понимаем, конечно, что эта утопия крестьянская неосуществима, что теплая муть, о которой говорит Есенин, в крестьянской жизни доминирует, что из такого крестьянства не сделаешь граждан нового светлого мира. Но мы же видим не философию – мы видим художественный результат. А художественный результат этих поэм абсолютно блистателен.

Но дальше оказывается, что революция к 1922 году уже выдыхается: не будет не только мировой революции, но и в русской-то все скатывается к прежнему, только ухудшенному. В стране начинается серьезная социальная депрессия, и у каждого художника на нее свой ответ. Крупные художники – Ахматова, Мандельштам – замолкают. Маяковский, написав «Про это», переходит на чудовищную социально востребованную продукцию – в некотором смысле это его вариант запоя. Вариант гибели Есенина – вариант саморастраты – наиболее очевидный. В стихах с 1923 года постепенно начинает хромать сначала логика, потом и грамматика. На этом фоне чрезвычайно трудно уже различить по-настоящему гениальные всплески. Пожалуй, из «Москвы кабацкой» более-менее удается вспомнить одно стихотворение действительно гениальное, которое показывает: Есенин отлично понимал, что с ним происходит.

Сыпь, гармоника! Скука… Скука…

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука.

Пей со мной.

Излюбили тебя, измызгали,

Невтерпёж!

Что ж ты смотришь так синими брызгами?

Или в морду хошь?

В огород бы тебя, на чучело,

Пугать ворон.

До печенок меня замучила

Со всех сторон.

Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!

Пей, выдра! Пей!

Мне бы лучше вон ту, сисястую,

Она глупей.

Потом уже начинаются эллипсисы, начинается пьяная речь:

Я средь женщин тебя не первую,

Немало вас.

Но с такой вот, как ты, со стервою

Лишь в первый раз.

Чем больнее, тем звонче

То здесь, то там.

Дальше смысл утрачивается вовсе, структура фразы распадается – вдруг неожиданно возникает дикий вопль неизвестно кого:

Я с собой не покончу.

Иди к чертям.

К вашей своре собачей

Пора простыть.

И разрешается все это похмельной слезой:

Дорогая… я плачу…

Прости… Прости…

Самораспад отчетливо зафиксирован, поэт еще вполне владеет собой. А вот дальше пошло хуже. Дальше пошло то, что, пожалуй, и делает Есенина самым точным выразителем русской души. Это страшная смесь самоуничижения и самовосхваления, дикое сочетание сантимента и зверства, мгновенный переход от драки к слезам и наоборот. И не стоит приписывать этого только пьянству – это лишь концентрированное выражение того, что в русской душе бродило и продолжает бродить.

У Есенина есть страшный период – это 1924 год, когда он пытается освоить эпос. Он начинает писать поэмы. Сначала небольшие, затем большую – «Анна Снегина», в которой еще есть великолепные куски. Но по-настоящему чудовищен небольшой цикл 1924 года: «Письмо от матери» (не то известное «Письмо матери», которое тоже, в общем, довольно ужасно); «Письмо к женщине», которое являет собой квинтэссенцию пошлости, даже уже не романсовой; и уже полное отсутствие каких-либо поэтических достоинств – «Письмо деду», напоминающее письмо чеховского Ваньки Жукова «на деревню дедушке» с его удивительно чистой нотой безумной тоски. Но у Есенина эта тоска приобретает характер абсолютно продажный, публичный и даже в некотором смысле кабацкий:

Покинул я

Родимое жилище.

Голубчик! Дедушка!

Я вновь к тебе пишу…

У вас под окнами

Теперь метели свищут,

И в дымовой трубе

Протяжный вой и шум,

Как будто сто чертей

Залезло на чердак.

А ты всю ночь не спишь

И дрыгаешь ногою.

И хочется тебе

Накинуть свой пиджак,

Пойти туда,

Избить всех кочергою.

И это пишет человек, которому двадцать девять лет, который написал «Пугачева»!

<…>

Плохую лошадь

Со двора не сгонишь,

Но тот, кто хочет

Знать другую гладь,

Тот скажет:

Чтоб не сгнить в затоне,

Страну родную

Нужно покидать.

Вот я и кинул.

Я в стране далекой.

Весна.

Здесь розы больше кулака.

И я твоей

Судьбине одинокой

Привет их теплый

Шлю издалека.

Теперь метель

Вовсю свистит в Рязани,

А у тебя —

Меня увидеть зуд.

Но ты ведь знаешь —

Никакие сани

Тебя сюда

Ко мне не завезут.

Я знаю —

Ты б приехал к розам,

К теплу.

Да только вот беда:

Твое проклятье

Силе паровоза

Тебя навек

Не сдвинет никуда.

И вдруг в этот кошмар с проповедями роз и паровозов врывается невероятной силы вопль, почти обэриутский, потому что именно обэриутское сочетание смешного и жуткого появляется у позднего Есенина:

А если я помру?

Ты слышишь, дедушка?

Помру я?

Ты сядешь или нет в вагон,

Чтобы присутствовать

На свадьбе похорон

И спеть в последнюю

Печаль мне «аллилуйя»?

И классический переход пьяного человека от только что мелькнувшей эйфории к мысли о смерти, слезам и к собственным грезам о будущей могиле по этому поводу:

Тогда садись, старик.

Садись без слез,

Доверься ты

Стальной кобыле.

Ах, что за лошадь,

Что за лошадь паровоз!

И дальше лучшая строчка в стихотворении:

Ее, наверное,

В Германии купили.

Пьяный ум в последний момент реминисцирует из Гоголя, любимого писателя Есенина: «Эх, тройка! Птица тройка, кто тебя выдумал?» Дальше это читать уже просто невозможно.

Когда Есенин еще пытается подняться над собой, поиронизировать – получается замечательно. Именно ему принадлежит известная переделка пословицы «Не так страшен черт, как его малютки». А вот пример иронии в стихотворении, посвященном тифлисской газете «Заря Востока»:

Ты восхитительна, «Заря Востока»,

Но «Западной» ты лучше бы была.

Но когда Есенин старается быть пафосным – вот здесь происходит катастрофа. Катастрофа эта особенно явственно сказалась в поэме «Ленин». Это отрывки из незаконченной поэмы «Гуляй-поле», где Есенин пытается абсолютно всерьез изобразить Ленина, не знает, куда ему кинуться, бросается во все стороны одновременно, и появляется невероятная строчка: «Застенчивый, простой и милый». Назвать Ленина «застенчивым, простым и милым» было бы слишком даже для Пастернака времен «Высокой болезни». Язык выдает себя, когда поэт себя насилует, и дикое насилие над собой все ощутимее в позднем Есенине. И главное, это насилие идет по типично русскому сценарию: берем чужой чертеж, чужой сценарий, пытаемся по нему себя ладить, поем с чужого голоса – не выходит. Подражаем, ломаем себя, гнем – ничего. Плюем, отбрасываем его с негодованием – и с каким-то остервенением, с яростью плюхаемся в прежнее. У Есенина это наиболее наглядно в двух замечательных текстах – «Метель» и «Весна».

Порой самоирония побеждает романсовую пошлость, как в одном из лучших текстов этой поры – «Стансах», адресованных Петру Чагину:

Я о своем таланте

Много знаю.

Стихи – не очень трудные дела.

Но более всего

Любовь к родному краю

Меня томила,

Мучила и жгла.

<…>

Хочу я быть певцом

И гражданином,

Чтоб каждому,

Как гордость и пример,

Был настоящим,

А не сводным сыном —

В великих штатах СССР.

Я из Москвы надолго убежал:

С милицией я ладить

Не в сноровке,

За всякий мой пивной скандал

Они меня держали

В тигулёвке.

Благодарю за дружбу граждан сих,

Но очень жестко

Спать там на скамейке

И пьяным голосом

Читать какой-то стих

О клеточной судьбе

Несчастной канарейки.

Но после этой вполне умеренной самоиронии опять наступает дикое пьяное бахвальство:

Я вам не кенар!

Я поэт!

И не чета каким-то там Демьянам.

Пускай бываю иногда я пьяным,

Зато в глазах моих

Прозрений дивных свет.

И дальше все примерно в том же духе – дальше идет деградация полная.

Разрушение это идет по двум причинам. Первая, и самая очевидная, о чем написано даже слишком много, – дикий алкогольный психоз, который в конце концов довел Есенина до галлюцинаций, до снов наяву. Но была за всем этим и вторая причина. Это недисциплинированность души, которую тщетно пытаются назвать русской. Это отсутствие постоянного самоконтроля, отсутствие навыка мотивации, желания работать – культ дикости, одним словом. Это всемирная черта, но в силу огромности и полуобразованности в России она особенно распространена. Есенин воплощает собою те страшные маски русской души, в которые русская душа кидается всякий раз, как у нее что-то не получается. Эта вечно идущая в одной душе гражданская война иногда дает великие художественные результаты, когда речь идет об утопии, иногда катастрофические, когда речь идет о похмелье.

Но что будет, когда эта душа снимет все свои маски и увидит себя без грима? Вот тут, пожалуй, и выяснится, за что мы все-таки любим Есенина. Мы узнаем в нем ту невероятно жалостливую, сентиментальную, беспомощную, робкую ноту, которая и есть подлинная суть этой хваленой, руганой, пропитой несчастной русской души. Нота эта возникает стихийно, редко, странно, но, когда проговаривается, мы слышим голос собственного «я», вечно зажатого, вечно несчастного, вечно обделенного и при этом со всем готового примириться. Это слышно в «Песни о собаке», это слышно в «Лисице» и в удивительных детских стихах Есенина, гораздо более органичных и веселых и нежных, чем стихи Маяковского, а иногда вдруг вспыхивает в последних текстах – по-настоящему последних – уже перед смертью:

Синий туман. Снеговое раздолье,

Тонкий лимонный лунный свет.

Сердцу приятно с тихою болью

Что-нибудь вспомнить из ранних лет.

Снег у крыльца как песок зыбучий.

Вот при такой же луне без слов,

Шапку из кошки на лоб нахлобучив,

Тайно покинул я отчий кров.

Снова вернулся я в край родимый.

Кто меня помнит? Кто позабыл?

Грустно стою я, как странник гонимый, —

Старый хозяин своей избы.

Молча я комкаю новую шапку,

Не по душе мне соболий мех.

Вспомнил я дедушку, вспомнил я бабку,

Вспомнил кладбищенский рыхлый снег.

Все успокоились, все там будем,

Как в этой жизни радей не радей, —

Вот почему так тянусь я к людям,

Вот почему так люблю людей.

Вот отчего я чуть-чуть не заплакал

И, улыбаясь, душой погас, —

Эту избу на крыльце с собакой

Словно я вижу в последний раз.

Откуда вдруг эта истинно человеческая интонация, забитая то кабатчиной, то советчиной, то гумилевщиной, то блоковщиной, откуда вдруг собственный голос русской души, которая нигде ни у кого с такой невероятной прямотой себя не выражала? Начинаешь поневоле думать, что, может быть, действительно для того, чтобы сказать по-настоящему русское слово, нужно сначала со страшной силой напиться, а потом со страшной силой протрезветь – то есть поставить на себе какой-то нечеловеческий эксперимент, который поставил на себе Есенин. Может быть, действительно прав был Достоевский, что Бог открывается низшим, последним, открывается тем, кто провел себя через адское горнило. Потому что только сделав с собой то, что сделал Есенин, можно было написать и эти стихи, и другие из последних:

Жить нужно легче, жить нужно проще,

Все принимая, что есть на свете.

Вот почему, обалдев, над рощей

Свищет ветер, серебряный ветер.

Но единственным его настоящим поздним шедевром остается поэма «Черный человек». Поэма, правда, задумана была в 1923 году, но осуществлена уже незадолго до конца, в 1925-м. В ней есть глубочайшая мысль, которая почему-то ускользает от читателей, – опять случилось то самое, что всегда происходит с Есениным: факты заслонили суть, волны погасили ветер. Страшное, действительно кошмарное, очень убедительное содержание этой поэмы, блистательная форма с тою же длинной строкой, с тем же вольным и прихотливым течением бреда, кошмара – все это затемнило мысль.

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

<…>

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек,

Черный, черный!

<…>

«Счастье, – говорил он, —

Есть ловкость ума и рук.

Все неловкие души

За несчастных всегда известны.

Это ничего,

Что много мук

Приносят изломанные

И лживые жесты.

В грозы, в бури,

В житейскую стынь,

При тяжелых утратах

И когда тебе грустно,

Казаться улыбчивым и простым —

Самое высшее в мире искусство».

Черный человек повторяет совершенно бендеровский набор чудовищной безвкусицы. Это зощенковское неизжитое наследие Серебряного века, пошлятина Серебряного века: аргентинское танго, легкость, авантюризм – выжило, это сидит и в Есенине, как во всяком человеке поверхностно усвоенной городской культуры. Но дальше все становится страшней и страшней, холодней и холодней:

…Месяц умер,

Синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один…

И разбитое зеркало…

Это разбитое зеркало мы помним, но избегаем применить к собственной исторической судьбе. Если бы все многочисленные враги, которых мы видим вокруг себя, все наши «черные люди», которых мы беспрерывно встречаем на собственном пути, все, кто нас обложил и устраивает засады против нашей исторической самости, представились нам как они есть – детьми нашего больного воображения, – мы бы многое поняли. И может быть, смогли бы жить дальше… Но, к сожалению, для русской души в ее нынешнем состоянии это невыносимо. Потому что как только она увидит, что сама порождает свои фантомы, ей не останется ничего, кроме как уничтожить и себя. Потому что жить с этим грузом она не может, что Есенин нам всей своей судьбой и доказал.

Марина Цветаева

Концентрация смыслов

Разговор о Цветаевой гораздо проще, чем разговор о Блоке, прежде всего потому, что она все написала сама. Она из тех немногих русских поэтов, у которых с рефлексией, с самооценкой и самоанализом все обстояло очень хорошо. Это поэт совершенно риторического склада, поэт мысли прежде всего. Мысли очень напряженной, поэтому и выражаемой с предельным лаконизмом. Цветаева нашла, пожалуй, самый короткий путь от мысли до слова. Она автор замечательно четких емких формул. «Ваша стихотворная единица пока фраза, а не слово (NB: моя – слог)», – пишет она поэту Николаю Гронскому.

И действительно, предельная экономия места, невероятная напряженность речи, множественные эллипсисы, то есть опускания слов, замена их тире, – и читатель волен угадывать, что за этим стоит. Но главное, конечно, чем она берет как поэт помимо мысли, потому что одной мыслью поэт не возьмет никогда, – это невероятное ритмическое многообразие. И это не только оттого, что мать ее была замечательной пианисткой; в конце концов, мать Пастернака тоже великая пианистка, виртуоз, которая концертировала с тринадцатилетнего возраста, но даже у Пастернака, который в ритме понимал и был музыкантом высокого класса (все-таки ученик Скрябина), мы такого ритмического многообразия не найдем. Просодия Цветаевой – это ослепительное богатство, изобретение новых размеров, абсолютно не бывших, музыкально и ритмически необыкновенно прихотливых. А всякий новый ритм – это и новый семантический ореол, новый тематический ареал, новые области поэтического чувства.

Веселись, душа, пей и ешь!

А настанет срок —

Положите меня промеж

Четырех дорог.

Там где во поле, во пустом

Воронье да волк,

Становись надо мной крестом,

Раздорожный столб!

Не чуралася я в ночи

Окаянных мест.

Высоко надо мной торчи,

Безымянный крест.

Не один из вас, други, мной

Был и сыт и пьян.

С головою меня укрой,

Полевой бурьян!

Не запаливайте свечу

Во церковной мгле.

Вечной памяти не хочу

На родной земле[54].

Мало того, что это дерзкая декларация, совершенно не характерная для достаточно смиренной русской лирики, но это еще и замечательная контаминация двух размеров, трехсложного и двухсложного: та-та-там, та-там. Анапест с ямбом – очень редкое явление, не помню другого автора, у которого это сочетание бы появлялось.

Именно эта новизна создает и определенную новизну цветаевских интонаций. Она – поэт чрезвычайно разговорный, убедительный. Несмотря на страшную концентрацию смыслов в ее речи, речь эта очень естественна – примерно до 1923 года, потому что после 1923-го начинается уже такая густота смыслов, что через это просто физически трудно становится продраться.

В творчестве Цветаевой четыре довольно четких этапа, что, с одной стороны, упрощает несколько разговор о ней, с другой – делает его чуть более условным, потому что все-таки она поэт монолитный, поэт очень последовательного развития.

Первый этап наиболее любим читателями от двенадцати до восемнадцати, когда и сама она была тинейджером. Свою первую книгу «Вечерний альбом» она вообще издала в семнадцать лет, и поэтому с ранних лет была одарена и абсолютным невниманием критики, которая просто ее не замечала, и благожелательством настоящих, разбирающихся в искусстве коллег.

Почему ее не замечали – понятно: ее ранний детский романтизм казался дурновкусным. Ее любимым поэтом был Ростан, ей нравился не только «Сирано де Бержерак», самая известна его пьеса, но и «Орленок» ей очень нравился – она и переводила его, и наизусть знала, – и «Шантеклер». Она любила французских неоромантиков, и романтизм ее был очень наивным, очень детским: вставила в киот над кроватью вместо иконы изображение Наполеона. Ей нравились герои 1812 года, им она посвятила стихотворение:

Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса.

<…>

Вам все вершины были малы

И мягок – самый черствый хлеб,

О, молодые генералы

Своих судеб!..[55]

Вот примерно с 1908-го по 1913-й, а можно сказать, что и по 1916 год Цветаева – это книжный, романтический ребенок. А романтические тинейджеры часто невыносимы, и невыносимы прежде всего самим себе. Как сформулировал доктор Бенджамин Спок, у подростка два самых страшных страха: неужели я такой, как все, и неужели я не такой, как все? Вот это и в Цветаевой есть. Ее и повзрослевшую многие называли инфантильным человеком.

Первая черта Цветаевой-подростка – это абсолютная уверенность в собственном величии, в собственном праве на поступки, которые считаются эгоистичными, в собственном праве на эгоизм. В 1921 году она пишет молодому влюбленному в нее красноармейцу Бессарабову:

Думайте о своей душе, Борис, не разменивайтесь на копейки добрых дел недобрым людям, единственное наше дело на земле – Душа.

Эгоцентризм – довольно распространенная вещь среди поэтов. Мандельштам взял у Макса Волошина книгу: мне она нужнее. А взял он ни много ни мало довольно редкий экземпляр «Божественной комедии». Но это не эгоцентризм в том смысле, в каком понимаем мы. Маяковский, который не знал языков, – как многие левши, он имел патологическую неспособность к иностранным языкам, – выучил по-немецки одну фразу; это была цитата из Гейне: «Принесите два стакана мне и моему гению». Вот и у Цветаевой было такое отношение к себе: мне и моему гению. Больше того, она считала себя мало ответственной за поведение своего гения. Свою земную, человеческую, женскую, даже материнскую роль она понимала как роль обслуги при этом гении, который должен максимально реализоваться. Это создавало с раннего детства довольно серьезные с ней проблемы. В ней был и альтруизм, и бесконечная готовность помогать людям – но только если она чувствовала, что это нужно. Вообще, Цветаева очень обаятельный человек, надо лишь всегда помнить, что за этим обаянием и за этим пухом и мехом вы всегда рано или поздно наткнетесь на камень, потому что она будет делать то, что нужно ей, точнее, ее гению. Она делает это, еще раз повторю, не для себя. Это делается ради поэзии. Прав был Сергей Эфрон, когда писал в 1923 году Максу Волошину:

Марина – человек страстей. <…> Громадная печь, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова <…>. Нечего и говорить, что я на растопку не гожусь уже давно.

Действительно, люди – топливо для ее поэзии. Если топливо продуцирует любовь, то вам повезло; если продуцирует ненависть, а это у нее почти неизбежный этап в отношениях, то вам не повезло. Многие от ее несправедливости, от ее злости натерпелись. Но это нормально для человека, который больше всего поглощен своим предназначением на свете. Она осуществилась как поэт с необычайной полнотой и расплатилась за это по полной программе – ее биография одна из самых трагических в русской поэзии. Она, например, совершенно открыто крутит отчаянный роман с Константином Родзевичем, другом мужа, и муж об этом знает, и она разрывается на два дома, не принимает решения – и делает из этого лирику высочайшей пробы, из этого потом получается «Поэма Конца». С одной стороны, неужели Сергей Эфрон заслуживал того, чтобы буквально из его мяса, из его крови была сделана эта поэма? С другой стороны, как подумаешь, от кого из нас вообще что-нибудь остается? А так все-таки осталась «Поэма Конца». Однозначного ответа нет.

Вторая черта Цветаевой-подростка, вообще для книжных подростков очень характерная, – необычайное ее увлечение героико-романтическими балладами неоромантиков, одинокими, мужественными, в каком-то смысле обреченными бойцами, противостоящими толпе. А начало двадцатого века – это время литературных групп, это время манифестов, время литературных направлений, стремительно друг друга сменяющих. Цветаева же органически, физически не может принадлежать ни к какой общности. Она принципиальный одиночка, она очень трудно ладит с людьми, а можно сказать, не ладит с ними вовсе. У нее нет друзей в литературе. И это героическое противопоставление одиночки и толпы сказывается во всем ее поведении. Вот она случайно встречается с Брюсовым в книжной лавке. Брюсов заказывает «Письма женщин» Прево, «Цветы зла» Бодлера и «Шантеклера» Ростана, «хотя я и не поклонник Ростана», – добавляет он. И Цветаева пишет ему негодующее письмо: «Как могли Вы, поэт, объявлять о своей нелюбви к другому поэту – приказчику!» Дерзость, конечно, но это вытекает из всей ее стратегии.

И третья черта Цветаевой-подростка, это вообще редкий дар. Цветаева как поэт сформировалась очень рано. Она, как пишет о ней Пастернак, носилась над трудностями ремесла с несравненным техническим блеском. Цветаева с детских лет владеет абсолютно всеми приемами ремесла, и поэтому у нее так рано, лет с двадцати, появляется собственный голос. И отличительная особенность этого собственного голоса – это именно небывалая насыщенность, напряженность, концентрация мысли, во-первых, и то, что очень точно охарактеризовала Ахматова, во-вторых: Марина почти всегда начинает с верхнего «до», после чего у других идет спуск, а у нее подъем. Цветаева действительно поэт совершенно бешеного темперамента, уникального. И именно за счет темперамента она как-то и скрашивает ужасные противоречия собственной личности.

Этот первый ее период – самый читабельный, я бы сказал, самый чтимый – продолжается, условно говоря, до 1916 года. В каком-то смысле переломным эпизодом ее биографии стал роман с Мандельштамом в 1915 году. Надежда Яковлевна Мандельштам говорила, что для Мандельштама необходимость этого романа была в том, что нужно же с кого-то начинать. Цветаева же была уже замужем, и для нее роман с Мандельштамом был далеко не первой и далеко не главной связью. Но, кажется, она впервые в жизни столкнулась с чем-то, чего не могла понять, что было выше ее понимания. Не то чтобы она столкнулась с поэтом больше себя по дарованию – она впервые столкнулась с человеком, который не поддавался ее гипнотическому влиянию. Цветаева сама писала, что в нее невозможно не влюбиться. Она атаковала человека так, что сопротивление было просто бесполезно. А Мандельштам не влюбился, вернее, влюбился, но ненадолго. Он преодолел влияние московского хаоса. А она обломала зубы о его петербургскую строгость.

Непонятно, чего он испугался. Возможно, темперамент ее показался ему избыточным, а может быть, что еще более вероятно, что Цветаева в любви чрезмерно эгоистична. Так или иначе, соприкоснувшись, они очень быстро разлетелись. Но именно на цикле посвящения Мандельштаму в ее стихи приходит настоящее отчаяние и особая, прежде не бывшая свобода.

Она прошла через кратковременный, довольно истерический период 1916–1917 годов, полный мрачных предчувствий, связанных с войной («Белое солнце и низкие, низкие тучи…»). А потом, в 1918-м, начинается самый лучший цветаевский период.

Хотим мы того или нет, все-таки революция – главное событие двадцатого века, и не только в России. Конечно, она принесла и много крови, и много жертв, и великий хаос, но на короткое время озоновый слой образовал дырку и ударил прямо какой-то космический свет, от которого люди, облученные этим светом, перерастают себя. Это действительно сверхлюди.

Шолохов в двадцать три года начать писать «Тихий Дон», лучший роман двадцатого века. Как «Война и мир» – книга о становлении русского общества, так «Тихий Дон» – книга о его распаде, но это гениальная книга. Леонов к тридцати годам написал три абсолютно великих романа, включая гениальный роман «Вор», невероятно сложный. Бабель в двадцать семь лет написал «Конармию». Зощенко к тридцати создал огромный эпос о перерождении языка, о перерождении героя. Маяковский к двадцати восьми – двадцати девяти годам уже закончил создание потрясающего корпуса лирической поэзии, к тридцати написал «Про это» – лучшую поэму 1920-х годов. Чуть попозже, чуть помедленнее развивался Пастернак, тем не менее в 1917-м пишется лучшая книга стихов о революции, где о революции нет ни слова, потрясающая книга со своей фабулой «Сестра моя – жизнь». Поэтому можно что угодно говорить о революции, говорить, что она уничтожила блестящее поколение молодежи, но прежде чем уничтожить, она его все-таки создала. И когда мы читаем «Повесть о Сонечке» (1937–1938), лучшую цветаевскую прозу, самую большую прозу, вымечтанный ею роман, мы поражаемся, какие это были люди. Они были созданы для великих испытаний, и когда эти великие испытания пришли, они встретили их радостно, встретили триумфально.

Вот 1918 год. Цветаева еще в 1914-м проводила на фронт мужа. У нее двое детей. Старшая, Аля, – наверное, самый умный ребенок в русской литературе, который в пять лет ведет абсолютно серьезный дневник и пишет прекрасные стихи, гениально рисует, в будущем художница, замечательный иллюстратор поэм матери. Судьба ей выпала страшная, но все, что мать написала, она сумела издать. Наверное, только ради ее рождения небеса и свели этих двух людей, совершенно друг другу не подходивших, Марину и Сережу. Младшая, Ирина, от голода с детства страдает и рахитом, и некоторой умственной отсталостью. И вот с двумя дочерьми на руках в голодной Москве 1918 года Цветаева остается в полуразрушенном доме в Борисоглебском переулке, где обитаем только чердак, где она топит мебелью, и этот дом в Борисоглебском – реально один из культурных центров тогдашней Москвы. Это место, куда приходят артисты из Вахтанговской студии, место, куда приходят влюбленные в нее красноармейские пролетарские юноши, молодые поэты. В ее доме какой-то страшный смертельный карнавал, как она пишет в «Повести о Сонечке», «обтанцовывание смерти». Приходят люди, которые страдают от голода, холода, абсолютной неприспособленности, без работы (у Цветаевой есть потрясающе насмешливый очерк «Мои службы» о том, как она пытается трудоустроиться при большевиках), без постоянной профессии. Люди без всякой практической привязки, люди, как бы уже находящиеся в состоянии полуангельском. Не случайно же Цветаева пишет: «Что ж – мы проживем и без хлеба! / Недолго ведь с крыши – на небо»[56]. Они и живут на крыше фактически.

И вот в этот период, вплоть до 1923 года, Цветаева написала все свое лучшее. Все лучшее, потому что в этот период еще в гармонии находятся напряженно бьющаяся мысль и вполне музыкальная, еще не затрещавшая под напором этой мысли форма, которая делает ее стихи такими мнемонически понятными, такими запоминающимися. Это самый гармоничный и самый счастливый ее период, потому что для Цветаевой естественно ничего не иметь. Поэт не должен иметь ничего. Это время какого-то чистого духа, вообще плотью не обремененного. И если у нее случаются в это время романы, то романы исключительно интеллектуальные.

И вот Сонечка – главный символ этого времени. Задушевная, ближайшая подруга Софья Евгеньевна Голлидэй, молодая актриса, младше Марины Ивановны всего двумя-тремя годами и тем не менее воспринимающая Марину как старшую, потому что у Цветаевой все-таки опыт супружества, потому что поэт всегда умнее и старше, ну и вообще, сам масштаб личности другой. Сонечка немножко инфантильничает, немножко присюсюкивает, играет вечную девочку – актриса, чего там говорить.

«Поэт неблагоприятен для театра и театр неблагоприятен для поэта», – говорила Цветаева, развивая и цитируя своего любимого Гейне. Действительно, как она пишет, когда человек восхищен, он поднимает очи горе́ или опускает их долу, но никогда не смотрит перед собой. А театр – это взгляд перед собой, театр – это зрелище. Но Цветаева умудряется в это время дружить с театром, она пишет виртуозные поэтические драмы, из которых лучшая, конечно, «Феникс». Это замечательные драмы о французской революции, о Марии-Антуанетте, влюбленной в Лозена, о Казанове – великом любовнике, это драмы романтические, в которых невероятная диалогичность, невероятная разговорность, явственность диалога. Ничего более упоительного, чем цветаевский Казанова, представить невозможно. Это настоящая Европа какая она есть, Европа с ее сказками, с ее великими мифами, с ее романтическими героями. Это Франция санкюлотов и бродяг, Франция эпохи революции, Франция, когда так красиво, так безнадежно гибнет аристократия, а потом гибнут ее палачи. Это время, когда гильотина – главный персонаж, время, когда смерть ходит об руку с жизнью, когда воздух пахнет кровью. Как сказано было у Павла Антокольского, ее молодого ученика:

Игрушка – болтовня – цветок – анахронизм —

Бесцельная весна – чье имя —

Романизм.

Само время притягивает романтическое. Всё страшно обостряется. Ткань жизни опадает, остаются только ключевые вещи, остается скелет бытия. Вот стихотворение, которое Цветаева читала на поэтических вечерах, тогда устраивавшихся довольно часто, которому аплодировали красноармейцы, хотя совершенно не понимали, о чем речь, и им казалось, что это стихи очень красноармейские. А это абсолютно белогвардейские стихи, и это лишний раз доказывает, что даже песни тогда пели одни и те же. Красные пели «Мы смело в бой пойдем за власть Советов, / Все, как один, умрем в борьбе за это». А белые пели: «Смело мы в бой пойдем за Русь святую / И всех жидов убьем, сволочь такую». Но это одна и та же тема, это мотив один и тот же.

И вот Цветаева в 1920-м читает:

Есть в стане моем – офицерская прямость,

Есть в ребрах моих – офицерская честь.

На всякую муку иду не упрямясь:

Терпенье солдатское есть!

Как будто когда-то прикладом и сталью

Мне выправили этот шаг.

Недаром, недаром черкесская талья

И тесный ременный кушак.

А зорю заслышу – Отец ты мой родный! —

Хоть райские – штурмом – врата!

Как будто нарочно для сумки походной —

Раскинутых плеч широта.

Всё может – какой инвалид ошалелый

Над люлькой мне песенку спел…

И что-то от этого дня – уцелело:

Я слово беру – на прицел!

И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром

Скрежещет – корми – не корми! —

Как будто сама я была офицером

В Октябрьские смертные дни.

Это можно прочесть и как красное стихотворение, и как белое, скрежетать же можно и от любви, и над Рэ-сэ-фэ-сэром. В том-то и дело, что эстетика красных и эстетика белых практически не отличалась. В «Докторе Живаго» доктор осматривает красного партизана и белого добровольца и находит у них на груди в ладанке один и тот же псалом, одну и ту же молитву.

На чердаке в Борисоглебском переулке пишется о любви, хотя эпоха к любви располагает менее всего:

Вчера еще в глаза глядел,

А нынче – всё косится в сторону!

Вчера еще до птиц сидел, —

Все жаворонки нынче – вороны!

Я глупая, а ты умен,

Живой, а я остолбенелая.

О, вопль женщин всех времен:

«Мой милый, что тебе я сделала?!»

И слёзы ей – вода, и кровь —

Вода, – в крови, в слезах умылася!

Не мать, а мачеха – Любовь:

Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,

Уводит их дорога белая…

И стон стоит вдоль всей земли:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

Вчера еще – в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, —

Жизнь выпала – копейкой ржавою!..

Какая опять-таки интонация невероятного напряжения, невероятной боли! И при этом все очень дисциплинированно, очень организованно, формально очень продуманно.

Чем цветаевская интонация отличается от ахматовской? В Цветаевой нет королевственности, наоборот, в ней чудовищная спесь чернорабочей скорее, такая спесь с изнанки. Но обратите внимание: Цветаева говорит как победительница всегда, даже если речь идет о жизни, напрасно прожитой, даже если речь идет о любви трагической. У Ахматовой «А ты думал – я тоже такая…» – вопль оскорбленной женственности, у Цветаевой – апофеоз абсолютного самоутверждения:

Как живется вам с другою —

Проще ведь? – Удар весла! —

Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове

(По́ небу – не по водам!)

Души, души! – быть вам сестрами,

Не любовницами – вам!

Как живется вам с простою

Женщиною? Без божеств?

Государыню с престола

Свергши (с оного сошед),

Как живется вам – хлопочется —

Ежится? Встается – как?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь, бедняк?

«Судорог да перебоев —

Хватит! Дом себе найму».

Как живется вам с любою —

Избранному моему!

Свойственнее и съедобнее —

Снедь? Приестся – не пеняй…

Как живется вам с подобием —

Вам, поправшему Синай!

Как живется вам с чужою,

Здешнею? Ребром – люба?

Стыд Зевесовой вожжою

Не охлестывает лба?

Как живется вам – здоровится —

Можется? Поется – как?

С язвою бессмертной совести

Как справляетесь, бедняк?

Как живется вам с товаром

Рыночным? Оброк – крутой?

После мраморов Каррары

Как живется вам с трухой

Гипсовой? (Из глыбы высечен

Бог – и на́чисто разбит!)

Как живется вам с стотысячной —

Вам, познавшему Лилит!

Рыночною новизною

Сыты ли? К волшбам остыв,

Как живется вам с земною

Женщиною, бе́з шестых

Чувств?

Ну, за́ голову: счастливы?

Нет? В провале без глубин —

Как живется, милый? Тяжче ли —

Так же ли – как мне с другим?[57]

В чем потрясающая разница интонаций? Ахматова не боится быть последней, Ахматова не боится быть уязвленной, несчастной, брошенной, и в этом ее триумф. Ее самая откровенная строчка: «Какая есть, желаю вам другую». Меняться ради вас не буду. Хотите другую – пожалуйста, но я какая есть. Цветаева – наоборот: вот я – мрамор, все остальное – труха. И поэтому она ревнует героя не потому, что он ее предал, а потому, что он в ее лице предал Лилит, предал гения, предал сверхъявление, согласился на половинчатость.

Прелесть второго цветаевского периода в том, что в это время сверхчеловек Цветаева попала в сверхчеловеческие времена и обстоятельства. Во всем человеческом, что касается быта, плоти, практики жизни, она абсолютно беспомощна. Во всем, что касается любви, дерзания, выносливости, творческой работы, ей равных нет. Она совершенно не рожденный для жизни человек и постоянно рожденный для подвига. И потому ее роман с Сергеем Эфроном, наверное, самая тяжелая любовная история в русской литературе.

Когда они познакомились, Цветаевой было восемнадцать, ему семнадцать. Это случилось в Коктебеле. Есть замечательная картинка Туси Крандиевской, тогда еще не жены Алексея Николаевича Толстого, а просто одной из первых петербургских красавиц, которая прекрасные стихи сочиняла и очень хорошо рисовала. На этой картинке толстая (она действительно была очень толстая в то время), щекастая Марина в очках и тонкий, бледный с огромными глазами, романтический Сережа на пляже, а над ними Купидон, который хватается за голову и орет: «Что я наделал?!»

Цветаева стала резко хорошеть и худеть от этого романа, превратилась в золотоволосую, румяную красавицу, а Сережа как-то от нее набрался силы, набрался жизни и очень быстро повзрослел. Он заканчивал гимназию, оказавшись уже ее мужем, этот чахоточный Сережа взял на себя сразу ответственность за семью. И почти сразу родился ребенок, родилась Аля, волшебный ребенок, который сочетал в себе огромные глаза отца, жизненную силу, витальность матери и ее золотые волосы. Есть замечательная история, когда двадцатилетняя Аля обращается к полицейскому в Париже: «Кажется, месье, за мной следует маньяк». – «Мадмуазель, я его прекрасно понимаю».

Сережа всю жизнь старался Марине соответствовать. Они всегда были «на вы», «на ты» почти никогда, оба абсолютно чуждые быту люди, неукорененные. Он старался быть для Марины романтическим героем и почти дотягивал себя до героизма. И для того чтобы быть романтическим героем, он и вступил сначала в евразийство, в скифство, в организацию эмигрантов, которые признали советскую власть и хотели вернуться. Из-за этого он стал выполнять задания НКВД. Из-за этого, а не ради денег – денег почти не было – участвовал в убийстве Игнатия Рейсса, сбежавшего агента. Из-за этого ему пришлось бежать в Россию, и ей вслед за ним.

Она относилась к нему с великолепной – не скажу даже верностью – она его боготворила. Он казался ей и красавцем, и рыцарем, и идеально чистым человеком. Она вылепила из него этого рыцаря для того, чтобы у нее появился свой лирический герой. Она писала ему бесконечные неотправленные письма в Крым, где он воевал в числе добровольцев: «Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака» (и в 1938 году, уже уезжая за ним в Россию, на полях этой же тетради она допишет: «Вот и пойду, как собака»).

Она не имела от него никаких известий. Нашел его Илья Эренбург, нашел в Праге в 1922 году. И Марина Ивановна, в это время уже известный, сложившийся, знаменитый московский поэт, от чьих поэм, как она пишет, обмирали все полуграмотные курсанты, едет за Сережей в эмиграцию. Она очень не хотела ехать. Ее понимал и любил Маяковский, Пастернак ее боготворил, Кузмин очень хорошо к ней относился. Наверное, если бы она осталась, она бы какое-то место заняла среди них. Совершенно очевидно, что и ее перемолола бы советская реальность, но и она могла бы как-то ее изменить. Может быть, многим при ней было бы просто стыдно так подличать, так приспосабливаться, как это происходило в 1920-е годы.

Все сдали позиции – она не умела. Поэтому, может быть, ее отъезд был драмой не только для нее, но и для России. Но она уехала. Она так не хотела уезжать, что решила показать всем буржуям, как она их называла, что в Советской России не голодают. Для этой цели она взялась раскармливать Алю. Аля привязывалась к стулу, и в нее пихалась любая каша, которая находилась: «Привезу ее толстую!» – не могла забыть, что в 1920 году погибла от голода Ирина, погибла в приюте, куда Цветаева вынуждена была ее сдать, потому что не могла уследить за двумя. Тогда она написала одно из самых страшных своих стихотворений:

Две руки, легко опущенные

На младенческую голову!

Были – по одной на каждую —

Две головки мне дарованы.

Но обеими – зажатыми —

Яростными – как могла! —

Старшую у тьмы выхватывая —

Младшей не уберегла.

Словом, Цветаева с Алей уехали, встретились с Сережей, и началась мучительная заграничная жизнь. Начался ее третий период, главное произведение в котором – «Крысолов». И это, конечно, не поэма. «Крысолов» – настоящая оратория, невероятно музыкальное произведение, самая большая эпическая поэма Цветаевой, кроме незаконченного «Егорушки».

История Крысолова – один из самых известных и самых старых бродячих сюжетов в мировой литературе, Крысолова обрабатывают начиная с двенадцатого века, потому что в этом бродячем сюжете есть амбивалентность, есть некоторая полисемичность, есть многосмысленность. Крысолов предполагает возможность абсолютно разной трактовки Не случайно в 1923 году сразу два автора задумывают «Крысоловов» – Цветаева и великий прозаик, мастер русской готики Александр Грин.

Об истоках цветаевского «Крысолова» – балладе Карла Зимрока «Крысолов из Гамельна», балладе Роберта Браунинга «Флейтист из Гаммельна» и стихотворении Гейне «Бродячие крысы» – есть единственная довольно подробная работа Ефима Григорьевича Эткинда. Выводы его более чем спорны и совершенно неожиданны, но очень любопытны.

«Крысолов» у Грина и «Крысолов» у Цветаевой появились не просто так: «В той стране, где шаги широки, / Назывались мы…….» – и пропуск, но это слово «большевики», конечно. Крысы заполонили Гаммельн (это написание Цветаевой), город мещан, обывателей, и разжирели на его богатствах:

– Без борьбы человек не живет.

– У меня отрастает живот:

До колен, как у царских крыс.

– У меня – так совсем отвис.

– Без борьбы человек не жилец!

– У меня разминулся жилет

С животом: не разлад, а брешь.

– У меня объявилась плешь.

– Житие – не жысть!

– Разучился грызть!

– Не поход, а сласть!

– Разучился красть!

– Утром – булки, не меньше двух.

– У меня пропадает слух.

– У меня пошатнулся зуб.

– У меня остывает зуд

В зубах…

– Без слуги не влезаю в башмак…

– Есть такая дорога – большак…

– Без борьбы и овраг – острог…

– Хорошо без сапог!

<…>

– Без слуги не влезаю в обшлаг…

– Есть такая дорога – большак…

– В той стране, где шаги широки,

Назывались мы………..

– Больше сил моих нету: пасс!

– У меня заплывает глаз.

– У меня опадает слог.

– У меня – так совсем затек

Мозг.

И вдруг эти крысы, которые зажирели страшно, слышат зов боевой трубы. Это флейта, которая зовет их – куда? «Идем завоевывать Индию!»

В 1922 году Ленин отказался от идеи мировой революции. В работе «Детская болезнь левизны в коммунизме» он пишет, что говорить в наше время о мировой революции может только сумасшедший, хотя за два года до этого он очень даже о ней говорил. В идею всемирной пролетарской революции верили безоглядно, была даже мечта завоевать Индию (об этом есть замечательный роман Валерия Золотухи «Великий поход за освобождение Индии»). В 1923 году в Индию даже была отправлена Центрально-азиатская экспедиция Рерихов, утверждают, что в ее составе был троцкист Яков Блюмкин. После этой экспедиции великие махатмы передали письмо вождям Советского Союза, где говорилось, что они всецело одобряют эту идею и верят в индийскую советскую республику. Вот эта мечта о Гималаях, мечта о всемирной победе зовет и крыс, и они отправляются за флейтой. Только флейта сманивает их на погибель в реку Везер.

Но бургомистр отказался платить Крысолову за спасение города, и тогда Крысолов увел за собой всех детей:

В царстве моем – ни свинки, ни кори,

Ни высших материй, ни средних историй,

Ни расовой розни, ни Гусовой казни,

Ни детских болезней, ни детских боязней:

Синь. Лето красно.

И – время – на все.

Вот уже когда Цветаева с ее гениальным чутьем предсказывает молодежные бунты 1960-х годов, левачество, весь рок-фестиваль Вудсток, всех этих детей цветов, потому что это романтика юности, это та же романтическая мечта детей о той же мировой революции.

И вот здесь Эткинд задает замечательный вопрос: откуда взялся этот флейтист Крысолов и кто, собственно, имеется в виду? И Эткинд высказывает предположение, которое поражает своей новизной.

В «Крысолове» очень много музыкальных ритмов: огромное их скопление и огромное их разнообразие. И конечно, в крысином ритме:

Наша соль – пыль от пуль!

Наша быль – рваный куль!

Пусть злее чумы, —

Всё ж соль земли мы! —

слышится «Наш марш» Маяковского:

Дней бык пег.

Медленна лет арба.

Наш бог бег.

Сердце наш барабан.

И далее угадываются мотивы «Левого марша»:

Там,

за горами горя

солнечный край непочатый…

Кто у нас автор «Флейты-позвоночника»? Флейтист – молодой красавец, входящий в город, – это Маяковский, который сманил за собой коммунистических крыс.

Маяковский, один из самых популярных культурных героев, и в 1960-х годах продолжает сманивать детей уже следующего поколения. Может быть, действительно Маяковский в какой-то мере владел воображением Цветаевой, когда она сочиняла поэму. И может быть, в ее флейтисте точнее всего воплотилась гениальная амбивалентность революции. С одной стороны, великий соблазнитель, с другой – великий музыкант. Демон революции, губитель революции и сам ее жертва. Во всяком случае, такая трактовка позволяет понять главную концепцию поэмы, поэмы очень мрачной и очень беспросветной.

Мечта о революции – это прекрасно. Но революция на практике – это всегда крысиный полк, крысиное племя. Революция, которой поманили детей, почти всегда оказывается пошлостью, и дети идут за пошлостью:

Младшим – сладости, старшим – пряности,

На все тайности, на все странности.

<…>

Есть у меня – не все перескажешь! —

Для мальчиков – радость, для девочек – тяжесть,

Нежна – перелюбишь, умна – переборешь.

Для мальчиков – сладость, для девочек – горечь.

<…>

Точно облачко перистое,

Шепот: Грета бургомистрова!

(То есть дочь бургомистра идет первой.)

Хорошо еще, что вместе,

Кучей…

Ни гопп-гопп и ни ду-ду, —

Все идут, и я иду.

Это уже не дети – это уже стадо. Мечта о революции, музыка революции прекрасна до тех пор, пока она музыка, но как только она становится руководством к действию – всё, гибель. И в этом страшная цветаевская догадка о русской революции, которая вдохновлялась великими мыслями, великими мечтами, мечтами всего человечества, но, как только превратилась в реальность, стала сначала походом крыс, потом крысиной гибелью в реке, потом гибельным походом детей. Об этом и предупреждает нас Цветаева.

Александр Вертинский

«Как поет под ногами земля!»

Судьба Вертинского, как никакая другая судьба, напоминает нам о невозможности и трагической ненужности отъезда. Может быть, это самый горький урок, который Александр Николаевич нам преподнес.

Прежде чем говорить о самом феномене Вертинского, необходимо коснуться контекста, в котором он возник, и признать довольно неожиданную и пока еще никем не сформулированную вещь: российская культура двадцатого века была по преимуществу эстрадной – эстрадной в максимально широком смысле. На эстраде, на всеобщем обозрении проходила вся жизнь российского художника, и биография его была таким же, если не более убедительным, творческим актом, нежели его творчество. От одних художников остался всего факт биографии (например, от футуриста Ивана Игнатьева – самоубийство бритвой). От других – только имидж, образ. От третьих – голос.

Голос – это вообще ключевая характеристика артиста и поэта двадцатого века. Тому были разные причины. Сначала цензура, потом разруха, потом другая цензура, не в пример более жестокая – и культура перешла в устную форму существования. Устная традиция, традиция эстрадная расцвела тогда, когда ничего нельзя было напечатать, когда издать книгу было большой удачей. По рукам ходили и продавались «самописьма», как называл это Хлебников, – рукописные книги, а в остальное время поэзия существовала либо в петроградских «Бродячей собаке» и «Привале комедиантов», либо, после Октября, в «Кафе поэтов» в Москве. Уже по одному этому Вертинский и Маяковский – абсолютно симметричные фигуры. Это Пьеро и Арлекин русской революции. Даже, можно сказать, русской культуры двадцатого века в целом. Арлекин – Маяковский, с грубой, требовательной любовью к Коломбине, с победительностью всего облика, с изломанностью психики, с трагическим концом. Пьеро – Вертинский, бледный, который выживает в тех же обстоятельствах, потому что гнется, но не ломается. Маяковский – классический бас, который поет то, что хорошо ложится на голос. Это явление чисто эстрадное: что хорошо звучит, то Маяковский и говорит. Его искусство по преимуществу риторическое, он чеканит великолепные формулы. И у Вертинского, «трагического тенора эпохи», если перенести на него определение, которое Ахматова дала Блоку, то же самое: он говорит и поет то, что хорошо ложится на голос. Слова совершенно не важны. Слова, как правило, плохие, если Вертинский не поет на чужие стихи. Хотя и чужие стихи он часто умудряется опошлить – достаточно вспомнить, что он сделал из есенинского «До свиданья, друг мой, до свиданья…».

«…Слова – обыкновенные, мотив – обыкновенный, исполнение – посредственное, голос вообще никакой, а все вместе – гениально!» – сказал Андрей Вознесенский про Булата Окуджаву. Примерно то же произошло и с Вертинским: есть гениальный образ, и все, что ложится на этот образ, удивительно, заразительно и всегда талантливо.

По мнению многих, образ Пьеро пришел из поэзии Блока. Как и Маяковский, Вертинский был «ударен» Блоком, в 1910 году он даже пытался поставить в Москве блоковский «Балаганчик». Блок вообще для всей литературы начала двадцатого века был недосягаемым образцом, в его присутствии робели и тушевались одинаково и Пастернак, и Ахматова, а Мандельштам и вовсе боялся при нем читать. Блок, как и Вертинский, технически поэт довольно примитивный, но в «Балаганчике» он абсолютно точно угадал главную интенцию эпохи. Образ прекрасной женственности, умирающей, гибнущей, как погибнет через десять лет Катька в «Двенадцати», пронизывает все его тексты. И за эту картонную невесту, за эту картонную мертвую куклу дерутся двое – Арлекин и Пьеро. Это точная модель русской реальности начала двадцатого века: с одной стороны, бледная, сентиментальная, страдающая интеллигенция бьется за Россию, как она ее понимает, а с другой – уже начинается кровавая арлекинада борцов. Россия достается, конечно, арлекинам, но только для того, чтобы лишний раз обнаружить, что она картонная. Но и Пьеро не сильно везет. Он – как Паяц из «Балаганчика», истекающий клюквенным соком: все его страдания ненастоящие. И эта ситуация настолько архетипична, что впоследствии отразилась еще в одном тексте – «Золотой ключик, или Приключения Буратино», ключевом, простите за каламбур, тексте о русской революции, который написан по мотивам «Балаганчика».

Сам Вертинский утверждал, что образ Пьеро появился случайно, когда в Первую мировую он вместе с сослуживцами-санитарами устраивал концерты для раненых. А начинал он свой путь на сцене в маленьком театрике Марии Александровны Арцыбушевой. Вертинский выступал как комментатор происходящего на сцене, сочинял маленькие драматические музыкальные миниатюры, песенки, под которые разворачивалось действие пародий на немое кино. Первой такой пародией было «Танго». Потом их набралось достаточно на целый концерт. Московский бенефис Вертинского проходил 25 октября 1917 года – в Петербурге в этот день началась революция. Такие совпадения, бесспорно, не бывают случайными.

С чем же связана ранняя безумная популярность ариеток Вертинского, довольно примитивных по стиху и банальных по музыке? Почему его творения стали знаменитыми и всенародно любимыми даже у советской аудитории? Сергей Образцов начал свою театральную карьеру с того, что показывал с двумя куклами-бибабошками театральную версию песни Вертинского «Минуточка» 1914 года:

Ну погоди, ну не плачь, Минуточка,

Ну не плачь, мой мальчик-пай,

Ведь любовь наша – только шуточка,

Ее выдумал глупый май.

Аккомпанировала ему восемнадцатилетняя жена. Когда семьдесят лет спустя они повторили этот номер в концертной студии «Останкино», зал рыдал.

Рискну сказать, что в основе всякого певческого авторского имиджа так или иначе присутствует внутреннее противоречие, которое всегда действует на публику гипнотически. Всё, в чем нет этого противоречия, всё, что стилистически монотонно, в чем есть «чистота порядка», – не воспринимается. Чистота порядка ценится такими фриками, как Хармс, ценится немногими любителями подлинно прекрасного. А в том, что у публики имеет настоящий успех, должен быть надлом, должна быть определенная сложность, наложение двух взаимоисключающих стратегий. Почему из всех футуристов настоящую эстрадную славу стяжал один Маяковский? Не потому же, что у него был голос. У Каменского голос был громче, да и стихи были неплохие. Но Маяковский попал в публику благодаря образу страдающего хулигана, который мучается от непонимания. Это он, Маяковский, которому «Ночью хочется звон свой / спрятать в мягкое, / в женское», который хамит залу только для того, чтобы обнажить перед ним «наших душ золотые россыпи». В поэме «Облако в штанах» это главное внутреннее противоречие заложено уже во вступлении, когда герой, только что чудовищно всем нахамив, заявляет:

У меня в душе ни одного седого волоса,

и старческой нежности нет в ней!

Мир огро́мив мощью голоса,

иду – красивый,

двадцатидвухлетний.

А дальше выясняется, что он, «красивый, двадцатидвухлетний», несчастен в любви, что он весь – один сплошной нерв, что его ничто не устраивает, что на его призыв «Небо! / Снимите шляпу!» «Вселенная спит», и никто ему не отвечает. На сочетании красоты и силы с абсолютной беспомощностью и неуместностью («Какими Голиафами я зачат – / такой большой / и такой ненужный?»[58]), чрезвычайно лестном для всех хамов, и держалась линия Маяковского.

Образ Вертинского тоже держится на противоречии. Многие удивлялись, узнав, что в молодости Вертинский некоторое время работал даже грузчиком. Но это как раз очень логично, ведь кажущаяся изнеженность, хрупкость, слабость Пьеро стоит на железной физической и внутренней силе, на поразительной самодисциплине.

После своего возвращения на родину в 1943 году, несмотря на огромную популярность в народе, у официальных лиц Вертинский был в немилости. За год до смерти он совершенно справедливо писал в Министерство культуры:

Где-то там, наверху, всё ещё делают вид, что я не вернулся, что меня нет в стране. Обо мне не пишут и не говорят ни слова. Газетчики и журналисты говорят: «Нет сигнала». Вероятно, его и не будет. А между тем я есть! Меня любит народ (простите мне эту смелость). Я уже по 4-му и 5-му разу объехал нашу страну, я заканчиваю третью тысячу концертов!..

Действительно, его пластинки не выходили до посмертного первого большого диска, который вышел аж в конце 1960-х, граммофонные пластинки нельзя было достать, анонсы концертов появлялись где угодно, кроме больших серьезных газет. Иногда по каким-то афишам люди узнавали, что Вертинский выступает в ВТО или в Доме ветеранов сцены, и зал ломился от зрителей. У него случалось по два выступления в день. Случались месяцы, когда он давал 24 концерта, у него три дня оставались на пребывание с семьей, а все остальное время он объезжал Россию от Дальнего Востока до Петербурга. Вертинский выдержал почти пятнадцать лет этого марафона. И самое поразительное, что все это было за копейки. Еще более поразительно, что его ариетки органично звучали в любой аудитории – и в рабочей аудитории в Харькове, и в заносчивой Прибалтике, где его особенно чтили. Ему случалось, представьте себе, выступать в колхозах. Вертинский, выступающий в колхозе, – одна из тех бредовых коллизий, которые может устроить только советская власть.

Он был абсолютно универсален. Благодаря чему? Видимо, благодаря тому, что сквозь странный, слабый, утонченный облик Пьеро проступала железная воля, железная внутренняя мощь. Это сочетание нервности и изнеженности с выносливостью, мощью не только телесной, но и всепобеждающей эротической мощью очень свойственно русским аристократам. О страшном количестве побед Вертинского над женским полом вспоминают все, кто его знал. Он более-менее остепенился только после последнего брака. Он и сам это признавал с пленительной интонацией в «Песенке о моей жене»: «Здравствуй, чиженька, единственный и мой!» Причем слабость и хрупкость этого Пьеро держится не просто на железной выдержке, но и на большой физической силе. А иначе, конечно, вся его потрясающая сценическая пластика, потрясающая выносливость, готовность петь часами просто не существовали бы, не говоря уже о том, что не вынес бы он и эмигрантской жизни. Ведь в эмиграции у Вертинского были времена, когда ему приходилось петь в ресторанах. Он вспоминает об этом с ужасом и презрением – как он пел, перекрывая вой, крик, чавканье, но вынес и это. Его Пьеро, как показала жизнь, оказался сильнее и закаленнее, чем Арлекин Маяковского; более того, у него гораздо ниже требования к комфорту, он может существовать в любых условиях.

Вертинский не только не боялся физического труда, он отличался выдающейся небрезгливостью в критических обстоятельствах. Небрезгливостью в самом высшем смысле. Когда в 1915 году Вертинский отправился на войну и попал в санитарный поезд, который курсировал непосредственно до линии фронта, он, согласно журналу перевязок, сделал тридцать пять тысяч перевязок. Он был образцовым медбратом, бывал за это поощряем. Это не халявная служба Есенина, не автомобильная рота Маяковского и не выдающееся дезертирство Осипа Брика, который умудрился существовать на родной Надеждинской без паспорта, хотя его разыскивала полиция.

Вертинский очень рано потерял родителей: в три года мать, в шесть лет отца; его разлучили с сестрой, он воспитывался у родни. Отчасти он повторяет путь Маяковского в том плане, что Маяковский начинал учебу отличником, а к четвертому классу гимназии у него были «единицы, слабо разноображиваемые двойками», по авторскому определению. Вертинский в Первую киевскую гимназию поступил вообще с блеском, а через два года за неуспеваемость и дурное поведение был оттуда изгнан. Кстати говоря, бывал многократно изгоняем и с работы – за мечтательность, потому что, как и Маяковский, совершенно не был приспособлен к монотонному труду, зато чрезвычайно – это тоже черта гения – был упорен в постановке и обработке собственных номеров и всего, что было ему интересно.

Вертинский, конечно, не был отцом авторской песни, как думают многие. Авторская песня возникла как новый фольклор, как фольклор интеллигенции просто потому, что интеллигенция стала народом в какой-то момент. Авторская песня выросла не из Вертинского. Свои ариетки пела и Тэффи под гитару, и Марина Цветаева пела свое «Милый друг, ушедший в вечное плаванье…», и тоже под гитару. Это было довольно распространенное явление в русской романсовой культуре. Но когда оно стало массовым, то по-настоящему знаменитыми стали только те песни, только те авторы, у которых был этот внутренний надлом, это внутреннее противоречие. Самый очевидный пример здесь Александр Галич – аристократ, бонвиван, сноб, красавец Галич, поющий на лагерном жаргоне песни о лагерном прошлом, которого у него не было. У драматурга Алексея Арбузова, его учителя, это вызвало даже несколько истерический упрек во лжи: «Как вы смеете эксплуатировать чужой опыт!» Смеет, потому что он голос этого народа, а не голос студии Арбузова, он не обязан быть зэком, как не обязан Высоцкий быть Яком-истребителем.

На этом же противоречии держится и шестидесятник Юлий Ким. Шестидесятнику положено быть веселым и добрым, но злое, едкое, страшное и чаще всего самобичующее, что против авторской воли вылезает из Кима, – это и есть самый потрясающий контраст в его творчестве. Мы ждем от Кима соответствия своему реноме «Я – клоун! Я затейник!». И вдруг этот клоун и затейник поет нам что-нибудь вроде «Тогда, товарищ, / Пройдемте в эту дверь»[59], вдруг этот самый добрый и самый жизнерадостный из русских бардов идет в диссиденты и пишет:

Отщепят, обзовут отщепенцами,

Обличат и младенца во лжи…

А за то, что не жгут, как в Освенциме,

Ты еще им спасибо скажи!..[60]

Пьеро Вертинского проделал парадоксальный, но, если вдуматься, глубоко логичный путь. После известного романса «То, что я должен сказать» («Я не знаю, зачем и кому это нужно, / Кто послал их на смерть недрожащей рукой?»), посвященного московским юнкерам, погибшим в Октябрьском вооруженном восстании, его вызвали в ЧК. Он сказал робко: «Вы же не можете запретить мне их жалеть!» На что ему сказали: «Надо будет – и дышать запретим!» Это вызвало у него, скажем так, некоторое отторжение, некоторое несогласие, чем и объясняется его отъезд. После южных гастролей через Севастополь Вертинский отбыл в эмиграцию. Сначала пел в кабаках в Константинополе, потом в Румынии, и там написал «Что за ветер в степи молдаванской!..» («В степи молдаванской», 1925), где уже есть вся концепция русской ностальгии.

В 1920–1930-е годы Вертинский стал для русской эмиграции не просто ресторанным певцом, каких было много, – он стал ее голосом, таким же ее символом, каким был для русской романтической молодежи 1915 года. Но не потому, что сочинял замечательные ариетки о веке джаза вроде «Джонни» на стихи Веры Инбер, не потому, что воспевал Париж, который называл родиной своего духа, а потому, что он с первого же года отъезда люто заностальгировал.

Каждая нация производит свой национальный тип. Это британский полковник, это немецкий философ или немецкий полководец (причем это, в общем, одно и то же лицо, потому что полководец, как Гудериан, всегда философствует, а философ, как Ницше, всегда немного марширует); это французский любовник, африканский вудуист, американский бизнесмен. Русский национальный тип – это русский эмигрант. Россия производит хорошего человека и вышлепывает его куда-то за границу. Там он, разбрызгавшись, тяжело приземляется и некоторое время рассказывает про ужасы ЧК, про допросы, про дрова, которых не достать, и про конину, которую ели… А потом начинает немножечко чувствовать вину перед родиной, а дальше возникает уже классическая русская любовь-отвращение. Это «я люблю родину, но находиться на родине не могу» дает неиссякаемый источник вдохновения. Даже если русский эмигрант успешно существует в своей профессиональной среде, как Шаляпин, большой друг Вертинского, как Рахманинов, который любил его слушать, все равно в свободное от преуспеяния время он рыдает в кабаке, причем рыдает, обязательно требуя себе селедки, иногда – шашлык, который прекрасно готовили в любимом кабаре Вертинского «Кавказ». После очередной дозы шашлыка, селедки и водки он в очередной раз ударяет кулаком по столу и кричит: «Туда, туда, где можно снежной ночью лететь на рысаках», – хотя, может быть, он об этом всю жизнь и мечтал, но никогда ни на каких рысаках не летал, да и вряд ли знает, как они выглядят.

Я очень люблю приводить – и не раз приводил – хрестоматийный пример из воспоминаний Ариадны Эфрон «История жизни, история души», как в 1936 году Бунин прощался с ней перед ее отъездом в Советский Союз:

«Ну куда ты, дура, едешь? Ну зачем? Ах, Россия? А ты знаешь Россию? Куда тебя несет? Дура, будешь работать на макаронной фабрике… (“почему именно на макаронной, И<ван> А<лексеевич>?!”) – на ма-ка-рон-ной. Да. Потом тебя посадят… (“меня? за что?”) – а вот увидишь. Найдут за что». А в конце блеснул глазами, улыбнулся: «Если бы мне – было – столько – лет, сколько тебе, – пешком бы пошел в Россию, не то что поехал бы – и пропади оно все пропадом!»

И в этом весь Бунин.

Еще точнее, может быть, еще короче это выразил Вертинский в знаменитой песне «О нас и о Родине» (1935), не сохранившейся в его исполнении, но широко певшейся в эмиграции:

…пора остановиться,

Как-то где-то отдохнуть

И спокойно согласиться,

Что былого не вернуть.

И еще понять беззлобно,

Что свою, пусть злую, мать

Все же как-то неудобно

Вечно в обществе ругать.

А дальше следует четверостишие, которое нехорошо по своей сути, но на всю песню лучшее по стиху:

А она цветет и зреет,

Возрожденная в Огне,

И простит, и пожалеет

И о вас, и обо мне!..

Как она простила и пожалела, например, сменовеховца Николая Устрялова или его непосредственного помощника Дмитрия Святополк-Мирского, которые на сменовеховской волне въехали в Советскую Россию и были уничтожены, знали все. Можно привести, пожалуй, и пример Куприна.

Александр Иванович Куприн на короткое время между запойным алкоголизмом и раком пищевода, от которого умер, примерно на год пришел в себя и начал понимать, куда он вернулся. Однажды к нему в Дом творчества Союза писателей в поселке Голицыно, где Куприных временно поселили, приехал корреспондент «Комсомольской правды». Как рассказывала хозяйка дома Серафима Ивановна Фонская:

– Как вам нравится новая советская родина? – задал первый вопрос представитель «Комсомольской правды».

– М-м-м… Здесь пышечки к чаю дают, – ответил Александр Иванович и, не обращая внимания на остальных, стал пить чай[61].

Рассказ о том, как Куприна свозили в Гатчину, где у него был когда-то домик, как он посмотрел издали на этот зеленый домик (домик не вернули, он уже принадлежал другим хозяевам), а после с торжественного мероприятия, где его должны были чествовать жители Гатчины, сбежал в станционный буфет и жестоко надрался там с единственным действительно помнившим его человеком, бывшим смотрителем этой станции, – конечно, легенда. Одно верно: вернувшись, Куприн ни одного текста уже не написал.

Вертинский трижды подавал прошение о том, чтобы ему разрешили вернуться. В первый раз он написал такое прошение уже в 1922 году, в другой – смог встретиться с главой советской делегации в Берлине Луначарским, когда приехала довольно большая культурно-представительная группа, и самому Анатолию Васильевичу умудрился передать прошение. Луначарский ходатайствовал за него, но Вертинскому опять было отказано. Вероятно, потому, что песня – самый демократический вид искусства и Вертинский мог быть слишком популярен. Он и был популярен и знал об этом. Знал, конечно, и стихотворение Ярослава Смелякова 1934 года «Любка»:

Гражданин Вертинский

вертится. Спокойно

девочки танцуют

английский фокстрот.

Я не понимаю,

что это такое,

как это такое

за сердце берет?

Почему, спрашивает Смеляков, на пятнадцатом году революции «слушают ребята импортную грусть?». Молодому комсомольцу Смелякову это было еще непонятно. Смеляков, прошедший лагеря, был поэтом уже понимающим.

Перебравшись после странствий по Европе, Америке и Палестине в Китай, в Шанхай, где была огромная русская диаспора, Вертинский в 1943 году все-таки добился возвращения. Насколько справедлива легенда о вагоне медикаментов, которые он привез, не знаю, потому что, по воспоминаниям его жены Лидии Владимировны, достать тогда таблетку аспирина в Шанхае было практически невозможно, она стоила бешеных денег. Да и откуда было Вертинскому взять деньги, когда, для того чтобы расплатиться с долгами, ему пришлось месяц работать практически бесплатно в собственном кабаре? Он уезжал нищим. Он часто говорил жене и дочерям: «У меня нет ничего, кроме мирового имени».

Вернувшись, Вертинский проделал еще более характерный для русского эмигранта путь. Короткое время он был в восторге, в частности, напросился на встречу с Ахматовой, которая переживала тогда недолгий ренессанс своей дореволюционной славы. Ахматова, Пастернак и Ольга Берггольц встретились весной 1946 года в Москве на квартире Пастернака в Лаврушинском переулке. В этот момент поступил звонок от Вертинского. Он просил приехать увидеть Анну Андреевну. С Берггольц он не был знаком, Пастернака слышал шапочно, но толком представления о его поэзии не имел, а вот Ахматова… Ведь это он сделал хитом ее «Сероглазого короля». Именно на его мотив мальчишки-газетчики распевали в 1947 году: «Слава тебе, безысходная боль, отрекся от трона румынский король», – что Ахматова считала своим самым большим литературным успехом. Вертинский приехал и начал рассказывать умиленно о том, как он счастлив на родине. «Только тот, кто прожил от нее двадцать лет вдали, – с актерским своим широким пафосом говорил он, – только он любит ее по-настоящему! Вы все не можете этого понять».

Он говорил это при Ахматовой, у которой и до этого, и после этого сидел сын, а сама она немалое время отстояла в тюремных очередях, при Ахматовой, которая написала «Не с теми я, кто бросил землю…»! Мария Белкина, которая присутствовала при этой встрече, в книге «Скрещение судеб» пишет:

Борис Леонидович, чуя скандал, растворился в темном коридоре. <…> Но всех предупредила Анна Андреевна. Она поднялась с дивана и, поправив шаль на плечах, сказала, что здесь, в этой комнате, присутствуют те, кто перенес блокаду Ленинграда и не покинул город, и в их присутствии говорить то, что сказал Вертинский, по меньшей мере бестактно…

Вертинский стушевался, как-то вышел из неловкой ситуации, но ему пришлось уехать.

Вертинский совершил и еще одну тактическую ошибку – в 1945 году, когда написал песню под названием «Он»:

Чуть седой, как серебряный тополь,

Он стоит, принимая парад.

Сколько стоил ему Севастополь!

Сколько стоил ему Сталинград!

Эту песню Александр Николаевич осмелился не только написать, но и поднести на верховное утверждение. Известно, что репертуар Вертинского утверждался Министерством культуры и из ста с лишним его песен он имел право исполнять только тридцать[62]. Сталин отреагировал на эту песню весьма своеобразно: «Это написал честный человек, но публично лучше этого не исполнять». Сталин, видимо, уловил фальшь в песенном тексте. А ведь Вертинский был абсолютно искренен, когда это сочинял, – но был ли он искренен и в 1956 году, когда писал жене:

Ты посмотри эту историю со Сталиным. Все фальшиво, подло, неверно. На съезде Хрущев сказал: «Почтим вставанием память 17 миллионов человек, замученных в лагерях». Ничего себе?! Кто, когда и зачем заплатит за «ошибки» всей этой сволочи?! И доколе будут измываться над нашей Родиной? Доколе?

Конечно, Вертинский все прекрасно понимал, но после возвращения в Россию Сталин был для него символом родины, которую он отождествлял со Сталиным. И это заставляет задуматься над одной непобедимой русской чертой: у нас так любят отечество, это слово так сакрально, что отечеству готовы простить абсолютно все. Невозможно нерусскому человеку объяснить ту русскую шараду, тот русский образ жизни, то сочетание любви и ненависти, которое живет в душе всякого русского и которое нам приходится принимать. А Вертинскому, четверть века нашей жизни упустившему, как всякому артисту, ощущение себя особенно белоснежным по контрасту с отечеством, может быть, было очень нужно. Вертинский за этой сложной совокупностью эмоций и вернулся. Он полагал, что, если страна выжила, в этом есть и капля заслуги Сталина или, точнее, сталинского культа. Во всяком случае, так он думал в 1945 году и, воспевая Сталина, был абсолютно искренен.

Почему Вертинской эволюционировал от песни «Ваши пальцы пахнут ладаном…» к песне «Чуть седой, как серебряный тополь…»? Почему так органично возвращение Вертинского и вписанность его в советскую среду? Потому что и это абсолютно логичный для него путь.

Эстетику авангарда и эстетику советскую роднит то, что движущей силой русской революции были творцы, что это была революция эстетическая. Сегодня это вещь уже очевидная и не требующая доказательств. Путь русской революции и путь русской эстетики пролег от крайнего декаданса, от радикального авангарда к советской победительной пропагандистской мощи. Маяковский, издерганный, нервный, трагический, автор трагедии «Владимир Маяковский», прославился как автор «Ешь ананасы, рябчиков жуй…». Лариса Рейснер, «мисс Серебряный век», любимица всего русского авангарда, женщина, на которую, как пишет Пастернак, невозможно было не оглянуться, начинала как издательница литературного журнала «Рудин», как восторженная поклонница Гумилева, а после революции стала «валькирией революции», комиссаром отряда разведки Волжской военной флотилии, комиссаром Морского генерального штаба. Это был единственный способ удовлетворить женщину Серебряного века: меньшего, чем комиссарство, ей предлагать нельзя.

По какому же главнейшему признаку так роднятся между собой советская монументальная эстетика и русский авангард? Ответ прост: обе эти культуры держатся на презрении к смерти, на ее отрицании, на культе героизма. И для Вертинского абсолютно естественно футуристическое презрение к смерти. Он потому и воспевает кокаинеточек («Что вы плачете здесь, одинокая глупая девочка, / Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?»), что это способ максимально ускорить собственный распад. И советская эстетика, советская культура (Владимир Паперный называет ее «культура 2»[63]) не задушили молодую и прекрасную культуру модерна («культуру 1» по Паперному) – они растут друг из друга. Монументальная культура 2 – это следствие реализации установок культуры 1. Прошедшие через прагматику, через конструктивизм московские высотки – это осуществленные мечты футуристов. Только для футуристов культура была живым делом, а в Советской России она становится делом официальным.

Путь Вертинского – это путь вместе с родиной. Скажу больше: Вертинский хорошо вписывался в эту парадигму именно потому, что сталинская элита тоже любила поиграть в барство, любила поиграть в духовную аристократию. Правда, когда советские аристократы усаживали за рояль своего пропагандиста Жданова, единственного, кто умел что-то бренчать на рояле, они пели только матерные частушки. Но в принципе лет через пять они вполне могли бы спеть и что-нибудь вроде «Джонни» или «В степи молдаванской» – пролетарий постепенно образовывался. Не случайно Маяковский, который, по свидетельству Катаева, называл Вертинского большим поэтом, вывел такого почти Вертинского в образе Олега Баяна в «феерической комедии» «Клоп». Прототипом его был поэт Вадим Баян из числа футуристов (чья настоящая фамилия Сидоров), однако говорит персонаж Маяковского вещи вполне вертинские. Но лучшую остро́ту Маяковский отдал репортеру Моментальникову из пьесы «Баня»: «Я всегда говорил, что лучше умереть под красным знаменем, чем под забором». Это абсолютно точно, хотя и цинично. И в каком-то смысле с Вертинским произошло именно это. Не потому, что он боялся нищеты, – ему не хотелось умереть отщепенцем. Ему хотелось умереть вместе с большим делом, с большим проектом. Это естественная тяга для художника – сказать себе, как Ахматова:

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Или как, по воспоминаниям Елены Сергеевны, сказал Булгаков Сталину:

Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.

И тем купил себе еще десять лет жизни.

Образ советского барина соблазнителен до сих пор. Нам не важно, что Вертинский был труженик, пролетарий, что в Шанхае он брал свой фрак из ломбарда перед выступлениями, а в остальное время закладывал, что в советское время он пел в каких угодно аудиториях, вплоть до пролетарских, что он мог бы жить дольше, если бы не надрывался в поездках: он умер в гостинице «Астория» от острой сердечной недостаточности в 1957 году 21 мая после своего концерта, который давался в Доме ветеранов сцены Ленинграда имени Савиной. Нам не важно, что Вертинский никогда в жизни, кроме короткого американского периода, когда жил на вилле Марлен Дитрих, не был богат. Аккомпаниатор Вертинского Михаил Борисович Брохес, уже глубокий старик, очень толстый, очень милый, очень ненавязчиво, поглаживающими движениями трогавший клавиши, объехавший с Вертинским всю страну, на мой вопрос, действительно ли Вертинский был такой барин, сказал: «Нет-нет. Он был очень простой человек, очень добрый, расположенный ко всем. Он вообще никогда почти не срывался».

Но образ простого, доброго труженика – не тот образ, который мы вспоминаем, когда думаем о Вертинском. Мы вспоминаем изнеженного барчука в трудных обстоятельствах. Это та самая лестная идентичность, которую можно примерить на себя. Поэтому так популярен и Набоков – никогда не жалующийся король в изгнании. Именно о том, как профессор английской словесности Чарльз Кинбот, а на самом деле несчастный и одинокий русский эмигрант Боткин, придумывает для себя миф о Карле Возлюбленном, короле-изгнаннике, написан лучший – настаиваю – лучший роман Набокова «Бледный огонь». Именно поэтому так лестно было Александру Галичу распространять выдуманный им анекдот, как в 1957 году он приезжает на «Ленфильм», в «Европейской» встречает Вертинского, и чтобы поразить Вертинского, заказывает себе роскошный стол. А Вертинский небрежно спрашивает себе стакан чаю, выпивает этот стакан чаю даже без лимона – причем еще три раза просит поменять, потому что ему что-то все время не нравится, и уходит, не оставив чаевых. И официант, указывая на Вертинского глазами, говорит восхищенно: «Барин».

Вертинский нашел самую привлекательную в мире нишу – король в изгнании, вернувшийся на родину и готовый снова стать ее частью:

Проплываем океаны,

Бороздим материки

И несем в чужие страны

Чувство русское тоски.

<…>

И пора уже сознаться,

Что напрасен дальний путь.

Поза Вертинского и биография Вертинского – это та поза, которую хочется примерить на себя. Это и есть высшее достижение, благодаря которому художник остается в истории. В этом и заключается задача художника: оставить такой образ себя, чтобы всем хотелось быть тобой.

Самуил Маршак

Маршак Советского Союза

УСамуила Яковлевича Маршака имидж детского поэта, бессмертного создателя Угомона, сказок об умном мышонке и о глупом мышонке, образ доброго сказочника, знаменитого переводчика. Я не пытаюсь это образ разрушить. Но с сенсационного заявления все-таки приходится начать.

Маршак – единственный в своем роде русский поэт. В том жанре, в котором он работал, больше не было никого. Маршак – гений бессодержательности. И когда мы будем рассматривать его лирику, мы поразимся тому, до какой степени этому человеку нечего сказать. Или я бы сформулировал иначе: ему очень есть что сказать, но говорить об этом он не считает возможным.

Можно сказать иначе.

Андрей Синявский говорил мне: «Учитесь выражать свои мысли в приятной для слушателя форме. Вот, например, можно сказать: содержимое Пушкина – пустота, как сказал я о “Прогулках с Пушкиным”, и всю жизнь мне за это прилетает. А можно: Пушкин всевместителен и всеобъемлющ, и это будет хорошо. Но ведь для того, чтобы все в себя вместить, как раз и надо быть пустым».

Так вот, если выразить мысль в приятной для слушателя форме, Маршак – гений формы. Он воздействует на читательское сознание, а по большей части на подсознание всегда в сторону добра и красоты, но делает это, не говоря ни единого осмысленного слова. Он воздействует открытой им, застолбленной им интонацией. Воздействует музыкой своего стиха, воздействует естественно прямым, ровным, органичным синтаксисом, прозой, иначе не скажешь. Маршак – это какая-то воплощенная гармония, чудо гармонии. Гений словесной формулы. И мы, порой не сознавая этого, помним страшное количество текстов Маршака, которые мы вдохнули, как воздух, и этот воздух в нас растворился.

Вот мать моя выучила первое стихотворение в трехлетнем возрасте и мне потом передала, и я его до сих пор помню:

Ты каждый раз, ложась в постель,

Смотри во тьму окна,

И помни, что метет метель

И что идет война.

И точно так же навеки запомнил я в шесть лет, прочитав стихотворение Маршака:

Как празднично сад расцветила сирень,

Лилового, белого цвета.

Сегодня особый – сиреневый день,

Начало цветущего лета.

<…>

И мы вспоминаем, с какой простотой,

С какою надеждой и страстью

Искали меж звездочек грозди густой

Пятилепестковое «счастье».

С тех пор столько раз перед нами цвели

Кусты этой щедрой сирени,

И если мы счастье еще не нашли,

То, может быть, только от лени.

Каким-то образом с помощью просодии, с помощью довольно редкого в русской литературе четырехстопного амфибрахия, с помощью краткости и точности формулы Маршак умудряется внушить читателю почти слезное, восторженное чувство. Содержания ноль, а эмоций множество.

Точно так же все мы запомнили на всю жизнь пересказанный словами Маршака «Вересковый мед». У Стивенсона это очень хорошие стихи, а у Маршака – гениальная баллада. У Стивенсона она действует, может быть, и посильнее, но музыка русского стиха, гораздо более привычная русскому уху, внушена нам Маршаком:

Из вереска напиток

Забыт давным-давно.

А был он слаще меда,

Пьянее, чем вино.

В котлах его варили

И пили всей семьей

Малютки-медовары

В пещерах под землей…

В двадцатом веке в российской литературе были два гения формы – Эренбург и Маршак. Эренбург открыл несколько формальных, совершенно новых вещей, несколько новых жанров, новых форм. Он сумел открыть стихи в строчку, Он писал плохие стихи в строчку в сборнике одиннадцатого года, а Шкапская хорошие, хотя научилась она этому у Эренбурга в Париже. Он открыл форму русского плутовского романа и написал «Необычайные похождения Хулио Хуренито», вещь неплохую, но великую вещь в этом жанре – «Похождения Невзорова, или Ибикус» – написал год спустя Алексей Толстой, а совсем великую – Ильф и Петров. Он открыл русский производственный роман и написал «День второй», а через некоторое время Катаев написал «Время, вперед!», а Шагинян «Гидроцентраль», всё по лекалам Эренбурга. Он создал роман о войне «Буря». В этой форме потом Василий Гроссман написал «Жизнь и судьбу» и Джонатан Литтелл «Благоволительниц». Сам роман Эренбурга по содержанию слабоват, а форма великолепна. Маршак же принес в русскую культуру и русскую жизнь форму, доказавшую, что содержание вовсе не обязательно.

Мы много можем говорить о том, что форма и содержание неразрывно и диалектически связаны, но самоценная, сама по себе чистая, абстрактная лирическая форма иногда значит гораздо больше, чем самое благородное содержание. Маршак ненавязчиво, осторожно, с помощью безупречного, лучшего, чем у кого-либо из современников, владения классическим русским стихом (он с абсолютно пушкинской свободой и с абсолютно пушкинской естественностью им владеет) доказал: не важно, что ты говоришь, важно, как ты говоришь.

На «Мистере Твистере» выросло несколько поколений советских детей. Вещь эта, по сути своей, очень советская, очень пропагандистская, она, как вся советская культура, довольно высокомерна по отношению к Западу. В общем, она очень лобовая. И все это не важно. Дети, которые на ней вырастали, все равно вырастали веселыми, умными, умеющими задумываться.

Мистер

Твистер,

Бывший

Министр,

Мистер

Твистер,

Миллионер,

Владелец заводов,

Газет, пароходов —

решил объездить мир, а дочь требует побывать в Советском Союзе.

А то, чего требует дочка,

Должно быть исполнено. Точка.

И слова дочки мистера Твистера:

Я буду питаться

Зернистой икрой,

Живую ловить осетрину,

Кататься на тройке

Над Волгой-рекой

И бегать в колхоз

По малину.

Запомнилось это не только потому, что совпадало с сусальным образом из советской пропаганды, а потому, что это сказано с легкостью, беспечностью и великолепным озорством.

Маршак начинал как взрослый поэт, причем, что важно, как поэт сугубо еврейской тематики. Его первый сборник назывался «Сиониды» (1907). Маршак по природе своей поэт не детский. Он человек серьезных, глубоких размышлений о жизни, и это знают все, кто прочел его автобиографический роман «В начале жизни», и все, кто читал его литературоведческие статьи. Маршаковские статьи о Некрасове, по-моему, лучше написаны, чем «Мастерство Некрасова» Чуковского, на котором сталинизм оставил ужасную свою печать. В статьях Маршака есть легкость, без всякой дидактики способность объяснить, как все устроено, есть сочувствие к читателю, есть великолепные остроты.

Маршак умел понятно, весело и популярно объяснить сложное, и это при том, что он по природе своей человек не инфантильный, он человек очень большого, взрослого, серьезного ума, и это подтверждается тем, что он был гениальным организатором. Многие не любили его за эту способность, многие, как Борис Житков, рассорились с ним из-за этого. В ленинградской редакции «Детгиза» с ним постепенно рассорились все. Его терпеть не мог Хармс, с ним ругался горячо Введенский, с Чуковским у них были чрезвычайно сложные, натянутые отношения, Лидия Корнеевна его недолюбливала. Связано это было с тем, что Маршак был своего рода фанатик. Это он заставил своего брата Илью, известного под псевдонимом М. Ильин, писать замечательные истории о том, как устроены машины и как работает промышленность. Это он научился привлекать ученых, в частности физика-теоретика Матвея Бронштейна, мужа Лидии Корнеевны Чуковской, чтобы они рассказывали детям, как устроена современная физика и что такое солнечное вещество – гелий. Это он привлек к писательству огромное число специалистов, которых ему насоветовал Горький. Он сделал из своей редакции прекрасно смазанную, отлично работающую машину. Маленький, твердый, очкастый, непреклонный, лобастый Маршак мог заставить работать любую абсолютно ленивую, абсолютно развинтившуюся организацию. И все это с помощью своего вечного «голубчик», с помощью неизменного коньячка, которым он приманивал авторов, с помощью ласки, комплимента, иногда с помощью весьма жесткой интриги, которую он был мастер построить, он и здесь был мастер формы.

Вот этот гений формы очень быстро понял одну принципиальную вещь. Ранние стихи Маршака, очень серьезные, лирические, так понравились выдающемуся русскому критику Владимиру Васильевичу Стасову, что он даже показал их Льву Толстому. После путешествия с друзьями по Ближнему Востоку (1911) Маршак, увлеченный сионизмом, написал стихотворный цикл «Палестина». В 1918-м успел написать смешные антисоветские сатирические эпиграммы, но скоро понял, что обращаться надо к детям. Потому что со взрослыми в стране каши не сваришь.

Детская литература, пока за нее не взялась Крупская, еще предоставляла некоторые возможности как-то дышать и выживать. Потом Надежда Константиновна сказала, что с волшебной сказкой надо бороться. Буквально грязными колесами наехала на Чуковского, которого спас Горький, потом подключился Луначарский. Крупская утверждала, что волшебная сказка ребенку не нужна, для него надо так «составить стихотворение» (она никогда не говорила «написать стихотворение», у нее такая была лексика), чтобы ребенок понял, как работает машина. Помните, Агния Барто, которая тоже была хорошим сатириком, еще в 1930-е годы написала монолог для Рины Зеленой «Я в куклы не играю»:

А в куклы я не играю, потому что Анна Семеновна сказала, что кому больше пяти лет, тому уже нужно играть не в куклы, а с двигателями. И я взяла этот двигатель, на все колесики ему туфельки надела и спать уложила.

Детская литература, когда в нее не вгрызалась кривыми зубами советская идеология, все-таки была возможна. Еще более надежный заработок для писателя тогда давали переводы. Для Маршака это был способ свой голос временно отдать чужому. Голос Маршака, божественно гармоничный, детски чистый, альтовый голос Маршака, которым он не мог говорить свои мысли, которым он не мог писать, говорить, произносить свою поэзию, ушел к Бёрнсу, ушел к Шекспиру, Блейку, Китсу, Киплингу…

Шекспир в переводе Маршака – совершенно не Шекспир. Это английский, аккуратный, гармонизированный розовый сад, который Маршак увидел в Англии, обучаясь в Лондонском университете (1912–1914). Эпиграмма знаменитая, приписываемая много кому, в том числе Коржавину:

При всем при том,

При всем при том,

При всем при том

При этом

Маршак остался

Маршаком,

А Роберт Бёрнс – поэтом.

Это жестокая и несправедливая эпиграмма. Но Бёрнс в переводе Маршака действительно не совсем Бёрнс, а уж Шекспир тем более. Вот в переводах шекспировских «Сонетов» Новеллы Матвеевой[64], мы видим сознательно прекрасно воспроизведенную, корявую, как старый замшелый камень (а у Маршака – «замшелый мрамор царственных могил»), интонацию Шекспира, видим сбои этой интонации, ее неправильности, видим эту шероховатую стену обработки шестнадцатого века. Шекспир пишет надрывные, страшные вещи, его «Сонеты» – это хроники трагической, невзаимной любви, мучительной. Они и должны выражаться так. Шекспир – это скрип и скрежет, при том что, конечно, и гениальная гармония.

Переводя шекспировские сонеты, Пастернак воспроизводит именно эту скрипучую шероховатость шекспировского языка. Шекспир же Маршака – это Шекспир в плоёном воротнике, без тени гомосексуальности, без намека на нее, ясный классически, это Шекспир культурный, куртуазный, это, скорее, Шекспир восемнадцатого века. Маршак, безусловно, преуменьшил сильно гениальность Шекспира, но привнес в советский мир огромную порцию гармонии, добавил кислорода. Он сделал русский стих по-настоящему добрым, насыщенным культурными ассоциациями. «А гордый стих и в скромном переводе / Служил и служит правде и свободе», – сказал он в сонете, адресованном собственным переводам.

Маршак сумел сбежать от своего глубокого и серьезного внутреннего содержания в чужой язык, в чужие тексты. И вот посмотрите, как он это делал. Он переводил, например, Ицика Фефера, который из всех живших в СССР и писавших на идише, наверное, самый талантливый поэт. Но когда читаешь его в других переводах, не маршаковских, поражаешься тому, как это все-таки коряво. А у Маршака получилось, что Фефер как бы написал его стихи, Фефер написал то, что Маршак хотел бы, да не мог, не разрешал себе.

Стихотворение Фефера «Звезды и кони», казалось бы, не имеет к холокосту никакого отношения. Но из всего, что написано про кошмар двадцатого века, эти стихи, безусловно, лучшие.

Весь в слезах, вернулся мальчик

Летним вечером домой.

– Поскорей! – зовет он маму, —

Поскорей иди за мной!

За воротами я видел

Над рекой табун коней.

Кони шумно тянут воду,

Да и солнце вместе с ней.

Нам от солнышка остался

Только краешек один!..

– Ты не плачь, мой милый мальчик,

Ты не плачь, мой глупый сын.

Сколько свет стоит, мой мальчик,

Конь к воде находит путь.

Но до солнца длинной шеей

он не может дотянуть!

Солнце село за рекою,

Почернел небесный свод.

С громким ржаньем вороные

Переходят речку вброд.

Мальчик с берега крутого

Весь в слезах бежит домой.

– Поскорей! – зовет он маму, —

Поскорей иди за мной!

Солнца в небе не осталось,

Не найдешь его нигде.

Кони с гривами густыми

Шумно ходят по воде.

Кони выпьют нашу речку

С облаками и луной

И проглотят наши звезды,

Не оставят ни одной!

– Ты не плачь, мой глупый мальчик.

Много-много тысяч лет

Конь с водой глотает звезды,

Но не гаснет звездный свет.

И дальше четверостишие, которое, я думаю, должно сегодня быть девизом всякого приличного человека:

Звезды светят, как светили,

Золотым своим огнем,

А река рекой осталась,

Светом – свет

И конь – конем!

Весь мир так или иначе полонен конями, и нужно, чтобы кто-нибудь – будь то еврейская мать или русский поэт, не важно, – напоминал:

Звезды светят, как светили,

Золотым своим огнем,

А река рекой осталась… —

жизнь не погибнет.

Маршак поражал Твардовского больше всего тем, что всякий раз, как Твардовский к нему заходил, начинал читать стихи. И если Твардовский не слушал, Маршак страшно обижался. Он очень гордился знаменитой карикатурой Кукрыниксов «Маршак Советского Союза» – понятно, на чем основан каламбур, – подаренной ему на семидесятипятилетие. Он страшно гордился тем, что его узнают шоферы на улице. Он показывал бесконечно письма, пришедшие ему из Англии, и миллионы писем от детей. Он был тщеславен, это Твардовского раздражало, но когда он умер, Твардовский записал в дневнике: «Как будто ушло последнее, что связывало меня с литературой».

Чуковский, который его и любил, и ненавидел, и ревновал профессионально, получил от Маршака прекрасный подарок:

Давно б пропали ты и я,

Но, к счастью, есть на свете

У нас могучие друзья,

Которым имя – дети.

Но и Чуковский был временами от тщеславия Маршака в ужасе:

…маленький, сморщенный, весь обглоданный болезнью. Но пышет энергией. Не успел я сесть, как он стал говорить о себе со страшной силой самовосхищения.

А вместе с тем в дневнике своем, всегда поразительно объективном, Чуковский записывал:

Лида и Фрида Вигдорова хлопочут сейчас о судьбе ленинградского поэта Иосифа Бродского, которого в Л-де травит группа бездарных поэтов, именующих себя «руссистами». Его должны завтра судить за бытовое разложение. Лида и Фрида выработали целый ряд мер, которые должны быть приняты нами, Маршаком и Чуковским, чтобы приостановить этот суд. Маршак охотно включился в эту борьбу за несчастного поэта. Звонит по телефонам, хлопочет. <…> …и вдруг сказал совсем простым голосом: «Мне плохо» – и сомлел. <…> …мы вызвали врача, открыли фрамугу окна, и через неск. минут он отошел. «А я думал, что умираю», – очень просто сказал он. <…> Маршак, едва очнулся, сказал: «Звоните Лиде об Иосифе Бродском».

И вот, когда мы читаем:

Цветная осень – вечер года —

Мне улыбается светло,

Но между мною и природой

Возникло тонкое стекло.

Весь этот мир – как на ладони,

Но мне обратно не идти.

Еще я с вами, но в вагоне.

Еще я дома, но в пути, —

понятно, что мироощущение старика, мироощущение умирающего тут схвачено очень точно. Но как светло, легко и почти празднично об этом сказано. Человек собирается в путешествие. И от этого веет такой же гармонией, как и от всего, что он делал.

Вот еще пример классического, чистого Маршака, такого «маршакизма», возведенного в куб:

Чернеет лес, теплом разбуженный,

Весенней сыростью объят.

А уж на ниточках жемчужины

От ветра каждого дрожат.

Бутонов круглые бубенчики

Еще закрыты и плотны,

Но солнце раскрывает венчики

У колокольчиков весны.

Природой бережно спеленутый,

Завернутый в зеленый лист,

Растет цветок в глуши нетронутой,

Прохладен, хрупок и душист.

Томится лес весною раннею,

И всю счастливую тоску,

И все свое благоухание

Он отдал горькому цветку.

Ну, это дикий трюизм, сколько уже народу писало про кактус, на котором расцвел нежный цветок, или про грубый ствол, на котором расцвел нежный листок. Но вот приходит Маршак, и все преображается. Хотя преображается в направлении детском. Преображается в сторону идиллии. Но это тоже важно. Мы так привыкли к грубому, крикливому, страшному, что должен быть хоть кто-то (тут я ссылаюсь на Матвееву, любимую ученицу Маршака, который ей сказал: «Голубчик, не теряйте вашу звонкость»), о ком Матвеева сказала:

Среди бросающихся в грозный океан

Пусть будет кто-нибудь, гуляющий по саду,

Знаток цветущих роз и реющих семян.

Ну хоть кому-то должно быть хорошо! И Маршак – единственный русский поэт двадцатого века, много нахлебавшийся, чуть не посаженный в 1937-м, уехавший в Москву вовремя, травимый периодически, – умудряется вот эту прелесть и уют жизни до нас донести.

Не могу не сказать пару слов уже под занавес о поэтической сатире Маршака, которая тоже очень запоминалась и в которой звучала абсолютно детская уверенность, что все будет хорошо. Кстати говоря, вторую свою Сталинскую премию в 1942 году Маршак получил за гениальную свою политическую сатиру.

Маршак и Эренбург, два великих формотворца, оказались в начале 1940-х годов очень востребованными. Маршак был не меньше востребован, чем Чуковский, и уж конечно не меньше, чем Твардовский, потому что он умеет дать формулу, поэтическую и политическую формулу. Одно название, например, чего стоит: «Юный Фриц, или Экзамен на аттестат “зверости”».

Юный Фриц, любимец мамин,

В класс явился на экзамен.

Задают ему вопрос:

– Для чего фашисту нос?

Заорал на всю он школу:

– Чтоб вынюхивать крамолу

И строчить на всех донос.

Вот зачем фашисту нос!

<…>

– Для чего фашисту ноги?

– Чтобы топать по дороге —

Левой, правой, раз и два!

– Для чего же голова?

– Чтоб носить стальную каску

Или газовую маску,

Чтоб не думать ничего.

(Фюрер мыслит за него!)

Похвалил учитель Фрица:

– Этот парень пригодится.

Из такого молодца

Можно сделать подлеца!

Рада мама, счастлив папа:

Фрица приняли в гестапо.

Это тоже запоминается. Это в вас потом начинает жить. Это портрет любого фанатика, формула безупречно точна.

Из военных стихов Маршака особенно ясно, до какой степени он лично, глубоко лично воспринимает эту войну. Он мстит за мировую культуру, которая поругана, и, как представитель этой культуры, именно с ее позиций он судит фашизм. Поэтому он так горько, так страстно пишет о том, что:

Публично, именем закона,

Дом «Копперфильда» и «Сверчка»

Оценщики аукциона

На днях пустили с молотка.

Бедняга Диккенс много лет

Лежит в Вестминстерском аббатстве.

Он не узнает из газет

Об этом новом святотатстве…

Клубится лондонский туман

И с фонарями улиц спорит,

Как в дни, когда писал роман

Покойный автор «Крошки Доррит».

И с нежностью говорит Маршак о том, что, если бы диккенсовский дом стоял в России, он стал бы музеем:

И жадно слушали бы дети,

Не затрещит ли в кабинете

Приятель Диккенса – сверчок.

Мне могут возразить, и возражали уже много раз, что представление о культуре у Маршака очень плюшевое, очень уютное. Это детская. Большая детская человечества. Но в мире двадцатого века было так мало уюта, что можно, пожалуй, человеку и простить, если он этот уют пытается как-то насадить вокруг себя.

Сегодня нет, в общем-то, детской поэзии. Есть, конечно, хорошие авторы. Есть Дина Бурачевская, настоящий детский поэт. Продолжает работать и Тим Собакин, есть очень славные стихи у Игоря Иртеньева… Да человек двадцать, наверное, работают. Но работают они так, что мы их не слышим.

Я могу объяснить почему. Настоящая детская поэзия возникает там, где ребенку, как единственному возможному носителю будущей тайны, пытаешься передать что-то самое заветное. Контрабандой подсовываешь ту самую мировую культуру. Мы сегодня почему-то не верим, что можно спастись через ребенка, можно детей, еще ничего не понимающих, научить добру и красоте. Они еще не знают слов «добро» и «красота», они просто это впитают, как воздух. И понесут дальше. И может быть, через какое-то время мы очнемся в приличном мире. Как сказал Маршак:

О том, как хороша природа,

Почти не говорит народ

Под этой синью небосвода

Над этой бледной синью вод.

Не о закате, не о зыби,

Что серебрится вдалеке, —

Народ беседует о рыбе,

О лесосплаве, о реке.

Но, глядя с берега крутого

На розовеющую гладь,

Порой одно он скажет слово,

И это слово – «Благодать!».

Александр Твардовский

Теркин в XXI веке

Сегодня адекватная оценка поэзии Твардовского требует значительно больших усилий, нежели, скажем, адекватная оценка Мандельштама. Чтобы признаться в любви к нему, нужно некоторое литературное мужество. Огромное количество пошляков, не имея на это ни прав, ни тех оснований, какие были у Бродского, повторяют его фразу, что Твардовский был больше похож на директора крупного завода, чем на поэта. Еще большее количество людей повторяет уже откровенную пошлость того же Бродского, сказавшего, что честь русской литературы в описаниях Отечественной войны спас один Семен Липкин. Думаю, говорить о значимости поэзии Семена Липкина применительно к военным контекстам, кроме разве поэмы «Техник-интендант», тем более написанной в 1963 году, и нескольких стихотворений, включая «Золу» (1967), явное преувеличение. Твардовский на фоне Липкина возвышается, как отвесная скала.

Принципиальное нежелание замечать Твардовского базируется на глубоком внутреннем комплексе, чрезвычайно серьезном: Твардовский олицетворяет собою в русской поэзии, вероятно, самый сложный род искусств – синтез поэзии и прозы, с которого он начинал и к которому всю жизнь на новом витке стремился.

Повествовательная манера Твардовского далась ему не вдруг, а в результате довольно сложных и напряженных поисков, прежде всего формальных. Его поэма «Путь к социализму» (1930) очень похожа, как ни странно, на формальные поиски позднего Брюсова, который в своих последних, так называемых научных стихах пытался говорить уже без метра, со сложными составными рифмами, отчаянно стилизуя свою речь либо под советский новояз, либо под газету.

Из автобиографии Твардовского мы знаем фрагмент, которым открывался «Путь к социализму»:

В одной из комнат бывшего барского дома

Насыпан по самые окна овес,

Окна побиты еще во время погрома

И щитами завешаны из соломы,

Чтобы овес не пророс

От солнца и сырости в помещенье.

На общем хранится зерно попеченье…

Это выглядит как детский бред, и тем не менее это следствие того самого формального поиска, к чему так усердно призывал молодежь Маяковский. Твардовскому, при всей его высокой поэтической дисциплине и крайней начитанности, всегда нелегко было рифмовать, а вот формальный напевный стих давался ему легко. Он всячески старался от этого уйти либо в прозу почти газетную, как в «Пути к социализму», либо в такой «федото-молодцовский» раёшник, которым написана его вторая поэма 1932 года «Вступление» (ее он никогда не перепечатывал – она больше всего похожа на частушки Александра Прокофьева, и читать ее сегодня просто неловко).

Твардовский, которого мы знаем, начинается со «Страны Муравии» (1934–1936). Интересно здесь то, что «Страна Муравия» являет собою, по сути дела, хождение по лезвию бритвы. С одной стороны, в ней есть удивительная песенность и органика, характерная вообще для поэзии деревенщиков, прежде всего для сталинского любимца Михаила Исаковского; только Исаковский, за редчайшими исключениями, гораздо жиже, у него на крошечную мысль приходится огромное литературное пространство. Твардовский плотнее, пристальнее, прозаичней и структурней; оперируя формальными приемами той же фольклорной поэзии, он в этом смысле гораздо содержательней. С другой стороны, поэма Твардовского близка к прозе прежде всего по склонности к фабуле, к сюжету, к диалогу, к четкой реплике, к тем постоянно присутствующим «прозы пристальной крупицам», о которых говорил Пастернак применительно к Ахматовой, но эта «пристальная проза» не превращается у Твардовского в холодный пересказ, оставаясь все-таки лирикой.

Той же удивительной смесью, синтезом прозы и почти фольклорного напева, отмечен сборник «Сельская хроника», сборник малоудачный, искусственный, потому что трудно воспевать колхозный строй, когда вся твоя семья выслана в Сибирь. Но в «Сельских хрониках» уже проступил тот лирический герой, тот Василий Теркин будущий, та эволюция образа народа, которая только у Твардовского и есть.

Где в советской литературе двадцатого века, в этом огромном корпусе текстов, образ человека из народа? Нет там этого человека, он заканчивается на «Тихом Доне». Да и Григорий Мелехов никак не человек из народа. Это принципиальный одиночка, которого народ отторгает. И в шолоховской «Поднятой целине», кроме деда Щукаря, взгляду отдохнуть не на ком, все сливаются в массу, как и требуется. Может быть, некий образ народа был у Бабеля в «Великой Кринице», но от нее до нас дошли два рассказа: «Гапа Гужва» и «Колывушка», остальное уничтожено при аресте автора.

А дальше вообще непонятно, куда девается народ. Есть политрук, есть командир. Есть отдельные голоса этого народа в дилогии Василия Гроссмана. Но до солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича» у нас человека из народа нет. А когда он появляется, этот Иван Денисович, все авторские симпатии не на его стороне. Мало кто задумывается о том, что Иван Денисович – не особенно любимый автором герой. Он – терпила, он – приспособила, а авторские герои – это, конечно, кавторанг Буйновский и сектант Алёшка, никак не люди из народа.

Твардовский – единственный, кто умудряется как-то разглядеть в народе бесконечно обаятельных, трогательных людей. Сквозной герой «Сельской хроники» (1926–1940), которая, скорее, поэма или стихотворный цикл, чем просто сборник стихов, – плотник дед Данила. От шолоховского Щукаря его отличают две принципиальные вещи. Во-первых, он не смешон; он бывает забавен, когда собирается помирать, долго и подробно выслушивает о себе поминальные речи, а потом не выдерживает и кричит «Где он, мой топор?!» («Как Данила помирал»). А во-вторых, он профессионал. Щукарь не умеет ничего, даже выбрать лошадь; что же касается Данилы, то это настоящий мастер своего дела, гений плотницкой работы. Ему сто шестой год пошел, отправили его на покой, но каждое утро он занимается обходом всего колхоза и смотрит, чем кто занят, хотя сам способен, может, только на то, чтобы вытесать деревянную фигурку из горбыля. Ну, еще подраться иногда со своей старухой, что составляет сюжет отдельной прелестной стихотворной новеллы «Еще про Данилу».

В «Сельских хрониках» появляется органичная для Твардовского мысль, которая потом четко выражена в поэме «За далью – даль»:

То был порыв души артельной,

Самозабвенный, нераздельный, —

В нем все слилось…

Собственно, об этом мечтает Никита Моргунов в «Стране Муравии» (1934–1936). Но «Страна Муравия» слишком сказовая, слишком фольклорная вещь – путешествие мужика за вечной правдой. Впервые же это ощущение появляется именно в «Сельских хрониках». Для Твардовского люди существуют в тот момент, – во всяком случае, люди идеальны в тот момент – когда они увлечены общим рабочим порывом, тогда и получается что-то человеческое. Когда Твардовский рассказывает, как всё в сельской жизни стало хорошо, он сразу начинает петь фальшивым голосом. Но как только его талант попадает на родную для него трагедийную почву – а для него, лишенного семьи, трагедия – естественное состояние, – вот тут, начиная с 1940 года, перед нами оказывается великий поэт.

«На той войне незнаменитой», войне с Финляндией (Твардовский был призывником, призывником послеинститутским, а потом остался во фронтовой газете «На страже Родины»), начинается для него главная тема – мгновенное приспособление человека из народа к экстремальным условиям и на удивление уютное в этих условиях существование. Вот здесь ему можно быть собой. Здесь ему можно не опасаться начальства на каждом шагу, здесь он все умеет, он быстро привыкает в минуту окопаться, в две – обустроиться, обогреться. Начинается мена, торговля. Бытовые ссоры. Рассказы о бабах. Суета вокруг кисета. Выслушивание каких-то баек бесконечных…

Герой Твардовского Вася Теркин появился как раз в это время. Твардовский говорил, что образ его был сперва придуман в 1939 году для юмористической рубрики газеты «На страже Родины». «Переправа, переправа! / Берег левый, берег правый…» написана во время финской войны. Тон «Теркина» найден там. И фамилия у героя говорящая: он тертый («жизнью тертый человек»), он с поразительной легкостью обустраивается в трагедии, потому что трагедия – постоянный фон его жизни. «Теркин», конечно, не поэма. Это роман в стихах, «Книга про бойца».

Поэма довольно точно отражает ход войны, и, хотя Твардовский напоминает там трижды, что на войне сюжета нет, – внутренний сюжет в ней есть. Это сюжет формальный, сюжет, который касается, по-тыняновски говоря, плотности стихового ряда.

Первая часть «Теркина» – а поэма в первом издании имела три части, это членение сохранялось довольно долго – почти бессодержательная. Это набор каких-то заговоров народных, древних, архаичных, домолитвенных текстов, которые не несут в себе никакого особенного смысла. Это то, что человек приговаривает себе во время отступления, толкая тяжелое орудие, вытаскивая его из грязи. Это то, что он вместо молитвы повторяет, лежа под бомбежкой, лежа под минометным огнем. Это то, что он говорит себе, чтобы не сойти с ума. И он бормочет: «Сабантуй – одно лишь слово – / Сабантуй!..» Что значит это слово, нам абсолютно не важно, это именно полубред, заговор, который повторяется для того, чтобы окружить себя стеной какого-то почти пещерного суеверия. Это то, что произносится во время тяжелой физической работы. Это то, что говорит солдат, идучи по невыносимо трудной дороге. И тут никакой лирикой еще и не пахнет, тут поэзия играет свою самую первую роль. Она позволяет не сдохнуть, и только. Она позволяет каким-то образом забормотать боль.

Сегодняшний читатель многого в поэме не понимает. Его смущают повторы, многословие, удивляет, почему Теркин считается балагуром и шутником, если он ничего остроумного не говорит. Но ведь Теркин не какой-нибудь придворный шут Шико короля Генриха III, не французский или русский кавалергард – это низовая толпа войны, ее темная кость. Теркин может максимум сказать крепкое шутливое солдатское словцо под обстрелом или бомбежкой. Он может не потерять духа. Он может в какой-то момент подмигнуть перед смертью. Вот в этом и заключается весь юмор Теркина. Его болтовня – это болтовня ради болтовни. Просто для того, чтобы заполнить невыносимое ожидание боя или дикую скорбь и отчаяние после него во время отступления. Это именно заговаривание разверзающейся бездны, забалтывание, заплетание словами, вот этой их паутиной.

Постепенно в «Теркине» начинается разрежение ткани: в него проникает песенность, лирика, проникает даже содержание, как в главе «Два солдата», когда Теркин долго-долго думает, как ответить на вопрос старого солдата «…побьем мы немца или, может, не побьем?» – и говорит: «Побьем, отец». В ответе этом – чувство уверенности, когда уже не просто ощущаешь себя песчинкой на войне, не просто падаешь лицом в землю и прикрываешь бессмысленно затылок руками, хотя ни от какой бомбы это, конечно, не спасет, а когда начинаешь чувствовать, что война становится твоим домом, что ты на ней уже обустроился, что ты попривык и, более того, что уже не только на восток, а и на запад мы пойдем.

И в третьей части, изумительной по своей лирической силе, описано нормальное бытие человека на войне. Уже абсолютно естественное, бесстрашное. Это уже человек, который поднялся на невероятную высоту и с этой высоты может действительно полмира увидеть, человек, который после невероятного физического усилия наконец-то может выдохнуть.

Герой первых двух частей «Теркина» почти не позволяет себе думать о доме, не позволяет себе помнить, что у него там кто-то остался, – осталась семья, осталась жена, осталась любимая, это его расслабит. А вот в третьей части появляется глава про солдата-сироту:

А у нашего солдата, —

Хоть сейчас войне отбой —

Ни окошка нет, ни хаты,

Ни хозяйки, хоть женатый,

Ни сынка, а был, ребята…

<…>

Но, бездомный и безродный,

Воротившись в батальон,

Ел солдат свой суп холодный

После всех, и плакал он.

На краю сухой канавы,

С горькой, детской дрожью рта,

Плакал, сидя с ложкой в правой,

С хлебом в левой, – сирота.

Плакал, может быть о сыне,

О жене, о чем ином,

О себе, что знал: отныне

Плакать некому о нем.

А потом появляется самая лучшая глава, может быть, лучшее вообще, что написано о войне в русской литературе. Вот кто действительно честь-то ее отстоял. На этом фоне бледнеет даже военная лирика Слуцкого и Самойлова. Ничего более слезного и более пронзительного, чем глава «По дороге на Берлин», наверное, не написано. Потому что в ней ощущается вот этот выдох, это отдохновение от невероятной тяжести и мучительное, медленное возвращение человеческого.

«Теркин» – хроника именно мучительного возвращения человеческих чувств. Сначала надо выбить из себя все живое. Сначала надо понять, что перед тобой нелюдь и ее можно только убить. Сначала заставить себя убивать (на это нацелены военные стихи Твардовского, на это рассчитаны стихи Константина Симонова, прежде всего «Убей его!», об этом говорит Антокольский 1941–1942 годов). А вот в 1945 году надо остановиться. Вспомнить человеческое. Вспомнить, что у тебя где-то есть жена, есть дети, есть дом…

Счастье и мука возвращения человеческих чувств в главе «По дороге на Берлин» удивительно точно сочетаются. А сюжет всего-то в том, что возвращается домой угнанная в Германию бабка, и для того чтобы хоть как-то облегчить ей возвращение в наверняка уже сожженную деревню, солдаты отдают ей все свои трофеи, а потом ведут коня с телегой. И Теркин предупреждает:

– А случится что-нибудь,

То скажи, не позабудь,

Мол, снабдил Василий Тёркин —

И тебе свободен путь.

Будем живы, в Заднепровье

Завернем на пироги.

– Дай Господь тебе здоровья

И от пули сбереги…

И дальше – самый высокий взлет, который в «Теркине» есть:

Далеко, должно быть, где-то

Едет нынче бабка эта,

Правит, щурится от слез.

И с боков дороги узкой,

На земле еще не русской —

Белый цвет родных берез.

Ах, как радостно и больно

Видеть их в краю ином!..

Пограничный пост контрольный,

Пропусти ее с конем!

Это так здорово, что лучше ничего придумать невозможно, при том что Твардовский работает с той почти оскорбительной простотой, которая кажется донельзя доступной. Но если проанализировать, как это сделано, разобрать композицию книги, подсчитать частотность употребления тех или иных слов, рассмотреть богатство и разнообразие рифм, посмотреть, на каких словах делается ударение, и какие, собственно говоря, детали пейзажа акцентирует поэт, мы увидим невероятное сочетание вот этой усталости, нежности вдруг вернувшейся, точности взгляда – тот синтез чувств повоевавшего и настрадавшегося человека, который дается только очень глубоким, очень личным опытом.

Проблема Твардовского, однако, в том, что у него, помимо этих вершинных взлетов, страшное количество плохих стихов. Скажу больше: у Твардовского и внутри гениальных стихов страшное количество лишнего. Он не всегда умеет остановиться. Он воспитан школой смысловой поэзии, и ему все время кажется, что он недоговорил, что мысль надо уточнить, за что он бешено ругал себя в старости:

Всему свой ряд, и лад, и срок:

В один присест, бывало,

Катал я в рифму по сто строк,

И всё казалось мало.

Был неогляден день с утра,

А нынче дело к ночи.

Болтливость – старости сестра, —

Короче.

Покороче.

В любые хрестоматии военной поэзии, и мировой, и советской, и вообще русской – любой, вошло бы «Я убит подо Ржевом» (1945). Но вот что ужасно: «Я убит подо Ржевом» – стихотворение, в котором пять страниц. А надо две. И как Твардовский эти две страницы не мог выбрать – для меня абсолютная загадка. В этом стихотворении есть три-четыре совершенно гениальных куска, между которыми надо было сжигать все мосты, а Твардовский старательно их прописывал.

Стихотворение это – реквием, стихотворение бесконечно трагическое, да еще о ржевской военной катастрофе, которая долго замалчивалась, существовал запрет на любые упоминания о ней. О почти полутора годах беспрерывной мясорубки, казалось бы, невозможно подобрать какие-то оптимистические слова, а Твардовский продолжает подбирать, и в результате гениальный текст превращается бог знает во что.

Я убит подо Ржевом,

В безымянном болоте,

В пятой роте,

На левом,

При жестоком налете.

<…>

Я – где корни слепые

Ищут корма во тьме;

Я – где с облаком пыли

Ходит рожь на холме.

Я – где крик петушиный

На заре по росе;

Я – где ваши машины

Воздух рвут на шоссе.

Где – травинку к травинке —

Речка травы прядет,

Там, куда на поминки

Даже мать не придет.

Вот здесь надо первый фрагмент заканчивать, но Твардовского продолжает нести лирическая тяга, и появляются еще и еще слова, из которых единственное значимое четверостишие – это:

Фронт горел не стихая,

Как на теле рубец.

Я убит и не знаю —

Наш ли Ржев наконец?

А дальше пошло совсем плохо и идет плохо две страницы. Твардовский пытается размер менять, менять строфику – ничего не получается. И вдруг, как ни странно, ближе к концу он вдруг выходит на прежнюю высоту, хотя и не без некоторых интонационных потерь:

Ах, своя ли, чужая,

Вся в цветах иль в снегу…

Я вам жить завещаю —

Что я больше могу?

И здесь опять надо бы уже закончить, но Твардовского несет и несет до совершенно уродливой строфы:

Завещаю в той жизни

Вам счастливыми быть

И родимой отчизне

С честью дальше служить.

Вот удивительная неспособность – а может быть, наоборот, какого-то особого рода милосердие – выдержать мучительную интонацию. Вместо этого Твардовский сводит ее на нет. И в стихотворении «В тот день, когда окончилась война…» пять строф гениальны, – а их двадцать пять, и в результате читатель получает, конечно, некое утешение в финале, но великой поэзии не получает.

Вплоть до 1959-го, может быть, даже до 1960 года в поэзии Твардовского наступает печальная пауза. Последнее действительно хорошее, что он в это время написал, – поэма «Дом у дороги», начатая в 1942 году. Поэма во многих отношениях гениальная, удивительный лирический эпос с великолепно найденным размером, с прекрасным ямбом, четырехстопно-трехстопным, с фольклорными припевками, которые так органически в текст входят. Вещь не фронтовая, тыловая, гораздо более мирная, чем «Теркин», и потому лирическая. Но на ней все и закончилось. Потому что закончился тот народ, к которому принадлежал Теркин. Начались попытки загнать победителей в стойло, полный отказ от освобождения, раскрепощения человека, которые видел он на фронте, и Твардовский впадает в настоящий литературный ступор. Была еще попытка как-то вытянуть собственную лирику, собственную поэзию на прежний военный уровень, потому что не может смириться с существованием в стойле человек, познавший свободу. И появляется «Теркин на том свете». Но появляется единственный раз, в газетной публикации, немедленно, сразу же громится, запрещается начисто, а сам Твардовский на долгое время оказывается в литературной опале.

Поэзия, да и проза тоже, 1950-х годов – это довольно мрачное и бесплодное явление. Вот 1953 год, страна вздохнула с облегчением: Сталина больше нет… Но страшную вещь скажу: для литературы полноценный тиран бывает продуктивнее, чем половинчатая свобода. Полусвобода, недотирания – среда, в которой работать труднее всего, потому что это кривая ось координат, это как плавящиеся часы Сальвадора Дали – не на что опереться, приходится строить на песке. Это ситуация, когда настоящая лирика невозможна, настоящая проза зависает, потому что нет концепции. Это время, когда идут бурные обсуждения текстов, которые сейчас нельзя перечитывать без чувства неловкости. Это время довольно отвратительной полуправды.

Успевший получить Сталинскую премию, но уже носящий некоторый отпечаток дискуссионности роман Юрия Трифонова «Студенты», напечатанная в альманахе «Литературная Москва» вторая часть каверинской «Открытой книги», дудинцевский роман «Не хлебом единым», «Битва в пути» Николаевой – невозможно понять, почему эти вещи вызывали такие безумные страсти. Самый слабый роман Леонида Леонова «Русский лес» немедленно удостоен Ленинской премии, а рассказ Александра Яшина (между прочим, лауреата Сталинской премии) «Рычаги», представляющийся на этом фоне самым сильным, самым отважным произведением, рассказ на двенадцать страниц – и хороший рассказ, – ломает литературную судьбу Яшина навеки. Статья «Об искренности в литературе» Владимира Померанцева вызвала бешеную реакцию партаппарата. А точная критическая статья Марка Щеглова о «Русском лесе» становится уже таким манифестом, что после этого Щеглова стараются задвинуть подальше от литературы.

В литературу входят писатели, которые на уровне этой свободы, полусвободы, недосвободы выглядят даже революционно. Скажем, Владимир Тендряков – писатель с невероятным талантом, с невероятной художественной силой, который всю свою жизнь писал полусвободные вещи и потому реализовался на четверть, если не меньше. Перечитаем «Ночь после выпуска», или «Расплату», или «Шестьдесят свечей», и мы увидим мощного мастера. Но он совершенно заслонен шестидесятниками, потому что для всех остался официальным советским автором, и это был его личный выбор.

Таких полусвободных текстов, задышливых, неполноценных, недоношенных, в эти годы в русской литературе пруд пруди. Настоящего за это время один «Доктор Живаго», хотя и этот роман не свободен от массы чисто пастернаковских, вполне понятных внутренних компромиссов. Но главного компромисса в нем нет, главная правда сказана, главное насилие над собой упразднено, поэтому роман получился гениальным.

Вся литература 1950-х годов – это литература, из которой народ исчез окончательно, – потому что народ-то хочет какой-никакой правды, а его пичкают интеллигентскими утешениями: «Подожди, подожди немного: не будем мешать нашей оттепели, и дальше будет лучше!» В результате крупнейшим советским поэтом считается Леонид Мартынов – человек, который умеет замечательно, на разные лады, в очень авангардной форме повторять абсолютно невозможные трюизмы. Только в 1956 году выходит книжка Бориса Слуцкого «Память», и начинается новая фронтовая поэзия. Начинается какая-то правда.

На этом же фоне совершенно не выделяется самая неудачная вещь Твардовского – поэма «За далью – даль» (1950–1960), по образцу «Теркина» написанная, – вроде бы без сюжета, как чередование лирических дневниковых глав. Гениальный художественный инстинкт Твардовского подсказывает ему обратиться туда, где, как ему кажется, будет какая-то артельность, какой-то общий труд, какое-то единение народа, пусть и в мирное время. И он едет на строительство Братской ГЭС, на перекрытие Ангары, когда был затоплен Падунский порог, с которым прощается в стихотворении «Разговор с Падуном»:

Придет иная красота, —

И не поспоришь с ней…

Придет иная красота

На эти берега,

Но, видно, людям та и та

Нужна и дорога.

И тут происходит в его лирике тот самый главный перелом, который кажется мне до сих пор толком не освещенным. Там, в Братске, возникает странный лейтмотив, скрытая тема поздней лирики Твардовского – тема воды. Вода вдруг превращается в страшный, пока еще живой («Неслась, красуясь мощью дикой, / Шипучей пеной на груди…»), но уже укрощаемый символ народной стихии:

Теперь она была похожа

На мелкий в каменистом ложе

Разгон теряющий поток.

Потом —

На горный ручеек,

Что мог перешагнуть прохожий,

Не замочив, пожалуй, ног.

Вода, которая так рвет преграды, так пенится, сопротивляясь, так притягивает взгляд, когда Твардовский смотрит на затопление Падуна, – эта вода покрывается спокойным, безразличным, чуждым Братским морем. И поэт пытается доказать, что этот народ, бывший неукротимым, эта вода, с которой все-таки справляется плотина, – непобедима, она рано или поздно все пробьет. Отсюда замечательное стихотворение 1965 года «Как глубоко ни вбиты сваи…» – о плотине, которое тогда прошло, слава богу, практически незамеченным, иначе на Твардовского, наверное, никто не смотрел бы как на флагмана советской поэзии:

Как глубоко ни вбиты сваи,

Как ни силен в воде бетон,

Вода бессонная, живая

Не успокоится на том.

Века пройдут – не примирится —

Ей не по нраву взаперти.

Чуть отвернись – как исхитрится

И прососет себе пути.

<…>

Вот почему из часа в час

Там не дозор, а пост подводный,

И стража спит поочередно,

А служба не смыкает глаз.

Сам себя Твардовский ассоциирует с порогом Падун, с тем самым грозно ревущим стариком, которого Братская ГЭС лишила всякой силы, победила и заперла. Сам себя он воспринимает как обломок, осколок этого народа, как последнюю несчастную сосну, запертую в городском парке:

Как неприютно этим соснам в парке,

Что здесь расчерчен, в их родных местах.

Там-сям, вразброс, лесные перестарки,

Стоят они – ни дома, ни в гостях.

Может быть, потому в качестве лидера интеллигенции, в качестве вожака интеллигентного журнала «Новый мир» Твардовский ощущал себя не очень органично. И не случайно, прочитав повесть «Всё течет» Василия Гроссмана, где есть довольно скорбные слова о коллективизации, он Трифонову сказал презрительно: «Не он бы писал, не я бы читал». Может быть, поэтому у него не было чувства своей последней и окончательной правоты.

Второй и последний взлет его лирики, когда он действительно понял, что остался один, – стихи, что он написал после смерти матери в том же 1965 году. Одиночество для лирики Твардовского – состояние непривычное, его лирический герой (и это редчайший случай) – всегда множество. Толпа, орда, артель, деревня, община. «Памяти матери», четыре стихотворения, составившие самый мучительный цикл Твардовского, в этом смысле чрезвычайно красноречивы. Одно из них, «В краю, куда их вывезли гуртом…», кончается такими словами:

А тех берез кудрявых – их давно

На свете нету. Сниться больше нечему.

Коммунальной квартирой сменилась былая общность и пустотой – березы на погосте родного села, и «сниться больше нечему», потому что вырублен лес этого народа. Вырублен не только войной – вырублен в огромной степени собственными руками. Это самое, наверное, страшное сознание, которым дышат последние стихи, и тем диковиннее, что книга его поздней лирики оказалась награждена Ленинской премией. Разумеется – посмертно, после того как его удавили, уморили, вытеснили из «Нового мира», оскорбили предательством коллег, похоронили по второму разряду.

Последнее, что он успел написать, – поэма «По праву памяти» (1963–1969). Это вещь, написанная без ощущения среды, без ощущения поддержки, – а Твардовский силен был именно чувством родного слоя, ощущением человека толпы, который вдруг распрямляется, именно этим Теркиным. И поэтому «По праву памяти», при всех ее достоинствах, носит следы той же растерянности и недоговоренности.

В предпоследний хрущевский год Твардовский умудрился доработать, переработать, заново напечатать «Теркина на том свете». «Теркин на том свете», как ему казалось, знаменует собой победу над смертью, победу над мертвящим царством наоборотной жизни, где чем хуже, тем лучше.

В принципе, «Теркин на том свете» – это уже оксюморон. Нельзя представить мертвого Теркина. Нельзя сказать:

Тридцати неполных лет —

Любо ли не любо —

Прибыл Теркин

На тот свет,

А на этом убыл, —

потому что Теркин бессмертен. Если Теркин едет на тот свет, то исключительно для того, чтобы произвести там инспекцию, за кощунство, как Христос, извести оттуда грешников. Но вдруг выясняется, что тот свет, неизбежное будущее всех, всевластен и всепобедителен. Выморочный мир поздней Советской России описан Твардовским с изумительной точностью. Именно этот мир смерти, мир, где всё против человека, идеально точно совпадал с реальностью. Теркину нечего там делать. И бежать с того света некуда. Чтобы Теркин вышел оттуда и распрямился, нужна была новая война. Вот почему «Теркин на том свете» так трудно пробивался и так быстро был запрещен.

И последнее. Возможен ли подобный герой в двадцать первом веке? Пожалуй, Теркин остался в двадцатом веке навсегда, как навсегда в нем остался Твардовский. Такой поэт сегодня невозможен, потому что нет больше народа, к которому он мог бы обратиться. И такой народ сегодня невозможен, потому что нет поэта, который мог бы его написать. И эта взаимная неизбежность, к сожалению, безусловна.

Но безусловно и другое. Тот свет, тот ад, который Твардовский описал с такой огромной убедительностью, вовсе не так вечен, бессмертен и неуязвим, как казалось бы. Нельзя вечно жить по законам смерти, рано или поздно надо начинать жить иначе. И в этом смысле некоторые надежды на возвращение Теркина все-таки еще есть.

Арсений Тарковский

«Я беженец, я никому не нужен…»

Творчество Тарковского-старшего не освещено в достаточной степени ни нашим, ни западным литературоведением, но неугасающий интерес к его поэзии кажется мне чрезвычайно симптоматичным.

Мое отношение к поэзии Арсения Тарковского проходило три этапа. В детстве его стихи меня абсолютно гипнотизировали, в особенности благодаря двум пластинкам, которые вышли одна в 1970-е годы, вторая – 1982-м. Этот небольшим тиражом вышедший на фирме «Мелодия» черно-желтый диск «Я свеча, я сгорел на пиру…» был для множества моих ровесников дверью в мир серьезной литературы. Но покупали мы эту пластинку, конечно, не потому, что понимали что-то в стихах, а потому, что фамилия автора была Тарковский.

Андрей Тарковский был самым загадочным режиссером нашего детства и отрочества. О нем ходили легенды. Все пытались попасть на его «Сталкера» – экранизацию «Пикника на обочине». Все выходили смертельно разочарованными, не понимая, какое отношение этот странный фильм имеет к страшной, таинственной книжке нашего детства (это была подшивка из журнала «Аврора»), которую давали прочитать на одну ночь. Тарковский был тайна, после его отъезда – тайна вдвойне. Я помню, как в 1984 году весь мой курс полностью снялся с лекции, чтобы посмотреть идущее где-то на окраине, чуть ли не в Зеленограде, «Зеркало», идущее чудом, потому что Тарковский уже уехал. Фамилия Андрея Тарковского обладала магией, и всё, что касалось его, обладало магией тоже. Стихи его отца звучали в его картинах, и, абсолютно не понимая этих стихов, мы их впитывали, заучивали с голоса:

Здесь, в Риме, после долгого изгнанья,

Седой, полуслепой, полуживой,

Один среди небесного сиянья,

Стоит он с непокрытой головой.

Дыханье Рима – как сухие травы.

Привет тебе, последняя ступень!

Судьба лукава, и цари не правы,

А все-таки настал и этот день.

От мерцовского экваториала

Он старых рук не властен оторвать;

Урания не станет, как бывало,

В пустынной этой башне пировать.

Глотая горький воздух, гладит Секки

Давным-давно не чищенную медь. —

Прекрасный друг, расстанемся навеки,

Дай мне теперь спокойно умереть.

Он сходит по ступеням обветшалым

К небытию, во прах, на Страшный суд,

И ласточки над экваториалом,

Как вестницы забвения, снуют.

Еще ребенком я оплакал эту

Высокую, мне родственную тень,

Чтоб, вслед за ней пройдя по белу свету,

Благословить последнюю ступень.

Половина, а то и две трети моих тогдашних сверстников понятия не имели о том, кто такой Анджело Секки. Нам казалось, это кто-то вроде героя батюшковской элегии «Умирающий Тасс», какой-то поэт-изгнанник, никому в голову не приходило, но строчка «От мерцовского экваториала» гипнотизировала так же, как, по признанию Маяковского, его гипнотизировала когда-то строчка «Безмятежней аркадской идиллии» (как он признавался Чуковскому в анкете: «Нравилось по непонятности»).

Потом пришла более горькая и печальная ступень в постижении творчества Тарковского. Вдруг оказалось, что многое в поэзии Тарковского – результат освоения чужой культуры, и я начал понимать, как справедливы были слова Ахматовой, когда после выхода первой книги Тарковского «Перед снегом» в 1962 году она говорила: «Вот этими руками тащила я Арсения из мандельштамовского костра».

Где-то года до 1984-го мне казалось, что:

Сколько листвы намело. Это легкие наших деревьев,

Опустошенные, сплющенные пузыри кислорода,

Кровли птичьих гнездовий, опора летнего неба,

Крылья замученных бабочек, охра и пурпур надежды

На драгоценную жизнь, на раздоры и примиренья… —

это живая магия. Потом вышел трехтомник Николая Заболоцкого, в нем была поэма «Деревья», никогда раньше не издававшаяся, и стало понятно, что Тарковский не то чтобы вторичный поэт – он никогда не стремился быть поэтом первого ряда, – но многое в его текстах, как и в текстах Аркадия Штейнберга, как и в текстах Марии Петровых, было воздухом его времени, носилось в этом времени, было его культурой. Но так или иначе это было уже пропущено через чужой голос, это было уже каким-то чужим наследством. И тогда, особенно в период поэтического бума конца 1980-х, когда появился достаточно полный Мандельштам, двухтомный, составленный Павлом Нерлером, когда стало можно говорить о позднем Пастернаке, когда открылся неизданный Заболоцкий, оказалось, что Тарковский, наследник Серебряного века, мало того что не был единственным, – он не был и первым.

И на долгие годы лирика Тарковского от меня отошла. Он стал меня раздражать, раздражать именно потому, что мы стали привыкать к стихам, говорящим о времени напрямую. Мы прочли неизданного Слуцкого, мы в полном объеме узнали Бродского, мы очень многое узнали из того, что писалось в России в 1950–1970-е годы. И вдруг на фоне всего этого живет надмирный Тарковский, в чьем творчестве очень опосредованно, очень отдаленно присутствует кровавая реальность, среди которой он жил. Есть несколько военных стихов, очень страшных, есть гениальная «Чистопольская тетрадь», в которой впервые, кажется, Тарковский назвал вещи своими именами. Но удивительно, как все-таки этот поэт прошел по касательной к истории своего века. А когда один из моих любимых и крупнейших поэтов века на вопрос о Тарковском ответил мне с долей пренебрежения: «Не люблю гладкописи», – некоторый воздух правды в этом ответе почувствовался: подчеркнутая классичность Тарковского тоже раздражает. Раздражает именно потому, что это в тридцатые годы: миры рушатся, а человек говорит о том, как:

Ребенок идет босиком по тропинке,

Несет землянику в открытой корзинке,

А я на него из окошка смотрю,

Как будто в корзинке несет он зарю[65].

Скажу больше, прошел период, когда и Тарковский-младший, режиссер, наверное, лучший в русской традиции, был для нас всем. Этот период миновал, и стало ясно, что в фильмах его страшное количество неоправданных длиннот, претенциозных, особенно в двух последних картинах, и пустых разговоров, невероятное количество потуг на какую-то сложную мысль, оказывающуюся вдруг дикой интеллигентской банальщиной. А когда стали доступны его дневники, когда опубликовали «Мартиролог», стало понятно, что это человек, болезненно зацикленный на величии собственного дара, ревнивый к коллегам, крайне неприятный в общении, и при всем при том серьезно относящийся к доктору Штайнеру или к Блаватской, совершенно всерьез говорящий об оккультизме, антропософии или народном целительстве.

И вот после понятного раздражения – а раздражает всякая культовая фигура, на то она и объект культа, – отец и сын Тарковские не только в моем, частном, но и в общественном сознании вдруг стали занимать прежнюю высоту.

В моей ситуации это произошло почти случайно: лежа с температурой, я начал пересматривать два «Соляриса», показанных в один день по Первому каналу. Сначала показали фильм Стивена Содерберга 2002 года, а потом тот старый, 1972 года, Тарковского. И от фильма Тарковского, который меня бесконечными длиннотами одно время раздражал, стала у меня явственно проходить голова. Я почувствовал абсолютно целительное воздействие этих длинных зеленых водорослей, этих охотников на снегу, этого божественно красивого долгого проезда через японский город. И тогда стала выясняться удивительная вещь. Стало выясняться, что отец и сын Тарковские, которые вроде бы прошли мимо прямой социальности, мимо кошмаров своего века, может быть, предсказали наше сегодняшнее состояние, когда любая мысль скомпрометирована, любая догма смешна, любые слова обесценились. А есть вещество. И наша задача – по мере сил это вещество воссоздавать.

Кино не должно нести послания. Кино должно быть как страшный и прекрасный сон. И вот таким страшным и прекрасным сном было «Зеркало», которое с самого начала не несло никакого месседжа, лихорадочно нащупываемого сначала советским киноначальством, потом диссидентским сознанием, потом кинокритикой и киноведением. Я только недавно понял, что ведь и название-то фильма «Зеркало» интерпретируется гораздо проще, чем мы тогда пытались. Мы говорили о подсознании, о влиянии Юма, о влиянии Фрейда, Юнга – кого угодно. А это просто зеркало, это жизнь героя, которая странным образом повторяет коллизию с отцом и матерью. Для нас значим был пролог, в котором женщина освобождает руку мальчика и говорит ему: «Сейчас ты начнешь говорить». – «Я могу говорить». Мы понимали это так, что художник прорвался через условности, художник может говорить, тогда как это просто экранизация стихотворения Арсения Тарковского 1933 года:

Я вздрагивал при каждом живом звуке,

Я думал: дай мне руки опростать.

И, просыпаясь, высвободил руки,

Чтоб научиться говорить опять.

Прямой экранизацией стихов Тарковского-старшего оказались очень многие смутные образы «Зеркала». «Зеркало» – запоздалый диалог с отцом и ужас оттого, что ты зеркалишь его судьбу.

Когда-то Тарковский-старший, выступая на журфаке и представляя фильм «Сталкер», после очередного вопроса, зачем там бегает собака, в некотором недоумении ответил: «Там просто бегает собака. Она нужна». И правда. Не надо задавать Господу вопросов: Господи, а зачем?! Зачем в эту минуту бегает собака? Зачем сейчас пошел дождь? Да просто хорошо, что он идет. И это ощущение благодарности Творцу за вещество сегодня более чем актуально, потому что иногда жизни надо просто радоваться.

Интересно, что Тарковский-старший – и это редкая довольно черта – поэт почти без Бога, разговор с Богом идет в очень немногочисленных стихах и глубоко спрятан. Теология, космогония Тарковского, его моральная система – странная и абсолютно неисследованная тема.

Тарковского часто сопоставляют с другими поэтами «Квадриги» – с Аркадием Штейнбергом, с Марией Петровых, но чаще всего с Семеном Липкиным. Они почти сверстники, оба – знакомцы Мандельштама, Мандельштам, кстати, обоих разругал, но Липкина принимал всерьез, любил, а Тарковскому просто сказал: «Давайте разделим землю на две части: в одной будете вы, в другой останусь я». На мой взгляд, это комплимент, как бы говорящий: «Спасибо, на этой половине одного Мандельштама уже хватает. Второго не надо. Давайте мы вам отдадим вторую половину земли».

Тарковского и Липкина сопоставляют, мне кажется, еще и потому, что слишком уж параллельно шли биографии при слишком противоположных векторах. Липкин – добрый, нравственный, чистый, известный своими гражданским мужеством, прямотой и безупречностью во всех отношениях, только многие ли из нас вспомнят на память стихи Липкина – кроме «Золы», может быть? У него есть гениальные строчки, но в стихах его чрезмерно часто чувствуется или прямое морализаторство, или прямая дидактика, особенно в разговорах на религиозные темы. Липкин, при всех своих достоинствах, остается для меня слишком правильным поэтом, и лирический герой Липкина всегда предстает перед читателем в лучшем своем виде.

Лирический герой Тарковского дисгармоничен и всегда виноват. И не случайно в его цикле «Памяти Марины Цветаевой» (1962–1963) так много говорится о праведной неправоте, которая неожиданно оказывается сутью, солью его поэтического дара. Это неблагополучие смутное, внутреннее, постоянное стало мне в Тарковском всего дороже. А прямых разговоров с Богом, думается, у него нет по двум причинам. Первая довольно очевидна: важнее этих разговоров ему казалось, по Мандельштаму, «свободное и радостное подражание Христу». Тарковский не искал в мире гармонии, он пытался эту гармонию посильно творить. Религиозна сама по себе безупречная форма его стихов. Религиозна его удивительная способность радоваться жизни в ее эстетических проявлениях.

Был домик в три оконца

В такой окрашен цвет,

Что даже в спектре солнца

Такого цвета нет.

Он был еще спектральней,

Зеленый до того,

Что я в окошко спальни

Молился на него

Я верил, что из рая,

Как самый лучший сон,

Оттенка не меняя,

Переместился он…[66]

Помолиться этому домику за то, что он такой зеленый, этому дождю за то, что он так вовремя, – это так естественно!

Лиловая в Крыму и белая в Париже,

В Москве моя весна скромней и сердцу ближе,

Как девочка в слезах. А вор в дождевике

Под дождь – из булочной с бумажкой в кулаке,

Но там, где туфелькой скользнула изумрудной,

Беречься ни к чему и плакать безрассудно,

По лужам облака проходят косяком,

Павлиньи радуги плывут под каблуком,

И девочка бежит по гребню светотени

(А это жизнь моя) в зеленом по колени,

Авоськой машучи, по лестнице винтом,

И город весь внизу, и гром – за нею в дом…[67]

Сама ударность этой последней строки «И город весь внизу, и гром – за нею в дом…», которая передает и грохот грома, и цокот каблуков, – как это здорово! Это Господь. И любые попытки говорить здесь о смысле – ни к чему.

Но есть и вторая, на мой взгляд, довольно грозная и более трагическая причина, по которой прямое общение Тарковского с Господом осуществляется так редко, да и сама тема Бога появляется так мало. Советская поэзия, особенно в позднесоветские годы, сильно грешила религиозными исканиями. Это уже почти дозволялось. Это было такое поминание Господа всуе, после которого Кушнер в 1971 году писал:

Прости меня, Боже,

Губу прижимаю к губе,

Я больше не буду

Ни с кем говорить о тебе, —

и потому желание Тарковского воздержаться от интеллигентского трепа людей, которые Библию не читали, имеет под собой некоторую почву. Но особенно трагично, что тема Бога у него никогда не была мирной, никогда не была благодарственной и тем более счастливой. Ангел Господень всегда нас перемалывает, и если прилетает ангел – особенно отчетливо это видно у Тарковского в «Чистопольской тетради» (1941), – то это ангел истребления. Может быть, страшные мысли на эту тему явились Тарковскому именно во время бомбежек, на московских крышах, где он дежурил вместе с Шенгели. Тарковский, человек нервный, по собственным воспоминаниям, относился к этому без восторга, а Шенгели говорил будничным языком на подчеркнуто будничные спокойные темы и был величаво прекрасен. И как тут не вспомнить Пастернака, который рядом с нервным Катаевым острил: «Наверху зенитка, а под ней Зинаидка!» – имея в виду зенитную пушку и Зинаиду Николаевну.

Так вот, во время этих ночных дежурств с Шенгели Тарковский сочинил одно из самых странных своих теологических стихотворений, которое и читать-то страшновато:

Ангел видит нас, бездольных,

До утра сошедших в ад,

И в убежищах подпольных

Очи ангела горят.

Не дойдут мольбы до Бога,

Сердце ангела – алмаз.

Продолжается тревога,

И Господь не слышит нас.

Рассекает воздух душный,

Не находит горних роз

И не хочет равнодушный

Божий ангел наших слез.

Мы Господних роз не крали

И в небесные врата

Из зениток не стреляли.

Мы – тщета и нищета —

Только тем и виноваты,

Что сошли в подпольный ад.

А быть может, он, крылатый,

Перед нами виноват?[68]

До таких обобщений и до таких вопросов в то время мало кто поднимался. Нужна была угловатая судьба и угловатая, нервическая натура Тарковского-старшего, чтобы прямо сказать в двадцатом веке достаточно очевидную вещь: божественная этика с человеческой не имеет ничего общего. Более того, то, что для Господа может быть пиром, праздником, для человека может быть гибелью. И вот это самоощущение человека, покинутого Богом, – не по злой воле, а просто потому, что их пути бесповоротно разошлись, – у Тарковского очень ценно.

Нестерпимо во гневе караешь, Господь,

Стыну я под дыханьем твоим,

Ты людскую мою беззащитную плоть

Рассекаешь мечом ледяным.

Вьюжный ангел мне молотом пальцы дробит

На закате Судного дня

И целует в глаза, и в уши трубит,

И снегами заносит меня.

Я дышать не могу под твоей стопой,

Я вином твоим пыточным пьян.

Кто я, Господи Боже мой, перед тобой?

Себастьян, твой слуга Себастьян[69].

«Твой слуга Себастьян» – конечно, явная отсылка к Иоганну Себастьяну Баху, поскольку Бах был одним из любимейших композиторов Тарковского, хотя и святой Себастиан очевиден.

Как бы мы ни относились к теологической лирике Тарковского, в его позиции есть несомненное мужество. И точно так же выстраиваются его отношения с родиной, о которой Тарковский написал очень мало. Его родина – это детство, пейзаж, родители, мифология, вещи начала двадцатого века.

Все меньше тех вещей, среди которых

Я в детстве жил, на свете остается.

Где лампы-«молнии»? Где черный порох?

Где черная вода со дна колодца?

Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

Где плюшевые красные диваны?

Где фотографии мужчин с усами?

Где тростниковые аэропланы?

Где Надсона чахоточный трехдольник,

Визитки на красавцах-адвокатах,

Пахучие калоши «Треугольник»

И страусова нега плеч покатых?

Где кудри символистов полупьяных?

Где рослых футуристов затрапезы?

Где лозунги на липах и каштанах,

Бандитов сумасшедшие обрезы?

Где твердый знак и буква «ять» с «фитою»?

Одно ушло, другое изменилось,

И что не отделялось запятою,

То запятой и смертью отделилось…[70]

Отношения с родиной выясняются в единственном стихотворении из той же «Чистопольской тетради», которое называется «Беженец»:

Не пожалела на дорогу соли,

Так насолила, что свела с ума.

Горишь, святая камская зима,

А я живу один, как ветер в поле.

Скупишься, мать, дала бы хлеба, что ли,

Полны ядреным снегом закрома,

Бери да ешь. Тяжка моя сума;

Полпуда горя и ломоть недоли.

Я ноги отморожу на ветру,

Я беженец, я никому не нужен,

Тебе-то все равно, а я умру.

Что делать мне среди твоих жемчужин

И кованного стужей серебра

На черной Каме, ночью, без костра?

Это самоощущение беженца, который никому не нужен («тебе-то все равно, а я умру»), во многом роднит его отношение к Отечеству с его отношением к Господу. При такой высоте взгляда человеческое зло уже большой роли не играет. Мир вообще не самое уютное место. Мир вообще место, где фашизм, где советская власть, где чужая тупость, непечатание, наша личная старость, которая есть частный случай чего-то огромного, бесконечного, – не зла, но чего-то страшного, чужеродного. Ощущение мира как чего-то чужого и нечеловеческого, в котором нам приходится теплить свои одинокие человеческие огоньки, – постоянное ощущение Тарковского:

Где черный ветер, как налетчик,

Поет на языке блатном,

Проходит путевой обходчик,

Во всей степи один с огнем.

Над полосою отчужденья

Фонарь качается в руке,

Как два крыла из сновиденья

В средине ночи на реке.

И в желтом колыбельном свете

У мирозданья на краю

Я по единственной примете

Родную землю узнаю.

<…>

И осторожно, как художник,

Следит приезжий за огнем,

Покуда железнодорожник

Не пропадет в краю степном[71].

И это одинокое желтое свечение, одинокое тепло среди принципиально нечеловеческого, всегда холодного мира, как ни странно, – более здоровое, более адекватное религиозное чувство, чем бесконечное умиление, благодарность, постоянные кивки и экивоки: да, спасибо большое, все было очень хорошо, пожалуйста, еще. Благодарить надо, твердо сознавая, что мы, быть может, не замечаем и не понимаем десятой доли того, что нам хотят сказать. Отсюда, вероятно, пристальный интерес Тарковского-младшего к «Пикнику на обочине», где почти все вещи, которые мы видим, нам недоступны, мы не можем их понять, нам не узнать, зачем они. Отсюда связь Тарковского-старшего с иррациональной логикой сна, которая идет не только от его необычайно увлекательных и чрезвычайно болезненных снов своего детства:

Я в детстве заболел

От голода и страха. Корку с губ

Сдеру – и губы облизну; запомнил

Прохладный и солоноватый вкус.

А все иду, а все иду, иду,

Сижу на лестнице в парадном, греюсь,

Иду себе в бреду, как под дуду

За крысоловом в реку, сяду – греюсь

На лестнице; и так знобит и эдак.

А мать стоит, рукою манит, будто

Невдалеке, а подойти нельзя:

Чуть подойду – стоит в семи шагах,

Рукою манит; подойду – стоит

В семи шагах, рукою манит.

Жарко

Мне стало, расстегнул я ворот, лег, —

Тут затрубили трубы, свет по векам

Ударил, кони поскакали, мать

Над мостовой летит, рукою манит —

И улетела…

И теперь мне снится

Под яблонями белая больница,

И белая под горлом простыня,

И белый доктор смотрит на меня,

И белая в ногах стоит сестрица

И крыльями поводит. И остались.

А мать пришла, рукою поманила —

И улетела…[72]

Тема воспоминаний о странном мире детских снов связан с пока еще никем не отслеженной темой – с ясной, совершенно четкой зависимостью Тарковского от обэриутов. Вернее, даже не с зависимостью, а с его одновременностью появления с ними.

Конечно, Тарковский гармонизирует мир, а обэриуты пишут его разъятым, и все же этот разъятый, безумный, постоянно сыплющийся под руками мир есть и у него. Определенный абсурдизм Тарковского отчетливо сказался, например, в «Чуде со щеглом» (1977), в каких-то насмешливых его стихах, в его абсолютно обэриутских эпиграммах, которые, слава богу, сохранились и есть в посмертно изданных книжках, в поразительной простоте и наивности его прелестных сказок, – все это роднит Тарковского с великими и несчастными его современниками.

Духоту сшибает холод,

По пшенице пляшет град.

Видно, мир и вправду молод,

Авель вправду виноват[73].

Можно считать это поздней версией стихотворения 1941 года об ангеле «А быть может, он, крылатый, / Перед нами виноват?», хотя оно вряд ли поддается однозначной интерпретации. От некоторых шуток в поздних стихах Тарковского, внезапных, как подмигивания полубезумца, совершенно обэриутское впечатление. Когда же Тарковский действительно острит, это чаще всего не тот юмор, к которому мы привыкли, а такой, что ли, онтологический, абсурдистский, как в эпиграммическом цикле «Новые подражания древним»:

Шерстолохматый козел! И что хорошего, нимфы,

Вы рассмотрели в таком шерстолохматом козле?

Козий шерстолохматый супруг с нерасчесанной шерстью —

Мерзок, когда погляжу, шерстолохматый козел.

Разумеется, это чистый бред, но бред очень самоцельный, веселый, бред человека, привыкшего существовать в бреду. Но одно из самых заветных и самых непосредственных стихотворений Тарковского досталось нам буквально из ада.

Из тени в свет перелетая,

Она сама и тень и свет,

Где родилась она такая,

Почти лишенная примет?

Она летает, приседая,

Она, должно быть, из Китая,

Здесь на нее похожих нет,

Она из тех забытых лет,

Где капля малая лазори

Как море синее во взоре.

Она клянется: навсегда! —

Не держит слова никогда,

Она едва до двух считает,

Не понимает ничего,

Из целой азбуки читает

Две гласных буквы – А и О.

А имя бабочки – рисунок,

Нельзя произнести его,

И для чего ей быть в покое?

Она как зеркальце простое.

Пожалуйста, не улетай,

О госпожа моя, в Китай!

Не надо, не ищи Китая,

Из тени в свет перелетая.

Душа, зачем тебе Китай?

О госпожа моя цветная,

Пожалуйста, не улетай![74]

Это одно из удивительнейших стихотворений, где на наших глазах из бреда и абсурда творится гармония. В декабре 1943 года Тарковский был ранен в ногу немецкой разрывной пулей, перенес шесть тяжелейших операций, и совершенно очевидно, что бабочка в госпитальном саду – это кошмар под наркозом. Мы понимаем, что́ в этом госпитале происходит, поскольку в предыдущем стихотворении «Полька» нам с сухой иронией замечено, что «ногой здоровой каждый раненый / Барабанит польку на кровати». Но этот ад волшебным образом сополагается с абсолютно райским китайским бумажным видением: «О госпожа моя цветная, / Пожалуйста, не улетай!» Ведь это воспоминание о том загробном опыте, который сам Тарковский описывал. Он рассказывал ученикам, как во время операции душа вывинтилась из него, как лампочка, взлетела над телом и потом все-таки со страшной неохотой вернулась и ввинтилась обратно. Душа отлетает с единственными звуками, которые надлежит произносить при прощании: «А» и «О» – «спасибо, как было хорошо и страшно». Вот эти «А» и «О» – «страшно» и «хорошо» – висят на прощание над распростертым, измученным телом. Но ничего не поделаешь, приходится возвращаться в сознание.

Отдельная тема у Тарковского-старшего, что в «Андрее Рублеве» у Тарковского-младшего стала главной, – тема искусства, которое умудряется из всего, что под руками, из всей ужасной, чудовищной ткани жизни творить райскую фактуру.

Сейчас, когда «Андрей Рублев» (или «Страсти по Андрею») уже безусловная мировая классика, странно даже вспоминать, с каким негодованием фильм встретили. Надо было обладать хорошим запасом терпения и хорошей культурной дисциплиной, чтобы высидеть три часа «Андрея Рублева», мучительного, невероятно напряженного, динамичного повествования с таким количеством крови и пыток, которое даже на фоне итальянского неореализма выглядит вызовом. Наше нынешнее сознание, привыкшее к клипу, с трудом выдерживает ритм этого фильма.

Тем сильнее оказывается катарсис финала, когда под невероятное сочетание музыки, колоколов, громов и дождя, да еще и мужской хор при этом, нам вдруг предстают не сюжеты икон Рублева – нам предстают краски. Вот эти крошечные детали, по которым медленно панорамирует камера, этот золотой, зеленый, красный свет после трех часов черно-белого повествования, эти небесные краски сами по себе свидетельствуют о Господе яснее, чем любой сюжет. Вещество жизни говорит больше, чем фабула жизни, – об этом и весь поздний младший Тарковский.

Есть еще один очень важный нюанс, который касается отношений Тарковского-старшего с миром. У Андрея гораздо меньше внутренней иронии, он, как сказано у Роберта Фроста, «с миром пребывал в любовной ссоре». А вот отношения Тарковского с миром больше всего похожи на чуть ироническое, чуть отстраненное отношение покинутого любовника, который и не ждет, что с ним будут особенно цацкаться.

В 1945 году (это сложная датировка, спорная, я встречал и 1937-й, но думаю, что 1945-й больше похож на правду) написал Тарковский «Звездный каталог». Он вообще очень интересовался звездами, телескопами, потому что образ прекрасной, отстраненной красоты, которую земля не может испортить, был для него очень важен.

До сих пор мне было невдомек —

Для чего мне звездный каталог?

В каталоге десять миллионов

Номеров небесных телефонов,

Десять миллионов номеров

Телефонов марев и миров,

Полный свод свеченья и мерцанья,

Список абонентов мирозданья.

Я-то знаю, как зовут звезду,

Я и телефон ее найду,

Пережду я очередь земную,

Поверну я азбуку стальную:

– А-13-40-25.

Я не знаю, где тебя искать.

Запоет мембрана телефона:

– Отвечает альфа Ориона.

Я в дороге, я теперь звезда,

Я тебя забыла навсегда.

Я звезда – денницына сестрица,

Я тебе не захочу присниться,

До тебя мне дела больше нет.

Позвони мне через триста лет.

Чувствовать себя в мире, как человек, которого покинула звезда, но понимать, что так и надо: так надо отпускать жизнь, так надо отпускать любовь, так же надо относиться и к миру, который живет по другим часам. Отпускать с иронической, несколько отстраненной, но все-таки горячей любовной благодарностью. А о том, зачем всё и для чего всё, когда-нибудь нам, наверное, расскажут.

Одно из самых поздних и самых дорогих для меня стихотворений Тарковского, текст тоже умеренно иронический, бытовой, сниженный, – из цикла «Пушкинские эпиграфы» (эпиграф, естественно, из «Скупого рыцаря»: «Я каждый раз, когда хочу сундук / Мой отпереть…»):

В магазине меня обсчитали:

Мой целковый кассирше нужней.

Но каких несравненных печалей

Не дарили мне в жизни моей:

В снежном, полном веселости мире,

Где алмазная светится высь,

Прямо в грудь мне стреляли, как в тире,

За душой, как за призом, гнались;

Хорошо мне изранили тело

И не взяли за то ни копья,

Безвозмездно мне сердце изъела

Драгоценная ревность моя;

Клевета расстилала мне сети,

Голубевшие как бирюза,

Наилучшие люди на свете

С царской щедростью лгали в глаза.

Был бы хлеб. Ни богатства, ни славы

Мне в моих сундуках не беречь.

Не гадал мой даритель лукавый,

Что вручил мне с подарками право

На прямую свободную речь.

И вся судьба и старшего, и младшего Тарковских показывает нам, что право на свободную речь – это, в общем, очень достойная компенсация.

Забытая война. Военные поэты

Анализ военной лирики и военной литературы сегодня очень затруднен. Эта литература, как и Великая Отечественная война, стала предметом культа. А предметы культа не анализируют, им поклоняются. Поэтому разговор о том, что писали о войне настоящие поэты, которые в этой войне участвовали, которые знали ее не понаслышке, которые не занимались ее мифологизацией, – разговор непростой.

Во-первых, имена этих поэтов сегодня по большей части неизвестны. Советский Союз в какой-то мере популяризировал, помнил о своих поэтах, хотя тоже не обо всех. Юрий Грунин, гениальный летописец лагеря, сначала немецкого – в книге «Пелена плена», потом советского, не мог напечататься даже у Твардовского. У Грунина лежали восторженные письма от Сельвинского, сам Твардовский написал очень одобрительное письмо, Слуцкий пытался его напечатать, а не напечатал никто. Пришлось «Собеседнику» – уже в конце 1980-х – давать о нем большой очерк и первую подборку его стихов. После этого Грунина напечатал «Новый мир», потом в Джезказгане опомнились и переиздали его книгу.

Точно так же при жизни не дождался своего сборника один из крупнейших военных поэтов Константин Левин, который пришел с войны с одной ногой, а в 1949 году, в эпоху борьбы с космополитизмом, был отчислен из Литинститута за стихотворения «Нас хоронила артиллерия» и «Мы непростительно стареем…», где были слова «Я был евреем / В такое время на земле». О Семене Гудзенко помнят в основном по песне «Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели», и то благодаря фильму «Цыган». Некоторые, может быть, еще, напрягшись, вспомнят:

Бой был коротким.

А потом

глушили водку ледяную,

и выковыривал ножом

из-под ногтей я кровь

чужую.

Причина тут в том, что военная лирика расходится с нашим представлением о войне. Нам казалось (во всяком случае, сегодняшняя идеология нам так диктует), что люди должны бы гордиться, что они воюют, что жизнь готовы отдать за родину, над чем поиздевался еще Окуджава:

Чтоб видели враги мои и знали бы впредь,

как счастлив я за землю мою умереть!

…А пока в атаку не сигналила медь,

не мешай, старшина, эту песню допеть.

Пусть хоть что судьбой напророчится:

хоть славная смерть,

хоть геройская смерть —

умирать все равно, брат, не хочется.

Оказалось, ничего подобного.

Другая особенность военной лирики – несовпадение образа советского бойца с реальностью. Война, как ни ужасно это звучит, была самым свободным временем советской истории. Государство до поры отвлеклось от задачи постоянного угнетения своих подданных и стало, как палач в романе Набокова «Приглашение на казнь», думать о своем спасении. Подданным был предоставлен краткий глоток свободы. И Владимир Лифшиц, который никак не мог эти стихи напечатать, а напечатал их как перевод из Джеймса Клиффорда, английского поэта-фронтовика, писал тогда:

Нас оставалось пятеро

В промозглом блиндаже.

Командование спятило

И драпало уже.

Мы из консервной банки

По кругу пили виски,

Уничтожали бланки,

Приказы, карты, списки.

И, отдаленный слыша бой,

Я – жалкий раб господен —

Впервые был самим собой,

Впервые был свободен![75]

И только в 1974 году его сын, Лев Владимирович Лосев, смог добиться полной публикации всего цикла «Стихи Джеймса Клиффорда», так поразившего Виктора Астафьева, что он поверил в эту мистификацию.

Военные стихи этой эпохи написаны на три темы. Первая тема – мучительная рефлексия поколения, которое задолго до того, как все началось, понимает, что оно обречено. Это тема поколения, которое вынуждено уйти в песок, которое хоронит себя заранее и пытается понять, зачем оно было нужно. Это реквием поколению, который был написан до войны:

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли не долюбив,

Не докурив последней папиросы[76].

Поколение жило с установкой на войну. Павел Коган, которому не судьба была дожить до победы, пророчески написал: «Я пью за май в победном сорок пятом». Как можно было это угадать, до сих пор непостижимо. Михаил Кульчицкий жил с этой установкой, Давид Самойлов, все ифлийцы, где ковалась московская поэзия. И не только ифлийцы, а и солидарные с ними Константин Левин, или Сергей Наровчатов, или Михаил Львовский. Все жили этим неврозом.

Вторая тема, особенно ярко представленная у Давида Самойлова, – фронтовая любовь. Об этом нельзя было не думать, люди все были молодые, все старались урвать какой-то час любви и просто сна на печке (повезет, с женщиной, не повезет – без). Любовь на фронте – любовь особенная. Это страшная плотность переживания. Это лихорадочная, очень быстрая, очень греховная, очень острая военная любовь, которую сразу же стараются забыть. Эта тема немного стыдная. И Самойлов свои поразительные стихи о фронтовой любви напечатал – и то частично – только в 1980-е годы, а некоторые оставались в архиве, пока не вышло избранное «Счастье ремесла». Окуджава свою главную песню о фронтовой любви «Отрада» (1960–1961) избегал исполнять, потому что прекрасно знал, что было с Николаем Панченко, его другом, за стихотворение «Девчонку изнасиловала рота».

А третья – самая, пожалуй, интересная тема. Это рефлексия, что с этим поколением, с теми, кто выжил, случилось. Главная мысль, которая возникает при чтении этой лирики: это самурайская лирика. Самурайская в каком смысле? А в том, что, как сформулировал философ Александр Секацкий в работе «О Духе Воинственности», эти стихи пишут не воины света, а воины блеска. Все они, вплоть до тех, что погибли в начале 1944-го, когда перелом войны уже обозначился совершенно ясно, не знали, чем эта бойня закончится. Поэтому у них стояла только одна задача: умереть – не позор. Именно умереть. Не обязательно победить. Но умереть так, чтобы след этого поколения остался. Чтобы подвиг осуществился. Это действительно лирика самурайская, лирика абсолютно безбашенная. И вернуться к мирной жизни такие люди полноценно не могут, потому что они не могут быть прежними.

У Давида Самойлова есть об этом потрясающее стихотворение 1944 года «Прощание» («Я вновь покинул Третий Рим…»). После отпуска по ранению он возвращается на фронт из тыла, о котором с омерзением говорит:

Здесь так живут, презрев терновники

Железных войн и революций —

Уже мужья, уже чиновники,

Уже льстецы и честолюбцы.

А там, на войне, его товарищи —

…узнали тяжесть злой стези,

На крепкие прямые плечи

Судьбу России погрузив.

Нельзя вернуться к себе прежнему, потому что то, что произошло на войне с человеком, находится за гранью его довоенного восприятия. Сэлинджер, того же поколения представитель, в рассказе «Хорошо ловится рыбка-бананка» абсолютно точно это объяснил. Сказка, как рыбка-бананка съела слишком много бананов, раздулась до того, что не смогла выплыть из пещеры и умерла, которую рассказывает маленькой Сибилле Симор Гласс, – это сказка о нем, о Симоре. Вот и с ним случилось нечто подобное. Невозможно вернуться после ужасов фронта в этот пошлый мир, невозможно жить в одном номере со скучной Мюриэль, невозможно с ней спать. И большинство вернувшихся с войны ветеранов в первое время испытывали тяжелейший кризис, о чем у нас мало что написано, кроме как в стихах. Да и в прозе, пожалуй, только у Юрия Нагибина в рассказе «Терпение» и Юрия Бондарева в романе «Тишина».

Вот этот ужас невозможности вернуться, этот ужас невписываемости во все прежние категории – одна составная часть этой самурайской лирики. А другая, конечно, – установка на смерть. Как учит мастер Хагакурэ, в трудных ситуациях выбирай смерть. Исполнись решимости и действуй. Смерть может случиться ежеминутно. И более того, смерть не управляется ни этическим, ни нравственным, никаким законом. Об этом – стихотворение Вадима Шефнера «Удача», которое он написал сразу после войны, но напечатал каким-то чудом только в 1958 году:

Под Кирка-Муола ударил снаряд

В штабную землянку полка.

Отрыли нас. Мертвыми трое лежат,

А я лишь контужен слегка.

Удача. С тех пор я живу и живу,

Здоровый и прочный на вид.

Но что, если все это – не наяву,

А именно я был убит?

Что, если сейчас уцелевший сосед

Меня в волокуше везет,

И снится мне сон мой, удачливый бред

Лет эдак на двадцать вперед?

Запнется товарищ на резком ветру,

Болотная чвякнет вода, —

И я от толчка вдруг очнусь – и умру,

И все оборвется тогда.

Рефлексии на эту тему посвящена значительная часть самурайской лирики. Война – это ситуация, где нравственный императив поставлен предельно жестко. Нет награды за подвиг, потому что какая может быть награда? Вся награда – дожить до рассвета. Об этом Василь Быков и в повести «Дожить до рассвета», и в повести «Обелиск» подробнейшим образом написал. Это ситуация как бы уже посмертная, и, принимая ее, человек ощущает какую-то невероятную легкость. Поэтому люди, вернувшиеся оттуда, долго еще пытаются понять, что же произошло, вернуться к каким-то прежним критериям – и вернуться не могут.

Этот самурайский голос слышен, например, в стихах 1945 года Константина Левина, которого сегодня уже многие не помнят:

Сейчас мои товарищи в Берлине пляшут линду.

Сидят мои товарищи в венгерских кабачках.

Но есть еще товарищи в вагонах инвалидных

С шарнирными коленями и клюшками в руках.

Сейчас мои товарищи, комвзводы и комбаты —

У каждого по Ленину и Золотой Звезде —

Идут противотанковой профессии ребята,

Ребята из отчаянного ОИПТД[77].

Достали где-то шпоры все, звенят по Фридрихштрассе,

Идут по Красной площади чеканным строевым.

А я сижу под Гомелем, с зубровкой на террасе,

И шлю им поздравления по почтам полевым.

Это очень жестокое стихотворение, очень горькое, потому что Левину праздника Победы не досталось. Одноногому, с шарнирным коленом, ему досталось поздравлять других по «почтам полевым».

В стихотворении того же Левина «Конь» (1970-е) есть такие строки:

О тебе и обо мне

Не напишут, не напишут

Русской прозою литой,

Содержательной и честной,

Знаменитый Лев Толстой

И Куприн весьма известный.

Вот в этой строчке – «Русской прозою литой, / Содержательной и честной» – заключена замечательная ирония, потому что вся русская проза, содержательная, классическая, правильная, пасует перед реальностью, в которой оказались эти люди. Даже та свобода и та победа, которую они почувствовали, оказались украдены:

Был я хмур и зашел в ресторан «Кама».

А зашел почему – проходил мимо.

Там оркестрик играл и одна дама

Все жрала, все жрала посреди дыма.

Я зашел, поглядел, заказал, выпил,

Посидел, погулял, покурил, вышел.

Я давно из игры из большой выбыл

И такою ценой на хрена выжил…[78]

И почти одновременно с этим стихотворением Левина Давид Самойлов – это стихи уже 1970-х годов – написал:

Мне выпало все. И при этом я выпал,

Как пьяный из фуры, в обозе великом.

Как валенок мерзлый, валяюсь в кювете.

Добро на Руси ничего не имети[79].

Почему не только Левин, никем не признанный и всеми забытый, но и Самойлов, один из самых известных поэтов 1970-х годов, говорят о том, что они «выпали»? Почему они оба, как мерзлый валенок, валяются в кювете? Да потому, что из мира живых они выпали со своими критериями. Об этом замечательное стихотворение Самойлова:

Пью. Наливаю. Пятую. Шестую.

Закусываю, глядя на Луну. И всё живу.

И всё же существую.

А хорошо бы снова на войну[80].

А ведь это уже 1966 год!

Самое известное стихотворение Левина – «Нас хоронила артиллерия», которое широко ходило в списках. Это стихи 1945 года, которые он потом довольно сильно испортил, первый был гораздо грубее, но этот окончательный «порченый» вариант гораздо показательней: в нем огромное сходство с Пастернаком. Пастернак в 1943 году тем же самым размером пишет поэму «Зарево» о том, как мы «еще привольнее отстроимся / и лучше прежнего заблещем».

Поэма 1944 года «Весна», в которой:

Всё нынешней весной особое,

Живее воробьев шумиха.

Я даже выразить не пробую,

Как на душе светло и тихо.

Поэма, в которой была абсолютная вера в это поколение, которое не удастся загнать в стойло:

Да, боги, боги, слякоть клейкая,

Да, либо боги, либо плесень.

Не пользуйся своей лазейкою,

Не пой мне больше старых песен.

Удивительно, что «Правда» напечатала первую главу из поэмы. Потом Пастернак понял, что продолжать нет никакой возможности, потому что он заговорит о вещах, о которых вслух говорить нельзя.

Этот фрагмент оказал на русскую фронтовую поэзию – послевоенную, ближайших лет – большое влияние. Размер Пастернака, его тема в левинском «Нас хоронила артиллерия» очень заметны. Но Пастернак совершенно сознательно отсылает читателя к главному блоковскому стихотворению о России, в котором про Россию вроде бы ничего нет, а тем не менее оно самое русское из цикла «Стихи о России»:

Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая.

Этот четырехстопный ямб, с добавленной стопой амфибрахической финальной, удивительным образом передает и тоску любовную («Незнакомка» тоже написана этим размером), и огромное свистящее российское пространство. Блок – любимый поэт Левина, еще и поэтому Левин выбирает этот же ямб:

Нас хоронила артиллерия.

Сначала нас она убила.

Но, не гнушаясь лицемерия,

Теперь клялась, что нас любила.

Она выламывалась жерлами,

Но мы не верили ей дружно

Всеми обрубленными нервами

В натруженных руках медслужбы.

Мы доверяли только морфию,

По самой крайней мере – брому.

А те из нас, что были мертвыми, —

Земле, и никому другому.

Тут все еще ползут, минируют

И принимают контрудары.

А там – уже иллюминируют,

Набрасывают мемуары…

И там, вдали от зоны гибельной,

Циклюют и вощат паркеты.

Большой театр квадригой вздыбленной

Следит салютную ракету.

И там, по мановенью Файеров,

Взлетают стаи Лепешинских,

И фары плавят плечи фраеров

И шубки женские в пушинках.

Бойцы лежат. Им льет регалии

Монетный двор порой ночною.

Но пулеметы обрыгали их

Блевотиною разрывною!

Но тех, кто получил полсажени,

Кого отпели суховеи,

Не надо путать с персонажами

Ремарка и Хемингуэя.

Один из них, случайно выживший,

В Москву осеннюю приехал.

Он по бульвару брел как выпивший

И средь живых прошел как эхо.

Кому-то он мешал в троллейбусе

Искусственной ногой своею.

Сквозь эти мелкие нелепости

Он приближался к Мавзолею.

Он вспомнил холмики размытые,

Куски фанеры по дорогам,

Глаза солдат, навек открытые,

Спокойным светятся упреком.

На них пилоты с неба рушатся,

Костями в тучах застревают…

Но не оскудевает мужество,

Как небо не устаревает.

И знал солдат, равны для Родины

Те, что заглотаны войною,

И те, что тут лежат, схоронены

В самой стене и под стеною.

«Нас хоронила артиллерия» – невероятная по дерзости попытка впервые соположить, впервые поставить рядом тех, кто погиб на фронтах, и тех, кто похоронен в Кремлевской стене. Для Левина эти люди равны. Вожди для него не выше тех, кто проглочен войной. Для него те, кто погиб на войне, стали наравне со строителями государства.

Современника Левина Павла Шубина, поэта совершенно исключительного, знают и того меньше. Он, в общем-то, и прожил мало. Он родился в 1914 году, печататься начал с 1930-го, шестнадцатилетним, а умер в 1950-м от сердечного приступа, а совершенно не от боевой раны, от последствия чего-то. Очень мало о нем известно и очень мало от него сохранилось, кроме трех его прижизненных книг. Самое известное его стихотворение – «Полмига» 1943 года:

Нет,

Не до седин,

Не до славы

Я век свой хотел бы продлить,

Мне б только до той вон канавы

Полмига, полшага прожить;

Прижаться к земле

И в лазури

Июльского ясного дня

Увидеть оскал амбразуры

И острые вспышки огня.

Мне б только

Вот эту гранату,

Злорадно поставив на взвод…

Всадить ее,

Врезать, как надо,

в четырежды проклятый дзот,

Чтоб стало в нем пусто и тихо,

Чтоб пылью осел он в траву!

…Прожить бы мне эти полмига,

А там я сто лет проживу!

Как нигде больше во фронтовой лирике, с невероятной остротой и мощью Шубиным передано это сочетание абсолютного ужаса перед тем, что предстоит сделать, и детской веры в то, что после этого все будет хорошо, – после этого «я сто лет проживу!». Но самое риторически эффектное стихотворение Шубина – «Волховская застольная», из которой помнят две строчки «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, / Выпьем и снова нальем!». Стихотворение тоже 1943 года, до окончания войны, до победы еще далеко, только что блокаду Ленинграда прорвали:

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, и выпьем, как водится,

Как на Руси повелось.

Выпьем за тех, кто неделями долгими

Мерзнул в сырых блиндажах,

Бился на Ладоге, бился на Волхове.

Не отступал ни на шаг.

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград прорывался болотами,

Горло ломая врагу.

Будут навеки в преданьях прославлены

Под пулеметной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой.

Пусть вместе с нами семья ленинградская

Рядом сидит у стола.

Вспомним, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала!

Встанем и чокнемся кружками стоя мы,

Братство друзей боевых!

Выпьем за мужество павших героями

И за немногих живых!

Потом, для официального варианта, текст был переработан, но оригинал звучал так. И что важно: риторика этого стихотворения, в общем довольно праздничная, отрицается скорбным четырехстопным дактилем, редким довольно размером в русской поэзии.

Совершенно удивительна любовная лирика Шубина, очень горькая, очень мрачная. В стихах Шубина, которые образовали его любовный цикл «Черное пламя» (1944–1945), опубликованный в первой послевоенной книжке, и любовь-то, в общем, не пережила войну, не выдержала:

Из ящиков и бочек,

Изверженных со дна,

Мой тихий гроб сколочен

На камне Кильдина.

В нем можно распрямиться

В полроста как-нибудь,

Заснуть или напиться

И ноги протянуть.

Не пьется и не спится —

Шепчись с окном пустым,

Здесь трудно стать убийцей,

Но можно стать святым.

Вода долбит, как дятел,

По камню-голышу,

Пока еще не спятил —

Сижу, стихи пишу.

А скалы мылит ветер

Пургою добела…

Как странно, что на свете

Когда-то ты была.

И детство, и салазки,

И предрассветный бор.

Нет, я печальней сказки

Не слышал до сих пор!

<…>

И мертвый пепел снега,

И молчаливый бред

Камней и туч – от века,

Иного мира – нет!

Не памятью-подачкой,

А бурями дыша,

Жива медвежьей спячкой

Косматая душа.

Но и во сне тревожа

Случившимся в былом,

Летит та бровь, что схожа

С распахнутым крылом…

О, как горька калина

Твоих лукавых губ!

…И вновь рассвет – как льдина,

Как море – пуст и скуп.

Справляют чайки свадьбы,

С утра стоит галдеж…

Собаку приласкать бы,

Да где ее найдешь!..

Невозможно поверить, что где-то есть другой мир, поэтому и любовь предстает чем-то не то чтобы невозможным, а чем-то, что далеко в прошлом. Это тоже лирика самурайская: для самурая нет любви, для самурая любовь в прошлом, кодекс самурая ее отменил.

Другим предметом рефлексии становится культура. После концлагерей, которые мы освобождали, после плена, через который мы прошли, как нам со всем этим жить? Эта тема, тема сломанного мира, наиболее ярко отражена у Давида Самойлова в стихотворениях «Памяти юноши» и «Пушкин по радио». Первое посвящено его другу Илье Лапшину, убитому в 1944 году.

…Пройдет война, и зарастут воронки

Зеленой идиллической травой,

И защебечет жаворонок звонко

Над полосой когда-то фронтовой…

Это единственное стихотворение, которое уцелело. И вот стихи Самойлова о нем:

Жаль юношу Илюшу Лапшина,

Его война убила.

За что ему столь рано суждена

Солдатская могила!

Остались письма юноши домой.

Их суть прекрасна.

А та, что не успела стать вдовой,

Его ждала напрасно.

Он был когда-то маменькин сынок

И перцу до войны не нюхал.

Но был мечтатель с головы до ног.

И вышел крепок духом.

И, вылетев из доброго гнезда,

Он привыкал к недолям.

И понимал, что горняя звезда

Горит над ратным полем.

А кто сказал, что с самых нежных дней

Полезней опыт слезный

И что высокий дух всего верней

Воспитывают розгой?

В профессорской квартире, где он жил,

В квартире деда,

Бывало, сизой тучей дым кружил

И за полночь текла беседа.

Мы прямо в сад сигали из окна,

Минуя двери.

Я помню откровенность Лапшина,

Признанья в общей вере.

Вокруг весна, рассветная Москва,

Восторженные прозелиты.

Зарю поддерживали дерева,

Как темные кариатиды.

Здесь за глухим забором и сейчас —

Тишайший Институтский,

А в двух шагах, торжественно светясь,

Ампир располагался русский.

Здесь улицы и парки Лапшина,

Здесь жил он, здесь учился в школе, —

Но черной тучей близилась война.

И мы расстались вскоре.

Расстались. Как ровесники мои —

Навеки расставались.

И я не ведал о судьбе Ильи,

Покуда не отвоевались.

Прощай, Илья, прощай, Москва тех лет,

Прощай, булыжник Божедомки,

Больничный сад, где на воротах лев.

Весны блаженные потемки.

Прощай и ты, рассветная звезда,

Подобная сияющему глазу.

И всё прощай, что прервалось тогда,

Жестоко, может быть, но сразу!..

Этот странный финал: «И всё прощай, что прервалось тогда, / Жестоко, может быть, но сразу!..» – самим своим обрывом о многом говорит. Самойлов был на всю жизнь обожжен не столько войной, сколько ифлийским братством, в которое он входил вместе с Коганом, Львовским, Слуцким, Лукониным, даже Наровчатовым. Обожжен не тем, что это замечательные поэты, – не этим только, – а тем, что это было поколение, которое обещало нечеловеческий, невероятный подъем. Даже в том состоянии, в каком оно уцелело после войны, когда выбило из них практически три четверти, они сумели в оттепель поднять страну. Но они оказались отброшенными на четыре года от своих главных дел, от поэзии, от литературы, от политики, от мыслей, от общения. Те, кто вернулся, пережили страшную ломку. В случае Самойлова эта ломка выразилась в пятилетнем неписании или в писании стихов, которые он сам потом никогда не перепечатывал. Но случай Бориса Слуцкого самый, наверное, страшный. Слуцкий был из тех людей, на которых психическое состояние влияет сильнее, чем физическое. Поэтому невозможность вписаться в новые условия, его мучительный конфликт с собой, необходимость постоянно оглядываться и бояться, его бравого майора, триумфального победителя, освободителя Будапешта – привели к тяжелейшему нервному срыву. Его мучили непрерывные головные боли, о чем он оставил замечательные стихи. А потом это прошло. Прошло потому, что он просто перестал бояться, – и произошло это в разгар борьбы с космополитизмом.

Отличительная черта этого поколения – они перестают бояться на пике опасности. «Когда идут на смерть – поют, / а перед этим / можно плакать», – сказал Гудзенко. «Перед этим», то есть сразу после войны, Слуцкий испытывал ужас панический. А в 1949-м страх исчез. Потому что все самое страшное уже наступило. И ужас оттого, что это великое поколение вновь попало в мясорубку (на этот раз борьбы с космополитизмом), – это тоже существеннейшая тема военной поэзии.

«После Освенцима любое слово, в котором слышатся возвышенные ноты, лишается права на существование», – писал немецкий философ Теодор Адорно. Она не может быть прежней. Советская поэзия первой это отрефлексировала. Поэзия должна стать другой. И эту другую поэзию нащупал Слуцкий. Не случайно Самойлов написал:

Стих Слуцкого. Он жгуч,

Как бич. Как бык, могуч.

<…>

На струнах из воловьих жил

Бряцает он на хриплой лире

О том, как напряженно жил,

Чтоб след оставить в этом мире.

Такой поэзии не могло быть до войны. Голос свой, хриплый, сорванный голос, Слуцкий обрел после войны.

Прежней поэзии не может быть после Освенцима потому, что прервалась преемственность поколений. Державину из стихотворения Самойлова «Старик Державин» некому передать лиру, традиция Маяковского, которую унаследовали Михаил Светлов, Александр Шевцов, в каком-то смысле Сергей Чекмарёв, Илья Сельвинский, тоже оказалась прервана. Больше не было патриотической лирики, во всяком случае искренней, такой, которая бы не громыхала. И двадцать лет, пока не настала оттепель, пока не был отрефлексирован и усвоен военный опыт, пока не пришла новая степень свободы, пока не зазвучали совсем молодые голоса, – не было поэзии в Советском Союзе. По-настоящему военная лирика, отсроченная на двадцать лет, – это такие песни Окуджавы, как «Ах, война, она не год еще протянет…», или такие его стихи, как «Тамань»:

Год сорок первый. Зябкий туман.

Уходят последние солдаты в Тамань.

А ему подписан пулей приговор.

Он лежит у кромки береговой,

он лежит на самой передовой:

ногами —

в песок,

к волне – головой.

<…>

Отучило время меня дома сидеть.

Научило время меня в прорезь глядеть.

Скоро ли – не скоро, на том берегу

я впервые выстрелил на бегу…

Восстановление преемственности заняло огромное время, и есть определенная закономерность в том, что послевоенные стихи Симонова, Твардовского такие плохие: невыносимо оказалось заново переламывать себя и заново учиться бояться. Может быть, именно в этом заключена главная проблема 1950-х годов. Два замечательных поэта – Шубин и Кедрин – погибли. В стихотворении «После войны» 1943 года Дмитрий Кедрин предсказал свою смерть:

«Теперь, – ты думаешь, – жизнь будет длинной!

Спокойной будет старости пора».

И вдруг у ног твоих взорвется мина,

Саперами забытая вчера.

В него ударила не мина, его убили уголовники. А ведь кедринские военные стихи из числа лучших.

Я бродил бы тридцать лет по свету,

А к тебе вернулся б умирать,

Потому что в детстве песню эту,

Знать, и надо мной певала мать![81]

Или вот это:

Эти гордые лбы винчианских мадонн

Я встречал не однажды у русских крестьянок,

У рязанских молодок, согбенных трудом,

На току молотивших снопы спозаранок[82].

В поэзии Кедрина зазвучала классическая русская нота. Но, видимо, не судьба ему была эту преемственность поддерживать. Но вот в стихотворении «Остров „Н“» балтийского поэта Юрия Инге, погибшего в 1941 году тридцати шести лет от роду, слышны интонации Николая Гумилева:

Словно птица над островами,

Гордо реет багровый флаг,

И могуч укрепленный нами

Прибалтийский архипелаг.

Это грозные цитадели

Неприступных советских вод,

Здесь сегодня бои кипели,

Задыхаясь, строчил пулемет.

Не прорваться к заливам нашим,

Не пробиться на материк,

Грозен залп корабельных башен,

И остер краснофлотский штык.

И глядят на врага сурово

Амбразуры бетонных стен, —

Что ж, пускай попытаются снова

Взять атакою остров «Н».

Натыкаясь во тьме на скалы,

С каждым часом бандиты злей.

Это место кладбищем стало

Протараненных кораблей.

Снова мертвая зыбь диверсий

И воздушных боев пора,

Бьют без промаха, прямо в сердце,

Краснофлотские снайпера.

И когда говорят орудья

И дрожат голоса сирен,

На защиту покоя грудью

Подымается остров «Н».

В клочьях пены, огня и дыма

Тонет трижды отбитый враг.

Славный остров стоит нерушимо,

Гордо реет багровый флаг.

Сравним с «Наступлением» Гумилева:

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

<…>

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Расстрелянный, забытый, не перепечатываемый, размножающийся в списках Гумилев вместе со всеми встает на защиту Родины. Гумилев и есть главный русский военный лирик, у которого сочетаются самурайские доблести в их православном варианте и гордая мысль о том, что никогда больше не будет ничего прежнего.

Вадим Сергеевич Шефнер большинством не воспринимается как военный поэт. Стихи Шефнера всегда подчеркнуто мирные, самоироничные. Но одно из лучших военных стихотворений в русской лирике – «Лилия» – принадлежит его перу и написано сразу после войны, а опубликовано 1969-м:

Водяная лилия цветет

На краю озерного протока.

Ничего не помнит и не ждет,

Счастлива она и одинока.

Не задень веслом ее, не тронь,

Не тянись к ней жадными руками,

Может, завтра полыхнет огонь

Над ее живыми лепестками.

Связанный с ней тайною судьбой,

В трудные и горькие мгновенья

Все цветы, что сорваны тобой,

Позабудешь ты без сожаленья.

В миг, когда смертельна тишина,

В миг, когда кончаются патроны,

Вспомнится тебе она одна —

Лилия, которой ты не тронул.

Символика вполне понятная: лилия – символ женщины, символ или утраченной, или так и не случившейся любви. Но важно здесь другое. Это стихотворение содержит определенную скрытую полемику с симоновской «Родиной» 1941 года:

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке

И в краткий миг припомнить разом надо

Всё, что у нас осталось вдалеке,

Ты вспоминаешь не страну большую,

Какую ты изъездил и узнал,

Ты вспоминаешь родину – такую,

Какой ее ты в детстве увидал.

Клочок земли, припавший к трем березам,

Далекую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком.

<…>

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть… Но эти три березы

При жизни никому нельзя отдать.

Шефнер утончает Симонова. Три березы уже стали штампом – лилия, которой ты не тронул, зло, которого ты не совершил, может вспомниться в последнюю минуту.

Что остается от поколения, которое выбито? Остается зло, которое не совершено. Остается подвиг, который совершен без награды. Остается абсолютно интуитивное, чистое, детское желание не умножать зла. Это детское, которое проглянуло в последний момент, это, может быть, и есть какое-то спасение и оправдание всего. Это сформулировать очень трудно. У Шефнера это получилось.

Единственным оправданием всякой войны, единственно ценным, что от нее остается, будет это поколение самураев, этой самурайской этики. Самурай, который перед смертью пишет хокку – стихотворение, в котором заключен иероглиф его жизни, – это великий символ. И то, что осталось от Советского Союза, это и есть хокку наших военных самураев – безусловно, лучшее, что было в войне, а может быть, лучшее, что было в нашей истории.

Иосиф Бродский и Евгений Евтушенко

«Если Бродский против, я – за»

В истории современной русской литературы случился один удивительный парадокс. 75-летие Иосифа Бродского, которого к тому времени уже двадцать лет как не было среди живых, широко отмечалось и в Америке, и на родине. И тут выявилась совершенно поразительная вещь. Вдруг оказалось, что Бродский, в свое время вытесненный из России, так и не простивший ее руководство за то, что оно не позволило ему попрощаться с родителями, так и не приехавший на родину, является главным поэтом «русского мира». И это случилось не только потому, что он написал стихотворение «На независимость Украины» (1991), которое не решился опубликовать, но решился публично прочитать. Это случилось даже не потому, что он был автором стихотворения «На смерть Жукова» (1974), которое, как совершенно справедливо замечает критик Никита Елисеев, вполне могло быть напечатано если не в доперестроечной, то в постперестроечной «Правде». И даже не потому, что он написал стихотворение «Мой народ» (1965).

Бродский оказался поэтом «русского мира» именно потому, что выступает олицетворением всех его главных качеств. Вот такой действительно странный парадокс. Бродский, который всю жизнь ощущал себя в России изгоем, оказался после конца советского проекта главным постсоветским или внесоветским, главным русским автором, более русским, чем Юрий Кублановский, более русским, чем Олег Чухонцев, и уж конечно, более русским, чем Евгений Евтушенко. Евтушенко на его фоне выглядел страшно советским. После его смерти это стало еще более очевидным. Если в начале своего поэтического пути он писал почти всегда очень хорошие стихи, стихи действительно выдающегося литературного качества, с огромным хвостом ассоциаций, очень культурные стихи, психологически очень точные, если в 1958 году он был выразителем мнения миллионов, то в 1988-м стал уже абсолютным анахронизмом.

Если сопоставлять поэтов по одному из главных критериев – не по количеству хороших стихов, а по количеству слабых, то Евтушенко проигрывает Бродскому вчистую. Процент поэтического шлака в его творчестве зашкаливает. И сам он много раз о себе говорил, что перечитывать собственные подборки и даже собственные сборники не может без жгучего стыда. Самое же печальное, что у него под конец жизни была совсем уж провальная попытка написать стихотворение с позиции «русского мира» – я говорю о «Медсестре из Макеевки» (февраль 2015-го), – но, в отличие от «На независимость Украины» Бродского, это получилось у него очень неорганично.

Вместе с тем, если отобрать придирчиво 150–200 лучших стихотворений Евтушенко, это окажется книга, ничуть не уступающая аналогичному сборнику Бродского. Больше того, неожиданно выяснилось, что Евтушенко в каком-то смысле даже и живее сегодня. Потому что вещи, о которых он говорил, которые казались публицистически преходящими, как выяснилось, бессмертны. Евтушенко, при жизни оттесненный Бродским куда-то в глубокую поэтическую периферию, после смерти оказался во многих отношениях ему равен, а кое-где даже предпочтительнее.

Советское и русское противопоставлены друг другу по множеству критериев, и иногда, право, не знаешь, на чью сторону встать. И говоря о Бродском как о поэте «русского мира», я выделил бы пять его черт, пять фундаментальных признаков того мировоззрения, которое Бродский выражает.

Так вот, каталогизируя «русский мир», каталогизируя черты этой поэтики, которые мы наблюдаем на протяжении всего ее развития с державинских времен, но только сейчас они, как скелет, с постепенным истончением плоти выступили во всей безобразной наготе, мы должны в первую очередь обратить внимание на русский логоцентризм. «Слова поэта суть уже его дела», – говорил Пушкин в передаче Гоголя. И действительно, русскому человеку дано так мало действовать, что слово остается его главным оружием. Нигде в мире слово не значит так много – во всем остальном общество напоминает паралитика, у которого, кроме дара речи, ничего не осталось, да еще и рот ему все время затыкают. Каждое сказанное слово весомо до того, что из-за него дрались на дуэли, «пошли дуэли из-за разночтений у Гегеля», как сказано у Вячеслава Пьецуха. В любом случае это две тесно связанные черты русского миросознания.

Великая роль слова, логоцентризм – явление по преимуществу компенсаторное. И эта идея компенсации словом бытийственных, бытовых, литературных, житейских неудач и есть главная, наиболее фундаментальная тема Бродского.

В онтологии Бродского, в его мировоззрении мир, как правило, не просто трагичен. Как Россия, оплот духовности, окружена жестоким миром, так наша жизнь окружена смертью. «Русский мир» – это мир осажденной крепости. В этой осажденной крепости, где проходит наша одинокая и короткая жизнь, единственное, что можем мы сделать, – это с помощью слова попытаться преодолеть время, попытаться преодолеть смерть, как в самом классическом стихотворении Бродского на эту тему:

Нет, я вам доложу, утрата,

завал, непруха

из вас творят аристократа

хотя бы духа[83].

Абсолютно логоцентрический мир Бродского постоянно им описывается. Он все время говорит о том, что главная задача поэта – развивать язык и быть орудием языка. И это обожествление языка – в сущности, довольно печальное признание в полной собственной неспособности изменить мир иначе. Мы не можем ничего сделать, но мы можем это назвать. В силу этого в поэзии Бродского чрезвычайно высока роль риторического приема, потому что слово становится альтернативой власти и в каком-то смысле ее заменой. Бродский, как прямой наследник Маяковского, о чем сказал еще Юрий Карабчиевский в своей книге «Воскресение Маяковского» (1983), наследует ему прежде всего в том, что он поэт риторического плана.

Бродский – один из самых умных поэтов своего времени. Его стихи насыщены мыслью, насыщены тезисами. Бродский говорит лозунгами, поэтому он прекрасно запоминается: «Но ворюга мне милей, чем кровопийца», «Смерть – это то, что бывает с другими». Любая строчка Бродского легко ложится в цитату. Бродский афористичен, каждое слово его чеканно. Бродский риторичен, у него мало метафор. Совершенно справедливо писал Владимир Новиков, что вместо метафор у Бродского дефиниции, – для поэта риторического склада это вообще характерно. Он говорит так, чтобы быть понятым, быть понятным. И отсюда почти физическое наслаждение, которое мы испытываем, читая Бродского. Он аппетитен для произнесения вслух. Прекрасен в этом смысле.

Евтушенко тоже ритор, конечно. Но у Бродского есть одно принципиальное отличие: как и вся российская идеология, и вся российская официальная риторика, он с удивительной легкостью утверждает взаимоисключающие вещи. Трудно представить, что «На смерть Жукова» и «Пятая годовщина» написаны одним пером; «Мой народ», «Стихи о зимней кампании 1980 года» и «На независимость Украины» – одной рукой. Та же самая рука, которая выводила «Мой народ», написала:

Слава тем, кто, не поднимая взора,

Шли в абортарий в шестидесятых,

спасая отечество от позора!

Сказано эффектно, но находится за гранью любых представлений о нравственности. Однако поэт говорит не то, в чем он убежден, скорее наоборот – он бывает убежден в том, что у него хорошо сказалось.

Совершенно бессмысленно предъявлять претензии к Маяковскому, который в 1914 году пишет восторженные плакаты:

У Вильгельма Гогенцоллерна

Размалюем рожу колерно.

Наша пика – та же кисть,

Если смажем – ну-ка, счисть!

А в 1916-м – «Войну и мир», поэму ярко антивоенную. Бессмысленно спрашивать, как он думает. Он думает так, как хорошо звучит. И в этом смысле главная ценность «русского мира» – это именно «хорошо звучит», «хорошо сказано». Мы можем предъявлять какие угодно претензии к Горькому, который сегодня говорит одно, а завтра другое, да и к Пушкину, который сегодня пишет оду «Вольность», а завтра «Клеветникам России», – это одинаково хорошо сказано. Потому что тут главнее всего – и это третья особенность «русского мира», наиболее мучительная, – не мысли, а эмоции. Эмоции риторически привлекательны. Привлекательно, с одной стороны, написать «Там лужа во дворе, как площадь двух Америк»[84], а с другой – патриотические строки, которых у Бродского немало.

Более того, вот еще одна очень важная черта, которая поэтику Бродского отличает. Это тяготение к силе, к массе, к большинству. Афоризм «Смерть – это присоединение к большинству» приписывается очень разным людям – от Мишеля де Монтеня до Михаила Светлова (точного автора сейчас, я думаю, уже не найдешь), но пафос присоединения к большинству – это очень русский пафос. И потому отъезд Бродского в малую европейскую страну был немыслим. Он уехал в другую страну, огромную, о которой написал в письме Виктору Голышеву:

Когда бы уложить я мог

Америку в два русских слога,

я просто написал бы: МНОГО.

Но это же применительно и к России: то, чем Россия больше всего гордится, – это размер, масштаб. Сегодня самый страшный страх России – это территориальный распад. И именно поэтому у Бродского независимость Украины вызвала такую неадекватно желчную реакцию. Как сказал другой поэт, более тихий и застенчивый, но оттого не менее имперский, Александр Кушнер:

Снег подлетает к ночному окну,

Вьюга дымится.

Как мы с тобой угадали страну,

Где нам родиться!

Вьюжная. Ватная. Снежная вся.

Давит на плечи.

Но и представить другую нельзя

Шубу, полегче.

Имперское миросозерцание необычайно выгодно и удобно для риторической поэзии. Не только потому, что в нем есть лирически удобный механизм компенсации: «Да, я раздавлен, да, я унижен. Зато у меня есть мое поэтическое слово»: «Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох…» («Пятая годовщина»). Не только потому, что это позволяет сочетать самоуничижение и самовозвеличивание: «Мы самые лучшие, и нам всегда хуже всех». Это очень удобно прежде всего потому, что позволяет взять массой, объемом. И Бродский действительно поэт больших литературных масс, поэт длинных стихотворений, длинных, разверстанных на многие строчки, на многие абзацы мыслей, сложноподчиненных предложений.

Сам объем написанного в случае Бродского поражает. К 1972 году, году его отъезда, Владимир Марамзин, составляя его полное собрание, перепечатал на машинке четыре объемистых тома. Это колоссально много для человека, который начал в семнадцать-восемнадцать лет. За пятнадцать лет был создан массив, который сопоставим с массивом творчества Блока, писавшего по нескольку стихотворений в день.

Культ массы, культ объема «русскому миру» необычайно присущ. И это тесным образом связано с культом власти. Большинство стихотворений Бродского отсылают нас либо к римским, либо к китайским образцам. И это не только знаменитые «Письма династии Минь» (1977), в которых с невероятной точностью имитирован древнекитайский стих, кроткая, печальная интонация вечного изгнанника: «Силы, жившие в теле, ушли на трение тени / о сухие колосья дикого ячменя».

Тут вот что важно подчеркнуть: отношения с властью у поэта в «русском мире» традиционно складываются по пастернаковской формуле:

Как в этой двухголосной фуге

Он сам ни бесконечно мал,

Он верит в знанье друг о друге

Предельно крайних двух начал[85].

В этом смысле и предельно крайние два начала уравниваются, и отношения художника с властью строятся по пастернаковской модели: власть мучает художника, власть терзает его нередко, но именно власть и дает ему его сверхчеловеческий статус. Скажу больше: художник и власть, формально противостоящие друг другу, в равной степени противостоят другому, гораздо более страшному злу – демосу. Потому что и у художника, и у власти положение, с одной стороны, необычайно высокое, а с другой – страшно уязвимое. Как только победит демократия, не только тиран будет низвергнут, но и художник будет никому не нужен. Не случайно Пастернак мог уживаться со Сталиным, а с Хрущевым не ужился, говорил с досадой: «Так долго над нами царствовал безумец и убийца, а теперь – дурак и свинья». И в письме Бродского Брежневу, написанном перед отъездом, звучит не только уважение, но и глубокое сострадание. Это не гневное письмо и не панибратский разговор. Это письмо, скорей, одного заложника ситуации к другому. Демократия убьет не только российскую систему власти – она убьет и российское искусство. «Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению», – пишет Бродский. Потому что массового запроса на великое искусство не бывает.

Экзистенциальная тема у Бродского решается, как ни странно, почти всегда атеистически. Можно говорить о Бродском как о поэте глубоко религиозном, но сам он говорит о себе абсолютно откровенно:

Возможность же все это наблюдать,

к осеннему прислушиваясь свисту,

единственная, в общем, благодать,

доступная в деревне атеисту[86].

Бродский сказал когда-то, что если бы он и верил, то выбрал бы, скорее всего, Ветхий Завет, потому что он более иррационален. Культ иррациональности тоже присущ «русскому миру». В «Записках из подполья» об этом говорил еще Достоевский: «…человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода». Это вечная полемика Достоевского с Чернышевским, разумного эгоиста с неразумным. Именно разумность, рациональность ненавистнее всего «русскому миру». И Бродский часто говорил о том, что, хотя он и пишет на день рождения Христа каждый год по стихотворению, но ближе ему Ветхий Завет, в котором тебя не будут поощрять за хорошее поведение, в котором тебя или накажут, или вознесут исключительно по «безумной прихоти певца», как говорил Афанасий Фет, или безумной прихоти творца. И в этом действительно есть своеобразная красота; во всяком случае, риторическая убедительность здесь очень высока.

Мир Бродского – мир, конечно, глубоко имморальный, и самое ценное, что это мир глубоко безбожный. В нем смерть не имеет ни компенсации, ни утешения, ее ничем нельзя искупить. Мир Бродского окружен смертью так же, как «русский мир» окружен враждебными англосаксами. И как нельзя ни о чем умолить враждебных англосаксов, так и смерть придет к тебе независимо от того, хорошо или плохо ты к ней относишься. Поэтому лирический герой Бродского чужак всегда. Чужак не потому, что он изгой среди людей, а потому, что он смертен. И весь экзистенциональный ужас, которым переполнены стихи Бродского, – это ужас смерти, за которой он, как правило, ничего не видит. В лучшем случае это сон без сновидений:

На сетчатке моей – золотой пятак.

Хватит на всю длину потемок[87].

Вот это смертоцентричная установка – желание видеть в мире прежде всего смерть – у того же Кушнера получила довольно объективную оценку. Когда, помнится, в 1986 году я спросил его, как он относится к позднему Бродскому (тогда уже позднему), он сказал: «Бродский, конечно, очень большой поэт, но он все время смотрит на косточку от персика, хотя смысл персика совсем не в косточке». Это довольно жесткая, но справедливая формулировка. Она ничуть не унизительна для Бродского. Просто там, где другие видят плоть мира, он видит его кости, поэтому и называет себя твердой вещью – «Приключилось на твердую вещь напасть…»[88]. Но в мире наиболее привлекательны мягкие вещи. Такие, как вожделенная женщина, например.

Между тем в мире Бродского и любовная тема всегда имеет трагические обертоны. «Как всякий большой поэт, – сказал Александр Эткинд о Мандельштаме, – тему отношений с женщиной он разворачивает как тему отношений с Богом». Скажем шире. Для большого поэта отношения с женщиной всегда метафора. И в мире Бродского (да и в «русском мире») любить женщину и родину всегда лучше издали. Поэтому главная тема его – тема разлуки.

Бродский мало писал о России, пока жил в России. Почти всё, что он о ней написал, – и проклиная, как в «Наброске» 1972 года («Холуй трясется. Раб хохочет…»), и благословляя, как во многих строках из «Новых стансов к Августе» (1964), – написано на большом, солидном расстоянии. И самая большая любовь Бродского – Марина Басманова – существует вдали от него. Точная характеристика их отношений дана самим Бродским:

Вынь, дружок, из кивота

лик Пречистой Жены.

Вставь семейное фото —

вид планеты с луны[89].

Самое, пожалуй, искреннее любовное стихотворение Бродского, самое органичное для него – это, конечно, «Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером…» (1989):

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,

рисовала тушью в блокноте, немножко пела,

развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком

и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии

на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною

чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более

немыслимые, чем между тобой и мною.

Необходимость расстояния для любви есть одна из главных черт «русского мира». Эмпатия к находящемуся рядом существу в концепцию «русского мира» не вписывается. В этом смысле поэзия Евтушенко гораздо более убедительна человечески и гораздо менее убедительна риторически. Катулловская odi еt amo – любовь-ненависть – там не ночевала, обычно наоборот: лирического героя слишком любят, и он не знает, куда от этого деться, испытывает от этого легкий даже комплекс вины.

Ну и пятая черта, которая в поэтике Бродского наиболее привлекательна и которая окупает многие черты «русского мира»: поэзия Бродского – поэзия ироническая. Как справедливо писал Чеслав Милош, четыре стороны квадрата Бродского – это любовь, отчаяние, здравый смысл и ирония. Поэзия Бродского потому так легко и усваивается, что никаких особых эмоциональных глубин, никаких особых эмоциональных или интеллектуальных высот, в отличие от поэзии Милоша и Виславы Шимборской, нам не открывает. Это очень хорошо оформленные, очень убедительные мысли обывателя. Наиболее успешный такой пример – стихотворение, которое подчеркивает преемство Бродского через Маяковского к Некрасову, «Подражая Некрасову, или Любовная песнь Иванова» (1968). Стихотворение гениальное, гениальное прежде всего в гегелевском смысле, потому что наиболее полно выражает социальный тип:

Кажинный раз на этом самом месте

я вспоминаю о своей невесте.

Вхожу в шалман, заказываю двести.

Река бежит у ног моих, зараза.

Я говорю ей мысленно: бежи.

В глазу – слеза. Но вижу краем глаза

Литейный мост и силуэт баржи.

Моя невеста полюбила друга.

Я как узнал, то чуть их не убил.

Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,

что выдержал характер. Правда, пил.

Я пил как рыба. Если б с комбината

не выгнали, то сгнил бы на корню.

Когда я вижу будку автомата,

то я вхожу и иногда звоню.

Подходит друг, и мы базлаем с другом.

Он говорит мне: Как ты, Иванов?

А как я? Я молчу. И он с испугом

Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.

Их мог бы сделать я ей. Но на деле

их сделал он. И точка, и тире.

И я кричу в ответ: На той неделе.

Дальше формула:

Но той недели нет в календаре.

Рука, где я держу теперь полбанки,

сжимала ей сквозь платье буфера.

И прочее. В углу на оттоманке.

Такое впечатленье, что вчера.

Мослы, переполняющие брюки,

валялись на кровати, все в шерсти.

И горло хочет громко крикнуть: Суки!

Но почему-то говорит: Прости.

За что? Кого? Когда я слышу чаек,

то резкий крик меня бросает в дрожь.

Такой же звук, когда она кончает,

хотя потом еще мычит: Не трожь.

Я знал ее такой, а раньше – целой.

Но жизнь летит, забыв про тормоза.

И я возьму еще бутылку белой.

Она на цвет как у нее глаза.

Социальный тип Бродского по-своему привлекателен. Чувства, которые мы находим в его любовных стихах, – это наши с вами вполне обывательские чувства. Как сказано у Пастернака: «Отсюда наша ревность в нас / И наша месть и зависть» («Весеннею порою льда…»). Это ревность, месть, зависть, похоть, тоска оставленности, которая чем-то сродни богооставленности: «Кто был все время рядом, / пока ты была со мною?»[90] Это выражено замечательно, но мы не найдем здесь ни пушкинской высоты прощения, ни пушкинской светлой печали. Это именно наши с вами довольно будничные, эгоистические чувства, сформулированные и выраженные так, что мы начинаем себя уважать. И пожалуй, в этом и есть главная черта «русского мира» – уметь так сформулировать свое положение, чтобы в нем начать себя уважать. Не уметь его изменить, но так о нем сказать, чтобы это выглядело красиво. Бродский делает обывателю красиво. В этом смысле его поэзия – максимум того, чего русская поэзия достигала в этом направлении. Насколько Евтушенко даже культивирует в себе (порой весьма экстатически, экзальтированно, весьма фальшиво) чувства добрые, настолько Бродский не желает этого. Он абсолютно искренен. Если ему больно, то ему больно, если он циник, то он циник…

…и пустота, благоухая мылом,

ползла в нее через еще одно

отверстие, знакомящее с миром[91].

Мир Бродского не пытается казаться лучше – он пытается сказать о себе лучше. А это фундаментальная разница. Его ирония, довольно циничная, довольно насмешливое отношение и к себе, и к истории, и к сакральностям многим, – единственный способ спастись от избыточной патетики. И эта ирония тоже очень русская. «Русский мир» – это мир перешучивающихся перед казнью, это мир пересмеивающихся. В этом глубоко атеистическом мире есть другой бог – бог, который своих не выдаст. И потому довольно насмешливое, ироническое отношение к себе поощряется, русский бог пафоса не любит. Это бог, похожий несколько на Василия Теркина. Бродский и в «Любовной песни Иванова» развивает ту же цинически насмешливую традицию. И в большинстве его стихотворений, посвященных всякого рода абстракциям и отвлеченностям, проскальзывающая иногда горько-соленая шутка стоит дороже всего, как вот бриллиант на фольге.

Когда мы говорим о поэзии Евтушенко, о стратегии прямо противоположной, подчеркнем прежде всего, что советское – не продолжение русского, как многие думают, это альтернатива ему. Точно так же модерн является альтернативой архаике. Модернисты с Лениным во главе – это люди, которые испытывают проблемы с эмпатией, которые стремятся не к человечности, а к сверхчеловечности. Впрочем, культ будущего ничуть не лучше культа прошлого и ведет к таким же точно жертвам, а то и большим. Но если бы Россия не была модернистской страной, архаику Гитлера она бы не победила. Вторая мировая – это был именно бунт архаики, ее слепая месть модернизму.

Советский Союз тоже пал в результате бунта архаики. Советский Союз победили не те люди, которые мечтались когда-то диссидентам, не светлое поколение будущего.

Запоздалая победа двух главных постсоветских авторов 1990-х годов (посмертная в обоих случаях) – победа Довлатова и Бродского – это в огромной степени победа энтропии, а вовсе не победа каких-то новых светлых горизонтов. Да, Бродский писал стихи, безусловно, лучше, чем большинство советских поэтов. Но то, что он вкладывал в свои стихи, было не то что антисоветским, а досоветским, внесоветским.

Что касается Евтушенко, то это типичный человек модерна и истинный представитель того квазикоммунистического будущего, которое рисовалось шестидесятникам. Это мир счастливого человека, а счастливая лирика всегда находится в слабой позиции по отношению к лирике мрачной. Тот, кто все время страдает от несовершенства мира, тот, кто все время пребывает в положении трагически мучающегося одиночки, тот, конечно, звучит гораздо эффектнее.

Тут есть только одно «но», которое большинству авторов не приходит в голову. Когда личной карьерой, продвижением себя, саморекламой занимается счастливый человек, в этом нет большого диссонанса – ну, пошлость и пошлость. А вот когда болезненную заботу о своей карьере проявляет трагически отчаявшийся одиночка, здесь есть некий когнитивный диссонанс. Или ты римская статуя, или ты оттираешь локтями всех своих конкурентов в диапазоне от Василия Аксенова до Саши Соколова. Или ты занимаешься трагическим осмыслением мироздания, или делаешь литературную карьеру, и делаешь очень недвусмысленно, за что Евгений Рейн, обыгрывая пушкинское «В багрец и в золото одетые леса», называл Бродского «в багрец и золото одетая Лиса».

Когда мы говорим о Евтушенко, мы не чувствуем стилистического диссонанса в его самоупоении. Это лирика счастливого человека, что и давало некоторое основание сравнивать его с Владимиром Бенедиктовым, самым самоупоенным лириком русской литературы.

Я шатаюсь в толкучке столичной

над веселой апрельской водой,

возмутительно нелогичный,

непростительно молодой.

Занимаю трамваи с бою,

увлеченно кому-то лгу,

и бегу я сам за собою,

и догнать себя не могу.

Удивляюсь баржам бокастым,

самолетам, стихам своим…

Наделили меня богатством, —

и дальше трагическая нота, но очень человечная:

Не сказали, что делать с ним[92].

Тем не менее это все равно лирика счастья, лирика избытка радости, упоения жизнью:

Я бужу на заре

своего двухколесного друга.

Мать кричит из постели:

«На лестнице хоть не трезвонь!»

Я свожу его вниз.

По ступеням он скачет

упруго.

Стукнуть шину ладонью —

и сразу подскочит ладонь!

Я небрежно сажусь —

вы посадки такой не видали!

Из ворот выезжаю

навстречу воскресному дню.

Я качу по асфальту.

Я весело жму на педали.

Я бесстрашно гоню,

и звоню,

и звоню,

и звоню…

За Москвой петуха я пугаю,

кривого и куцего.

Белобрысому парню

я ниппель даю запасной.

Пью коричневый квас

в пропылившемся городе Кунцево,

привалившись спиною

к нагретой цистерне квасной…[93]

Восторг беспрерывной весны уже к 1972 году сменяется у Евтушенко нотами довольно трагическими. Дальше требовалось произвести в себе некоторую революцию, некоторый скачок, некоторое движение вглубь. Но этого движения не произошло ни у советских, ни у антисоветских поэтов. Этот скачок, рывок – как хотите – пришлось делать поэтам 1970-х годов. Хрущевская оттепель во многих отношениях была временем трагической растерянности. И забуксовала оттепель очень быстро, и чувство этой пробуксовки было таким мучительным, что оба наших героя начали стремительно, экстенсивно расширять свое поэтическое хозяйство. Беспрерывно ездит Евтушенко, беспрерывно ездит Бродский. Так появляется у Бродского очень хороший «Литовский дивертисмент» (1971), гениальный «Мексиканский дивертисмент» (1975), так появляется огромный цикл американских стихов во главе с «Осенним криком ястреба» (1975) и «Колыбельной Трескового Мыса» (1975). Это действительно выдающиеся тексты, но все это расширение территории, а не углубление метода.

У Евтушенко трагическое чувство этой неполноты гораздо органичней, потому что он не пытается встать ни в позу статуи, ни в позу пророка. Для него главной темой в 1970-е годы становится ахматовское «Какая есть. Желаю вам другую…»: да, я такой, какой есть, потому что я один из вас, потому что я не могу быть лучше вас, потому что, если я попробую быть другим, вы первые перестанете меня понимать. Я ваш поэт. Это, конечно, кокетство, и во многом ущербное, наверное. Но эта позиция безукоризненно честна.

Тема любви у Евтушенко чаще всего решается не как трагическая тема, у него в этом смысле все замечательно. Именно он стал первым поэтом откровенной эротики в советской литературе. Вся страна знала «Ты спрашивала шепотом…» (1957):

Ты спрашивала шепотом:

«А что потом?

А что потом?»

Постель была расстелена,

и ты была растеряна…

Но вот идешь по городу,

несешь красиво голову,

надменность рыжей челочки,

и каблучки-иголочки.

В твоих глазах —

насмешливость,

и в них приказ —

не смешивать

тебя

с той самой,

бывшею,

любимой

и любившею.

Но это —

дело зряшное.

Ты для меня —

вчерашняя,

с беспомощно забывшейся

той челочкою сбившейся.

И как себя поставишь ты,

и как считать заставишь ты,

что там другая женщина

со мной лежала шепчуще

и спрашивала шепотом:

«А что потом?

А что потом?»

При всей очевидной пошлости этих стихов, еще большая пошлость – только ругать их за пошлость, как верно сказал Григорий Померанц. Потому что пошлость – это всё, что человек делает для чужой оценки, для повышения своей капитализации. А Евтушенко в этом не нуждался, потому что его самооценка была и так запредельно высока. Об этом очень точно сказала Мария Васильевна Розанова: «Никогда никому не завидую, потому что всегда знаю, что я лучше всех». И поэзия Евтушенко – при всей жалкости, при всей подчеркнутой сниженности некоторых его приемов очень органична и жива. Потому что он не претендует на многое, он понимает, что, как и Россия, он многих недостатков не лишен, он с ней самоотождествляется, и таких пошлостей, как Бродский:

Мой народ, терпеливый и добрый народ,

Пьющий, песни орущий, вперед

Устремленный, встающий – огромен и прост —

Выше звезд: в человеческий рост! —

он все-таки не писал.

Смерти в мире Евтушенко нет вообще. В совершенно замечательном стихотворении «Зашумит ли клеверное поле…» (1977) он написал, что умирать как-то даже эгоистично: «…и пойму, что умереть – жестоко / и к себе, и, главное, к другим». Это тоже эгоизм, но эгоизм здоровый, радостный, эгоизм счастливого ребенка, порой глухого к трагедии бытия.

Мир Евтушенко – тоже мир без бога, хотя он и делает попытку умилостивить бога, в сущности, неведомого:

Дай бог, чтобы твоя страна

тебя не пнула сапожищем.

Дай бог, чтобы твоя жена

тебя любила даже нищим[94].

И поэзия Евтушенко – поэзия без бога, но вот что удивительно: в этой его советскости гораздо больше здравого смысла, гуманизма, милосердия, чем в русскости. Евтушенко – поэт позднего Советского Союза. Не того брутального, который устраивал расстрелы и высылки, не того, который устраивал репрессии, даже не того, который выиграл в 1945-м. Это поэзия 1950–1970-х годов, поэзия беззубого, дряхлеющего чудовища, у которого, однако, остаются еще некоторые советские установки: установка на прогресс, установка на труд, установка на идиллические человеческие отношения. Бродский думает о человеке дурно – Евтушенко старается думать хорошо. Потому что для него человек – это гражданин нового общества, это результат прогресса. Евтушенко верит в прогресс, и это тоже позиция чрезвычайно уязвимая, но в этой слабости и уязвимости есть нечто глубоко трогательное и живое. Его отношение и к России, и к женщине бывает разным, но никогда в нем нет остервенения, нет бешенства. Так, в стихотворении «Одной знакомой» (1974) в адресатах довольно отчетливо прочитывается Белла Ахмадулина, но еще отчетливее прочитывается Россия:

А собственно, кто ты такая,

С какою такою судьбой,

Что падаешь, водку лакая,

А все же гордишься собой?

<…>

А собственно, кто ты такая,

Сомнительной славы раба,

По трусости рты затыкая

Последним, кто верит в тебя?

А собственно, кто ты такая?

И, собственно, кто я такой,

Что вою, тебя попрекая,

К тебе прикандален тоской?

Ощущение привязанности, прикандаленности, приарканенности тоской абсолютно чуждо Бродскому, а для Евтушенко органично. Он всю жизнь ощущал себя на поводке, которого не мог порвать. Это позиция унизительна, но и унижение для поэта – хороший лирический трамплин. Из него тоже можно сделать великие стихи. Так в русской поэзии на рубеже 1960–1970-х появилось три великих стихотворения, абсолютно однотипных: «Охота на волков» (1968) Высоцкого, «Монолог голубого песца» (1967) Евтушенко и «Осенний крик ястреба» (1975) Бродского – три аллегории, в которых каждый поэт находит себе какой-то звериный аналог: это одинокий ястреб Бродского, это осажденный, затравленный волк Высоцкого, это прирученный песец Евтушенко, – и все они одинаково трагичны.

Стихотворение Евтушенко не уступает ни шедевру Высоцкого, ни шедевру Бродского. Трагедия героя Евтушенко – это трагедия человека, привязанного к своей клетке. Когда однажды ее забыли закрыть, он «прыгнул в бездну звездную побега» и «понял, взяв луну в поводыри, / что небо не разбито на квадраты, / как мне казалось в клетке изнутри». Но «Дитя неволи – для свободы слаб», и песец возвращается. И этот отказ от бегства – признание не только в недостаточности своих возможностей, не только в недостаточности творческой свободы, но это и признание в роковой привязанности к России:

Кто меня кормит – тем я буду предан.

Кто меня гладит – тот меня убьет.

Вот это ощущение того, что родина тебя неизбежно предаст, а тот, кто тебя любит, окажется твоим убийцей, – ощущение страшное. И находиться на привязи у родины не менее трагично, чем от нее отрываться: куда, в какие высоты залетает ястреб? Бродский сумел оторваться – Евтушенко признается в том, что он оторваться не сумел. И в этом тоже есть замечательная метафизическая высота.

Озирая творческий путь этих двух, казалось бы, друг другу противопоставленных, а стратегически очень сходных авторов, мы замечаем, что такая их ортогональность отчасти снята. Может быть, снята потому, что и советский проект, и «русский мир» пришли к своему закономерному финалу. Тот «русский мир», голосом которого стал Бродский, показал свою полную несостоятельность. Советский проект показал ее тоже. По всей видимости, мы находимся на грани какого-то отчаянного прорыва, чего-то третьего. И может быть, наблюдая эти противопоставленные друг другу фигуры, мы это третье легче найдем.

Булат Окуджава

Феномен Окуджавы: народная песня

Булат Окуджава – поэт, радикально противоположный идее избыточности. Окуджава всегда говорит недостаточно или ровно столько, сколько нужно, чтобы быть понятым. А чаще всего недоговаривает. Недоговаривает там, где советский поэт привык договаривать до конца. И отсюда та мерцающая аура загадки, которая до сих пор окружает его и все, что он сделал.

Я помню, в 1984 году моя однокурсница Таня Дамская однажды сказала мне, что в журнал «Шахматы в СССР», где работал ее отец, известный шахматный комментатор, за гонораром пришел Окуджава. Там были опубликованы несколько его стихотворений и интервью с ним, подготовленное Ильей Мильштейном, но я об этом тогда не знал. Мы с Мильшейном потом приятельствовали, и он рассказал мне об обстоятельствах подготовки этого интервью. В одном из ответов проскочила цитата из Александра Галича. Мильштейн увидел, что Окуджава, вычитывая текст, не убирает цитату, – напоминаю, это 1984 год, – и робко спросил: «Булат Шалвович, но вы вот ЭТО заметили?» Окуджава глянул на него из-под очков и сказал пренебрежительно: «Обижаешь, старик». Цитата прошла каким-то чудом, ее не опознали.

И вот Окуджава пришел за гонораром. Я спрашивал Таню в понятном трепете: «О чем с ним говорили?» – «А ни о чем, – сказала она. – Все улыбались и смотрели. И он улыбался и смотрел. Это минуты три продолжалось, после чего он ушел». – «Но как же?! Ведь его о стольких вещах надо было бы спросить!» И Танька мне сказала: «Ну, вот если бы тебе встретился живой Лермонтов, о чем бы ты его спросил?» И я, задумавшись, понял, что действительно не о чем. Наверное, потому, что, во-первых, масштаб собеседника исключает всяческое вопрошание. Единственное, что здесь можно сделать, это просто сжать челюсти и в ужасе благоговеть. А второе – и это самое, пожалуй, занятное, – что и спрашивать-то вроде бы не о чем, все и так понятно:

Солнышко сияет, музыка играет —

Отчего ж так сердце замирает?

Что тут такого? Но почему-то единственный звук этой песни, первая ее строка уже тогда заставляла меня трепетать от абсолютного присутствия чистого искусства. Может быть, только с Новеллой Матвеевой испытывал я нечто подобное. Но у Матвеевой все было сложно, тонко, богато инструментовано – человек умеет играть на гитаре, кроме всего прочего. Что касается Окуджавы, то он – с его тремя или пятью аккордами, с его крайне небогатым словарным запасом, простейшими рифмами и почти отсутствующими сюжетами – поражал каким-то чудом, подобным гидромагнитной ловушке, описанной у Стругацких. У них она называлась «пустышка». На небольшом расстоянии друг от друга расположены две тарелки. Между ними можно просунуть руку, а если есть храбрость, то и голову, но ни свести, ни растащить их невозможно. Вот такой же совершенно неведомый шедевр являет собой Окуджава.

Когда вышла моя книга о нем, я столкнулся с удивительным явлением. Все обратили внимание только на один тезис оттуда: Окуджава назван в книге своеобразной инкарнацией Блока. Все остальное прошло мимо критического слуха читателей. А что вызвало такую болезненную реакцию? Я же сополагаю их не по признаку, скажем, гениальности, хотя, по-моему, гениальность и того и другого очевидна. И не по масштабу личности, и не по количеству написанного, а всего лишь по одному признаку – по той типологической роли, которую они играют в русской истории своего времени. А типологически обе эти фигуры восходят к Жуковскому, главному русскому сентименталисту. И может быть, именно это соположение позволяет правильно понять «Бумажного солдата» как переписанного в 1960-е блоковского «Сусального ангела» 1899 года. Типологическое сходство, тематическое сходство приемов здесь настолько налицо, что не о чем и говорить.

На разукрашенную елку

И на играющих детей

Сусальный ангел смотрит в щелку

Закрытых наглухо дверей.

А няня топит печку в детской,

Огонь трещит, горит светло…

Но ангел тает. Он – немецкий.

Ему не больно и тепло.

Сначала тают крылья крошки,

Головка падает назад,

Сломались сахарные ножки

И в сладкой лужице лежат.

…а сам на ниточке висел,

ведь был солдат бумажный.

Между сусальным ангелом и бумажным солдатом вся разница только в том, что Блок еще позволяет себе какую-то мораль:

Так! Погибайте! Что в вас толку?

Пускай лишь раз, былым дыша,

О вас поплачет втихомолку

Шалунья девочка – душа… —

а Окуджава от нее воздерживается. «И там сгорел он ни за грош», – это говорит человек, который прекрасно понимает, что в России лучше недоговорить, чем сказать лишнее.

Я не буду сейчас вдаваться в биографию Окуджавы. Ее, в общем-то, и нет, подробной биографии. Он мастерски создал три авторских мифа. Миф об арбатском детстве. Миф о Грузии, которую на самом деле он знал совсем другой – не слишком доброй, не слишком гостеприимной. И миф о войне. Потому что реальное его участие в войне было недолгим. Он воевал до первой раны. Но и сто дней на передовой – это очень много, если учесть, что убить могут ежесекундно. И все-таки это гораздо меньше, чем у Самойлова или Слуцкого, даже у Светлова, умудрившегося повоевать при своем белом билете. Однако мы считаем, что мифологизированная биография Окуджавы абсолютно достоверна, и развенчивать эти мифы я полагаю делом не особенно важным. Я даже думаю, что здесь срабатывает странный парадокс, отмеченный еще Владимиром Новиковым: если бы Окуджава больше повоевал, он бы не написал того, что написал о войне. Возможно, он просто надломился бы и никогда не написал ничего. Как у Пушкина:

Но боюсь: среди сражений

Ты утратишь навсегда

Скромность робкую движений,

Прелесть неги и стыда![95]

Словом, не будем вдаваться в детали биографии, поговорим о самом феномене.

Меня всегда удивлял феномен русской авторской песни, возникшей спонтанно и синхронно в нескольких местах. Началась она в 1930-е годы с возрождения песни зэковской, потом с песни солдатской в 1940-е. А в конце сороковых появились первые в полном смысле русские авторские песни. Это Алексей Охрименко с друзьями Сергеем Кристи и Владимиром Шрейбергом с их стилизациями «Я был батальонный разведчик…» и «В имении Ясной Поляне / жил Лев Николаич Толстой, / Он рыбу и мясо не кушал, / Ходил по деревне босой…». Я застал еще тульские поезда, в которых нищие на полном серьезе распевали:

Жена его, Софья Андревна,

Напротив, любила поесть,

Босая она не ходила,

Любила дворянскую честь…

Особенно поражала слух игривая и изысканная рифма, когда «почтенная мама на графский пришла сеновАл», а граф маму «изнАсиловАл». Венчалась эта вещь строфами:

Подайте же на питанье,

Я – сын незаконный его.

Это была прекрасная интеллигентская подделка под фольклор, очень тонкая и точная. А вскоре после этого пошли и другие вариации, причем писались они, как правило, в шутку. Например, в 1951 году Матвеева, живя еще в Чкаловском и работая в детском доме, сочинила для младшего брата Алика песню «Отчаянная Мэри», наверное, первую русскую авторскую песню в полном смысле. Матвеевой было семнадцать лет, Алику – двенадцать. Ей очень не нравилось то, что он приносил со двора, и она ему сочинила вот это:

Буруны, скалы, мели,

Девятый вал ревет.

Отчаянная Мэри

Под скалами живет.

Как дик в пустой пещере

Бывает ветра свист,

Отчаянную Мэри

Любил контрабандист.

Войдя к ее жилищу,

Он Мэри предлагал

Когтистую лапищу

И счастья идеал.

Когтистую лапищу,

Чужих вещей на тыщу,

Дублонов тыщу

И один некраденый коралл.

Это великолепное произведение разрешалось тем, что Мэри, в лучших традициях, отказывала контрабандисту, отвечая:

Оставь-ка, Джек, сначала

Разбойное житье… —

после чего:

При звуках речи смелой

Он стал как мрамор белый —

И кортик заржавелый

Ей в голову летит.

Матвеева, с трудом сдерживая смех, пела эту вещь нам, студентам журфака, зашедшим к ней в гости. От смеха она не могла допеть это сочинение. «Ну, в общем, она погибла…» – закончила Матвеева. Песня эта была чрезвычайно популярна у подростков 1951 года на станции «Чкаловская».

Одновременно Юлий Ким начинает сочинять свои первые мелодии, подбирая к ним слова. Именно в таком порядке. А потом, уже на первом курсе МГПИ, ныне МПГУ, сочиняет песни для капустников. В то же самое время начинает сочинять свои военные романтические баллады Михаил Анчаров. Самое удивительное, что это происходит еще при Сталине.

Я не стал бы связывать взрыв, взлет авторской песни в России и радость избавления от Сталина. Конечно, гадина гадиной, но и при ней народ уже осознал себя субъектом истории, а не только объектом чистой манипуляции.

В вечных российских попытках дать определение понятию «народ» мы все время проходим мимо главного фактора. Помните, как Алексей Константинович Толстой говорит в «Потоке-богатыре» (1871):

Ты народ, да не тот!

Править Русью призван только черный народ!

На самом деле определение народа не зависит ни от имущественного ценза, ни от образовательного, ни от степени близости к сохе, потому что тогда половину населения придется признать не народом. Получается, что нет у нас критерия для определения. А критерий-то простой: народом называется тот, кто пишет народные песни. Когда нация не создает фольклора, это значит, у нее нет народа, а есть население. И Андрей Синявский, пытаясь объяснить, как работает фольклор, сказал чрезвычайно точно: «Два главных вклада России в мировую культуру двадцатого века – это анекдот и блатная песня». Два новых фольклорных жанра, которых до этого не было.

Уточню: не столько блатная песня, сколько лагерная, потому что она по природе своей сочинялась далеко не самыми блатными людьми. Когда народ чувствует себя хозяином своей судьбы, когда сознаёт свое величие, пускай трагическое, появляются песни лагерные, фронтовые, окопные. А потом весь народ начинает вовлекаться в новое фольклорное движение – движение КСП, которое и становится новым фольклором, очень часто – анонимным. Едва ли кто скажет сегодня, кто такой Юрий Аделунг, но любой подпоет: «Мы с тобой давно уже не те…» Мало кто вспомнит фамилию Юрия Визбора или Ады Якушевой, а тем не менее «Мадагаскар» («Осторожней, друг, – / Ведь никто из нас здесь не был, / В таинственной стране Мадагаскар») или «В речке каменной бьются камни…» знает каждый. Анонимность становится почти таким же важным фактором фольклора, как и в девятнадцатом столетии.

Главное же – что появление феномена авторской песни знаменует собой новое состояние народа. Он постепенно начинает превращаться – не в интеллигенцию, это сильно сказано, – но в «образованщину». И то новое качество, о котором Солженицын говорил с раздражением, приходится признать идеальным его состоянием. Солженицына раздражало, что эта образованщина зажирела, что у нее нет убеждений, что она получает образование, но не воспитывает в себе принципов. Тем не менее выходит, что принципы – вещь относительная, а интеллигентность, образованность безотносительна. И Окуджава – это голос нового народа, который вошел в некое новое качество, голос запевшей интеллигенции. Этот человек вместе с еще десятком других на протяжении пятидесяти лет честно работал русским народом. Потому что созданные им тексты, безусловно, – и это их главная черта – фольклор.

И здесь мы останавливаемся перед самым главным вопросом: а что же делает текст фольклором?

В одном из интервью с Окуджавой мне пришлось услышать, что сам он не знает ответа на этот вопрос. Называя фольклор главным своим учителем, он объяснил это так: в фольклоре выживает только то, что поется, – а то, что поется, не обязательно хорошо. Далее он добавил:

– Скажем, у меня, есть несколько песен, которые я мог бы назвать хорошими. Например, мой «Почтальон». Эта песня не поется. И даже сам я не испытываю огромного удовольствия, когда ее пою. А вещи, которые абсолютно никакой критики не выдерживают с точки зрения чистой художественности, почему-то поются, почему-то уходят и становятся уже чужими.

И это, пожалуй, главный показатель успеха.

Критерий фольклорности довольно размыт, но Окуджава, человек интуитивно очень умный, попытался нащупать его в одном из лучших своих рассказов «Как Иван Иваныч осчастливил целую страну». Это рассказ о том, как Окуджава приехал с женой в Японию по приглашению некоего японского концерна, дал там концерт, был поражен, как все ему рады, вернулся. И в первый же день в России он видит вокруг себя родную, скрытую, сдавленную ненависть – и уже и не верит, что еще вчера ему почему-то были рады. В рассказе он обозначил себя как Иван Иваныч, который в свободное от работы время делал рамочки к картинам, но от этих рамочек картины приобретали новый смысл.

Это прекрасная метафора того, что делает Окуджава. Гениальность Окуджавы в том, что он создает рамочные конструкции. Конструкции, в которые каждый из нас может поместить свою жизнь, и она начинает выглядеть красиво и достойно. Причем многие плачут, слушая Окуджаву, – и это абсолютная загадка. Загадка, сформулированная впервые – и очень точно – Андреем Вознесенским. Он сказал своему французскому переводчику: «Появился феноменальный поэт: слова – обыкновенные, мотив – обыкновенный, исполнение – посредственное, голос вообще никакой, а все вместе – ГЕНИАЛЬНО!»

Всю жизнь Окуджава хранил одно письмо. Оно пришло вскоре после того, как в 1963 году его в очередной раз разгромили. Громил его Сергей Павлов, тогдашний первый секретарь ЦК комсомола. После публикации «Веселого барабанщика», кажется, в «Пионере» в журнал пришло письмо от девочки Наташи из пионерского лагеря. Она пишет: «Дорогой товарищ Окуджава! Я прочла Ваши стихи в таком-то номере. Я совсем не поняла, о чем они, но поняла, что Вы – мой любимый поэт». Это гениальная формула поэзии Окуджавы и вообще лучшей поэзии, поэзии Блока в том числе. Это формула всевместительной бессодержательности. Содержание стихотворений Окуджавы – это то, что мы в них помещаем. Он создает для стихов великолепные, действительно магнитные ловушки, которые притягивают смысл, и каждый из нас читает их по-своему.

Скажу больше: умение вчитать абсолютно противоположный смысл в тексты Окуджавы – это нормально. Я сталкивался с людьми, которые толковали «Мастера Гришу», написанного в конце 1960-х, совершенно не так, как кажется мне, хотя о чем, собственно, песня?

В нашем доме, в нашем доме, в нашем доме —

благодать, благодать.

Все обиды до времени прячем.

Ничего, что удачи пока не видать, —

зря не плачем.

Не плачем – потому что придет мастер Гриша и все наладит. Напрасная надежда!

В нашем доме, в нашем доме, в нашем доме —

сквозняки, сквозняки.

Да под ветром корежится крыша…

Ну-ка, вынь из карманов свои кулаки,

мастер Гриша.

Для меня это всегда была песня о люмпене, который и не собирается не то что ничего чинить, а использует эти кулаки исключительно для того, чтобы запугивать жителей дома. Вообразите же мое удивление, когда я узнал, что польские оппозиционеры Яцек Куронь и Адам Михник воспринимали «Мастера Гришу» как песню о рабочем классе, который должен наконец вынуть из карманов свои кулаки и показать свою силу. И песня эта стала одним из гимнов независимого профсоюза «Солидарность». Она так нравилась Куроню и Михнику, что они попросили Окуджаву посвятить им ее. И Окуджава в крайнем смущении посвятил, абсолютно не понимая, какое отношение герои польской оппозиции имеют к люмпену мастеру Грише.

Я уже не говорю о том, что «Песенку про черного кота» (1957–1959) все население России дружно понимало как антисталинскую песню, невзирая на все попытки Окуджавы доказать, что речь идет не о коте, речь о жильцах. «Эта песня написана против жильцов, если уж вообще она должна быть против чего-то», – пояснял он Геннадию Дагурову, молодому поэту. В конце концов, чем кот виноват? «Он и звука не проронит – / Только ест и только пьет». Правда, когда «Грязный пол когтями тронет – / Как по горлу проскребет». Но тем не менее все видели в этом готовый портрет Сталина, вчитывали туда личный опыт.

Каким образом Окуджава умудряется притягивать эти смыслы, можно говорить довольно долго. Я упомянул бы два приема, которые наиболее наглядны, наиболее отчетливы.

Первый прием, который работает хорошо и у Блока, – это сочетание предельно абстрактных, размытых, общих понятий с одним невзначай брошенным, но очень конкретным. Вот из этого поля напряжения между абстракцией и конкретикой возникает то самое чудо, то электричество, которое вдруг заставляет нас примерить это к собственной жизни. Возьмем, например, «Песенку о моей жизни» (1957–1961), самое фольклорное сочинение Окуджавы:

А как первая любовь – она сердце жжет.

А вторая любовь – она к первой льнет.

А как третья любовь – ключ дрожит в замке,

Ключ дрожит в замке, чемодан в руке.

Можно как угодно трактовать «сердце жжет» и «к первой льнет» – это общеупотребительные поэтические банальности. А вот «ключ дрожит в замке, чемодан в руке» – это хоть раз жизни испытывал каждый. Хотя и здесь я встречал полярные трактовки. Одни говорят, что он ушел из дома и пришел к последней возлюбленной с одним чемоданчиком, поэтому у него «ключ дрожит в замке, чемодан в руке». Другие – что он уходит из дома, запирая за собой дверь, уходит, разумеется, к последней возлюбленной, поэтому у него «ключ дрожит в замке, чемодан в руке».

Не важно, уходит он или приходит, – важно, что каждый из нас эту ситуацию соотносит с последней любовью, когда ты уходишь, понимая, что это, может быть, навсегда и прийти тебе, возможно, будет некуда. И всякий раз эта строчка обжигает по-новому. Вот эти ключ и чемодан после двух абсолютно размытых лирических туманностей сразу же позволяют каждому сказать: «Это обо мне». Потому что начало как бы про всех, и тут вдруг возникает эта убийственная конкретика.

Дальше еще точнее:

А как первая война – да ничья вина.

А вторая война – чья-нибудь вина.

А как третья война – лишь моя вина,

а моя вина – она всем видна.

Конечно, здесь речь идет о том, что Сергей Гандлевский назвал «самосудом неожиданной зрелости», потому что первая война – это, как правило, война наших романтических мечтаний, вторая, «чья-нибудь вина», – конкретная война, в которой мы хоть раз, да поучаствовали, даже если только в армии служили. А третья – это война с самим собой, война, которая «моя вина» и ничья более.

Ну и наконец, третья строфа, финальная, которая еще точнее и еще жестче:

А как первый обман – да на заре туман.

А второй обман – закачался пьян.

А как третий обман – он ночи черней,

он ночи черней, он войны страшней.

Вот эти три круга жизни. Когда первое предательство, или первый обман, или первую ошибку еще можно списать на розовые туманы юности. Второй – «закачался пьян» – тоже каждый трактует по-своему, но здесь явно то опьянение, то самообольщение, которое Окуджава ненавидел больше всего и с которым всегда боролся. А третья – та самая последняя правда, которая обжигает и не оставляет уже никаких сомнений, которую не переживешь, потому что прежние гипнозы и утешения не работают.

Вот как предельная размытость общего сюжета и предельная конкретика частностей позволяют любому вписать себя в предложенную Окуджавой парадигму.

Я уже не говорю о самой знаменитой его ранней «Песенке о Ваньке Морозове», которая тоже трактуется чрезвычайно полярно. Что случилось, собственно, с Ванькой Морозовым?

Ведь он ни в чем не виноват.

Она сама его морочила,

а он ни в чем не виноват.

Он в старый цирк ходил на площади

(или «Он в цирк ходил на Старой площади» – в зависимости от настроения Окуджава пел по-разному, может, вспоминая пародию Геннадия Шпаликова «За что ж вы Клима Ворошилова?..»

Он в ЦИК ходил на Старой площади;

И там во фракцию вступил.

Ему чего-нибудь попроще бы,

А он во фракцию вступил.

<…>

Она по проволоке ходила,

Махнув на партию рукой,

Но партия ее схватила

Своей мозолистой рукой).

А Ванька:

Он в старый цирк ходил на площади

и там циркачку полюбил.

Ему чего-нибудь попроще бы,

а он циркачку полюбил.

<…>

А он швырял в «Пекине» сотни,

ему-то было все равно.

А по нему Маруся сохнет,

и это ей не все равно.

<…>

Не думал, что она обманет:

ведь от любви беды не ждешь…

Ах, Ваня, Ваня, что ж ты, Ваня?

Ведь сам по проволке идешь!

Почему этот сюжет воспринимается как совершенно ясный, несмотря на размытость происходящего? Потому что на уровне формы точно передается содержание. Есть грубые и простые мужские рифмы, даже более того, не грубые, а тавтологичные. Мало того, что «ждешь – идешь», но даже «все равно – все равно» – в чистом виде «ботинки – полуботинки». А женская рифма либо сложная и изысканная, либо вообще дактилическая, «сотни – сохнет» – высший класс. Получается песня о погоне грубого и примитивного мужского за сложным и ускользающим женским. И в результате весь сюжет песни так наглядно иллюстрируется на уровне формы, что мы даже бессознательно вчитываем туда все свои представления о подобных историях.

Второй, наиболее, пожалуй, распространенный у Окуджавы прием – параллельное развертывание двух планов повествования, параллельная история общей и частной жизни или параллельное прописывание фона и истории на нем. Самый простой пример, конечно, – «Песенка о голубом шарике» (1957):

Девочка плачет: шарик улетел.

Ее утешают, а шарик летит.

Девушка плачет: жениха все нет.

Ее утешают, а шарик летит.

Женщина плачет: муж ушел к другой.

Ее утешают, а шарик летит.

Плачет старуха: мало пожила…

А шарик вернулся, а он голубой.

Казалось бы, это такой примитив, что любое хокку по сравнению с этим текстом выглядит сложным и многоплановым произведением. Но наличие двух планов повествования создает неочевидный мерцающий смысл. По точному выражению Николая Алексеевича Богомолова, слово Окуджавы «мерцает». Слово Окуджавы неконкретно. Мерцание смысла – это именно неочевидное соотношение между двумя планами повествования. Есть одна нерушимая реальность – «а шарик летит».

О чем в стихотворении речь – тоже самые разные попытки истолкования: что это летит вечная мечта, вечная надежда, символ вечной и некончающейся жизни или что это земной шар летит в бездну, пока мы тут проигрываем наши мелкие драмы. Каждый может понять это сочинение по-своему. Несомненным остается одно – щемящее чувство, с которым мы выходим из песни. Его можно сформулировать примерно так: ужасно, что что́ бы ни происходило в нашей жизни, – жениха нет, шарик улетел, мало пожила, – мир-то будет оставаться неизменным и без нас, шарик-то так и будет лететь. И что бы с нами ни случилось, в этом ничего не изменится. А это чувство настолько общее, настолько универсальное, что трудно найти человека, который не испытал бы его хоть раз.

Еще нагляднее эти два плана видны в менее известной сегодня, но очень популярной в свое время песенке – в «Часиках» (1969). Благодаря сохранившемуся черновику мы знаем их первый – очень слабый – вариант. А вот во втором вдруг получилось гениально. Потому что в первом варианте все было названо своими именами:

Там в земле на кой мне лях

Золотые часы на шестнадцати камнях!

А вот во втором варианте все вдруг стало таинственно и неочевидно.

Купил часы на браслетке я.

Ты прощай, моя зарплата последняя.

Вижу слезы жены – нету в том моей вины:

это в дверь постучались костяшки войны.

А часики тикают, тикают, тикают,

тикают ночи и дни,

и тихую, тихую, тихую, тихую

жизнь мне пророчат они.

Вот закончилось, значит, сражение.

Вот лежу я в траве без движения.

Голова моя в огне, и браслетка при мне,

а часы как чужие стучат в стороне…

Все тикают, тикают, тикают, тикают,

тикают ночи и дни,

и тихую, тихую, тихую, тихую

жизнь мне пророчат они.

Как здесь соотносятся два плана? Пожалуй, еще более странным образом. Ну, для Окуджавы все было очень просто – мирное тиканье часов среди войны, как он неоднократно пояснял, и показывает ту бездну, которая разверзлась между мирной и военной жизнью. Но вчитать-то сюда можно и совсем другие, гораздо более жестокие смыслы. Например, как ничтожны любые попытки приготовиться, любые попытки обустроить жизнь, как ничтожна жизнь на фоне катаклизма, потому что, хотя часы и тикают, такой грохот раздается, что тиканья не слышно.

Или другая, ровно противоположная точка зрения, которую я встречал у многих слушателей: «Нет, прекрасно. Это о вечной победе мирного, уютного, домашнего, интимного над всем этим грохотом. Снаряды-то рвутся, а часики-то тикают себе и продолжают делать свое мелкое, но все-таки великое дело. И время-то отсчитывают именно они. Потому что важно наше личное, интимное время, а не время большой истории».

Как видите, два полюса предполагают такое количество толкований, что в эту ловушку мы можем поместить все собственные представления, всю собственную биографию. И эти окуджавовские рамочки работают всегда, о какой бы его песне ни заходила речь. Отсюда и полярные трактовки песни «Сентиментальный марш» (1957), которая даже самим Окуджавой растолковывалась по-разному. Скажем, вот свидетельство Бориса Кузьминского, который встретил Окуджаву в начале 1980-х. Окуджава был мрачен, он переживал в тот момент нечто вроде затянувшейся депрессии – общественной и литературной. И на вопрос, а как же, мол, Булат Шалвович, как же комиссары, он сказал: «А почему вы думаете, что комиссары склонились над своим? Очень может быть, что они склонились над белым в знак уважения к его доблести».

Я все равно паду на той,

на той единственной Гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах

склонятся молча надо мной.

И действительно, такое прочтение вполне вероятно, это вполне может быть песней белого офицера. Но что самое удивительное, ни одна, ни другая версия не делают песню хуже.

Окуджава поймал главное, что есть в народной песне, – ее амбивалентность. Она может быть спета так, а может и сяк. Смысл ее не зависит от настроения. А настроение бесконечно шире любого смысла. И слова не столько проясняют ситуацию, сколько затемняют ее, делают ее все более амбивалентной, приложимой ко всему.

Николай Алексеевич Богомолов, уже здесь упомянутый, в своей статье, по-моему, одной из лучших об Окуджаве[96] писал, что фольклор – это то, что может спеть каждый, фольклор универсально приложим. Кому по-настоящему удавались песни Высоцкого, кроме Высоцкого? Но то, что написал Окуджава, легко и успешно поется множеством людей от Кристины Андерсон до Земфиры. Окуджава дарит нам универсальные тексты, которые можно спеть от любого лица. Высоцкий предлагает в своих ролевых песнях почувствовать себя или Яком-истребителем, или водителем-дальнобойщиком, или даже певцом у микрофона. Окуджава дает нам почувствовать себя Окуджавой. Песни Окуджавы не предполагают конкретного исполнителя. Именно в силу этого они гораздо более фольклорны, гораздо более анонимны. Потому что каждый поет их про себя. Про себя хорошего, про себя правильного, про себя, увиденного глазами лирического поэта.

Может быть, именно это и вызывало такую злобу против Окуджавы, прорывающуюся у многих диссидентов: «Ну как же?! Ведь Окуджава учит нас любить ту мерзкую жизнь, которой мы живем. Он говорит вам: вы красивы, вы хороши, вы прекрасны». Но в этом-то и заключается функция поэзии: она дает нашим бытовым, часто омерзительным трагедиям высокое и романтичное словесное оформление, рамку. Любые разоблачения плохи уже потому, что безнадежно плоскостны, потому что жизнь бесконечно сложнее, увлекательнее и разнообразнее тех мелких мерзостей, – мелких в сущности, – с которыми мы продолжаем бороться. А великая амбивалентность Окуджавы, наделяющего каждого исполнителя самоуважением и некоторой романтической прелестью, – это то, что поэзия и должна давать человеку, то, чего никогда никто никаким сюжетом не заменит.

Простота, примитивизм текстов Окуджавы только кажущиеся. Окуджава – исключительно хитрый автор, и хитрый настолько, что концов иногда не найдешь. Он может продемонстрировать блестящее владение стихотворной техникой:

Питер парится. Пора парочкам пускаться в поиск

по проспектам полуночным за прохладой. Может быть,

им пора поторопиться в петергофский первый поезд,

пекло потное покинуть, на перроне позабыть[97].

Во всем стихотворении всего семь слов на другие буквы, кроме «П»!

Он может виртуозно провести аллитерацию:

На белый бал берез не соберу.

Холодный хор хвои хранит молчанье.

Кукушки крик, как камешек отчаянья,

все катится и катится в бору[98].

Он может легко и абсолютно незаметно ввести реминисценцию чужого текста. «Молитва» (1964; в первой публикации – «Молитва Франсуа Вийона») построена на приемах и цитатах большинства баллад Вийона, на той же «Балладе поэтического состязания в Блуа». Путая следы, Окуджава говорил, что Франсуа Вийон здесь только для того, чтобы стихи напечатали, а на самом деле это посвящено жене. Но мы-то понимаем, что это молитва Вийона, потому что из вийоновских цитат она и состоит. Просто эти цитаты хитро погружены в общую ткань, а посвящена эта песня первоначально Павлу Антокольскому, на день рождения которого написана. А именно Антокольский – автор поэмы «Франсуа Вийон».

Но пример наиболее точной и наиболее загадочной окуджавовской тайнописи – это «Прощание с новогодней елкой» (1966). Вспомним ее знаменитое начало.

Синяя крона, малиновый ствол,

звяканье шишек зеленых.

Где-то по комнатам ветер прошел:

там поздравляли влюбленных.

Где-то он старые струны задел —

тянется их перекличка…

Вот и январь накатил-налетел,

бешеный как электричка.

Здесь сколько-нибудь опытный читатель замечает: что-то не так, где-то он это слышал:

Все мы у жизни немного в гостях,

Жить – это только привычка.

Слышится мне на воздушных путях

Двух голосов перекличка.

Двух? А еще у высокой стены

В зарослях крепкой малины,

Темная, свежая ветвь бузины…

Это – письмо от Марины.

Это же, кажется, «Комаровские кроки», это же, кажется, Ахматова! Это «Нас четверо» (1961). «Воздушные пути» – это Пастернак, «свежая ветвь бузины… / Это – письмо от Марины» – и ясно совершенно, что это перекличка Пастернака и Цветаевой слышится Ахматовой на воздушных путях.

С какой же стати Окуджава реминисцирует в песне, написанной в первой половине 1966 года, эту старую историю? Какая «уходящая ель» и какой «уходящий олень» имеются в виду? Вот здесь мы, может быть, и вспомним, что «голосом серебряным олень / В зверинце говорит о северном сиянье», и что «олень» – это подпись Ахматовой в письмах Пунину, и что в 1966 году в марте Ахматова умерла. И что, может быть, «женщины той осторожная тень» – да не может быть, а точно – это указание на последнего поэта Серебряного века, который ушел и унес с собой всю эту мифологию. И поэтому все разговоры о том, что песня посвящена некоей абстрактной женщине, гроша ломаного не стоят. Речь идет о песне памяти Ахматовой, о чем нет ни единого слова нигде – ни у Окуджавы, ни у его многочисленных исследователей, – хотя это очевидно. Ахматовские реминисценции разбросаны по всему тексту, только Окуджава, как всегда, умело и искусно прячет следы.

Еще более искусно прячет он их в «Песенке о Моцарте» (1969), где совершенно очевидна реминисценция из псалма 137: «Дело рук Твоих не оставляй». Слова «не оставляйте стараний, маэстро» обращены не к Моцарту, а к Богу, и это позволяет с легкостью снять главное противоречие. Александр Галич недоумевал: как это можно одновременно держать руки у лба и играть на скрипке? Простите, на скрипке играет Моцарт, руку на лбу держит Бог – никакого противоречия здесь нет. Но эта достаточно очевидная мысль читателю Окуджавы не приходит в голову. Читатель Окуджавы свято верит, что не может простой советский грузин вот так взять и реминисцировать псалом.

Может. Может очень многое. И культурный слой, к которому отсылается Окуджава, на самом деле огромен. И наверное, точнее всех сказал о нем Солженицын в одной из своих заметок: «Как мало слов и как широко загребает!» Удивительное умение Окуджавы ничтожным количеством слов «загрести широко» и вызвать огромное количество ассоциаций принадлежит к числу очень немногих и драгоценных литературных умений, которые никто имитировать не может. Можно написать стихи «под Окуджаву», но абсолютно невозможно задеть такое количество старых струн. Потому что для того, чтобы их задеть, надо, во-первых, точно чувствовать свою аудиторию, понимать ее коды. А во-вторых, очень много перенести, потому что в жизни нашей мы вспоминаем стихи только в те минуты, когда они совпадают с нашим внутренним состоянием. Иначе мы поэзию не помним, она нам не нужна. Окуджава много помнил, потому что много пережил. И это, может быть, один из рецептов его лирики, в которой мы так или иначе узнаем себя.

Одна из самых точных, самых удивительных статей о творчестве Окуджавы, о которой сам Окуджава всегда отзывался с ужасом, – это статья питерского журналиста Игоря Лисочкина, с которой началась интенсивная травля Окуджавы. Статья насквозь ругательная, но если убрать негодующий тон, можно увидеть, что она написана человеком, любящим песни Окуджавы и хорошо их понимающим. Окуджаву, кстати, больше всего и возмущало то, что автор написал это по заказу газеты, хотя сам его песни любил, они были у него на пленке, он их коллекционировал, слушал и знал наизусть. Окуджаву возмутило предательство «своего»: Лисочкин тоже воевал.

Лисочкин не упрекает Окуджаву в незнании жизни, в клевете на фронт, как многие, – он упрекает его в эклектике:

Творчество Окуджавы отличается в целом от того, что в частности, как день от ночи. О какой-либо требовательности поэта к себе говорить не представляется возможным: былинный повтор, звон стиха крепких символистов, сюсюканье салонных поэтов, рубленый ритм раннего футуризма, тоска кабацкая, приемы фольклора – здесь перемешано все подряд.

Надо бы сказать: «Балда! Это прекрасно! Это единственное, к чему должен стремиться всякий поэт». Возьмите любой текст Цветаевой, где тоже все перемешано: и былинный распев, и гитарные переборы, и классическая строгая лирика петербургской школы – и порадуйтесь тому, как человек умеет петь на разные голоса, создавая, сплетая эти струны в общий провод многожильный, в общую мелодию жизни.

Добавьте к этому толику любви, портянок, пшенной каши, диковинных нутряных ассоциаций, метания туда и обратно, правды-матки, и рецепт стихов готов. Как в своеобразной поэтической лавочке – товар есть на любой вкус, бери, что нравится, может, прихватишь и что сбоку висит.

Лисочкин продолжает, не понимая совершенно, что дает гениальный рецепт настоящей поэзии, потому что гений – это и есть тот, который везде берет свое и находит, где бы оно ни находилось. Эта статья точнейшим образом характеризует Окуджаву. Его эклектичность кажущаяся, его зависимость от городского романса, от лирики Серебряного века, от синкопированной ритмики Маяковского, которого он очень любил в 1940-е годы, – все это создает тот хор жизни, тот ровный ее гул, который мы в каждой строчке Окуджавы узнаём.

Но одному из стихотворений Окуджавы как-то не очень повезло. Его сейчас редко вспоминают. Это стихотворение 1964 года, вышедшее в «Веселом барабанщике». Точнее, опубликовано оно в 1964-м, а написано, предположительно, в 1962-м, как вспоминает Ольга Владимировна. Стихотворение, которое называется «Как я сидел в кресле царя».

Век восемнадцатый. Актеры

играют прямо на траве.

Я – Павел Первый, тот, который

сидит России во главе.

И полонезу я внимаю,

и головою в такт верчу,

по-царски руку поднимаю,

но вот что крикнуть я хочу:

«Срывайте тесные наряды!

Презренье хрупким каблукам…

Я отменяю все парады…

Чешите все по кабакам…»

<…>

И золотую шпагу нервно

готовлюсь выхватить, грозя…

Но нет, нельзя. Я ж Павел Первый.

Мне бунт устраивать нельзя.

И снова полонеза звуки.

И снова крикнуть я хочу:

«Ребята, навострите руки,

Вам это дело по плечу:

Смахнем царя… Такая ересь!

Жандармов всех пошлем к чертям —

мне самому они приелись…

Я поведу вас сам… Я сам…»

И золотую шпагу нервно

готовлюсь выхватить, грозя…

Но нет, нельзя. Я ж Павел Первый.

Мне бунт устраивать нельзя.

Стихотворение это написано по совершенно понятным мотивам: речь о том, что интеллигенция в надежде смотрит на представителя власти («Я поведу вас сам…»). Больше того, там замечательный идет инновационный монолог:

«За вашу боль, за ваши муки

Собой пожертвовать хочу!

Не бойтесь судей, не жалейте,

Иначе всем – по фонарю.

Я зрю сквозь целое столетье…

Я знаю, что я говорю!»

И золотую шпагу нервно

готовлюсь выхватить, грозя…

Да мне ж нельзя. Я – Павел Первый.

Мне бунтовать никак нельзя.

Уже тогда это было сигналом для всех, кто ждал от власти самосвержения, самореформирования: не обольщаться. Не обольщаться – главное, что и мы должны усвоить. Об этом Окуджава предупреждал и раньше – в «Песенке о Надежде Черновой» (1959):

Женщины-соседки, бросьте стирку и шитье,

живите, будто заново, все начинайте снова!

У порога, как тревога, ждет вас новое житье

и товарищ Надежда по фамилии Чернова.

Эта песня меня всегда озадачивала, о ней был первый мой вопрос при разговоре с Окуджавой, когда он позвал маньеристов к себе на дачу. Вид живого Окуджавы, при всей простоте его облика и манер, всегда внушал ощущение, что рядом с тобой ударила молния, – то, что Блок называл «молниями искусства». Я, страшно робея, спросил: а кто, собственно, такая Надежда Чернова? Мне всегда казалось, что это какой-то партийный функционер, что ли. На что Окуджава сказал несколько виновато, что, может быть, это не очень ясно получилось, но имелась в виду черная надежда – символ отечественной безнадеги, надежда, которая черна. Это уж только потом я понял, что вопрос мой был глуповат, потому что Надежда Чернова – это настоящая фамилия Надежды Дуровой, кавалерист-девицы. Дурова – это девичья, а в замужестве она была Чернова. Отсюда и образ кавалерии: «и чтобы ноги – в сапогах, а сапоги – под седлами», который возникает, потому что Окуджава, как специалист по пушкинской эпохе, конечно, это знал. Но в этом символе безнадеги – Надежда по фамилии Чернова – выражена вся оксюморонность, вся амбивалентность и вся обоесторонность, по-солженицынски говоря, поэзии Окуджавы: всегда надежда и всегда черная. И может быть, именно поэтому символом нашей эпохи – может быть, и любой российской эпохи – и некоторым таким кредо следовало бы сделать припев из этой песни:

Ни прибыли, ни убыли не будем мы считать —

не надо, не надо, чтоб становилось тошно!

Мы успели сорок тысяч всяких книжек прочитать

и узнали, что к чему и что почем, и очень точно.

А вместо сорока книжек у нас те сто восемьдесят песен Окуджавы, в которые эти сорок тысяч удивительно спрессованы.

Владимир Высоцкий

Сорок лет спустя

Как День Победы – единственный по-настоящему культовый праздник, всенародный, так и Высоцкий – единственный всенародный кумир. Высоцкий остается и будет еще очень долго абсолютно универсальной фигурой в российском поэтическом мире. Ведь почти все, что было в советском мире ценного, девальвировалось. Трудно представить себе, что когда-то в стране одновременно работали Высоцкий, Тарковский, Шукшин, Стругацкие, Трифонов, Аксенов, Юрий Казаков, Юрий Любимов, что все эти люди сталкивались в одних и тех же помещениях, что вместе готовили альманах «Метрополь», вместе печатались за границей, вместе подвергались проработкам в ЦК, – все вместе они создавали гигантский российский политический, поэтический контекст 1970-х годов, нашего советского Серебряного века. И почти все, что было тогда написано, сохраняет в основном ценность культурологическую, филологическую. В активном обиходе остались только Стругацкие, потому что они действительно интересно умели писать. И остался Высоцкий.

В чем же здесь дело? Какую главную черту русского человека он поймал, если эта черта была актуальна для 1960-х, когда он впервые прогремел; для 1970-х, когда советский социум начал явственно засахариваться, густеть, потом уже деградировать, потом впадать в маразм; для 1990-х, когда среда гражданская и культурная превратилась почти на девяносто процентов в среду бандитскую; и для 2000-х, когда, как совершенно правильно сказал Пелевин, вишневый сад «выжил за гулаговским забором», уцелел на Колыме, но задохнулся в безвоздушном пространстве. От советского не осталось почти ничего, от русского – еще меньше. Вернее, русское впало в такое состояние, в каком оно было, наверное, в мрачное десятилетие Александра III. А Высоцкий остался и прекрасным образом продолжает все это выражать.

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется спуститься в удивительную эпоху – во вторую половину 1960-х годов.

Шестидесятники – прекрасная среда. Шестидесятнические песни можно петь хором. А потом начались тексты, которые требуют одинокого прочтения. Начались песни, которые хором не споешь. Всё можно спеть хором, даже «Альма-матер» Дмитрия Сухарева, а вот спеть хором «Охоту на волков» нельзя никак, потому что не поется хором «Я из повиновения вышел».

Вот были вторая половина пятидесятых и шестидесятые годы девятнадцатого века. Все страстно поверили в великие перемены. Все говорили: «Какое славное было время!» Некрасов его вспоминал как счастливое. Толстой тогда дебютировал. Даже Достоевский, который провел это время на каторге, говорил: «В пятьдесят шестом году я было понадеялся». Потом пошли 1870-е с их откатом, 1880-е с их массовыми казнями и массовым террором, 1890-е с их сном тяжелым – и начинается Серебряный век, удивительный русский декаданс, пышно расцветающее болото, цветущая плесень.

Вот эту пышно цветущую плесень мы получаем во второй половине 1960-х, когда у нас заканчиваются очередные иллюзии. И шестидесятники по-настоящему интересны не тогда, когда они вместе, а тогда, когда каждый из них начинает свой одинокий трагический путь.

Вознесенский интересен не тогда, когда он пишет «Мастеров» или «Прощание с Политехническим», хотя эти стихи хорошие, в некотором отношении лучше, чем «Оза» или «Дама треф», а «Осень в Сигулде» – вообще гениальное стихотворение. Интересный Вознесенский – это 1970-е. Это «Юнона и Авось», это «Ты меня на рассвете разбудишь…», это «Уездная хроника» страшная, это сборник «Соблазн». Интересен Вознесенский в отчаянии, когда он выпадает из ранней, почти подростковой своей эйфории, которой он всей своей чистой, очень демократической душой очень горячо отдавался; интересен Вознесенский без ковбойки, без дружбы с физиками, без совместных поездок с лириками; интересен тот Вознесенский, на которого наорал Хрущев и у которого закончились личные иллюзии.

И Евтушенко интересен не тогда, когда он пишет «Братскую ГЭС», поэму по всем параметрам провальную, хотя состоящую из прекрасных стихов временами. Интересен тот Евтушенко, который пишет «Монолог голубого песца», интересен тот Евтушенко, который жестко высвечивает собственный конформизм, собственные компромиссы и пишет стихи, исполненные лютой самоненависти, а вовсе не своего шестидесятнического кокетства. Интересен Окуджава, который почти перестает писать песни, Окуджава времен «Путешествия дилетантов», хотя песни его остаются гениальными.

И вот что самое любопытное: каждый из них нашел свою тему, только выйдя из общей счастливой, дружной прослойки. Темой Александра Галича, например, именно темой 1967–1968 годов, становится трагедия неучастия, трагедия осознания собственной неполноценности, неспособности выйти на Сенатскую площадь:

…Быть бы мне поспокойней,

Не казаться, а быть!

…Здесь мосты, словно кони —

По ночам на дыбы!

Здесь всегда по квадрату

На рассвете полки —

От Синода к Сенату,

Как четыре строки!

<…>

Все земные печали —

Были в этом краю…

Вот и платим молчаньем

За причастность свою!

<…>

…Болят к непогоде раны,

уныло проходят годы…

Но я же кричал: «Тираны!»

И славил зарю свободы!

<…>

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас —

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?![99]

Или:

Но оставь, художник, вымысел,

Нас в герои не крои;

Нам не знамя жребий вывесил —

Носовой платок в крови…[100]

Это сознание того, что из них не получатся декабристы. И даже больше того, они бы, может, и готовы стать декабристами, – вышли же Вадим Делоне и Наталья Горбаневская, еще пять человек на Лобное место, – но время этого не оценит, время не то, чтобы декабристы выходили. Ниша эта пропала. И весь Галич – это трагедия собственного неучастия в истории, трагедия невозможности, трагедия того места, которое он вынужденно занимает:

Не причастный к искусству,

Не допущенный в храм,

Я пою под закуску

И две тысячи грамм[101].

У Высоцкого авторская рефлексия по поводу шестидесятничества наступила очень рано. В 1965 году появляются две песни – «Молитва Франсуа Вийона» Окуджавы (строго говоря, в 1964-м, но поет он ее с 1965-го) и «Дайте собакам мяса» Высоцкого. Эти два текста не просто корреспондируют – они образуют удивительный диптих. Причем самое поразительное, что Окуджава поет «Молитву Франсуа Вийона» в это время редко, она более-менее канонизируется с концертов 1968 года, Высоцкий уж точно не знает эту песню, когда в 1965 году пишет свой на нее фактически ответ. И это ответ всему шестидесятничеству.

Окуджава лукавит, когда говорит, что «Молитву Франсуа Вийона» надо было так назвать, потому что нельзя было назвать ее просто молитвой. Окуджава не бог весть какой верующий, он до последнего упертый атеист, как и родители-коммунисты. И конечно, это песня о Франсуа Вийоне, мы и воспринимаем ее именно как молитву: «Дай счастливому денег», «Каину дай раскаяние…», при этом идет еще рефрен «И не забудь про меня» – не в том смысле, что «и мне чего-нибудь дай», а в том, что все, что мне от тебя нужно, – это чтобы ты меня помнил, чтобы я ощущал твое присутствие.

Высоцкий, как поздний шестидесятник, отвергает для себя этот путь. Он пишет свою молитву, первая половина которой довольно точно копирует «Молитву…» Окуджавы.

Дайте собакам мяса —

Может, они подерутся.

Дайте похмельным кваса —

Авось они перебьются.

Чтоб не жиреть воронам,

Ставьте побольше пугал.

Чтоб не любить, влюбленным

Дайте укромный угол.

В землю бросайте зерна —

Может, появятся всходы.

Ладно, я буду покорным —

Дайте же мне свободу!

До этого момента идет шестидесятничество, а вот дальше начинается великий Высоцкий:

Псам мясные ошметки

Дали – а псы не подрались,

Дали пьяницам водки —

А они отказались.

Люди ворон пугают,

А воронье не боится.

Пары соединяют,

А им бы разъединиться.

Лили на землю воду,

Нету колосьев – чудо!

Мне вчера дали свободу —

Что я с ней делать буду?!

Это абсолютно гениальное понимание того, что, если мольба романтического Окуджавы исполнится, всем будет нечего с этим делать. И Каин не знает, что ему делать с раскаянием, и трусу нечего делать со своей храбростью, и автору нечего делать с Богом, который смотрит на него, помнит про него, но что из этого дальше? Они не войдут в диалог, о чем замечательно написал в своей повести «Ты и я» Андрей Синявский (1959). Там Бог очень даже не забывает о главном герое, он все время на него смотрит, а главному герою кажется, что это КГБ за ним следит, и он любыми способами старается от этой слежки скрыться. Бог ему говорит в открытую:

Пойми – ты живешь и дышишь, пока я на тебя смотрю. Ведь ты только потому и есть ты, что это я к тебе обращаюсь. Лишь будучи увиденным Богом, ты делался человеком…

А герой чувствует, что он под колпаком у спецслужб.

Услышанная молитва шестидесятников, даже если бы она сбылась, не была бы никем оценена. И Высоцкий рассказывает именно об этой принципиально новой ситуации, которую я бы назвал ситуацией постромантизма. И в этом-то постромантизме и заключается его близость к нам и его величие. Потому что и мы убеждены, что наше нынешнее состояние, да и, в общем, любая жизнь, – это результат краха надежд.

Ситуация краха надежд – это родная ситуация для Высоцкого. Это его кислород, он в этом вырос. Он на этом сопротивлении только и может набрать нужную эмоцию. Мы были вместе, мы верили, мы помолились, нам дали – и мы не можем этим распорядиться, потому что наметился роковой слом, за которым непонятное и чаще всего враждебное будущее.

Главная лирическая тема Высоцкого, с которой он вышел в постшестидесятничество, в постромантизм и с которой прославился по-настоящему, это и главная русская тема: да, состояние наше ужасно, да, мы в глубочайшем падении, да, мы ненавидим себя, но мы были великими, мы можем быть великими и мы еще будем великими. Вот из этого контрапункта складывается, в сущности, все гениальное, что Высоцкий написал.

Я говорил многажды о том, что в моей типологической картине циклической русской культуры, где всё на всё накладывается, всё со всем совпадает, Окуджава соответствует Блоку, а Высоцкий в этой схеме повторяет судьбу Есенина. Повторяет, как всегда, усовершенствовав, потому что Есенин был далеко не так мастеровит. Высоцкий гораздо изобретательней. И проза Высоцкого, даже «Роман о девочках», даже «Психи и дельфины», написаны качественно лучше, чем чудовищная графоманская проза Есенина, чем его повесть «Яр» или очерк «Железный Миргород». Высоцкий гораздо больше каламбурит, у него лучше простроены фабулы, он пишет замечательные баллады, но основа-то та же самая: да, сейчас я валяюсь в полном непотребстве, но когда-то я был велик, а если захочу, я и сейчас напишу лучше, чем «агитки Бедного Демьяна»[102]. «Я вам не кенар! / Я поэт!»[103] И эта тема нынешнего ничтожества и когдатошнего величия, гипотетически все еще возможного, и есть главная лирическая тема Высоцкого.

К 1974 году относится его диптих «Очи черные». Первая часть прозвучала в фильме Иосифа Хейфица «Единственная» (1975) по замечательному рассказу Павла Нилина «Дурь», где Высоцкий играл отвратительного завклубом и где ему удалось протащить песню «Во хмелю слегка…». Но интересна-то в этом диптихе вторая часть «Старый дом»:

Что за дом притих, погружен во мрак,

На семи лихих продувных ветрах

Всеми окнами

Обратясь в овраг,

А воротами —

На проезжий тракт?

Тема построения нового дома взамен прежнего, тема вырождения у Высоцкого возникла давно. Но как по-разному трактуется эта модная московская тема 1960–1970-х годов! Вот окуджавовская ностальгия про опустевший дом:

Дом предназначен на слом. Извините,

Если господствуют пыль в нем и мрак.

Вы в колокольчик уже не звоните.

Двери распахнуты. Можно и так.

Все здесь в прошедшем, в минувшем и бывшем.

Ночь неспроста тишину созвала.

Серые мыши, печальные мыши

все до единой ушли со двора.

Где-то теперь собралось их кочевье?

Дом предназначен на слом. Но сквозь тьму,

полно таинственного значенья,

что-то еще шелестит по нему.

Мел осыпается, ставенка стонет.

Двери надеются на визит.

И удивленно качается столик.

И фотокарточка чья-то висит.

<…>

Ну-ка, взбежим по ступенькам знакомым!

Ну-ка, для успокоенья души

крикнем, как прежде: «Вы дома?.. Вы дома?..»

Двери распахнуты. И – ни души[104].

Высоцкий пишет свою «Песню-сказку о старом доме на Новом Арбате» (1966). Это еще более жестокое произведение, настоящий поэтический триллер:

И вот рабочий – тот, что дом ломал, —

Ударил с маху гирею по крыше,

А после клялся, будто бы услышал,

Как кто-то застонал

Жалобно, жалобно, жалобно в доме.

И на этом кончилось что-то главное.

И скоро здесь по плану реконструкций

Ввысь этажей десятки вознесутся – бетон, стекло, металл…

Весело, здорово, красочно будет.

Но только жить в этом будет нельзя. Потому что это дом, из которого ушла душа. Как пишет Высоцкий во второй части диптиха:

Траву кушаем,

Век на щавеле,

Скисли душами,

Опрыщавели.

А когда же это началось?

…Видать, был ты долго в пути

И людей позабыл. Мы всегда так живем! —

отвечают страннику хозяева старого дома.

Поразительно, до какой степени точно Высоцкий угадал картину вырождения, измельчания постперестроечной, да и сегодняшней России:

Да еще вином

Много тешились, —

Разоряли дом,

Дрались, вешались.

<…>

И припадочный малый – придурок и вор —

Мне тайком из-под скатерти нож показал.

Только сейчас придурок и вор уже не нож покажет, а донос или очередную духовную скрепу:

Испокону мы —

В зле да шепоте,

Под иконами

В черной копоти.

Старый дом – дом, в котором нет больше души. И герой Высоцкого, «башку очертя», отправляется искать место, «где поют, а не стонут, / где пол не покат», «И где люди живут, – и как люди живут».

Да, нынешняя Россия омерзительна, но у нас есть память о великих делах, о великих победах, и мы когда-нибудь еще будем прежними. Хотя я уверен, что мы прежними уже никогда не будем, но так хочется подхватить эту тему Высоцкого! Нет, мы можем! Нет, мы должны!

До чего ж вы дошли:

Значит, что, мне – уйти?

Если был на мели —

Дальше нету пути?![105]

Да нет, всем есть путь, разумеется! Да, мы сейчас на мели, но потом:

Всем нам хватит земли,

Этой обетованной, желанной —

И колумбовой, и магелланной!

Вот на этом посыле изначальном, что страна может и должна быть себе равна, что где-то в нас еще живут идеальные резервы будущего преображения, – на этом весь Высоцкий. На памяти о войне, о великих исторических параллелях, которые у него присутствуют постоянно. Но ностальгией по прекрасным и правильным временам проникнут и блатной цикл Высоцкого, цикл, который я ставлю выше его военно-патриотического цикла.

Виктор Пелевин когда-то сказал:

– Сегодня в России сакральные тексты могли бы быть написаны только на блатной фене, потому что это последний язык, за неправильное пользование которым могут убить.

Иными словами, блатной язык – это последняя сакральность. Звучит ужасно, но тем не менее блатные песни Высоцкого – это песни о том мире, где добро и зло еще что-то значат, где живут еще настоящие чувства. Конечно, Высоцкий прекрасно понимает, чего стоят все эти чувства, чего стоит жалобная, всегда слезливая блатная романтика:

У нас любовь была, но мы рассталися:

Она кричала и сопротивлялася[106].

Мы понимаем, что́ это за любовь, но при всем при том абсолютно верим в ее подлинность:

Весна еще в начале,

Еще не загуляли,

Но уж душа рвалася из груди, —

Но вдруг приходят двое

С конвоем, с конвоем.

«Оденься, – говорят, – и выходи».

Я так тогда просил у старшины:

«Не уводите меня из весны!»[107]

Представление о настоящей любви появилось у Высоцкого на фоне тотальной девальвации тогдашней любовной лирики. Она настолько сентиментальна, настолько соплива, это такая асадовщина и щипачёвщина! Полное ощущение, что лирический герой хочет исключительно держать за руку лирическую героиню, иногда, может быть, целовать след каблука. Но Высоцкий внес в этот мир настоящую брутальность, которая всегда сопутствует настоящему лирическому чувству:

У тебя глаза, как нож:

Если прямо ты взглянешь,

Я забываю, кто я есть и где мой дом.

А если косо ты взглянешь —

Как по сердцу полоснешь

Ты холодным острым серым тесаком.

Я здоров, к чему скрывать!

Я пятаки могу ломать,

Я недавно головой быка убил.

Но с тобой жизнь коротать —

Не подковы разгибать,

А прибить тебя морально – нету сил!

Вспомни, было ль хоть разок,

Чтоб я из дому убёг?

Ну когда же надоест тебе гулять?

С гаражу я прихожу,

Язык за спину заложу

И бежу тебя по городу шукать.

Я все ноги исходил,

Велосипед себе купил,

Чтоб в страданьях облегчения была.

Но налетел на самосвал,

К Склифосовскому попал,

Навестить меня ты даже не пришла.

<…>

Ты не радуйся, змея,

Скоро выпишут меня!

Отомщу тебе тогда без всяких схем.

Я те точно говорю:

Остру бритву навострю

И обрею тебя наголо совсем[108].

Вот настоящая трагедия: ведь он же мог этой «острой бритвой» ее пришить, но не может! Потому что любит. Поэтому он обреет ее «наголо совсем», и ситуация получит нестандартное лирическое разрешение. И самое косноязычие, самая неловкость, педалированная Высоцким всегда очень старательно, самая двусмысленность всех этих выражений работают на их подлинность, как, например, в одном из лучших его лирических стихотворений «Татуировка» (1961):

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили, так это позади.

Я ношу в душе твой светлый образ, Валя,

А Лёша выколол твой образ на груди.

И в тот день, когда прощались на вокзале,

Я тебя до гроба помнить обещал,

Я сказал:

– Я не забуду в жизни Вали.

– А я тем более, – мне Лёша отвечал.

А теперь реши, кому из нас с ним хуже,

И кому трудней – попробуй разбери:

У него твой профиль выколот снаружи,

А у меня душа исколота внутри.

И когда мне так уж тошно, хоть на плаху, —

Пусть слова мои тебя не оскорбят, —

Я прошу, чтоб Лёша расстегнул рубаху,

И гляжу, гляжу часами на тебя.

Но недавно мой товарищ, друг хороший,

Он беду мою искусством поборол, —

Он скопировал тебя с груди у Лёши

И на грудь мою твой профиль наколол.

Знаю я, друзей своих чернить неловко,

Но ты мне ближе и роднее от того,

Что моя, верней – твоя татуировка

Много лучше и красивше, чем его.

Здесь в чем прелесть? Татуировка воспринимается как синоним лица: «Моя, верней – твоя татуировка…» Но это та настоящая подлинность, что потом так страшно аукнулась в «Баньке по-белому» (1968). Ведь наколоть на грудь – это значит действительно принять близко к сердцу. И блатной цикл Высоцкого – доказательство последнего, может быть, резерва лирического чувства. Настоящая любовь стала гнездиться в маргинальнейшей среде:

Ты уехала на короткий срок,

Снова свидеться нам не дай бог,

А меня в товарный и на восток,

И на прииски в Бодайбо[109].

В то время, когда вся страна поет лирическую песню Андрея Петрова «Голубые города», у героя Высоцкого

…леса кругом гнутся по ветру,

Синева кругом, как не выть,

А позади семь тысяч кило́метров,

А впереди семь лет синевы.

Синева становится цветом бесконечного пространства, цветом скорби, цветом безысходности впоперек советской романтики. Высоцкий нашел настоящую лирическую подлинность там, настоящий масштаб чувства там, где не может быть никакого милосердия, где есть абсолютная отверженность. Он почувствовал это очень точно, и вслед за ним это почувствовала страна.

Вторая особенность поэтики Высоцкого – это предчувствие постмодернизма, в котором он не отдавал себе еще отчета. У него был замечательный набросок, в котором сказано:

У профессиональных игроков

Любая масть ложится перед червой.

Так век двадцатый – лучший из веков —

Как шлюха упадет под двадцать первый[110].

Странное высказывание даже для романтического поэта. Назвать лучшим из веков двадцатый век, в котором был Освенцим, Бухенвальд, русская революция, фашизм, Чан Кайши и Мао Цзэдун, в котором был разгром варшавского гетто и блокада Ленинграда, в котором было дело о космополитах, и сталинский террор, и гитлеровский террор, и всякие формы деградации и гниения в 1960-е годы, – сказать такое про двадцатый век мог только убежденный ницшеанец. Это мог сказать только человек, для которого людская жизнь ничего не стоит.

Но эта романтическая позиция «век двадцатый – лучший из веков» Высоцкому присуща по очень простой, очень очевидной причине: для Высоцкого – и это, может быть, единственное, чему он у Маяковского научился, научился на уровне мировоззренческом, – вектор не важен, важен масштаб, важно величие. Да, жестокость, да, зверства, но человек в двадцатом веке показал такие примеры героизма, которых мы не найдем нигде.

И хотя Высоцкий иногда, по условиям сюжета, ностальгирует по временам, когда «в кипящих котлах прежних войн и смут / Столько пищи для маленьких наших мозгов»[111], но на самом деле наше настоящее время – это двадцатый век. Двадцатый век – это космос, а космическая тема для Высоцкого не последняя, это век небывалого прорыва за человека, в двадцатом веке человек страшно перерос себя. Да, это Сталин, это «Банька по-белому», это звезды, которым «некуда падать», но это самое небывалое, самое масштабное величие, это прорыв невероятный. И то, что этот «век двадцатый – лучший из веков», как шлюха, ляжет под двадцать первый, с его измельчанием, с его примитивом, с его обесцениванием всех ценностей, Высоцкий почувствовал с невероятной остротой.

Самая пророческая его песня – «Гербарий» (1976). Историю про то, как гомо сапиенс оказался в коллекции насекомых, вспоминают редко. Сначала герой бунтует: «Я, злой и ошарашенный, / На стеночке вишу», понимает, почему он «к доске пришпилен шпилечкой»: «Чтоб начал пресмыкаться я / Вниз пузом, вверх спиною». Но постепенно – и тут начинается самое главное – мало того, что начинает привыкать («В конце концов, ведь досочка – не плаха, говорят»), – ему это начинает нравиться. Ему нравится «молоденькая осочка / и кокон-шелкопряд»; больше того, он понимает, что насекомые – это даже не очень-то и плохо, они вполне нормальный отряд живых существ. Вот только клопы не дают жизни, да и находиться рядом с клопами унизительно. И когда «Мы с нашей территории / Клопов сначала выгнали», а потом и пауков, – всё, он полагает, что жизненная его задача выполнена: «Зато у нас все дома / И поживают, кажется, / Уже не насекомо».

Вот это ровно то, что и с нами происходит. Можно притереться к насекомому состоянию, и ты уже забываешь, что ты из рода гомо сапиенс, ты забываешь, что был когда-то человеком. И вот здесь Высоцкий абсолютно точно предугадал все, что будет после него.

И третий момент поэтики Высоцкого.

Высоцкий стал голосом народа, потому что он эклектичен. У него есть песни практически всех стилей и жанров, какие тогда бытовали. Высоцкий замечательно преуспел в военных песнях. Еще больше преуспел в блатных. И довольно успешно работал в жанре баллад философских. В главном своем философском произведении – «Балладе о детстве» (1975), самой крупной, самой длинной своей песне, настоящей поэме, где он очень осторожно, очень скрытно, смутно осмысливает опыт своей генерации, содержится выход-рецепт для нас всех.

Высоцкий – поскольку он был актером (актером, не последним в своем деле), неплохим сценаристом, интересным был бы режиссером, если бы получилось, – и чувствует, и понимает важность в тексте лейтмотивов, сквозных образов. Как сказал режиссер Гор Вербински, единственный способ правильно собрать картину – это нанизать ее на шампур повторяющейся детали. Вот на этой повторяющейся детали выстроена «Баллада о детстве», и деталь эта очень проста: коридоры и тоннель.

«Баллада о детстве» содержит такое количество отвлекающих, поражающе точных деталей: «На тридцать восемь комнаток – / Всего одна одна уборная», «Трофейная Япония, / Трофейная Германия… / Пришла страна Лимония, / Сплошная Чемодания!», «погоны, словно цацки», – что эти детали отвлекают нас от главной мысли этой удивительной песни:

…коридоры кончаются стенкой,

А тоннели выводят на свет!

Это песня о том, что нельзя больше передвигаться по горизонтальным коридорам советского социума, нельзя больше уповать на эти горизонтальные связи:

Потому что из тех коридоров

Вниз сподручнее было, чем ввысь.

И карьеру не надо делать, и ввысь не надо устремляться – в глубину надо уходить. Надо уходить глубже и глубже, в тоннели. В тоннели индивидуального, личного существования. Индивидуального, личного, пусть безумного, пусть бредового, пусть шизофренического поиска. Нужно как можно глубже зарываться. И тогда есть шанс в этом почти безумном, почти обреченном спуске в себя – шанс спастись.

Нам всем надо строить метро. Метро наших подпольных связей, подпольных занятий, подпольных неочевидных пристрастий. Нужно прятаться. Нужно всячески маскироваться. Нужно уходить в «коммунальное убежище» – «комубежаловку» Дима Шебеко из аксеновского «Острова Крым».

Идея «Баллады о детстве», внешне ностальгического экзерсиса в духе «Старых песен о главном», – это страшная и масштабная идея уходить в ту глубину, где тебя не достанут ни враги, ни друзья, где «Лечь бы на дно, как подводная лодка, / Чтоб не могли запеленговать!»

И последнее, что хотелось бы сказать о Высоцком.

Высоцкий – это огромный набор ролевых вариантов, и во всех этих ролевых вариантах он гений. Он рассказывает потрясающие истории от чужого лица. Мы всегда будем помнить страшный сон его героя из песни «Кругом пятьсот» (1972):

…ищу я выход из ворот, —

Но нет его, есть только вход, и то – не тот.

Мы всегда будем помнить ролевые его сочинения от имени корабля, его историю про белого слона, который оказался слонихой, алкогольные истории («Считай, по-нашему, мы выпили немного») и гимн студентов-археологов с рефреном «плакали навзрыд». Но вот когда он говорит от своего лица, он впадает в самоповтор, в самоподзавод. «Я не люблю» (1969), например, кажется мне стихотворением слабым, и слова «И не люблю распятого Христа» – «Вот только жаль распятого Христа» (в опубликованном варианте) – ужасны не тем, что они кощунственны, а тем, что взаимозаменяемы, тем, что и то и другое убедительно, тем, что и то и другое не имеет никакого отношения к христианству. Вообще, в этой песне две хорошие строчки: «Я не люблю любое время года, / В которое болею или пью» («Когда веселых песен не пою» в публикациях).

От себя, от своего имени Высоцкий, как правило, говорит плохо, ему чужие роли интереснее. Он – редкий случай человека, которому другие удаются живее и лучше, чем собственные проблемы. Да, он страдает от алкогольной зависимости, но читать у него об этом скучно. А вот когда он пишет о настоящем дурдоме («Дорогая передача! / Во субботу, чуть не плача…») – там есть трагедия, там в пяти строчках абсолютно наглядно представляемый человек.

Вон дантист-надомник Рудик —

У него приемник «Грюндиг»,

Он его ночами крутит,

Ловит, контра, ФРГ.

И я этого лысого сутулого Рудика представляю немедленно, с ясностью почти стереоскопической.

И тут тоже заложен для России очень важный рецепт. Да, внутри у нас часто труха и пустота, когда мы являемся собой, но когда мы представляем себя другими, когда мы входим в роли, тогда мы – гении. Может быть, Россия – самая в этом случае ролевая страна, а опыт Высоцкого, может быть, самый убедительный.

Для того чтобы достойно прожить свою жизнь, надо придумать себе лирического героя. Если мы трусы – надо придумать себе, что мы храбрецы. Если мы слабаки – надо придумать, что мы силачи. Если мы примитивны до дрожи – как сейчас – надо придумать, что мы тонкие, просвещенные, почти прустовские интеллигенты. Выдумать себе маску и с ней идти по жизни.

Быть человеком – значит выдумать себя. Высоцкий это понял и почувствовал гениально. Поэтому и мы до сих пор комфортно чувствуем себя, представляя себя на его месте, надевая на себя его маску и собственными голосами исполняя его песни.

Борис Гребенщиков

Навигатор или истребитель?

Судить о поэте проще всего по его поклонникам. Вот есть, например, прекрасный поэт Михаил Щербаков, пишущий сегодня песни, то есть нерасторжимые словесно-музыкальные единства, безусловно, самый ненавязчивый, самый гуманный. Но поклонники Щербакова в массе своей – люди колоссального самомнения. Чувствуя, что находятся как бы на переднем крае современной мысли и современной поэзии, они начинают страшно себя за это уважать. А вот у поклонников Бориса Рыжего нет этого безумного самомнения. Другое дело, что в них есть некоторый культ ранней гибели и патологической саморастраты. Поклонники Иосифа Бродского в массе своей люди отвратительные, потому что Бродский великолепно выражает состояния, в которых мы себя очень любим, например состояние беспричинной и неконтролируемой злости на весь мир: «…обмакивает острое перо и медленно выводит “ненавижу”».

Поклонники Гребенщикова – люди необычайно приятные. Может быть, потому, что Гребенщиков самоироничен, а может быть, потому, что состояние лирического героя у Гребенщикова – это чаще всего состояние вины: в прошлом он был прекрасен, в будущем, скорее всего, тоже, а в настоящем его или очень сильно колбасит, или у него страшное похмелье. То есть мы любим Гребенщикова за его смирение. Как замечательно сформулировала Валерия Жарова: «Гребенщиков – это русский православный в том идеальном смысле, которого мы никогда не видели, но все интуитивно чувствуем».

Если же подходить к поэтике Гребенщикова серьезно, то главный мой тезис очень прост: Гребенщиков – это гениальный оправдатель и украшатель русского рабства. Гениальный, по сути дела, носитель этого рабства и поэтизатор его. Он первый в русской литературной традиции, кто сумел рассмотреть рабство не как трагическое, а как возвышающее состояние.

По часто упоминаемой мною традиции разделения всех поэтов на риторов и трансляторов, иными словами, на тех, кто высказывает собственные мысли, и тех, кто транслирует нечто носящееся в воздухе, Гребенщиков – истинный транслятор. Мы легко подставляем себя на место его лирического героя, потому что Гребенщикова можно представить абсолютно любым. Да он любым и был. Вспомним раннего БГ, прозрачноокого серебристого ленинградского красавца, классического красавца, эталон русской мужской красоты. Вспомним бритого наголо БГ с длинной козлиной бородой. Когда я спросил его, зачем нужна такая длинная борода, он абсолютно серьезно в своей манере ответил: «На Востоке уважают человека, у которого чего-нибудь много». Потом мы видели уже совершенно другого БГ: БГ в бандане, БГ довольно толстого, брутального БГ времен альбома «Соль» в темных очках – БГ меняется совершенно протеически. Он может быть не только любым, но и любым голосом петь: он может петь хриплым баритоном, может высочайшим фальцетом, может почти женским голосом, и при всем при этом это безусловно Гребенщиков. Протеичность легко входит в образ поэта-транслятора.

Главный прием поэтики транслятора – размывание нескольких строчек, и даже большей части строчек, для того чтобы на их фоне особенно ярко заблистали две-три совершенно точных и предельно конкретных. Классический пример – «Селфи» Гребенщикова, в финале которой раздаются слова:

Передайте в Министерство

Путей Сообщения —

Этот рейс подходит к концу.

Одна деталь – «Министерство путей сообщения» – привязывает текст ко времени, к месту и к настроению. Можно цитировать бесконечно много, и мы всегда будем находить у Гребенщикова эти точные приметы времени, впаянные в абсолютно прозрачный лед размытых слов.

Когда-то, беря у него интервью, я позволил себе дерзость. Я сказал: «Знаете, под вас писать очень легко. Вот я перед тем, как идти к вам, зашел в столовую и подруге сказал: “Ты можешь взять борщ, если ты хочешь взять борщ”, – и это чистый Гребенщиков. Тут сразу масса двусмысленностей, борщ вырастает до символа, можно вчитать туда любые идеи, но важно произнести это вибрирующим голосом, как если бы речь шла о чем-то весьма принципиальном».

Гребенщиков не обиделся. Он посмотрел на меня загадочными индийскими глазами и сказал: «Но ведь если начинаешь петь, как я, то начинаешь и жить, как я, а это вынесет не каждый». Это удивительно изящный ответ. Поэтика Гребенщикова легко имитируется, но трудно описывается, выявить ее генезис непросто.

Давид Самойлов, описывая поэтику Окуджавы, сказал: «Булат Окуджава весь построен на неточности слова. Точно его состояние». Гребенщиковский случай ровно противоположный. Слово Гребенщикова всегда точно, плакатно конкретно, афористично. Окуджава с трудом расходится на афоризмы, потому что Окуджава – это про всё. Гребенщиков предельно конкретен в словах, а вот состояние, которое за этим стоит, очень трудно описать. Это наше состояние, в котором мы живем. Это состояние очень неприятное, но при этом внушающее нам огромное самоуважение. И я бы рискнул сказать, что состояние Гребенщикова – состояние очень русское.

Удивительно при этом, что самый неудачный, по-моему, альбом Гребенщикова – с одной гениальной песней «Волки и вороны» – это именно «Русский альбом» 1992 года. Когда Гребенщиков хочет быть русским, он становится Бобом Диланом или Джорджем Харрисоном = кем угодно. Но когда он не прилагает к этому никаких усилий, он абсолютно органично и естественно русский. Вот возьмем, например, классическую песню «500» из альбома «Сестра Хаос»:

Пятьсот песен – и нечего петь;

Небо обращается в запертую клеть.

Те же старые слова в новом шрифте.

Комический куплет для падающих в лифте.

По улицам провинции метет суховей,

Моя Родина, как свинья, жрет своих сыновей…

(Не важно, что про родину, которая жрет сыновей, сказал первым Джеймс Джойс. Но он сказал про Ирландию, а у нас такое сказать, особенно в наши времена, – это серьезный акт гражданского неповиновения.)

С неумолимостью сверхзвуковой дрели

Руки в перчатках качают колыбель.

Свечи запалены с обоих концов.

Мертвые хоронят своих мертвецов.

Хэй, кто-нибудь помнит, кто висит на кресте?

Праведников колбасит, как братву на кислоте;

Каждый раз, когда мне говорят, что мы – вместе,

Я знаю – больше всего денег приносит «груз 200».

У желтой подводной лодки мумии в рубке.

Колесо смеха обнаруживает свойства мясорубки.

Патриотизм значит просто «убей иноверца».

Эта трещина проходит через мое сердце.

В мутной воде не видно концов.

Мертвые хоронят своих мертвецов.

Я чувствую себя, как негатив на свету;

Сухая ярость в сердце, вкус железа во рту,

Наше счастье изготовлено в Гонконге и Польше…

Ни одно имя не подходит нам больше;

В каждом юном бутоне часовой механизм,

Мы движемся вниз по лестнице, ведущей вниз,

Связанная птица не может быть певчей,

Падающим в лифте с каждой секундой становится легче…

Собаки захлебнулись от воя.

Нас учили не жить, нас учили умирать стоя.

Знаешь, в эту игру могут играть двое.

Эту игру могут играть двое.

Каждая строчка абсолютно прицельна, фельетонна, точна, особенно про связанную птицу. Все достаточно тривиально, но вот состояние, которое за этим стоит, не совсем понятно. Это именно состояние человека, который едет в падающем лифте, все про себя понимает, и тем не менее с каждой секундой ему становится легче. И таких песен, в которых лирический герой Гребенщикова испытывает колоссальное облегчение, при том что прекрасно понимает, какова будет финальная точка его, скажем так, исторического пути, у БГ масса. Это амбивалентное, постоянное состояние сам он исчерпывающе охарактеризовал как «древнерусская тоска». Он много раз говорил, что позаимствовал это понятие у Дмитрия Сергеевича Лихачева, что естественно для ленинградца, но, зная более-менее лихачевские труды, я нигде этой формулы не нашел.

Что такое «древнерусская тоска»? Если мы поймем это, мы поймем и то состояние, в котором живет, работает Гребенщиков, в которое он погружает своих героев. Это состояние угнетенности, потому что мы понимаем, до какой степени мы подавлены и до какой степени мы рабы, но странным образом из этого состояния мы научились извлекать, по слову Лермонтова, «лучший сок» («Дума», 1838). Мы научились из этого состояния делать лирические взлеты.

Когда-то Александр Жолковский охарактеризовал содержание поэзии Окуджавы как «сплав из установок военных и пацифистских, суровых и мягких, высказываемых с позиций мужественной силы и человеческой слабости…»[112]. Это точно заданные координаты всего лирического мира Окуджавы. Жолковский умудрился в одном абзаце интерпретировать для нас огромный поэтический мир Окуджавы.

Лирическое пространство Гребенщикова тоже можно интерпретировать в одном абзаце. Это абсолютная апология, абсолютное восхваление рабского состояния, и путь из него к небесам гораздо короче, нежели из состояния гордыни свободного человека. Все это выражено в двух строчках: «Нигде нет неба ниже, чем здесь. / Нигде нет неба ближе, чем здесь»[113]. Это позиция, конечно, вынужденная: гениальный человек должен как-то примирить себя со своим состоянием, и единственный тут способ – внушить себе, что из этого состояния самый близкий путь к Богу.

Русская литература выдумала это давно. Лев Лосев, описывая метафизику Достоевского, говорил: «Помню родину, русского Бога, / уголок на подгнившем кресте / и какая сквозит безнадега / в рабской, смирной Его красоте»[114]. В этом состоянии есть безнадега, в этом есть гнильца, но и высочайший духовный взлет. Раннее сочинение БГ «Сны о чем-то большем», а еще раньше – «Я инженер на сотню рублей», задают ту же парадигму отношения к себе: да, «Я инженер на сотню рублей, / И больше я не получу. / Мне двадцать пять, и я до сих пор / Не знаю, чего хочу. <…> Мне двадцать пять, и десять из них / Я пою, не зная, о чем» (самая точная автохарактеристика), но тем не менее я вижу хорошие сны, и очень может быть, что в другом состоянии я бы этих снов не увидел.

Вот в этом заключается позиция лирического героя БГ: тоска от своего положения, упоение и даже восхищение этой тоской. Такая же тоска и у лирического героя Высоцкого, хотя Высоцкий от БГ бесконечно далек: Высоцкий все-таки поэт мысли, а БГ – поэт настроения, состояния. Но и герой Высоцкого помнит, что когда-то все мы были другими, когда-то и он был другой, и абсолютно не сомневается, что еще будет другим.

У БГ совершенно нет этой уверенности, и, больше того, его прошлое размыто, неконкретизировано. Мы знаем только, что:

Твой муж был похож на бога,

Но стал похожим на тень;

Теперь он просто не может

То, что раньше ему было лень[115].

Когда-нибудь, когда он умрет, когда уйдет в воду, – «мы ушли в воду, / И наше дыхание стало прибой» («Stеlla maris») – это частая тема у Гребенщикова, – он станет совершенным, то есть хорошим. Впереди у всех нас смерть, и значит, мы станем наконец прекрасными, хотя бы потому, что перестанем бояться. Никакой социальной конкретики ни в прошлом, ни в будущем у Гребенщикова нет, есть просто ощущение, что наша природа лучше, чем наше состояние.

Может быть, эта формула и определяет собою Гребенщикова как такового. Моя природа, моя душа, мое состояние – это и есть мое истинное состояние, оно категорически отличается от моего нынешнего похмельного «я». И потому в одном альбоме Гребенщикова соседствуют песни «Все говорят, что пить нельзя, / А я говорю, что буду» («Стаканы») и сразу следующая за ней «Мама, я не могу больше пить». Сам Гребенщиков сказал об этом в одном интервью: «Я до стакана водки и я после стакана водки – это два разных человека».

Водка – один из самых амбивалентных его символов – у него, как и у Венедикта Ерофеева, мощный стимул для трансформации реальности; больше того, это средство для трансформации реальности. Гребенщиков точно выражает парадигму русского застолья, идет как бы по всей гамме этого застолья.

Первая стадия – это божественная легкость, стадия эйфории и всеобщей любви. Песни об этом самые слабые: когда Гребенщиков говорит о том, что все прекрасно, он впадает в состояние сниженной критичности. Эйфория удается ему хуже всего. Это, как правило, вещи размытые, лишенные содержания, непересказываемые. Они очень хороши музыкально, иногда божественно красивы, но в них нет трагедии, в них нет второго дна. Водка делает человека одноплановым. Как сформулировал тот же Жолковский, говоря об одном своем друге: «Когда он выпьет, он такой понятный».

А второе состояние – это состояние неконтролируемой ярости: «Почему же я, такой прекрасный, так ужасно живу?» Это песни, полные дикой злобы, дикого отвращения к себе и к миру. И Гребенщиков с радостью выходит из состояния несколько фальшивой эйфории для того, чтобы наконец сказать себе и людям то, что он о них думает. Это то состояние, в котором написана значительная часть русских стилизаций Гребенщикова, стилизаций удивительно точных. Именно в этом состоянии Гребенщиков провидит черную плоть, черный хлеб мира и пишет самые сильные свои тексты, такие как «Последний поворот»: «Мне нож по сердцу там, где хорошо…», «В моей душе семь сотен лет пожар / Забыть бы все – и ладно». Этот последний поворот, последняя правда, которая в этом состоянии постигается, и есть настоящая древнерусская тоска. Тоска высокая, безусловно, но страшная.

Следующая стадия – состояние невероятно высокое: ты понимаешь, что «вкус водки из сырой земли / И хлеба со слезами» – это не вкус мира, это твой собственный вкус, это вкус твоей мерзости, твоего греха. Господь дал тебе прекрасный мир, но ты находишься на дне этого мира, ты низко пал, и ты сам виноват во всем, что с тобой происходит. В таком состоянии русский человек мучительно вспоминает все, что делал накануне, осматривает свою жизнь и говорит о себе горькие слова:

Я ходячее лихо;

Плохая примета, дурной знак!

Не трать дыханья на мое имя —

Я обойдусь и так.

Те, к кому я протягивал руку, —

Спотыкались и сбивались с пути!

Я хозяин этого прекрасного мира,

Но мне некуда в нем идти.

Пойти в этом прекрасном мире все-таки есть куда, о чем сказал тот же Борис Борисович: «Холодное пиво, ты можешь меня спасти, / Холодное пиво, мне до тебя не дойти». И вот в эту секунду наступает четвертое состояние. Это состояние утреннего похмелья, когда человек медленно возвращается к жизни. Это состояние высокой мудрости и просветления. В этом состоянии ты начинаешь понимать: да, вчера ты пал низко, но ради сегодняшнего чувства медленного всплытия со дна можно позволить себе это падение. Все герои Достоевского падают в бездну лишь для того, чтобы испытать это ощущение всплытия, потому что только в бездне можно найти смысл. И это же есть у Гребенщикова. Примерно каждая четвертая песня Гребенщикова рассказывает нам об этом. Это и есть то, что он называет «русская нирвана», – состояние трагическое, горькое и – светлое. Именно об этом рассказывает нам его величайшая песня «Волки и вороны» – пили-пили, а проснулись:

…ночь пахнет ладаном.

А кругом высокий лес, темен и замшел.

То ли это благодать, то ли это засада нам;

Весело на ощупь, да сквозняк на душе.

Вот идут с образами – с образами незнакомыми,

да светят им лампады из-под темной воды.

Я не помню, как мы встали, как мы вышли из комнаты,

Только помню, что идти нам до теплой звезды…

Вот стоит храм высок, да тьма под куполом.

Проглядели все глаза, да ни хрена не видать.

Я поставил бы свечу, да все свечи куплены.

Зажег бы спирт на руке – да где ж его взять?

А кругом лежат снега на все четыре стороны;

легко по снегу босиком, если души чисты.

А мы пропали бы совсем, когда б не волки да вороны;

Они спросили: «Вы куда? Небось, до теплой звезды?..»

Все русские лампады светят из-под темной воды, над всеми – воды своего Китеж-озера, и только на дне его – настоящая правда.

Важная проговорка Гребенщикова: «А поутру с похмелья пошли к реке по воду, / А там вместо воды – Монгол Шуудан». То есть там, в реке, азиатчина, голимый образ азиатчины, который всегда примешивается к русскому и который Гребенщиков всей душой европейца ненавидит. Он поэт европейской, поэт северной России: Архангельска, Новгорода, Костромы – и потому в песне «Волки и вороны» передает нам свое ощущение странных русских святынь. Волки и вороны – это и есть наши темные, подпольные, помогающие нам домашние святые. Это святые темной избы, темного храма, это вера леса, вера волков и воронов, что чуждается официальности. У него вера домашняя, в известном смысле глубоко провинциальная. Запах ладана для Гребенщикова – запах ада, как в «Истребителе»:

От ромашек-цветов пахнет ладаном из ада,

И апостол Андрей носит «Люгер» пистолет.

Официальное православие для Гребенщикова с его ладанным запахом – один из символов ада, потому что православие для него – интимная народная вера.

Никто не говорил еще о том, что корни поэтики Гребенщикова – в поэзии Юрия Кузнецова. Все молодые люди семидесятых годов зачитывались Кушнером, Чухонцевым и Кузнецовым, потому что они лучше всего выражали поэтику безвременья. И Кузнецов был из них самым русским, русским, может быть, не в самом лучшем смысле. Новелла Матвеева дала, на мой взгляд, гениальное определение Кузнецова: «Это пещерный человек, старательно культивирующий свою пещерность». Это человек, у которого есть универсальный ответ на все: «А я могу хуже». Быть русским для него – это значит быть «еще хуже», превосходить всех в жестокости, в падении – в чем угодно, но превосходить. Отсюда и тема русского презрения к смерти. Этот иронический русский культ, ироническое русское сознание лучше всего выражено в стихотворении Кузнецова «Мужик» (1984), которое запросто мог написать БГ году в 1979-м:

Птица по небу летает,

Поперек хвоста мертвец.

Что увидит, то сметает.

Звать ее – всему конец.

Над горою пролетала,

Повела одним крылом —

И горы как не бывало

Ни в грядущем, ни в былом.

Над страною пролетала,

Повела другим крылом —

И страны как не бывало

Ни в грядущем, ни в былом.

Увидала струйку дыма,

На пригорке дом стоит,

И весьма невозмутимо

На крыльце мужик сидит.

Птица нехотя взмахнула,

Повела крылом слегка

И рассеянно взглянула

Из большого далека.

Видит ту же струйку дыма,

На пригорке дом стоит,

И мужик невозмутимо

Как сидел, так и сидит.

С диким криком распластала

Крылья шумные над ним,

В клочья воздух разметала,

А мужик невозмутим.

– Ты, – кричит, – хотя бы глянул,

Над тобой – всему конец!

– Он глядит! – сказал и грянул

Прямо на землю мертвец.

Отвечал мужик, зевая:

– А по мне на все чихать!

Ты чего такая злая?

Полно крыльями махать.

Птица сразу заскучала,

Села рядом на крыльцо

И снесла всему начало —

Равнодушное яйцо.

Ну чистый Гребенщиков! Сидит мужик в древнерусской тоске, потому что это его постоянное состояние. Над ним летает смерть, потому что смерть летает в России всегда. Он смотрит на нее равнодушно: «Ты чего такая злая?» И у Гребенщикова в песне «Голубой огонек» из альбома «Навигатор» («Моя смерть ездит в черной машине / С голубым огоньком»), песне выдающейся, примерно то же самое: где-то надо мной летает птица с голубым огоньком, разумеется, черная, но это никак не мешает моей жизни, потому что мою жизнь нельзя исправить: «…поздно – мы все на вершине / И теперь только вниз босиком».

Любовная тема у Гребенщикова – тоже передача только нужного ему состояния. Любовная лирика БГ – это лирика, обращенная не к женщине, а всегда к себе, влюбленному в женщину:

Снился мне путь на Север, снилась мне гладь да тишь.

И словно открылось небо, словно бы Ты глядишь,

И ангелы все в сияньи, и с ними в одном строю

Рядом с Тобой одна – та, которую я люблю.

И я говорю: «Послушай, чего б Ты хотел, ответь —

Тело мое и душу, жизнь мою и смерть,

Все, что еще не спето, место в Твоем раю —

Только отдай мне ту, которую я люблю».

Заметим: «той, которую я люблю», нет. Она не названа, она отсутствует. Конкретная земная женщина не нужна – нужно состояние, в которое она вводит лирического героя. И кстати говоря, именно поэтому большинство русских любовных романов и большинство русских отношений строятся из абсолютно возвышенного, часто боготворящего отношения к женщине и откровенного свинства в поведении с ней. Как сказано в стихотворении Геннадия Григорьева «Как бы я с этой женщиной жил…»:

И теперь, не в мечтах, наяву,

Не в виденьях ночных, а на деле

Как я с женщиной этой живу.

Да как сволочь. Глаза б не глядели.

А БГ принадлежит к той же традиции питерского иронического андеграунда, в этом основа и гребенщиковской поэтики в любовной теме. Земная женщина только мешает видеть свой небесный прототип. Ее могут звать Елизавета, а могут Аделаида – она только звезда, только проекция Бога, данная нам в ощущении. Иногда в ощущении самом брутальном, самом чувственном.

Русская тема у Гребенщикова – это взгляд беспечного русского бродяги (иногда через два «г» – бродягги), но не человека, в России живущего, и единственный смысл, единственный шанс любить ее – в ней не жить. БГ ездит по России в поезде на воздушной подушке. Эта воздушная подушка – культура, ирония, это огромная ироническая дистанция. И когда он пишет про Кострому «мон амур», он всегда находится вне. Это петербуржец, который по этой провинции едет.

Мне трудно, вернувшись назад,

С твоим населением слиться,

Отчизна моя, Ленинград,

Российских провинций столица, —

как признавался Александр Городницкий в песне «Ленинградская». Безусловно, Ленинград-Петербург провинциален. Провинциален в том смысле, в котором он не Москва, то есть в хорошем смысле, в смысле некоторой замедленности – в Москве, по формулировке Гребенщикова, «все торопятся, хотя никто никуда не идет». В провинции, напротив, – полная пассивность, как сказано в песне «Ткачиха», «на всех берегах черно от тех, кто / Ожидает, когда течение пронесет мимо тела их врагов».

Конечно, Гребенщиков немного провинциален и по отношению к Бобу Дилану, и по отношению к «Битлз», и по отношению к Толкину – ко всем, кто создал его мир, но из этой провинциальности он тоже умудрился извлечь положительные эффекты: это самоирония, это несуетность, это ненависть к карьеризму и конформизму, это скромный пафос жизнеприятия, это уже упомянутая мной мифология рабства: да, мы рабы, но мы самые красивые рабы, и от нашего рабства так короток путь к откровению.

Вот эта смиренная провинциальность, которая есть в Петербурге, у Гребенщикова очень хорошо подана: это не провинциальность как отсталость, это провинциальность как медлительность, провинциальность как философия отказа, если угодно. Вот с такой провинциальностью выжить можно, а с провинциальностью Башлачева, например, которая рвет струны на гитаре, жить трудно, потому что смиренности и иронии в ней нет. Поэтому и хриплого рева у Гребенщикова нигде нет. Гребенщиков понимает, что первопричину бед надо искать в себе, и именно третья стадия похмелья – похмелья духовного, интеллектуального – продиктовала ему в «Истребителе» великие слова: «Но если честно сказать – те пилоты мы с тобой». «Кто вертит ему руль, кто дымит его трубой?» – это мы с вами. Поэтому, если вы хотите, живя в России, сохранить адекватность и делать иногда хорошую музыку, ездите по ней на воздушной подушке культуры, любите Россию, но из окна поезда, а если схо́дите, то старайтесь обращаться к волкам и воронам, а не к тем, кто ходит с пистолетом «Люгер». И что самое главное, умейте извлечь из рабства – видимо, непреодолимого – высокие гармонические звуки, потому что, в конце концов, это лучшее, что мы можем сделать со своей жизнью.

Русская энергетическая поэзия

Спросили раз меня, вы любите ли рэп?

Люблю, ответил я, когда он не нелеп.

У многих знатоков и почитателей рэпа

все эти скромные потуги вызывают смешки,

но все они серьезные, как свинка Пеппа,

забыли, что не боги обжигают горшки.

<…>

Понятен интерес к распространению рэпа,

сегодня это главная духовная скрэпа

пространства нашей родины, которая все крейзее,

сегодня не осталось никакой другой поэзии.

<…>

Но это время кончилось, и stеp by stеp

поэзия сегодня вырождается в рэп.

Пускай ее хоть в мусорку эпоха выжимает,

она – такая вещь, что всюду выживает,

уходит в преисподнюю, в любую дрянь господнюю,

срывается во мглу, садится на иглу,

в Люберцы, в Капотню, в любую подворотню,

в заплеванном углу, на заблеванном полу.

<…>

Естественно, у рэпа есть своя поэтика.

Никто еще не трогал столь сложного предметика.

Все, кто читает рэп, тот как бы задыхается

и всё не потому, что как бы набухается,

а только потому, что, если кто-то рэпится,

он не создатель лирики и не создатель эпоса,

а темы, по которым он проходит как хозяин,

обычная тематика для городских окраин.

<…>

Рэп жестче панк-рока, суровее металла,

из рэпа выясняется, что все заколебало.

Небеса без просини, погода типа осени,

вся водка мною выпита, все бабы меня бросили.

<…>

Рэп жестче панк-рока, суровее металла,

он – музыка амбала из черного квартала

с рожею разбитой и с битою большой

но с тонкой, как бандиты, страдающей душой.

<…>

Рэп может быть утехою для лидера и чмошника,

для всех, кто изгаляется, живя не по-людски.

В России происходит он от местного раешника

с российским сочетанием цинизма и тоски.

Пускай кричат ученые, что рэп создали черные,

мы чувствуем, умелые, что рэп открыли белые

в стране фигур точеных и яблочек моченых,

в стране, где белым гражданам живется хуже черных.

<…>

От детского до скотского, от Троцкого до Бродского,

от нищего до щеголя, от Пушкина до Гоголя,

включая Маяковского, Высоцкого, Мясковского,

Прокофьева, Стравинского, Некрасова, Белинского,

Зиновьева, Дзержинского, безумного Нижинского,

Светлова, Северянина, Макаренко, Потанина,

любители полбанки, геи, лесбиянки

от Дягилевой Янки до Виталия Бианки,

включая и Лимонова, и рыжего Милонова,

покойного Аксенова, живого Родионова,

Каренина и Ленина, Зацепина и Рэ́пина

мы все в России злобные, мы все в России рэперы,

<…>

Русь, Русь, я прусь, прусь! Русь, Русь, прусь!

Собственно, в этом моем тексте о рэпе уже все сказано. Но если говорить обстоятельнее, то генезис русского рэпа, в отличие от рэпа американского и английского, прослеживается примерно с шестнадцатого – семнадцатого веков, когда в России широко распространяется раёшник – рифмованная и непременно с шутками-прибаутками речь.

Русский раёшный (или балаганный, или ярмарочный) стих известен нам в двух видах. Один, и наиболее распространенный, – это тексты скоморохов; другой, уже зафиксированный письменно, – это подписи к лубкам. Раёшный стих, который впоследствии в культурном виде стал называться дольником, отличается яркой социальной направленностью, большим количеством созвучий и внутренних рифм и, главное, принадлежностью прежде всего к устной традиции, потому что огромное количество этих текстов письменно не фиксировалось и бытовало в среде народной, пока не появился в восемнадцатом веке первый русский лубочный писатель Матвей Комаров.

Русский раёшник никуда не делся и в девятнадцатом веке. Этим стихом и в этой манере написана самая известная сказка Пушкина – «Сказка о попе и о работнике его Балде». Любой современный российский рэпер, взявшись ее исполнять, увидит, как хорошо она ложится на рэп. Но в музыкальном отношении раёшник, как правило, совершенно ничтожен. Скоморох в исполнении Ролана Быкова, например, в фильме «Андрей Рублев» Тарковского пользуется музыкальным инструментом чисто символически (правда, режиссер перенес русский рэп аж в пятнадцатем столетие).

Русский раёшный рэп проговаривается чудовищно быстро – и по двум причинам. Одна – потому что это способствует большей энергетике текста, а вторая – потому что иначе просто побьют, как побили того же скомороха.

Устное бытование раёшной поэзии обусловило огромное количество внутренних рифм в тексте, иначе его просто не запомнить. Это поэзия мнемонически ориентированная, она рассчитана на память, а не на переписывание. Кстати говоря, и большинство поэтических текстов русских лагерников, те же лагерные поэмы Солженицына, или цикл Юрия Грунина «Пелена плена», или поэма Юлия Дунского и Валерия Фрида «Враг народа», отличаются виртуозностью рифмовки – лагерная поэзия тоже передавалась из уст в уста.

В общем, когда рэп родился на Западе, он уже имел огромную традицию в России. В свое время Михаил Гронас опубликовал довольно убедительную работу, которая объясняет тотальную рифмованность русского стиха[116]. Верлибр у нас не приживается именно потому, что верлибр рассчитан на страну, где можно хранить тексты письменно. А в стране же, где Ахматова, прочитав стихотворение другу, немедленно сжигала его в пепельнице, естественно было писать так, чтобы легко было запоминать. И поэтому в большинстве русских текстов всегда присутствует рифма, энергетика устного чтения. Более того, поэтическое чтение в России – это такой же жанр, как и сама поэзия, жанр, ничуть не менее важный. Для этого – а значит, и для русского рэпа – много сделали футуристы и Маяковский, который всю жизнь писал дольником, прекрасно владел и русским раёшным стихом. Вот, например, строчки об Америке в «150 000 000»:

Мир,

из света частей,

собирая квинтет,

Одарил ее мощью магической.

Город там стоит

на одном винте,

Весь электро-динамо-механический.

Частушки Есенина и частушечное бормотание, которое так часто в его стихах встречается, традиция есенинского устного чтения, которая у нас сохранилась благодаря записям, – все это тоже варианты русского рэпа. Оторвать русскую поэзию от авторского голоса совершенно невозможно. И поэтому, когда в 1970-х годах трагедии черных кварталов стали воспеваться в поэзии англоязычной, Россия восприняла это как свое родное дело. Из всех элементов хип-хоп-музыки рэп прижился у нас лучше всего. И это точно объяснил Алексей Дидуров, сказав, что русский рок и, в частности, русский хип-хоп как его продолжение всегда были поэтическими. В американском роке были значительные поэты, но ни один из них никогда не поднимался до уровня российской рок-поэзии. Собственных башлачевых американская земля рожать не может, собственных янок дягилевых тоже, потому что главная нагрузка в рэпе падает все же на музыку. Поэтическая слава Джима Моррисона значительно уступает его славе музыкальной. Его поэзия крайне произвольна, любое слово можно заменить на любое другое, и смысл особо не поменяется – энергетику обеспечивает музыка.

Драйв американской рок-поэзии – это драйв самоуничтожения, саморастраты, культ смерти для нее естественное дело. Русский рокер, в отличие от Дженис Джоплин или того же Моррисона, не любит рано умирать. Более того, культовые фигуры, такие как Виктор Цой, или Александр Башлачев, или Янка Дягилева, у нас сравнительно немногочисленны. Для нас гораздо симпатичнее текстовая созидательная энергетика Юрия Шевчука, того же БГ, Константина Кинчева, Вячеслава Бутусова. Всех их можно представить постаревшими, и они от этого ничего не теряют.

Соответственно, и русский рэп имеет другую природу. Рэп по-американски, который пришел из черных кварталов, который, как считается, родился в Бронксе, рассказывает чаще всего об агрессии, об ужасах жизни, о расизме, наркотиках, о культе насилия. Потому что что́ же еще делать бедным людям, загнанным в черное гетто?

В этой загнанности есть большая доля лицемерия. Уроженец Бронкса, особенно черный, которому совершенно не нужно работать, потому что он может жить на пособие, выбирает такой образ жизни сугубо добровольно. Все эти жалобы были актуальны для 1870-х годов, но уже в 1970-е годы воспринимались как чистая литература. И тем не менее рэп нажил на свою голову неприятности, когда началась реальная, а не просто фейковая война двух побережий, когда Западное побережье породило собственные варианты рэпа, а Восточное стало утверждать, что западные рэперы – жалкие плагиаторы. В результате лидер Западного побережья Тупак Амару Шакур пал жертвой этих разборок, а через два года Орландо Андерсон, которого обвиняли в его убийстве, тоже был застрелен. В рэпе появились наконец свои герои.

Что касается рэпа в России, то тематика социальной борьбы и угнетения появилась в нем сравнительно недавно. Русский рэп начиная с 1984 года, когда куйбышевский диск-жокей студенческой дискотеки Александр Астров совместно с группой «Час пик» записал первый советский альбом под названием «Рэп», и в исполнении тогдашнего Сергея Минаева, и в исполнении более поздних исполнителей, таких как Нойз (Noizе MC, Иван Алексеев), отличался какой-то одухотворенностью, правильностью и глубокой моральностью. Однажды движение «Наши» заказало Нойзу свой гимн, на что тот ответил совершенно издевательской песней «Наше движение». Вот это здоровье душевное, которое в русском рэпе с самого начала бросалось в глаза, объясняется тем, что русская поэзия по природе своей – поэзия созидательная, ликующая и торжествующая. В ней есть, конечно, и мрачные, пессимистические нотки, но в основном она упивается своей мощью, она восхищается своей неубиваемостью. И то, что поэзия русского рэпа по определению поэзия довольно веселая, довольно насмешливая и по большей части культивирующая добрые чувства, – явление удивительное. В самое гнойное российское время единственный остров жизнерадостности, который где-то остался, как ни странно, – русский рэп. Когда вся страна демонстративно сходила с ума, русский рэп взял на себя отстаивание простых ценностей. И если в роке всегда есть несколько болезненный надрыв, то в русском фанке и русском рэпе всегда присутствует какой-то веселый прикол. Не говоря уже о том, что русский мат – это ведь дело тоже веселое. Если последние слова Тупака Амару были действительно fuck you! – и это было предельным выражением его жизненной позиции, то в русском рэпе fuck означает просто fuck.

Моя любимая группа «25/17» отличается в этом смысле, пожалуй, даже избыточной моральной нормальностью. Уже название ее отправляет нас к Ветхому Завету, к двадцать пятой главе семнадцатому стиху Книги пророка Иезекииля:

Путь праведника труден, ибо препятствуют ему себялюбивые и тираны из злых людей. Блажен тот пастырь, кто во имя милосердия и доброты ведет слабых за собой сквозь долину тьмы. Ибо он и есть тот, кто воистину печется о ближнем своем и возвращает детей заблудших.

Поэтому большинство текстов «25/17» проповедуют такие вещи, как здравый смысл и моральная ответственность, культ которых давно уже утрачен в России всеми остальными искусствами. Самая их замечательная песня – «Голова, чтобы думать» (2016) с припевом:

А голова, чтобы думать! Ноги, чтобы ходить!

Никто не сможет меня остановить.

Вечная полемика о том, является ли рэп поэзией, на мой взгляд, совершенно бессмысленна, потому что это поэзия, утверждающая свое существование в новой для себя сфере. Я не зря сказал, что русская поэзия постоянно вытесняется куда-то. Вытесняется прежде всего государством. Потому что для государства поэзия как самое нравственное, как самое гармоническое занятие – лютый враг. Именно поэтому лирика становится главной мишенью критики в 1920-е годы. Поэзия должна служить делу, требует государство. Хорошо, она переходит в область дела: «Лучших сосок / не было и нет – / готов сосать до старости лет» – Маяковский делает забеги в эту сферу не только для того, чтобы освоить, как он говорит, индустриальную роль искусства. Нет, это совершенно не для него. Для него это новые формы бытования.

Тынянов справедливо пишет о том, что в эпоху 1830-х годов, в эпоху самой черной реакции, поэзия вытесняется в мадригалы, в салонный жанр и выживает там. Точно так же она вытеснялась в рекламу в 1920-е годы, в лозунги в 1930-е, в военные марши в 1940-е. Ее массовое возвращение в 1960-е годы, когда она собирала стадионы, – это реванш подлинной поэзии после советской официозной. Когда из-за цензуры невозможно стало ее свободное существование, поэзия ушла в авторскую песню, в туристскую песню, а потом уже в рок, который дал нам высокие поэтические образцы. Замечательная песня Гребенщикова «Древнерусская тоска» – тоже по манере своей чистый рэп:

А над удолбанной Москвою в небо лезут леса,

Турки строят муляжи святой Руси за полчаса,

А у хранителей святыни палец пляшет на курке,

Знак червонца проступает вместо лика на доске,

Харе кришна ходят строем по Арбату и Тверской.

Я боюсь, что сыт по горло древнерусской тоской…

Что в поэтике рэпа, во всяком случае в поэтике Оксимирона (Мирона Федорова), который мне представляется самым интересным явлением, отличает ее от традиционного русского стиха? Что принципиально нового внес рэп? Александр Минкин, большой ценитель рэп-поэзии, опубликовал на «Эхе Москвы» разбор рэп-монолога «Икар» Гнойного (он же Слава КПСС, он же Вячеслав Машнов).

Попробуйте просто просчитать количество литературных, политический, исторических отсылок и ассоциаций. Не окажется ли это грузом-200 для вашей самоуверенности?

Так пишет журналист, возражая представителям культурной России. Я не большой поклонник такой поэзии, но приходится признать, что это, конечно, стихи.

Я прошел сквозь все: алкоголь и Ко

Мне сожгли нутро. И как бы ни был далеко

Мой голубой горизонт, я дойду, хоть и пешком,

Ведь мой коридор – это путь к цели.

Пусть трёт простофиля,

Мол, Икар сдал в ломбард крылья.

Нет! Я высоко летал, но упал в чащу —

Тут нелетная погода, но мой черный ящик

Здесь между строк. Я, как прежде, бог,

Но теперь Люцифер – я падший ангел!

Стал не тот – демон Азатот.

Себя хуже во сто крат – я доппельгангер!..

На примере этих стихов проще всего рассмотреть, чем рэп отличается от всего остального.

Во-первых, это огромная свобода ассоциаций, пожалуй, граничащих с произволом. Связано это отчасти с импровизационным или квазиимпровизационным, но все равно одномоментным характером рэпа. Это текст, рассчитанный на мгновенное восприятие и быстрое произнесение. Я даже рискнул бы сказать, что это клиповая поэзия. И не только потому, что разнообразный монтаж давно уже превратил современный кинематограф в парад клипов, – все 1980-е, 1990-е годы прошли под знаком клипового мышления. Оно более ассоциативно, более прихотливо, более свободно, в каком-то смысле более беспорядочно.

Помимо клипового мышления, рэпера ведет рифма. Верлибр начинает сдавать позиции на Западе и никогда не имел их в России: все-таки рифма гармонизирует стихи. И рифма у Оксимирона, рифма у Нойза, пожалуй, и у Гнойного, хотя в меньшей степени, ведет за собой автора, организует видеоряд, вызывает метафору. Рифма, созвучие становится важнее смысла, и смысл подгоняется под слова.

Рэповская рифма весьма изобретательна, как, скажем, в оксимироновском «Слове мэра», входящем в его второй студийный альбом «Горгород». Думаю, более изобретательной рифмы мы в современной русской поэзии не найдем. Рифма сама по себе подсказывает идею, и в этом ее великая функция: не только чтобы запоминалось, а чтобы мысль куда-то шла. «Рифма – звучная подруга / Вдохновенного досуга, / Вдохновенного труда» действительно подруга замысла, она тащит его, как иголка тащит нитку. И поэтому рэпер идет за рифмой, она подталкивает его по пути произвольного, ассоциативного, богатого мышления.

Третья особенность рэпа – это его яркая социальная направленность. Мотив социального угнетения, нищеты и, скажу больше, социальной зависти в нынешнем русском рэпе развит чрезвычайно.

Этого нет у американцев. Трудно себе представить, чтобы Эминем, обладатель многих наград «Грэмми», самый богатый, продаваемый рэпер в мире, пел о ненависти к богатым. Для российского населения и для российского исполнителя ненависть к олигархам – естественное дело. Знаменитый рэп-баттл Гнойного и Оксимирона, который приковал всеобщее внимание, – прежде всего вариации на тему продажности. Потому что в России тот, кто состоялся, тот по определению предатель. Если ты не предал себя, тебя бы просто не допустили ни к вершинам власти, ни к высотам профессии.

Другая черта русской рэперской тематики, и в частности лучших произведений «25/17» и Басты, особенно Басты (хотя по большому счету он не рэпер, он рок-музыкант), – это тема несостоявшейся любви. Не состоялась она не только потому, что любимая опять-таки продалась, ее купили богатые, и она изменила герою, но главным образом потому, что всякая любовь обречена. Конечность любви – это вечная русская тема. И очень немногие русские рэперы могут сказать, как Пушкин: «Я вас любил так искренне, так нежно, / Как дай вам Бог любимой быть другим».

Тема обреченной любви в двух проекциях любовной темы – любви к Богу и любви к родине – в каком-то смысле доминирующая составляющая русского рэпа. В России это отношение примерно такое же, как отношение к возлюбленной: нам было неплохо, но ты меня продала, ты меня предала. Именно поэтому невозможен русский патриотический рэп. Он всегда о несчастной любви и невзаимности, он всегда о тайном предательстве родины. Рэпер в лучшем случае эту тему не трогает, а в худшем ему, как Нойзу, приходится потом извиняться перед милицией.

Отсюда, естественно, третья составляющая рэпа – общая атмосфера раздражения и ненависти. Есть рэперы, которые пытаются этой атмосфере что-то противопоставить и петь о любви к жизни, но теперь это выходит уже ненатурально. Когда мы слушаем оксимироновский «Горгород», альбом, сюжет которого нам непонятен, да, в общем, и неважен, нас в каждой из одиннадцати песен этого цикла поражает ощущение обреченности. Обречен писатель, которого зовут Марк, обречен мэр, у которого увели дочь Алису, обречена любовь писателя к Алисе, обречена мечта о месте, где нас нет. Ощущение давящей, гнетущей обреченности висит над каждым текстом. В первом альбоме Оксимирона «Вечный жид» 2011 года это было явлено еще отчетливей.

Сегодня русский рэп не может быть оптимистичным и радостным. Может быть, потому, что такая погода; может быть, потому, что само государство диктует такой жанр. Сегодня это музыка подавленных страстей. Не обязательно войны, не обязательно агрессии. Но то, что рэп-баттл Гнойного с Оксимироном стал безусловным хитом, говорит как минимум о двух серьезным проблемах общества.

Первая: ничего нельзя. Поэтому, когда кто-то употребляет слова «жид» и «пидор», – это уже воспринимается как колоссальный нравственный прорыв и в каком-то смысле как эстетическая сенсация. Ну и вторая причина очевидна: мы все живем в жанре баттла, все против всех. Баттл возникает тогда, когда у всех подавленное состояние и все срывают зло друг на друге. И очень легко объяснить, почему главным событием 2017 года стал баттл Оксимирона и Гнойного на площадке «Версуса». Я абсолютно убежден, что сами Оксимирон и Гнойный не питают друг к другу злобных чувств. Они – люди вполне состоявшиеся, у них все хорошо. Один собирает залы в Москве, другой в Петербурге. У одного колоссальное количество побед, у другого приличный послужной список. Их конкуренция довольно условна хотя бы потому, что они работают в разных жанрах: Оксимирон подчеркнуто культурен, Гнойный подчеркнуто демократичен, и оба они при этом, на мой взгляд, достигли значительного мастерства. Но эмоции, искусственный подзавод, который они выражают, абсолютно ложится на современное российское настроение.

Раньше на это настроение ложился Шнуров. Шнуров сегодня сильно проиграл, отступил на задний план. С чем это связано? Во-первых, с тем, что Шнуров был героем эпохи фальши и сам был фальшив изначально. Утонченный филолог, знаток философии, который регулярно на сцене изображает маргинала, был в этой роли забавен, но неорганичен. Эпоха Шнурова закатилась уже после песни про химкинский лес. Короткое оживление пришло после «Лабутенов» и «В Питере пить», потому что бабы и водка – это две темы, которые в России способны любого артиста вытащить на уровень всеобщей популярности. Но в целом Шнуров с его довольно веселым и довольно фальшивым творчеством перестал выражать эпоху. А вот Оксимирон и Гнойный ее выражают. Выражают прежде всего потому, что у них есть непременное условие друг друга не касаться и столь же непременное условие друг друга постоянно унижать.

Рэп-баттл – это жанр сегодняшней российской жизни. Мы еще не скатились в горячую гражданскую войну, но уровень взаимной ненависти, как положено в войне холодной, уже зашкаливает до такой степени, что все взаимные обвинения Гнойного и Оксимирона бледнеют на фоне того, что происходит в соцсетях. Эту атмосферу ожидания большой драки, когда драться еще нельзя, но смотреть друг на друга уже невыносимо, соцсети выразили нагляднее всего. Фильм «Нелюбовь» Андрея Звягинцева (1917) с его атмосферой тотальной брезгливости друг к другу стал безусловным хитом. Попробуйте сегодня в России показать жизнерадостную комедию, попробуйте показать добрую мелодраму, попробуйте предложить что-нибудь рязановско-гайдаевское, и вы увидите, что кроме фильмов Жоры Крыжовникова с его «Горько!» и «Елки новые» мы уже смеяться ни над чем не хотим. Нам нужен юмор самый черный.

Русская поэзия первой это уловила. Когда-то самой авангардной поэзией, самой точной были тексты Ильи Кормильцева, потом тексты Орлуши (Андрея Орлова) – сегодня поэзия сместилась еще ниже. Русская поэзия идет по пути все большей, казалось бы, маргинализации – и все-таки не убивается, находит для себя всё новые убежища. Рэп сегодня пишут далеко не только Гнойный и Оксимирон. Людмила Петрушевская, утонченный модернист, замечательный поэт, исполняет «Моего боя» именно как рэп на концертных площадках.

Мой бой проживает на Охотном ряду

Я к нему в гости как обычно иду

Большая квартира как Колонный зал

Всюду люди хотя он никого не звал

Мой бой с бородой но он известный чувак

И все к нему в гости идут просто так

Он принимает фиников хохлов и мордву

Всех кто прибывает в этот город Москву

Мой бой одну книгу такую написал

В которой говорится как нажить капитал

Ему компании обрыдли ясный пень

Но с ним тусуют люди все кому не лень

Мой бой инвалид глухой немой и без ног

И он бы им сказал словечко если бы мог

Я устал реально мне остофигел народ

Пусть меня кто-нибудь из вас отсюда возьмет

Мой бой с бородой но он не может понять

Что эту квартиру пора ему менять

Но он стоит упрямо мой бедняга бой

Как черепаха в пятнах с белой бородой

Он не седой мой бой это дела голубей

И чем ему помочь не знаю хоть убей

Тут такие дела у него много птиц

И их беспредел вообще не знает границ – о!

Сидят на носу на голове им все равно

Мой бой как дурак весь в белом гуано

Я говорю не можешь ты квартиру сменять

Ты же иностранец ты же можешь слинять

Но он стоит упрямо мой бедняга бой

И с ним собака чья-то с задранной ногой

Мой бой проживает на Охотном ряду

Я к нему в гости все никак не дойду

Мне жаль его немерено хоть я не из плакс

Мой бой с бородой мой бедный Карл Маркс

Это шедевр, безусловно. Здесь есть и нота сострадания, и нота любви, но, как всегда у Петрушевской, нота любви издевательской, черной и безнадежно невзаимной, потому что ее герой, «мой бой», – каменный, это памятник Карлу Марксу, но от этого-то не легче.

Когда не срабатывает обычная речь, когда она или недостаточно убедительна, или запрещена, обращаются к литературе. Политик пишет мемуары, когда не может оправдаться. Литератор пишет роман, когда не может открыто высказаться, как Чернышевский в «Что делать?». Поэт пишет, когда можно как-то спастись за счет формы, потому что поэзия оформляет неоформленное и иногда неоформляемое. Рэп – это поэзия по ничтожному поводу, разговоры о пустяках, но самим своим фактом эта поэзия придает нашему существованию определенный смысл. Больше того, ничтожные сами по себе рэповские темы, рэповские проблемы, рэповские герои благодаря поэзии обретают высокое звучание. Лох, неудачник, которого жизнь отымела, превращается в мощную трагическую фигуру, потому что повествует о своей трагедии в стихах, пусть и в стихах самых простых. Этот проигрыш приобрел черты высокой поэзии. От хорошей жизни рэп не пишется.

Каков будет следующий этап развития русской поэзии, если она продолжит существовать, я не знаю. Мне видится какой-то новый интеллектуальный взрыв, возвращение к какой-то идеальной сложности, глубокой проработке, которую мы уже наблюдаем в поздних текстах отечественных рэперов. Чем больше альбомов выходит у «25/17», тем они изощреннее по тексту. Русская официальная поэзия, книжная, вторичная, понтовая, верлибристая, рассчитанная на непонимание и страшно самодовольная, не выдержала соревнования с уличными частушками, в которых рифма, смысл, горячая эмоция и ненависть к себе в конечном итоге возобладали, потому что из этого и делается настоящая лирика. Где она сейчас живет – не важно, важно, что она подала голос и что мы будет наблюдать ее совершенствование. Потому что достаточно посеять одно семя поэзии в душе самого безнадежного подонка, и он постепенно начнет холить и лелеять это семя. Почему-то людям, как говорил Лев Толстой, чаще нравится быть добрыми, чем злыми. Почему-то людям нравится говорить в рифму. И, пару слов поговорив в рифму, даже в жанре «блядь – ебать», они со временем придут к рифме «кровь – любовь», а там и к сложной составной рифме, которая является отличительной чертой рэпа. Поэтому да здравствует русское бессмертное искусство, которое на любой навозной куче растит свои розы.

Примечания

1

Большинство цитат в своих лекциях Дмитрий Быков приводит по памяти, акцентируя важные с его точки зрения моменты высказывания. – Примеч. ред.

2

См.: Луначарский А. Социологические и патологические факторы в истории искусства // Вестник Коммунистической академии. 1930. № 37/38. С. 40–80.

3

См.: Затонский Д. В. Ф. Кафка и проблемы модернизма. 2-е изд. М., 1972.

4

Из разговоров Густава Яноуха с Францем Кафкой.

5

См.: Чуковский К. Оскар Уайльд: этюд // Собрание сочинений: в 15 т. Т. 3. С. 375–416.

6

«В октябре», 1906 г.

7

«Мозаика», 1960 г.

8

См.: Воронкевич А. Что такое искусство? М., 2011.

9

«Алмазный мой венец», 1975–1977 гг.

10

«О дряни», 1920–1921 гг.

11

«Высокая болезнь», 1923–1928 гг.

12

«Вторая баллада», 1930 г.

13

И сердце ему сказало: «Ты не ушибся, малыш?» (фр.)

14

«России», 1916 г.

15

См.: Сергей Довлатов – Игорь Ефимов. Эпистолярный роман. М.: Захаров, 2001.

16

См.: Фукуяма Ё. Ф. Конец истории и последний человек. 1992.

17

См.: Жолковский А. Бендер в Цюрихе // Звезда. 2011. № 10.

18

1905 г.

Если цитируемое стихотворение называется по первой приводимой Дмитрием Быковым строке, здесь и далее в сноске указывается только год его написания. – Примеч. ред.

19

«Осенняя любовь», 1907 г.

20

Статья «Что сейчас делать?..», 1918 г.

21

1907 г.

22

Из цикла «Пляски смерти», 1912 г.

23

«Балаганчик», 1905 г.

24

См.: Мандельштам О.Э. Vulgata (Заметки о поэзии) // Собрание сочинений: в 2 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1990.

25

«Колыбельная», 1915 г.

26

1921 г.

27

«Память о солнце в сердце слабеет…», 1911 г.

28

1917 г.

29

«Уединение», 1914 г.

30

«Подражание Кафке», 1960 г.

31

«Так не зря мы вместе бедовали…», 1961 г.

32

«Подражание армянскому», 1931 г.

33

1935 г.

34

См.: Эфрон А. С. О Марине Цветаевой: Воспоминания дочери. М., 1989.

35

«Июль 1914».

36

1945 г.

37

«Развивая Платона», 1976 г.

38

Котович А. И. «Стихи о неизвестном герое» О. Мандельштама и «Поэма без героя» А. Ахматовой: попытка сопоставления // Анна Ахматова: эпоха, судьба, творчество: Крымский Ахматовский научный сборник. Вып. 7. Симферополь, 2009. С. 156–263.

39

См.: Лекманов О. Опыт быстрого чтения: «Стихи о неизвестном солдате» Осипа Мандельштама // Новый мир. 2013. № 8.

40

См.: Иванов Вяч. «Стихи о неизвестном солдате» в контексте мировой поэзии // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воронеж, 1990.

41

См.: Сарнов Б. Перестаньте удивляться! Непридуманные истории. М.: Аграф, 2006.

42

«О дряни», 1920–1921 гг.

43

«Свидание», 1927 г.

44

«Письмо к любимой Молчанова, брошенной им».

45

«Ну, что ж!»

46

«Во весь голос», 1929–1930 гг.

47

«Маруся отравилась», 1927 г.

48

«Братья писатели», 1917 г.

49

«Разговор с фининспектором о поэзии».

50

«Инония», 1918 г.

51

«Мы теперь уходим понемногу…», 1924 г.

52

«Пантократор», 1919 г.

53

«То не тучи бродят за овином…», 1916 г.

54

1916 г.

55

«Генералам двенадцатого года», 1906 г.

56

«Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!..», 1919 г.

57

«Попытка ревности», 1924 г.

58

«Себе, любимому, посвящает эти строки автор», 1916 г.

59

«Галилей перед пыточной камерой», 1983 г.

60

Юлий Ким. «Начальство слушает магнитофон. Подражание А. Галичу».

61

См.: Дружников Ю. Куприн в дегте и патоке // Новое русское слово. Нью-Йорк. 1989. 24 февраля.

62

См.: Секачёва Е. Р. Александр Николаевич Вертинский (1889–1957) // Новый исторический вѣстникъ. 2001. № 3 (5). С. 178–188.

63

См.: Паперный В. Культура Два. Анн-Арбор, 1985 (первая публикация); М.: НЛО, 2007. 2-е изд., испр. и доп.

64

Новый мир. 2015. № 5.

65

«Под сердцем травы тяжелеют росинки…», 1933 г.

66

1976 г.

67

«Первая гроза», 1967 г.

68

«Льнут к Господнему порогу…», 1941 г.

69

1941 г.

70

«Вещи», 1957 г.

71

«В дороге», 1959 г.

72

1966 г.

73

«Мамка птичья и стрекозья…», 1967 г.

74

«Бабочка в госпитальном саду», 1945 г.

75

«Отступление в Арденнах».

76

Николай Майоров. «Мы», 1940 г.

77

ОИПТД – отдельный истребительно-противотанковый дивизион.

78

1969 г.

79

«Мне выпало счастье быть русским поэтом».

80

«Пью водку под хрустящую капустку…»

81

«Аленушка», 1942 г.

82

«Красота», 1942 г.

83

«Пьяцца Матеи», 1981 г.

84

«Пятая годовщина», 1977 г.

85

«Мне по душе строптивый норов…», 1935–1936 гг.

86

«В деревне Бог живет не по углам…», 1965 г.

87

«Римские элегии», 1981 г.

88

«Aеге pегеnnius», 1995 г.

89

«Строфы», 1978 г.

90

«Мексиканский романсеро», 1975 г.

91

«Дебют», 1970 г.

92

1954 г.

93

«На велосипеде», 1955 г.

94

«Дай бог!», 1990 г.

95

«Из Гафиза», 1829 г.

96

См.: Богомолов Н. А. Булат Окуджава и массовая культура. Так ли просты стихи Окуджавы? // Богомолов Н. А. От Пушкина до Кибирова. М., 2004.

97

«Зной», 1964 г.

98

1967 г.

99

«Петербургский романс», 1968 г.

100

«Гусарская песня», 1965 г.

101

«Желание славы», 1967 г.

102

«Русь советская», 1924 г.

103

«Стансы», 1924 г.

104

«Старый дом», 1964 г.

105

«Баллада о брошенном корабле», 1970 г.

106

«Зэка Васильев и Петров зэка», 1962 г.

107

1962 г.

108

1961 г.

109

«Бодайбо», 1961 г.

110

1976 г.

111

«Баллада о борьбе», 1975 г.

112

См.: Жолковский А. «Рай, замаскированный под двор»: Заметки о поэтическом мире Булата Окуджавы // Избранные статьи о русской поэзии: инварианты, структуры, стратегии, интертексты. М., 2005.

113

«Псалом 151», 2002 г.

114

«Как, зачем в эти игры ввязался…», 1997 г.

115

«Нам всем будет лучше».

116

См.: Гронас М. О мнемоническом бытовании стиха // НЛО. 2012. № 114.

Content

Дмитрий Быков
Советская литература
мифы и соблазны

Проза

Анатолий Луначарский Последний нарком

Павел Бажов Сказ о том, как Бажов изобрел Урал

Александр Грин Крым и Грин

Даниил Хармс Русский Кафка

Корней Чуковский Лектор, проповедник, пионер

Михаил Булгаков «Собачье сердце»

Илья Ильф и Евгений Петров Ильф и Петров и… Воланд

Евгений Шварц Тайна Дракона

Борис Пастернак Доктор Живаго великорускаго языка

Виктор Драгунский «Денискины рассказы»

Геннадий Шпаликов Недолгая счастливая жизнь

Аркадий и Борис Стругацие «Пикник на обочине»: вся правда об СССР

Михаил Успенский Русское чудо

Василий Аксенов Полуостров Крым

Сергей Довлатов Конец мифа

Венедикт Ерофеев «Москва – Петушки»: новая русская одиссея

Юлиан Семенов Вся правда о Штирлице

Виктор Пелевин Путь вниз

Поэзия

Александр Блок Куда идут двенадцать

Анна Ахматова «И я сказала: – Могу…»

Осип Мандельштам Стихи о неизвестном солдате

Владимир Маяковский Зачем нам Маяковский

Про что «Про это»?

Сергей Есенин Трезвый Есенин

Марина Цветаева Концентрация смыслов

Александр Вертинский «Как поет под ногами земля!»

Самуил Маршак Маршак Советского Союза

Александр Твардовский Теркин в XXI веке

Арсений Тарковский «Я беженец, я никому не нужен…»

Забытая война. Военные поэты

Иосиф Бродский и Евгений Евтушенко «Если Бродский против, я – за»

Булат Окуджава Феномен Окуджавы: народная песня

Владимир Высоцкий Сорок лет спустя

Борис Гребенщиков Навигатор или истребитель?

Русская энергетическая поэзия

Примечания