Переселение. Том 2

Книга вторая

Главы XII—XXVIII

XII

Останутся только могилы

Павел Исакович, возвращаясь в Темишвар в конце августа тысяча семьсот пятьдесят второго года, был задержан у форпоста, в двух тысячах шагах от ворот принца Евгения Савойского.

Его русский паспорт вызвал удивление.

Караульный офицер послал гусара в комендатуру узнать, что делать с русским капитаном.

В те времена участившееся переселение сербских офицеров в Россию вызвало тревогу при дворе в Вене. Заинтересовалась этим и сама императрица.

Двор издал указ, грозивший тяжелейшими наказаниями. Еще хуже было то, что власти поймали нескольких русских лазутчиков, которые уговаривали людей переселяться. Позже обычно выяснялось, что это бывшие австрийские офицеры-сербы, ранее переселившиеся в Россию. Так, был арестован некий русский лейтенант, который оказался Ристо Хрничем, а также русский вахмистр, оказавшийся Павлом Вуичем.

За десять дней до возвращения Павла в Темишварском Банате вышло распоряжение брать под арест всех, кто будет склонять и вербовать людей для переселения в Россию. «Werber, Emissarii, Aufwiegler»[1] — стояло в указе.

Предусматривалась даже смертная казнь.

Поэтому и с русским паспортом Исакович мог поплатиться головой.

Одновременно были объявлены вознаграждения доносчикам. Агентам назначили жалование в двести форинтов. Фискалам за каждый донос — шестьдесят.

Имущество арестованных подлежало конфискации.

Паника в Темишварском Банате ширилась.

Потом пришел приказ военных властей схизматикам держать лавки закрытыми во время католических праздников.

Тревога росла с каждым днем.

Даже те при австрийском дворе, кто до сих пор смотрел на переселение сербов сквозь пальцы — поскольку Австрии было важно сохранять хорошие отношения с Россией, — начали требовать строгих мер. Канцлер Марии Терезии граф Улефельд принялся доказывать даже русским, что сербы сошли с ума. Вообразили, что могут переселяться, когда хотят и куда хотят. Дескать: «liberae migrationis»[2].

Павел Исакович любезно согласился пойти на гауптвахту без возражений. С улыбкой поглаживая свои усы, он наслаждался замешательством, которое вызывает его возвращение с русским паспортом.

Сняв в караульном помещении, куда его привели, свою офицерскую треуголку, он вежливо выразил протест караульному офицеру и спокойно наблюдал, как проверяют его бумаги. Просматривая их, кирасир сначала предложил Павлу стул, потом извинился и, наконец, сказал, что произошла ошибка, он может остановиться в трактире и следовать, куда только пожелает, единственная просьба к нему сообщить о своем отъезде из Темишвара на случай, если им вдруг заинтересуется комендатура.

Исакович, поднимаясь, попросил аудиенции у коменданта Темишвара, фельдмаршал-лейтенанта барона Франца Карла Леопольда фон Энгельсгофена, с которым он знаком. У него даже хватило дерзости сказать, что он просит об этом как бывший капитан недавно сформированного австрийского полка иллирийских гусар.

Его багаж тем временем — благодаря любезности кирасира — был перенесен в трактир «У золотого оленя».

Там же жили и его братья, и он попросил сообщить им о его прибытии.

Петр и Юрат с женами по-прежнему проживали в трактире «У золотого оленя» и готовились к отъезду в Россию; в душе их радость сменялась унынием, тоска — надеждой, мечты — опустошенностью.

В летние вечера на трактир падала мрачная тень стоявшего напротив францисканского монастыря, откуда часто доносился звон колокола.

Петр и Юрат, по обыкновению, стояли у окна в номере Петра и разговаривали о России и ожидавшей их там судьбе. Днем над их головами проносились ласточки, а когда темнело, с монастырских колоколен слетали нетопыри. Узнав, что Павел вернулся и арестован, они совсем приуныли и уж не надеялись его когда-нибудь увидеть.

Анна с полными слез глазами сидела на кровати и шила.

Варвара стояла у другого окна.

А Исакович тем временем непринужденно и неторопливо шагал к трактиру по другой стороне улицы вдоль монастырской стены, из окон его не было видно: его загораживал балкон в центре трактира.

Варвара заметила его уже у самого входа.

Радостно вскрикнув, она вылетела в дверь, прежде чем кто-либо успел спросить, в чем дело, и, не задерживаясь у балюстрады, помчалась вниз по широкой деревянной лестнице, теряя шлепанцы.

В тот день она мыла голову, ее рыжие волосы были расплетены, случай хотел, чтоб на ней было красное платье с широкой юбкой и глубоким вырезом.

Белая газовая вуаль на плечах и шее, голые руки, рыжие волосы — все развевалось, словно под порывом ветра.

Зеленые глаза ее сияли от радости.

Она кинулась на грудь к Павлу, который остановился у входа, чтобы спросить, наверху ли его братья, обняла его, будто была его женой, и стала целовать.

Он улыбнулся было, но тотчас оттолкнул ее и крикнул: «Сумасшедшая! Где твой муж?»

Анна выскочила вслед за Варварой. Она видела эти поцелуи и, обомлев, остановилась.

За ней вышли Петр и Юрат, не подозревая, что произошло. Петр не видел, как Варвара целовала Павла, но успел заметить, как она берет его под руку и ведет, словно они жених и невеста. Он побледнел, но ничего не сказал. Только насупился и, подойдя к Павлу, взял жену под руку и у всех на глазах оттолкнул от Павла.

Пристыженная и разозленная, Варвара, покраснев, крикнула:

— Ты, Петр, ребенок! Большой ребенок!

Среди общих объятий и поцелуев все, казалось, было забыто, словно ничего и не было, однако от внимания Павла не ускользнуло, что Петр встретил его холодно и глаза его смотрят враждебно. Павел понял, что после стольких бед, выпавших на его долю, здесь, у подножия этой деревянной лестницы, его ждет еще одна беда.

Весь вечер Петр дулся и молчал.

У Варвары на глазах блестели слезы радости, и она не сводила взгляда с Павла. Исаковичи в тот вечер долго сидели за ужином в кухне трактира, а еще дольше в номере Петра, где их и застал рассвет.

Юрат был человек неглупый, хотя, случалось, и отмачивал глупые шутки, чтоб как-нибудь замять семейные неурядицы. Во время ужина он стал показывать, как папежники, прежде чем усесться за стол — крестятся.

Юрату казалось смешным не то, что они крестятся перед едой, а то, как они крестятся. И он крестил лоб, нос и подбородок, приговаривая:

«Наш схизматик, за брюхо взявшись, бьет поклон, проголодавшись, а шокац на подбородке крест чертит, будто у бедняги борода свербит».

Тщетно Варвара доказывала, что люди благодарят бога за хлеб насущный.

Петр ел и упорно молчал.

Анна пыталась казаться веселой и рассказывала о том, что произошло в Темишваре, пока Павел был в Вене. Однако, как всякая мать, по вечерам она особенно беспокоилась о сыне и дочери, которых она оставила с няней в Нови-Саде.

Анна была необыкновенно хороша в этот вечер. Она надела свой любимый черный кринолин с зеленой бархатной корсеткой, и ей было жарко. Ее черные брови будто срослись на переносице. Она украдкой следила за каждым движением, каждым взглядом невестки.

Анна и Юрат были образцом счастливой четы. Оказавшись без детей, в трактире, они снова переживали медовый месяц, Анна опять забеременела.

Огорчало ее лишь одно: отец увез детей погостить к себе в Нови-Сад. Как они там живут без нее? Юрата это сердило.

Он без конца твердил, что причин для беспокойства нет. Дети не у чужих людей, а у деда и бабки. Юрат, когда сердился, звал бабкой свою тещу, знаменитую красавицу Агриппину Богданович; ей в то время шел лишь сорок третий год, и она чувствовала себя еще молодой, совсем молодой. Юрат знал, что она была против его брака с Анной и потому терпеть ее не мог. Да и теща недолюбливала зятя. «Уж больно прост, — говорила она. — Я хотела для дочери лучшей партии». Немного успокоившись при мысли о том, что дети с няней, Анна тут же находила причину для новой тревоги: «Но ведь няня не может заменить мать. Что они думают, бедняжки, когда видят няньку вместо матери? Как им там живется в Нови-Саде?»

— Щиплют няньку, где не положено! — кричал, теряя терпение, Юрат.

Позднее, когда они собирались в номере у Анны, случалось, что Петр и Варвара вдруг вставали и уходили.

Павел спрашивал:

— Что с ними, почему они так рано ушли?

Юрат, ткнув в сторону их комнаты пальцем или махнув рукой, горестно замечал:

— Там, Пайо, уже не то, что было прежде!

Что-то, по мнению Юрата, в их семье не ладилось.

Время от времени они по ночам слышали сквозь стену, как те приглушенными голосами ссорятся. Петр с утра молчит, а Варвара вся заплаканная. А в чем причина, не говорят.

Анна полагала, что беда эта непоправимая — не любят они больше друг друга.

А Петр, хоть и держится гордо, не жалуется, но стал злым и грубым, чего прежде никогда не было. Груб он и с Варварой. Павел помнил всегдашнюю холодную учтивость и вежливость Петра, кичившегося собственной удалью, богатством и женой. И обращался он с Варварой всегда по-рыцарски.

Анна утверждала, что сейчас он грубо покрикивает на жену.

Юрат пытался время от времени их развеселить. Напомнить, как они были счастливы, как любили друг друга. Но тщетно. Петр отмалчивается, а его прежде такие добрые голубые глаза становятся злыми и загораются ледяным блеском. У Варвары же каждое утро глаза заплаканные. И в чем дело, они не говорят.

Но в этот вечер казалось, все семейство Исаковичей проведет вечер весело и сердечно, как в былые времена.

Шли расспросы о Вене. Павел думал было увлечь братьев и их жен картинами барочной Вены и принялся описывать им сады Бельведера, Карлскирхи, Шенбруннский дворец, но их это не занимало.

Впервые Павел побывал в Вене во время войны, вернее проехал верхом на лошади, да и сейчас видел город бегло, будучи в дурном настроении, и рассказывал соответственно. Петр тоже видел Вену, проскакав через нее на коне галопом. Анна вообще там не была, а Варвара — только в детстве. Один лишь Юрат знал Вену хорошо, но нисколько ею не интересовался.

Поэтому Исаковичи зевая слушали рассказ Павла о Вене.

Правда, женщины спросили, как одеваются венки, да и то между прочим. Павел описал им, как парижские дома дамских мод каждый год посылают в Вену кукол в нормальный человеческий рост, одетых в новые творения своих портных.

Это несколько оживило Варвару и Анну. Юрат вспомнил, что, хотя он часто ходил там в театр, но в памяти остался лишь один вечер, когда он вдруг заметил в ложе свою родственницу, которую не видел несколько лет, жену ротмистра славонских гусар Симона Вукосавлевича, Даринку.

— Увидел я ее во время антракта с балкона и крикнул: «Ринка, ты ли это?» Весь театр на нас смотрел.

Павел больше всего, разумеется, говорил о школе верховой езды в Леопольдштадте.

«Что рассказывает о Вене Павел? — спрашивали Юрата офицеры, когда в Темишваре прослышали о его возвращении. — Что там нового?»

Юрат отшучивался: Вена-де как Вена, а Павел только и видел там одного гнедого, точь-в-точь такого, как у кума Малиши в Темишваре.

Конечно, Исаковичи расспрашивали и о русском посольстве, и о самом после. Павел рассказал о Волкове, о том, что конференц-секретарь графа Кейзерлинга обещал не разлучать их и поселить всех вместе. Поэтому Павел надеется — надо только сообщить в Киев их родственнику бригадиру Стефану Витковичу и его сыну, подполковнику Витковичу, ныне командиру полка, — что все будет хорошо. Они станут частью сильного сообщества, могучего российского государства. И Австрию позабудут, как дурной сон.

Они наконец почувствуют, что не брошены на произвол судьбы, не беззащитны, что больше их Австрия не сможет переселять с места на место, превращать в паоров, а помещики покупать и продавать их людей, как скотину. В русской армии им будет дано пережить самое сладостное на свете — силу и мощь.

Чтобы не уклоняться от истины, Павел признался, что Волков ему сказал, будто они ждут от России слишком многого. И назвал Павла фантазером и плохим аналитиком.

Анне и Варваре пришлось объяснять, что значит «аналитик».

— А русские повысят нас в чине? — спросил наконец Юрат. — Как это обещал Шевич, когда вносил нас в свой список?

Павел больше всего боялся этого вопроса.

Пробормотав, что Юрат записан лишь капитаном, а Трифун титулярным майором, а сам он остался в том же чине, он замолчал.

И тут же поспешил добавить, что Волков-де сказал, будто они смогут увидеть в России императрицу, которая в этом году украшает своим присутствием Москву и живет во дворце, который называется Головинским.

— Откуда только они берут такие названия? — спросил невесело Юрат.

Копаясь в каких-то бумагах, Павел начал рассказывать, что в Петербурге женщины увидят знаменитые дворцы, которые называются Mon plaisir и Mon bijou, а перед ними фонтан «Самсон». Его очень любил еще Петр Великий. А Волков говорил, будто приглашенные на бал при дворе дамы должны в течение ночи трижды менять туалеты.

Когда Варвара спросила о царице, Павел сказал, что, по рассказам Волкова, она красивая, веселая, любит танцевать и большая охотница до маскарадов. То вдруг нарядится голландским матросом, то французским мушкетером, а то и казачьим гетманом.

Это развеселило женщин.

— А сказал ли Павел о том, — воскликнул тут Юрат, — что он, Юрат, уже получил чин майора и что в семье Исаковичей тоже есть казак? Довелось бы Волкову увидеть когда-нибудь жену Трифуна, Кумрию, в узких гусарских чикчирах, он бы ее уж никогда не забыл.

Павел на это заметил, что Волков рассказывал просто невероятные вещи. Если бы они оказались на балу в Кронштадте, то увидели бы собственными глазами настоящее чудо. Там будто бы званые гости не поднимаются в зал по ступеням, а их поднимают какие-то деревянные машины, увитые цветами.

Исаковичи, переглянувшись, подивились такому чуду.

Потом Юрат спросил Павла, почему он не сказал Волкову, что все это хорошо и прекрасно, но, мол, пока солнце взойдет, роса очи выест.

А Петр, холодно поглядев на Павла, заметил:

— Верно, ты в Вене про меня позабыл! Какой чин мне дали?

Павел лишь понуро опустил голову.

— Неприятно, — сказал он, — говорить, но Волков утверждает, будто ты, Петр, в генеральском списке числишься как корнет.

Все пришли в ужас, а Петр, как ни странно, засмеялся, а затем с кислой улыбкой обратился к Юрату:

— Слыхал, толстяк, до чего докатились, слушая Павла? Слыхал, что говорят? Не внесли моего чина в список! Что ж, и отлично. Ты, толстяк, сможешь предстать перед своим сенатором премьер-майором, а я скажу старому Стритцескому, что Павел везет меня в Россию на подмогу — из бар в слуги попал. Ну и ну!

А когда Павел сказал, что еще не все кончено, а его вины в этом нет, Петр вспылил и заорал:

— Поздно, каланча, сокрушаться! Ну и ну! Черт с ними, пусть пишут — лейтенант, премьер-лейтенант, корнет, вахмистр, что их душеньке угодно. Я еду в Россию не ради чина и не в погоне за счастьем. А потому, что ты, длинный, своим языком меня на это совратил. Они там в России понизили в чине и моего товарища Атанацко Аджанского, а после первой же битвы повысили. Вот так! Поеду, лучше просить милостыню в Киеве, чем пардону в Темишваре!

Бедняжка Варвара, желая, вероятно, утешить мужа, заговорила о том, что в России, наверное, все выяснится, ведь чины должны давать согласно списку Шевича. Вот и увидят, какой чин был у Петра в Австрии.

Но Петр грубо оборвал ее: нечего бабам совать свой нос в военные дела!

Павел умолк, точно его по губам ударили. Никогда он еще не слышал, чтобы Петр так резко разговаривал с женой. У него даже сердце защемило.

Пытаясь как-то оправдаться, Павел рассказал, что он хотел выложить графу Кейзерлингу всю правду-матку, но конференц-секретарь его сиятельства предупредил, будто и в России всякое случается, и там можно познакомиться и с гауптвахтой, и с казематом. Наказывают там и кнутом. А порой и язык отрезают.

Женщины испуганно вскрикнули.

— Как говорит Волков, — продолжал Павел, — Россия после стольких войн не желает затевать новую. Русские хотят иметь Австрию на своей стороне. И потому нам, сербам, не следует без конца протестовать! Россия в прошлой войне хлебнула горького, настрадались и Франция, и Австрия, и, разумеется, Пруссия. Все хотят мира! Все устали!

— Что верно, то верно! — угрюмо заметил Юрат. — Все больны, кроме килавого братца. То есть нас!

О своем приключении с г-жой Божич Павел не рассказал.

Умолчал он и о том, что видел свою венку. Потом спросил, как живут Трифун и Кумрия. Юрат сказал, что Трифун, видно, совсем спятил и взял в дом молодку из Махалы, ту самую, что пришла из Лики с попом Тодором и мужа которой убили на Беге.

Павел вспомнил, что мужем ее был тот самый Зекович, что стрелял в землемера, и вспомнил, что видел и его жену в Махале. Она ему даже приснилась.

Он совсем о них позабыл.

— Кумрия то ли видела эту женщину, — продолжал Юрат, — то ли до нее дошли слухи, и она написала Трифуну, что не вернется к нему и детей не отдаст. Поехала к отцу, одеяльщику Гроздину, якобы для того, чтобы перед отъездом в Россию он повидал детей. И вот теперь из-за возлюбленной Трифуна решила не возвращаться к мужу.

Павел точно окаменел.

Какая связь между покушением Зековича, его смертью и супружеской любовью, которая должна быть вечной? Неужто гибель этого горемыки разрушила семью Трифуна, казавшуюся такой крепкой?

Нет ли тут какой магии?

А Петр хохотал во все горло, уверяя, что Трифун прав.

Настоящему мужчине, офицеру, вообще не следует жениться. Надо уметь наслаждаться свободой и одиночеством! Нет ничего на свете их лучше!

— Все, что ты говоришь, хорошо и прекрасно, — заметила Анна, — но у Трифуна и Кумрии есть дети. Шестеро.

Петр запальчиво бросил, что он с удовольствием возьмет к себе Трифуновых детей, своих-то у него нет. И, вероятно, никогда не будет.

Варвара опустила голову.

И, верно, чтобы отвлечь внимание от себя, сказала, что не верит в окончательность разрыва Кумрии с Трифуном.

— В том, что Трифун взял несчастную вдову в свой дом, нет ничего дурного. Он просто пожалел ее. У него доброе сердце и сострадательная душа…

Однако Юрат покачал головой:

— У Трифуна может быть какая угодно душа и какое угодно сердце, но при живой жене приводить в дом молодую, красивую женщину нехорошо. Негоже при живой жене держать в доме еще одну женщину, да к тому же более молодую и красивую. Мужчина — существо слабое. Не прочь полакомиться тем, что у него под рукой, а женщина в дому что малина в саду.

— Грешно и стыдно, — сказала Анна, сердясь на мужа за его слова и жалея Кумрию, — Трифуну на старости лет так поступать. Большой грех совершает человек, когда жене, которая родила ему шестерых детей, наносит такую обиду. Не удивительно, что Кумрия бросила дом и уехала к отцу. Неужто ей возвращаться к Трифуну и смотреть, как он любезничает и не сводит глаз с молодой вдовы-красавицы? Но, может быть, вы ошибаетесь? Трифун порядочный человек. Был добрым отцом и хорошим мужем. Может, глаза ему застило, бывает ведь и такое. Пройдет время, он и образумится. В жизни так все и идет, свет тьму сменяет. Трифун словно в детство впал, говорит, будто эта женщина из Махалы сейчас такая, какой была Кумрия десять лет тому назад. Видали! Но Трифун зря думает, что жена станет терпеть все это только потому, что ее молодость прошла. Мы не турки. Не хватало еще, чтобы и она, бросив мужа и детей, ушла к какому-нибудь молодому человеку. С нее станет. Вы что, позабыли эту статную, своевольную женщину? Она не будет ждать, чтобы ее прогнали. Не посчитается и с детьми, если Трифун ее опозорил. Нельзя доводить жену до такой крайности.

Юрат только отмахнулся. Болтают, дескать, сами не знают что.

— Кумрия не оставит своих детей из-за того, что их отец гоняет, как жеребец, за этой вдовушкой, да и она не найдет счастья с человеком в летах. Для того, что ей нужно, найдутся, слава богу, и молодые махалчане. Плохо придется Трифуну. Образумится Кумрия, как поглядит на своих детей. Остынет и молодка, как первая страсть уляжется. Старый конь мимо борозды не ступит, но у старого коня — не по-старому хода́. Через месяц-другой все они опамятуются. А вот за Трифуна страшно. Коли старый пень загорится, его и сам черт не потушит!

— Чего вы стонете? — смеясь, сказал Петр. — Трифун не первый и не последний жену прогоняет. Расходились и наши отцы, если брак не задавался. Зачем вам в это дело вмешиваться?

Варвара считала, что всему виной частые роды. И кроме того, Исаковичи мало помогали Трифуну. Бедность-де во всем виновата. Кумрия в Петроварадине была красавицей. А ныне стала злой, неряшливой и в супружеской жизни невыносимой. Все время ходит тяжелая. Но ведь бедняжке всего тридцать второй год пошел. Будь они богаче, и Трифун был бы повеселее. Вот и приходится ехать в Россию, как цыгану в кибитке.

— Роды или делают женщину красивее, или ее уродуют! — продолжала Варвара, повернувшись к мужу. — У меня была богатая тетка, Мальвина Стритцеская, по мужу Родич, она тоже родила шестерых. А все офицеры сходили по ней с ума, и двоим это стоило жизни. И только после седьмого ребенка вдруг подурнела.

Все это время Павел сидел задумчиво и молчал.

Петр исподтишка наблюдал за ним.

Потом он встал и беспокойно заходил по комнате. Его красивое, точно майская роза, девичье лицо потемнело, добрые голубые глаза налились злобой. Подойдя к горевшей на столе перед Павлом свече, он принялся ковырять в погасшей трубке и разжигать ее. На мгновение свеча осветила его ангелоподобное лицо, на котором теперь появилось что-то дьявольское.

Обернувшись к жене, он с усмешкой бросил:

— Слушаю я, Шокица, как ты болтаешь, и думаю, чего это ты себе накапала в глаза? И ради кого так принарядилась и суешься в разговор, который тебя не касается? Неужто о детях станем пустовку спрашивать?

Все вздрогнули.

Правда, он и раньше подозревал, что Варвара употребляет какие-то французские капли, чтобы придать больше блеска своим глазам, но говорил об этом только в шутку. О том же, что она бездетна, Петр никогда при других даже не заикался.

Варвара, широко открыв глаза, словно окаменела.

Анна взвизгнула и закричала на Петра.

Юрат поднялся и подошел к брату, собираясь ему что-то сказать.

Однако прежде чем кто-либо успел что-либо сделать, Павел стремительно вскочил со стула, оттолкнул Юрата, встал во весь рост перед Петром и схватил его за грудки. Он был выше его почти на голову и заслонял его своими широкими плечами, поэтому никто не видел, что между ними происходит. Однако между ними ничего не происходило.

Трясясь от бешенства, Павел только бормотал что-то невнятное.

Петр, по-прежнему улыбаясь, старался скинуть руку Павла со своего мундира и говорил ему прямо в лицо со спокойной ненавистью:

— Отойди, тебе говорят! Чего, каланча, вмешиваешься? Если ты решил стать нашим квартирмейстером и переселить нас в Россию, то ведь ты еще не следственная комиссия, чтоб смотреть за нашими женами! Уж не хочешь ли ты защищать жену от мужа? Лучше бы свою берег!

Юрат бросился между ними, но Павел внезапно отпустил Петра.

Хотя Юрат был тяжелым, как слон, Петр легко оттолкнул его и крикнул, впиваясь в него глазами, полными ненависти:

— Отойди! Не лезь в это дело, если тебе жизнь дорога. Сам видишь, что у нас тут происходит. И все из-за этого подстрекателя, этого вдовца. Словно я виноват в том, что у него умерла жена. Уйди, толстяк, добром тебя прошу!

А когда Юрат, потрясенный злобным взглядом Петра, нехотя отступил, Петр, ни на кого не глядя, вышел из комнаты.

Анна громко заплакала.

А та, которой это больше всего касалось, сидела молча, только в глазах ее можно было прочесть, что́ произошло мгновение назад. Все это время она не спускала глаз с Павла и с мужа. На ее лице играла непонятная улыбка. Видела она одного Павла и говорила, похоже, одному Павлу. Когда Петр вышел, а невестка подошла к ней и, плача, обняла ее, Варвара спокойно сказала:

— Ну вот, показал себя. Дитя. Глупое дитя! Ребенок!

Однако Павел не слышал ее слов. Его обуял гнев, это случалось редко, но если гнев охватывал его, то доводил до безумия. Казалось, он бросится за братом. Но вдруг он застыл посреди комнаты.

— Не слушай его, Шокица, — бормотал он. — Пройдет это. Молодая кровь в нем играет. Значит, я во всем виноват? Так он тебе сказал, Юрат? Покуда Рашковичи владели княжеством, все было у них честно и благородно. А сейчас? Наемники, и ведут себя как наемники. Переселение в Россию закончится, Юрат, нашим расселением, позором и скотством!

Варвара тем временем поднялась и молча вышла вслед за мужем.

Юрат сел, махнул рукой и, видимо, чтобы успокоить Павла, начал рассказывать, что между Петром и Варварой тотчас же после его, Павла, отъезда из Темишвара начались нелады. А тесть добавил. Старый Стритцеский требует, чтобы Петр, если решил уезжать, оставил Варвару в Нови-Саде. «Хочу, говорит, чтобы дочь была рядом, когда умирать буду. Хоть какое-то утешение в жизни и мне останется. А ты иди себе на все четыре стороны. Вы-де, сербы — цыгане, а не привилегированная нация! Ступай себе, а дочь оставь в родительском доме. Весной посмотрим. Может, и она найдет свое счастье! Ты не единственный красавец на свете! Я выдал ее за тебя, но жестоко ошибся. Не отдам я свое дитя белому медведю, москалю!»

Анна со своим чисто женским даром читать в сердцах в гневе Петра ощутила ревность. Она не сказала, к кому он ревнует, но покосилась на Павла. А Исакович сидел с таким видом, будто это не может к нему иметь никакого отношения.

Анна утверждала, что невестка скорее умрет по дороге в Россию, чем откажется ехать. Заявила-де отцу, что ни за что на свете не оставит тех, кто стали самыми милыми и дорогими ее сердцу. Исаковичи, словно высокая волна, унесли с собой эту красивую, златокудрую католичку.

Только среди них она была весела.

В доме отца она скучала.

Варвара, по словам Анны, почитала своего престарелого отца, но сказала ему, что москали не на луне живут и что она приедет к нему в гости, как только родит первенца.

Негоже, говорила Анна Павлу, что у нас, сербов, слишком много объятий и поцелуев между родственниками и родственницами. У католиков это ведет к браку.

Павел, оторопев, посмотрел на Анну и даже рот раскрыл от удивления.

Бедняга Юрат и сам хотел деликатно объяснить Павлу истинную причину ревности Петра и стал укорять жену, что она вообще в это вмешивается. Дело не в том, что Варвара не может родить, не это приводит Петра в бешенство, хотя ему и не легко. И не ревность к кому-то определенному. Никто ни в чем не подозревает Варвару. Но она попала в трудное положение. Беда в том, что она все время говорит о муже как о безусом юнце. Петр не может этого перенести. Конечно, он еще зеленый и слишком уж мнит о своей красоте. Но если распалится гневом, то уж надолго. Как пожары на Цере: начнутся с искорки, а там все шире и шире.

И плохо, разумеется, что Варвара бесплодна. Ведь они уже три года в браке.

Петру трудно. Сирмийские гусары ведут себя по-свински. Стоит только ему появиться в их компании, они давай острить: «Слушай, Петр, что нового? Поднатужься, брат! Мальчик будет, угостишь!»

Если на пути в Россию оставить супругов наедине, все еще, может, и образуется. Это не первый и не последний брак, который, бог даст, склеится. Но если Варвара останется в Нови-Саде, а Петр уедет в Киев, он, Юрат, думает, что тогда уж ничем дела не поправишь. Жену ни приветами, ни любовными посланиями из Киева в Бачку не удержишь. Женам другое нужно!

И если бы Анна в испуге не закрыла ему быстро рот рукою, крикнув: «Юрат!» — он, вероятно, сказал бы, чем удерживают жен.

Павел все это слушал, но мысли его витали далеко.

Когда Юрат замолчал, он спросил:

— А я-то чем перед ним виноват?

И видно было, что его недоумение искренне.

Анна и Юрат переглянулись.

Павлу и в самом деле не приходило в голову, что Петр мог приревновать к нему жену. Это же немыслимо! Даже малейшая тень не могла упасть на Варвару. Она была сущий ангел. Павел все еще полагал, что Петр возненавидел его из-за переселения в Россию, ревность тут ни при чем. Что случилось с Петром? Ведь он, Павел, держал его на руках, когда они в лодке впервые переправлялись через Саву, и заслонял от глаз мальчика трупы. Никогда, ни одной минуты Павел в Нови-Саде не ухаживал за Варварой Стритцеской, с первых же дней своего поступления в Сирмийский гусарский полк он решил жениться на ее бедной, но красивой и привлекательной родственнице. И теперь этот молокосос смеет называть его подстрекателем! Вот чего он дождался!

Павел, так измучившийся в Вене, сейчас был до того подавлен, что казался намного старше своих лет. На висках у него появилась седина, все отметили это про себя, ничего ему не сказав.

Он сидел, понуро подперев, по своему обыкновению, голову ладонями и слушал Анну и Юрата.

Когда Варвара вернулась, Павел вздрогнул и сказал:

— Пора освободить вам номер. Передай Петру, что я уже позабыл, что он говорил, и завтра все тут происшедшее буду считать пустым сном, не достойным того, чтоб его помнить.

И, даже не взглянув на Варвару, вышел.

Варвара молчала и не стала задерживать ни Анну, ни Юрата. Бросила только, что Петра в трактире нет, ушел, как всегда, поостыть. Вернется как ни в чем не бывало. Ребенок! Сущий ребенок!

Но если он ребенок, то она нет. Она решила, как и Кумрия, уйти от мужа и вернуться к отцу.

Юрата это настолько поразило, что он на мгновение обомлел, потом, махнув рукой, выбежал из комнаты. И, вероятно, чтобы выразить свое мнение о женщинах и браке, хлопнул дверью так, что все кругом задрожало.

Анна же бросилась успокаивать Варвару. Со слезами на глазах она говорила, что буря, поднявшаяся так внезапно в их семье, скоро пройдет, как летняя гроза в Темишваре, когда только попусту сверкают молнии и грохочет гром.

Варвара, усевшись на свою кровать, спокойно ее выслушала.

— Ты, Анна, — сказала она, — сильно ошибаешься. Я решила уехать, лучше мне вернуться к отцу, чем ждать, чтобы Петр меня когда-нибудь ночью убил, как какую потаскуху. Напрасно я пыталась урезонить мужа, ночи напролет, до самой зари, уверяла, что ему не в чем меня упрекнуть, что я ничем не нарушила супружеской верности. А он знай одно твердит: мы несчастны с тобой и не созданы друг для друга!

Анна была потрясена, когда Варвара добавила:

— Впрочем, это правда, в замужестве я не нашла настоящего счастья. Нет у нас счастья!

А когда Анна в отчаянии спросила, в своем ли она уме, Варвара, заплакав, сказала:

— И не удивительно, что у нас не было настоящего счастья. Петр еще ребенок. Ненавидит меня за то, что я не родила. Правду сказать, и я его больше не люблю по той же причине. Мне скучно с ним, одно слово, за сопливого мальчишку меня выдали!

А когда Анна принялась убеждать ее не говорить так, Варвара со странной улыбкой заметила, что за Петра ее просватали и любили они друг друга очень недолго. За этого молодого, красивого офицера она вышла, не представляя себе, что такое супружество. И даже на брачное ложе взяла с собой куклу. А после брачной ночи, когда муж проснулся, она шила кукле новое платье. Петр и милый, и красивый, но не это нужно женщине. Женщине нужна любовь, а он не знает любви. Для него это игра.

И когда Анна стала ее уговаривать, что надо образумиться, Варвара с грустной улыбкой сказала: трудно объяснить то, что с ней произошло. Ведь за Петра она вышла очертя голову просто потому, что выдавали замуж за Павла ее бедную родственницу.

И эта родственница, не стыдясь, с упоением рассказывала, как она счастлива и как любит Павла. Петр вот уже сколько времени упрекает ее каждую ночь, что она-де пустовка. Не может же она ему сказать, что вовсе и не хочет от него ребенка. Он мальчишка. Лежит в ее объятиях как ребенок. Ей хочется видеть своим мужем серьезного, взрослого мужчину, который бы ее любил по-настоящему. А Петр что? Она, устав после любовных объятий, еле переводит дух в постели, а он вспрыгнет на стол, сядет и смеется. Воробьи они, что ли? Ей-богу, ей иногда кажется, что он и любит ее как воробьиху. И порыв страсти у него воробьиный. Потому у нее и детей нет.

— Замолчи! — крикнула Анна.

— А сейчас, — продолжала Варвара, — стал подозревать меня в том, что я к Павлу неравнодушна. Я ему твержу, что он сошел с ума, что стыдно говорить такие вещи жене, что я к Павлу ничего, кроме родственных чувств, не питаю, но все впустую. Запретил мне обнимать или целовать Павла. «Убью, говорит, если увижу еще раз, что ты этому каланче на шею вешаешься!» Ребенок, сущий ребенок! А когда я сейчас выбежала за ним, он все свое талдычил: «Пустовка, пустовка, пустовка». Не хочу больше терпеть.

Анна заклинала ее никому об этом даже не заикаться, но Варвара сказала, что молчать не намерена и что уедет к отцу. И потом добавила как бы между прочим:

— Если бы меня выдали за Павла, я уверена, у нас давно были бы дети.

Бедная Анна, услыхав это, ахнула и отпрянула в сторону.

Но Варвара заплакала, и Анна снова перекрестилась и тоже заплакала.

Согласно акту караульного офицера в Темишваре, капитан русской армии Павел Исакович был принят Энгельсгофеном в воскресенье 28 августа 1752 года.

Он вошел к коменданту утром, а вышел от него, когда колокольный звон уже смолк. Что сказал Павел этому важному вельможе, которого сербские офицеры в Темишваре и Варадине почитали отцом родным, и что этот важный вельможа сказал достойному Исаковичу, для его родичей навсегда осталось тайной.

Павел слыл среди Исаковичей человеком неразговорчивым, даже молчуном. Чего, мол, распространяться да разглагольствовать о том, что все и так знают? Зачем, мол, вспоминать о том, что уже миновало? Все мы смертны, все покинем этот мир, кто раньше, кто позже, и поэтому то, что прошло, теряет всякий смысл. Словно его и не было.

А уж слова вовсе никакой цены не имеют.

Однако уже в России братья как-то навалились на Павла у него дома, в Бахмутском уезде, и упросили рассказать о своей последней встрече с фельдмаршал-лейтенантом.

Аудиенция состоялась не на квартире Энгельсгофена, а в штабе корпуса, на главной площади Темишвара, где стояло изваяние святой Троицы. Какое-то время он ждал в приемной в окружении кирасиров, которые бросали на него злобные взгляды, словно хотели изрубить на куски, и громко, чтобы он слышал, поминали капитана Терцини. А он, уставясь в окно, смотрел, как перед штабом сменялся караул, и с важным видом поглаживал усы, сидя на стуле, будто на троне.

Ему, признавался он, доставляло большое удовольствие расхаживать по Темишвару в качестве русского офицера. Вероятно, было уже половина двенадцатого, когда его, словно под охраной, повели к Энгельсгофену.

— Тот даже не взглянул на меня, — рассказывал Павел, — А когда я остановился перед ним, два капитана, пришедшие со мной, сели. Старик принялся тут же орать. За короткое время Энгельсгофен очень состарился. Он сидел, а его вытянутые из-под стола огромные ноги в сапогах со шпорами, казалось, росли на глазах.

Прошло немало времени, пока он наконец утих. Фельдмаршал-лейтенант часто закрывал глаза, и было заметно, что он, видимо, оглох и ничего не слышит. Я старался сохранить спокойствие.

Старик кричал: он-де знает, что Исаковичи готовы прихватить с собой в Россию весь Темишварский Банат, но это им даром не пройдет. Если он узнает, что они подговаривают народ переселяться в Россию, он всех их велит перевешать на площади перед комендатурой. Он пытался защищать их в Вене, он ничего не имеет против того, чтобы они остались сербами-схизматиками, но москалями стать он им не позволит.

Когда Энгельсгофен замолчал, я громко заявил, что Исаковичам известно, что он защищал их в Вене; что он был на стороне сербов во время демилитаризации Потисского коронного округа;{1} что боролся за то, чтобы не передавать их венгерскому королевству; что он не одобряет и того, что двор преследует их за православие и гонит на земли Венгрии, чтоб превратить в паоров, которых можно было бы, как скотину, покупать и продавать. Все это нам известно. Поэтому я и пришел от имени многих сказать, что светлое и честное имя барона фон Энгельсгофена навсегда останется у нас в памяти. Наши бедные и убогие люди его никогда не забудут. Я пришел поклониться и рассказать, каким образом добрался до Вены и, подобно другим, получил русский паспорт, и ежели вынужденно причинил кому ущерб, то готов за это заплатить. Не хочу уезжать, не выразив ему своего уважения.

Старик слушал меня, вытаращив глаза и приложив руки к ушам, словно огромный облезлый заяц.

Потом закричал, что он из-за них тут, в этом Темишваре, поседел и что ему не нужно подсказывать, какие привилегии сербам даны, а какие не даны, когда они поселились в Австрии. Знает он наизусть: Extractus Punctorum Privilegialium![3] Если нам, Исаковичам, хочется, то мы можем уезжать, но переселять Махалу мы не имеем никакого права. А меня, Павла Исаковича, он как русского эмиссара арестует.

— От этих слов, — рассказывал Павел, — у меня в голове помутилось, и я пожалел, что вообще пришел к старику. А я ему еще чуть не сказал, зачем еду в Митровицу. В последнюю минуту удержался.

Но потом заметил, что караульный офицер, видимо, толком не доложил, как, собственно, обстоят дела, какие у меня бумаги, и сунул фельдмаршал-лейтенанту мой русский паспорт и письмо графа Кейзерлинга, где черным по белому было написано обращение ко всем комендатурам и властям — никаких препятствий при переселении капитану не чинить, а, напротив, оказывать ему помощь. На бумаге темнели не только русские черные двуглавые орлы, но и австрийские.

Старик вытаращил на бумаги и на подписи глаза и сразу же переменился. Буркнул капитанам, что они могут идти, предложил мне сесть и поговорить как офицер с офицером. Ничего другого ему уже не оставалось, Он пожелал мне всяческого счастья в России. Жаль, очень жаль, говорил он, что столько народу туда уехало. Сербы верно служили Австрии и верно будут служить России. Жаль! Очень жаль!

После этого, рассказывал Павел, они мирно беседовали. Старик расспрашивал, с кем он встречался в Вене. А тот рассказал ему, что родился в 1715 году и на мир и войны стал смотреть своими глазами в 1735 году, когда был принят в австрийскую армию, из которой сейчас ушел. Первый величайший обман, пережитый ими, заключался в бесконечных обещаниях вернуть их в Сербию. Потом они поняли, что в австрийской армии сербы всего лишь наемники.

Рассказал ему Павел и о том, как Текелия у Сенты ночью по звездам провел через тисские болота все войско принца Евгения Савойского и тем обеспечил победу. А ему даже спасибо не сказали. И вот сейчас Текелия в России{2}.

Энгельсгофен, пронизывая его взглядом, заметил, что всему виной церковь: православная и католическая. Примирить их не может даже двор. Он всю жизнь воевал из-за этого с монахами, но в Вене они всесильны. Он тоже рад, что уезжает отсюда. Не в Россию, правда, а в Вену — умирать. Им же и в России не будет лучше.

«Как уж там будет, — ответил Павел, — не знаю, но хуже, чем в Темишваре, после демилитаризации, быть не может. Если бы мы могли, то вернулись бы в родные места, в теперешнюю Турцию. Для сербов нет правды в Австрии — этом царстве сплошного лицемерия. Турки никогда не требовали от нас того, что требует Вена: чтобы мы превратились в паоров на чужой земле!»

Энгельсгофен на это сказал, что и в России от них потребуют того же.

«Никогда! — воскликнул Павел. — Там мы все будем солдатами. Исаковичи хотят умереть, как солдаты — в бою. А не в постели, как синдики, купцы, писари и прочая мелкая сошка».

Такую возможность, возразил Энгельсгофен, они могли получить и в Австрии.

Нет, когда они уходили из Сербии, за ними пошло много народу. Родичи, кумовья и бедняки. И все они осели в этих местах, чтобы воевать, а не пахать землю в поместьях, чем занимаются венгерские крепостные. И всех их обманули. А ведь они уходили из Сербии вовсе не за тем, чтобы сберечь голову. Австрийские генералы призывали переходить в христианское государство и жить среди христиан, а где эти христиане? Надули не только Исаковичей, но и всех, кто, на свою беду, поддался уговорам. Обман, чистый обман.

Тогда Энгельсгофен, совсем как Кейзерлинг, сказал: «Вы, сербы, без конца жалуетесь, что вас обманывают, а на самом деле вы сами себя обманываете!»

«На это я заметил, — рассказывал Павел, — что хотел лишь высказать то, что не смог высказать Гарсули. Объяснить, почему нам все так осточертело. В Турции нам не лгали. Турки редко нарушали слово. Нарушали его пандуры, потуреченные сербы или еще какие проходимцы, а в Австрии — все наоборот. Лгут больше всего те, кто занимает высокое положение. В Турции нас надували башибузуки, а в христианском государстве — разряженные в шелк и бархат вельможи. Пусть фельдмаршал-лейтенант извинит мою дерзость, но, бог свидетель, я говорю правду».

«Говорите, говорите, — сказал Энгельсгофен, — я знаю всех этих сволочей. Они во всем виноваты! С этим я согласен».

«Мы все чтим вас как отца, — продолжал Павел, — но в Вене нет ничего святого — не ценят они ни данного слова, ни полученных в бою за отечество ран, ни слез бедняков. И я счастлив, что уезжаю далеко отсюда. Так думают и мои братья. Я не для того родился на свет божий, чтобы быть профосом для своих соотечественников. А здешние господа вельможи очень любезны, обещают, подписывают, потом, улыбаясь, ото всего отрекаются. Вздыхают и говорят: «Вы-де нас неправильно поняли!» Вот что гонит нас из Австрии. Наш народ был тут не на привилегированном положении, а наемником, которого можно прогнать. А поскольку мы не больно сильны в немецком языке, нас обманывали и в документах. В последнее время, скажу, положа руку на сердце, кровь ударяет в голову при виде австрийской шляпы со страусовым пером. Придет день, и Австрия еще пожалеет о нас, как только увидит, что граница с Турцией опустела и оголилась».

Старый Энгельсгофен тяжело поднялся и сказал, что внимательно его выслушал. Он не считает больше капитана своим офицером и потому дал ему выговориться до конца. Просто счел это долгом учтивости и не из особого к нему внимания, а перед памятью погибших людей, которые в течение многих лет служили под его началом. Это были храбрые, честные, порядочные люди. Но Павел глубоко заблуждается, полагая, что о сербах в Вене кто-нибудь пожалеет. После ухода пустые земли вдоль Дуная и в Славонии двор и его старый друг, граф Харах, заселят эльзасцами и лотарингцами, а от них и следа не останется. И уже через год-другой не услышишь там сербской песни. Русский посол в Вене оказывает Австрии величайшую услугу, что переселяет сербов в Россию. Они-де переселяются, словно выполняют наказ Гарсули!

Исакович рассказал, что, когда услышал это, его словно громом ударило!

В глазах все кругом пошло! Он хотел что-то еще добавить, но тут Энгельсгофен сказал, что он может идти!

«А когда я пошел, — рассказывал Павел, — учтиво пятясь, старик вдруг весело воскликнул: «А что поделывают ваши прекрасные жены? Тоже собираются в Россию? Как поживает златокудрый ангел, что закрывает глазки, танцуя полонез, словно белый ягненочек?»

Я спросил: «Варвара?»

«Да! Да! Да! — закричал он. Потом спросил: — А брюнетка со сросшимися бровями, которая выдерживает, не моргнув, любой взгляд? У нее по-прежнему красивые ножки?»

Я сказал, что Анна счастлива и у нее чудные дети.

«А та высокая, как гренадер, желтоглазая? Как она?»

Я ответил, что хорошо. А что я мог еще сказать?

Энгельсгофен проводил меня до самой двери с любезной улыбкой и все помахивал рукой. Старик снова переменился. Ожил прямо.

«Передай им, — крикнул он, — что старый Энгельсгофен их не забыл. «Die schönen Croatinnen!»[4]

Он-де, разумеется, помнит и других красивых женщин, что вполне естественно, но память о них — самое прекрасное, что он увезет из Темишвара. Все прочее — сплошная глупость. Сплошная.

«Привет им и счастливого пути!»

«Я еле на ногах удержался, — рассказывал Павел, — такой меня смех разобрал. Старик запомнил всех ваших жен, а вас троих даже не помянул! Когда я вышел, кирасиры удивленно переглянулись, не понимая, почему я так развеселился. А Энгельсгофен тем временем опять утонул в своем кресле за столом. Последнее, что я видел, были его ноги и сапоги со шпорами, и мне снова показалось, что они росли на глазах.

Темишварские колокола перестали отзванивать полдень.

Я остановился, с души у меня словно тяжелый камень свалился. Не зная, куда двинуться, я трижды поворачивал то туда, то сюда, и часовой трижды брал на караул.

Но с тех пор не выходят у меня из головы слова, с насмешкой сказанные Энгельсгофеном: «Переселяйтесь, переселяйтесь в Россию! Ваше место займут немецкие крестьяне из Лотарингии и Эльзаса. И через несколько лет по селам Темишварского Баната не услышишь больше ваших песен. Останутся только разбросанные могилы, как в Коморане и Острогоне. И в Махале, где сейчас пахнут акации, где опадает их цвет, воцарится тишина».

XIII

Пока жив, хочу спать на твоей руке под акацией

Согласно письму хворого родича Павла, некоего лейтенанта Исаковича из Нови-Сада, Павел жил в Темишваре до конца августа 1752 года. И в день святого мученика Мирона, а по новому календарю — мученицы Розалии, то есть тридцатого августа, уехал в Градишку и Митровицу. Был вторник. Последняя четверть луны.

Как рассказывал ему Павел, в тот день стояла адская жара.

Лето в Темишваре порою бывает очень знойным и сухим. Жара, говорят, приходит в Венгрию из далекой Азии. Преодолевает на своем пути бесконечные просторы степей, проходит через горные теснины Карпат и разливается, точно вулканическая лава, по равнине сербского воеводства, некогда бывшей морским дном.

В такие дни люди бегут от солнца, прячутся в тени деревьев и спят, точно оглушенные. И тому, кто их неосторожно разбудит, может прийтись худо: пырнут чего доброго ножом в живот!

В такие дни по Темишвару бродят собаки, языки вывалены, дышат они так, словно проглотили соленую рыбину. И рычат даже на детей.

Павел часто вспоминал в России, в своем доме, последние дни, проведенные в Темишваре, но что тогда произошло в их семье, так и осталось для него неясным.

Известно лишь, что на следующее утро после ссоры в трактире «У золотого оленя» Петр Исакович подошел к столу, где сидел Павел, и братья расцеловались как ни в чем не бывало. Петр, слегка побледнев, сконфуженно посмеивался, а Варвара счастливо улыбалась и ласково погладила того и другого по косице. Ревность Петра к Павлу исчезла, словно ее сдуло теплым ветром.

Анна и Юрат шумно ликовали, увидев, что мир в семье восстановлен. Павел смотрел на Варвару и думал, до чего хороша эта женщина, когда улыбается, а еще краше, когда на глазах блещут слезы. Видимо, златокудрой красавице удалось за ночь изгнать ревность из души мужа. Каким образом, никто не знал. Впрочем, разве всегда можно сказать, почему буря и гроза сменяются радугой: так было и в семейной жизни Варвары и Петра.

— Ты чего, каланча, на мою жену пялишься, как аист на яйца? — воскликнул Петр, но было понятно, что он шутит.

Павел уговаривал Петра послушаться тестя и отказаться от переселения в Россию. Или, по крайней мере, чтобы ублажить старика, оставить у него жену до весны, а потом за ней приехать.

Петр беззаботно улыбался, поглядывая на жену, и твердил, что с тестем, сенатором в Нови-Саде, он все быстро уладит.

А у Варвары на губах играла странная, чисто женская улыбка, и она смотрела Павлу прямо в глаза.

Петр и в самом деле был именно таким, каким он виделся жене: сущий ребенок! И хотя ему шел тридцатый год и он отважно стрелял в отступающих из Праги французов, когда его ранили, он сразу стал похож на раненого жеребенка.

Услыхав, что в русскую армию его зачислили корнетом, он потерял всякий покой, тем более что привык кичиться своей красотой, знатностью и богатством жены. В помрачении рассудка он даже брата заподозрил в неладном.

В главном штабе Варадина Петра Исаковича не очень ценили и оставили его в армии лишь благодаря тому, что он женился на дочери сенатора, а старого Стритцеского в штабе почитали. Петр получил премьер-лейтенанта уже после свадьбы, но бумаги он вовремя не выправил. Вот и отстал. А в мирное время, подобно всем Исаковичам, по службе вперед не продвигался.

Впрочем, он испортил себе карьеру одним росчерком пера, когда генерал Шевич записал его в число переселяющихся в Россию.

Чрезмерное внимание чужой жены не доставляло Павлу никакого удовольствия. Никакого влечения к этой красивой женщине он не чувствовал. И был уверен, что его жена, будь она жива, никогда бы не приревновала его к Варваре. Однако он догадался, что Анна и Юрат ему не верят. Они-то знали, что есть на свете и такое безумие, и такая любовь. Юрат имел обыкновение поддевать своих невесток, что-де пьяная невестушка лакомый кусок не упустит, но неизменно подчеркивал: «пьяная».

Исаковичи знали, что и в Среме и в Славонии случались такие любовные связи, и остерегались, как огня, такого позора и несчастья. Виной тому была обособленность, в ту пору семьи жили кланами, точно на острове.

Среди сербок-католичек мало кто умел писать, мало кто появлялся в обществе, бывал в Вене, а среди православных сербок таких было еще меньше. Все эти молодые женщины были навечно заперты в узком семейном кругу, будто в тюрьме.

Невесты ждали сватов.

Девушек до замужества держали дома как на привязи, и можно было по пальцам перечесть тех, кто мог сказать мужчине, даже в Футоге: «Приходи вечерком, поговорить надо!»

Даже сенаторские дочки редко встречались со своими кавалерами.

За всю жизнь они выезжали куда-нибудь не больше двух-трех раз.

Замуж обычно выходили за того, кого приводила сваха.

И было настоящим бедствием, если вдруг после свадьбы в семье появлялся обольстительный родственник. Немало женщин, несмотря на все строгости семейного уклада, в таких случаях опаляли себе крылья. Правда, в большинстве случаев, все ограничивалось взглядами, пожатием руки, невнятным шепотом и, может, поцелуем, а конец был всегда один — слезы и рыдания несчастных женщин под храп спящего рядом мужа.

Такая же беда в жаркую пору года грозила землякам Исаковичей, замкнутым в своем кругу в селе. Родственные семьи часто бывали друг у друга в гостях. Собравшись по праздникам, пили вино и ракию. На косовице вокруг волновалась рожь. Входили в шалаши, чтобы утолить в прохладе жажду, и женский голос в этот миг звучал так обольстительно, а мужской взгляд мог вогнать в краску и родственницу!

У горожан позор обычно тщательно скрывали, а в деревне за него нередко расплачивались смертью. Особенно в гостях, на свадьбе, когда пляшут коло и груди так и трясутся. Но чаще такая любовь оставалась неизведанной, несбывшейся мечтой. Темная, непостижимая власть злого рока порой сталкивала вдруг родственников. Мужьям представлялся случай в своем доме или в гостях сравнить свою жену с чужой. Женам — увидеть рядом с мужем красавца родственника. Власть рока сводила в летнюю пору схизматиков и католиков под одной крышей, когда, издавая пьянящий аромат, цвела акация, и ее цвет, опадая, не остужал подобно снегу разгоряченную голову, а обволакивал шелковистым теплым покровом, под которым невозможно заснуть. И в роду Стритцеских не все семьи подряд были счастливыми. Одни были, другие — нет. Среди мужей случались лысые. Среди жен — быстро стареющие. А среди родичей попадались красивые, усатые, статные.

Варвара знала, что ее тетки и по матери и по отцу трепетали при появлении любимого родственника, как трепещут березки под дуновением весеннего ветра. Родственные души встречались, что бы там монахи ни проповедовали.

Еще хуже было в семействе Анны.

Устои православия держали ее несчастных теток в кандалах брака до самой смерти. В доме Якова Богдановича девушка должна была сидеть, как на привязи, и ждать жениха. А если подходящих женихов не оказывалось, от тоски по любви бедных женщин освобождала лишь смерть. Случалось, что и в сенаторском доме молодые жены встречали неотразимого родственника и теряли голову от любви. Дрожали от страсти и томления, а порой и гибли, катясь вниз, точно раскаленные камни, выбрасываемые вулканом.

О Варваре этого нельзя было сказать.

Странная улыбка, нежные взгляды, которые она бросала на Павла, оскорбляли мужа, но ее не в чем было упрекнуть. Варвара и не скрывала своей нежности, оставаясь при этом верной, любящей женой. В их семье никто никогда бы не увидел ничего предосудительного в ее отношениях с Павлом. Однако Павел отошел от Варвары и Петра с чувством, что надо уезжать как можно скорее.

Гораздо труднее описать то, что произошло с Павлом в доме Трифуна перед отъездом из Темишвара.

Павел Исакович должен был как офицер русской армии остерегаться, чтобы его и братьев не заподозрили в подстрекательстве своих бывших солдат к мятежу. Поэтому он и пригласил Трифуна в трактир, чтобы договориться с ним об отъезде.

Трифун пришел неузнаваемый. В новой униформе — наглаженный, начищенный, надушенный, с нафабренными усами. «Чувствую себя, говорит, на десять лет моложе!» И в самом деле, от прежнего пожилого человека и следа не осталось.

Он все время потягивался: не выспался, мол.

Махалчанку ни Петр, ни Юрат еще ни разу не видели, а сенаторские дочки и не желали видеть.

Вернее, Юрат видел мельком в Темишваре, когда ее допрашивали профосы. Трифун, рассказывал он, грозился тогда убить каждого, кто поднимет на нее руку. По словам Юрата, она действительно красива, молода, стройна, смуглолица, а уж бедрами так покачивает, что невозможно забыть!

— Смотри у меня! — прикрикнула на него Анна.

Решено было, что Павел от имени всего семейства предложит Трифуну перед отъездом выдать ее за какого-нибудь порядочного молодого махалчанина. Иначе она может нарушить все планы их переселения в Россию. Комендатура разыскивает ее как жену убийцы, а митрополия заинтересовалась Трифуном как безбожником, который при живой жене живет у себя в доме с другой женщиной.

Головастый, огромный Трифун, конечно, не походил на мышь в мышеловке, но бедняга явно сник, когда вошел в номер к Павлу и увидел, что все его ждут. Услышав про митрополию, он выругался и заявил:

— Диву даюсь, откуда им в митрополии уже все известно? Когда только успели? Но пока я жив, в лапы судье ее не отдам!

Повернувшись к Анне и Варваре в надежде тронуть их сердца, он принялся уверять, что Джинджа Зекович доводится им родственницей, а родичей следует защищать. Анна спросила, кем же она им доводится, но Юрат, прежде чем бедняга Трифун успел открыть рот, крикнул:

— Эх, Анка, милая! Неужто не знаешь? Ее бабушки внучатая коза нашей свекровиной курице племянницей приходится! Эх, Трифун!

Однако Трифун, серьезно поглядев на брата, сказал, что негоже насмехаться над бедняжкой. Привел он ее к себе в дом, чтобы спасти от ареста. Тогда Анна накинулась на Трифуна: он-де на старости лет при живой жене и матери шестерых детей привел в дом любовницу. Трифун поднялся, поклонился Анне и сказал:

— Не будь я у тебя в гостях, я поговорил бы с тобой, невестка, по-другому. — Потом смерил всех взглядом и бросил: — Я полагал, вы позвали меня как брата! А вы ищете огня в погасшем очаге. Ступайте-ка вы с богом, а меня оставьте в покое!

И двинулся к выходу.

Его с трудом удержали.

Юрат, все еще веря в рассудительность Трифуна, принялся его увещевать, уверяя, что его поднимут на смех не только сирмийские гусары, но и весь свет. А через год-другой, когда он шагнет за пятьдесят, к молодой личанке подвалится свора кобелей помогать старому мужу.

Трифун только кивал головой, и время от времени из-под усов поблескивали его огромные желтые зубы.

— Пусть это тебя, толстяк, не беспокоит, — сказал он. — Может, и подвалится. Почему бы нет? Хороша личанка, настоящая красавица, как звезда в небе. Пусть попробуют. Конечно, я состарился, живя бок о бок с женой и детьми. А вот сейчас, да будет это известно моим родственникам, помолодел. Конечно, я по летам ей в отцы гожусь. Но как увидят кобели у старого Трифуна кинжал и пистолеты, сразу отойдут, поджав хвосты. Пусть пожалуют! Пока я жив, эту молодку никто пальцем не тронет.

Трифун уже понял, что попал в мышеловку, но все равно напоминал не мышь, а старого облезлого орла в клетке. Однако на лице его уже появились признаки крайнего нетерпения.

Юрат подмигнул жене. Анна поднялась и ушла, уводя с собой Варвару и сказав, что они-де вернутся, когда между братьями восстановится мир. Они, мол, за Кумру и не желают слушать Трифуна.

Трифун подождал, когда женщины выйдут, и, обратившись к Павлу, устремив на него взгляд, не предвещавший ничего доброго, сказал:

— Хоть я и старший, но тебя, Павел, слушал, так уж со времен Вука повелось, но знай, что мне пастыри в доме не нужны. И довольно об этой женщине разговаривать!

Павел, глядя на Трифуна словно на гусара, не взявшего препятствия, сказал, что Трифун получит паспорт из Вены и об этом Темишварская комендатура извещена. Написано и одобрено, сколько людей и лошадей берут с собой Петр и Юрат, а он, Трифун, должен выпрашивать пропуск в Темишваре для своих ста семидесяти трех душ. С женами и детьми. Он, Павел, больше никого в Россию не зовет и не намеревается никому ничего приказывать. Отправляются они из Токая на воздвиженье, прежде чем Дуклю занесет снегом. Кто прибудет в Токай, милости просим, нет — счастливо оставаться! А сам он завтра уезжает в Митровицу и сюда больше не вернется.

Чтобы как-то замять свои любовные неурядицы, Трифун принялся рассказывать, словно бог знает какую новость, что из России прибывает сын русского генерал-майора Йована Стоянова, который приходится им дальним родственником, с тем, чтобы увести туда многих людей. О том, что темишварские власти всячески стараются задержать переселенцев. Что, по слухам, офицерам, которые останутся, дадут землю и дворянство. Что обер-капитан Яника Антонович подписал бумагу, что отказывается уезжать, и, говорят, получил дворянство и сто сорок пять ланацев земли в Венгрии. В Потисье есть такие мерзавцы, но в Поморишье не на таковских напали! Все, кого Шевич записал, едут. А Махала сейчас горланит и поет и ругает Исаковичей почем зря за то, что они чего-то ждут.

Юрат, искренне жалевший старшего брата, в ответ забормотал, что он понимает, как трудно уезжать Трифуну. От Махалы до Темишвара — рукой подать. И власти, желая сломить упорство переселенцев, предлагают даже военный статус тем, кто не хочет становиться паором при условии, если они вернутся в Срем и Славонию. Вот тогда-то вокруг Трифуна и начнется свистопляска.

Семнадцать лет тому назад, так, по крайней мере, рассказывают, два эскадрона русин ускакало в Россию с оркестром, карабинами, пистолетами, саблями, рационом и порционными деньгами.

Им просто! Граница-то рядом!

— А сейчас, — сказал Юрат, — покуда доберешься до России, намучишься и настрадаешься. Прошли времена вице-дуктора Монастерлии{3}.

Петр, любивший награждать всех прозвищами и готовый всегда шутить, даже во время боя, спросил Трифуна:

— А ты слышал, что Энгельсгофен отказывается выдавать паспорта вдовцам и распутникам? Русская же царица разрешает поселяться в России только венчанным в церкви супругам?

Бедняга Трифун принялся серьезно рассказывать о том, что в Темишваре говорят, будто русские создали не только два сербских гусарских полка, но формируют также венгерский, молдавский и грузинский полки.

Павел спокойно подтвердил, что слухи эти точные. Об этом известно и в русском посольстве в Вене.

Понимая, что он и в самом деле является закоперщиком переселения Исаковичей в Россию, Павел принялся перечислять имена тех, кто решил уезжать и уже подал вместе со своими людьми челобитные. Это капитан Зорич из Мошорина, лейтенант Влашкалин из Титела, капитан Савва Ракишич из Бечея, лейтенант Неда Маркович из Мохола, лейтенант Петр Баянац из Канюки, его благородие капитан Петр Вуич и лейтенант Макса Вуич из Мартоноша. Капитан Никола Штерба из Наджлака, капитан Георгий Филиппович из Глоговаца. Впрочем, к чему всех перечислять? Много людей ждет, есть среди них и арестованные и такие, что умрут в казематах. Все бы двинулись, кабы могли. Да и кто бы не двинулся, зная, что его ждет что-то лучшее?

Петр, которого дьявол вечно дергал за язык, с невинным видом спросил Трифуна, собираются ли в Россию Кумрия и та их родственница, вдова Зековича?

На какое-то мгновение в комнате воцарилась тишина.

После чего Трифун глухо, словно из бочки, сказал, что Джинджа Зекович, хоть и потеряла мужа, женщина веселая, дитя природы, словно поле ржи, поросшее маками, что колышется под ветром. Мужичка, простая крестьянка, а сердце у нее доброе и в радости и в горе. Другая же, к сожалению, его жена, дочь одеяльщика Гроздина, дочь ремесленника, упрямая, хмурая, все бы только уколоть да подковырнуть. Не обнимет, не утешит.

Позднее Юрат рассказывал, что самым глупым на их семейном совете в трактире «У золотого оленя» были жалобы Трифуна на свою судьбу и его полное равнодушие к покинутой жене, некогда молодой, красивой, богатой и преданной, матери шестерых его детей.

Павел спросил без обиняков:

— Где твоя жена?

Трифун безмятежно и нисколько уже не стесняясь, словно это была шутка, сказал, что жена уехала погостить к отцу в Руму и забрала с собой детей. Чтобы дед на них поглядел перед тем, как они уедут с родителями в Россию. А из Румы написала, что к нему, мол, возвращаться не намерена и детей не отдаст. Да еще пожалуется митрополиту, что он завел у себя гарем. Письменно дала ему знать, что считает их брак расторгнутым.

А когда Павел спокойно спросил, что за вдову он привел в дом и как он думает поступить, если они, его братья, потребуют, чтобы он вернул ее в семью мужа или передал властям, Трифун взъярился. Этот могучий человек, заикаясь, точно ребенок, залепетал, что уже просил о махалчанке больше не говорить. Но так и знал, что Павел упрется и будет расспрашивать. Только не следовало бы слушать бабские сплетни. Когда Павел приедет в Махалу, то увидит, что это за женщина. Ее мужа убили на Беге, он был их солдатом. Они взяли его с собой в Махалу из Потисья. А его жена, несчастная, пожелтевшая от бед, осталась одна-одинешенька на всем белом свете.

А когда Павел спросил, где спит эта несчастная вдовушка, Трифун вскрикнул так, словно его ужалила змея. Вся Махала, сказал он, знает, что эта несчастная живет в домике его старого слуги Анания. Он, Трифун, еще ни разу не опозорил имя Исаковичей, не опозорит его и впредь, после стольких ран и бед. Негоже слушать, что люди болтают.

И пусть Павел не забывает, что он, Трифун, по годам этой несчастной молодой женщине в отцы годится.

А когда Петр, смеясь, спросил, думает ли Трифун брать с собой в Россию и Кумрию с детьми, и бедную вдовушку, которая ночует в домике Анания, Трифун хватил кулаком по столу и крикнул:

— А как же? Неужто бросать на полпути сирот и вдов, чтобы потом меня проклинала вся Лика и Бачка? Я и раненых не бросал в самой жестокой сече. Эта женщина поедет с нами, то есть со мной, в Россию. И нет такой силы на земле, которая может разлучить меня с этой горемыкой.

Увидев, что Юрат и Петр подталкивают друг друга локтями и смеются, Трифун окинул их свирепым взглядом и сказал, что они еще молокососы и как бы их смех не превратился в плач, что нередко случается на свете. И если уж на то пошло, пусть они оставят его наедине с Павлом. Он хочет с ним поговорить с глазу на глаз.

Юрат, махнув рукой, сказал:

— Будем вас ждать с женами внизу к ужину. Надеюсь, вы друг друга не зарежете.

Когда они остались одни, Трифун уселся на кровать. Взгляд и речь его изменились.

— Может быть, — сказал он, — мы разговариваем по-братски в последний раз, поэтому рассусоливать здесь нечего. Не надо мне вправлять мозги и объяснять, какое несчастье меня постигло: я хлебнул горя предостаточно и хорошо знаю, что это такое. Я четыре раза был ранен, и шестерых детей теперь вот жена отняла у меня навеки. Кумрия была красавицей, доброй и верной женой, и я ее любил. В Махале я никогда не бегал ни за одной женщиной. Ни одна не могла бы на меня пожаловаться. И Джинджи не добивался. Как и она — меня. Встретились мы случайно. На то была воля божья.

Шесть-семь лет подряд жена рожала, надоели мне до чертиков детский крик, недостача во всем, женина воркотня. После рождения последнего ребенка мы почти не разговаривали. Не слышишь песни, не видишь солнца, дышать нечем. Кумрия — корова.

И вдруг я набрел среди жита на цветок мака, жито волнуется, подувает ветерок, цветет акация. С утра до вечера наслаждаюсь жизнью. Подхватило меня точно вихрем, и сейчас я дышу, не могу надышаться, словно вышел из смрадной комнаты. Чувствую себя на десять лет моложе. Еду в Россию. Впереди новая жизнь. И женщину эту не отдам! Я ничего против не имею, чтобы Кумрия вернулась домой. Чтобы и она ехала в Россию. Ее место, разумеется, подле мужа. У тебя, Павел, нет детей, и ты не знаешь, что отец не может положить в рот кусок хлеба, чтобы не полить его горючими слезами при мысли о своих детях, оставшихся вдалеке от него. Но и это не остановит меня от переселения в Россию. От встречи с новой жизнью. Пусть даже жена и дети никогда не вернутся! А женщина, которую на старости лет я встретил под акациями, мое счастье, и я ее, пока жив, не оставлю! И назад возврата нет!

Никогда еще Трифун не держал перед Павлом такой длинной речи. И никогда Павел не видел его таким влюбленным, с вытаращенными от волнения глазами.

Однако его благородие Павел Исакович был не такой человек, чтобы отступить перед вытаращенными глазами!

— Наши отцы, — сказал он, — были братьями. А когда я стоял перед трупом моей матери, твоя мать, Трифун, взяла меня на руки. Но тем не менее я сделаю в Вене все возможное, чтобы тебя с твоей любовницей в Россию не пустили.

Какое-то мгновение казалось, что братья схватят друг друга за глотку.

Затем Трифун опустил голову, но тотчас вскинул ее опять. Он был чуть пониже Павла. Поклонился ему по турецкому обычаю и сказал:

— Слуга покорный! Не потерпел бы я от тебя такого, если бы не знал, что Джинджа сама умолит тебя, Павел. И слушай, что я тебе скажу: подумай, Павел, о смерти!

Он взял со стола свою треуголку, понурившись, вышел из комнаты и зашагал в противоположную от выхода сторону и долго еще бродил в поисках выхода из трактира.

В тот же вечер Анна, жена Юрата, предложила все-таки поглядеть, что это за махалчанка: потаскушка ли, или блудливая баба, которая хочет выйти замуж за офицера. Чтобы знать хотя бы, с кем имеешь дело. Причем она заметила, что туда нельзя посылать Юрата, да и Петра тоже, слишком он крут с женщинами. Лучше всего пойти Павлу, как самому из них доброжелательному.

Петр захохотал во все горло.

На том и порешили. Юрат еще раз позовет Трифуна к себе, а за это время Павел съездит в Махалу и узнает, чего хочет эта крестьянка.

Так все и было.

Павел еще раз проехал мимо манежного поля, где больше ему никогда уж не скакать, и вскоре вдали, среди цветущей акации и поблескивающих на солнце луж, показалась Махала.

Тяжело было ему входить в словно вымерший дом Трифуна, где уже не слышно было детского смеха. Понурившись, он направился к домику Анания.

Все живое будто разбегалось при его приближении. А когда Павел постучал в дверь, его тень показалась ему небывало темной и огромной.

Дверь отворила Джинджа, которую Павел не узнал. И только почувствовал, когда она подошла к его руке, как дрожат ее руки.

— Красивая? — спрашивали потом Варвара и Анна.

Павел с какой-то грустью в голосе отвечал, что красивая.

— Такая, как Кумрия десять лет назад?

— Нет. Это Трифуну только кажется. Кумрия и девушкой была крупнее, осанистее и с огоньком. Гайдук в юбке! А эта чуть пониже, более хрупкая, и тоненькая, и как девушка стыдливая.

Петр, слушая, как Павел хвалит эту женщину, улыбнулся.

— Юрат говорит, — заметил он, — будто она задом виляет!

— Да, такая уж у нее походка. Наверно, от застенчивости. Не может слова сказать, чтобы не колыхнуть бедрами. Покачивается, точно пшеницу сеет. И смотрит тебе прямо в глаза. Она похожа на младшую сестру Кумрии, но совсем другая.

— Она ведь мужичка? — спросила дочь сенатора Богдановича.

Павел помолчал, а потом сказал, что ни одной мужичке не шло бы так платье Кумрии. Джинджу хоть сейчас веди на бал к старому Энгельсгофену. Никто бы не подумал, что она не дочь сенатора. Изящная, черноволосая, глаза словно два дуката.

— Слушай, расскажи им лучше, какой у нее красивый зад!

— Я не разглядывал, сами увидите! — сказал Павел.

Женщины в тот же миг дружно вскрикнули.

— Неужто, — спросили они в один голос, — Трифун приведет ее сюда и будет ее нам представлять?

Павел, опустив голову, лишь добавил, что, разумеется, вся семья должна будет с ней познакомиться.

Все тут же накинулись на него с расспросами — почему и с какой стати, и просьбами рассказать все подробно.

— Рассказывать тут нечего, — начал Павел. — Я сделал то, что вы просили: поехал в Махалу и посмотрел на эту женщину. Но пусть лучше с меня шкуру сдерут, — в эти дела я больше вмешиваться не стану. Давно уже, сразу после смерти жены, зарекся я лезть к родичам с советами да уговорами. Ни под каким видом! И вот нате же, дал маху. Прав Трандафил, когда говорит, что семейные дела труднее государственных! Джинджа, — продолжал Павел, — испуганно отворила мне дверь, а я как осел заорал: «Ты знаешь, кто я?» И зачем было кричать? Она спокойно ответила, что знает. И хотела поцеловать мне руку. «А если знаешь, — вопил я, — собирай свои пожитки и отправляйся с богом на все четыре стороны! Мы, если надо, подыщем тебе и мужа и заплатим, сколько потребуется, а коли не послушаешься и будешь нас и Трифуна позорить, угодишь под арест, как того заслуживает всякий, кто отнимает мужа у законной жены и отца у детей». Я ждал, что она после этого начнет ругаться как базарная баба. И вспомнить стыдно.

Но она тихо стояла и смотрела на меня, не говоря ни слова, со слезами на глазах. Лучше бы я дал с себя шкуру содрать, чем ходить туда и заниматься Трифуновыми незадачами. Я не мясник, чтоб ягненка колоть.

— А что, эта курва — ягненок? — спросил Петр, и глаза его снова налились ненавистью.

— Не берите греха на душу, до конца дослушайте. Глаза, все лицо этой женщины говорят, что она не курва. В них теплота и нежность. Я орал, что она влезла в душу к старому человеку и отнимает отца у детей, мужа у жены. Разглагольствовал, как поп с амвона. Вырядилась, мол, в платья чужой жены и воображает себя госпожой.

— Ну хорошо, а она тебе что?

Тут Павел как-то сник, устало задумался, словно сам себя спрашивал: что же она ему сказала?

— Сперва сказала, что в дом ее привел Трифун, она же собиралась идти в Темишвар, чтоб ее расстреляли как жену убийцы. Но Трифун коварно и хитро ее обманул. Уверил, будто должен ее на несколько дней спрятать от судей. И уже на другую ночь пришел к ней. Даже смеялся над своей женой. Говорил: «Она-то думает, что ты в Темишваре под арестом». Что ей оставалось? Кричать? Она считала, от Трифуна зависит жизнь ее мужа — убийцы. Трифун говорил: «Влюбился я в тебя. А когда отпустят Зековича, ты, мол, с ним уйдешь. Если будешь молчать!» И скрывал, пока она ему не отдалась, что мужа убили. А потом все: и дождь, и вёдро, и жену Трифунову, и ее детей — заволок туман. Только и остается ей диву даваться. А Трифун сумасшедший. «Пока жив, говорит, хочу спать на твоей руке под акацией». И сколько она ни твердит, что у нее немеет рука, все напрасно.

— И не стыдно ей перед Кумрией?

После отъезда жены Трифун силой хотел поселить Джинджу в своем доме, потому как жена его все равно уехала, но она слезно молила его этого не делать. Уедут в Россию, и она там будет счастлива. И тут же добавила: «Что же это за счастье такое, которое бог посылает мне после смерти мужа?»

— А ты говорил ей, чтобы шла себе с богом в свой Дрниш?

— Говорил, твердил не переставая, но она только грустно улыбалась. «Некуда мне, — говорит, — идти. С тех пор, как увели и заковали в кандалы бунтарей Мальковича и Меанджича, меня вся Махала проклинает. Виновата, мол, что живая осталась. Носа из домика Анания не могу высунуть. Хлеба поднялись, кругом песни поют, всюду люди, а мне в Махалу хода нет. Нет уже и хижины Зековича. А Трифун пугает: не доберешься никогда до Дрниша! Да вы сами спросите Трифуна».

Анна спросила, уверен ли Павел, что она не лжет.

— Джинджа тихая и разумная женщина, — продолжал Павел, — улыбаясь сквозь слезы, она говорила мне: «Дети в Махале швыряют в меня комья земли. Как в вурдалака. Знаю я, что у Трифуна красивая и богатая жена, дай бог счастья их детям. Знаю и то, что Трифун прогонит меня, когда я ему надоем. Но куда? Куда уйти? Даже если бы я могла убежать, куда податься? Не по мне быть забавой для старого человека. Не о том мечтают девушки из Дрниша. Был у меня молодой красивый муж. Знаю я, что такое счастье. Никто никогда в Махале не покушался на честь женщины, видно, то, что с ней стряслось, колдовство какое-то. И ради бога, предоставь меня моей судьбе и не оскорбляй так!»

Дочери сенатора Богдановича и Стритцеского и их мужья Петр и Юрат имели, разумеется, каждый свое собственное мнение по поводу того, что рассказывал Павел об этой женщине. Анна жалела Кумрию, Варвара — женщину из Махалы, Юрат — Трифуна, но все сошлись на том, что Джинджа Зекович растрогала Павла своими слезами.

Юрата возмущало, что женщину, которая отнимает мужа у матери шестерых детей, Павел называет несчастной.

— Эх, Павел! — кричал он. — Да у нее отец гусляром был. А ты и уши развесил!

Варвара спросила, где дети этой женщины?

Оказалось, что детей у этой молодой женщины с Зековичем не было, потому что, по ее словам, она проклята богом. Зекович, когда она сбежала к нему от родных, бросил старую мать и ушел с ней в Потисье.

А Юрату Павел сказал:

— Я твердил ей сто раз, что слезами делу не поможешь, что, в конце концов, ее заберут у Трифуна, отведут в тюрьму и отправят в Дрниш. Грозил всякими карами. Но она только грустно улыбалась. «Диву, говорит, даюсь, что благородный офицер, родич Зековича, приказывает мне бросить Трифуна, отряхнуться, словно курице, когда она из-под петуха вылезает и сходит с кучи навоза. Неужто у тебя нет сестер?» Подошла ко мне со своей печальной улыбкой и погладила по щеке.

Будь Зеко жив, она ушла бы, если бы даже знала, что от палок в три погибели согнется. Отдалась она Трифуну, чтобы спасти жизнь мужу. И знает, что старик прогонит ее, как натешится вволю.

Но уйти от него сама не может.

«Неужто не в силах смекнуть, — сказала она, — прочитать в глазах у меня, что тысяча причин не дает мне уйти от Трифуна, хотя достаточно и одной — главной. С Зековичем я не могла родить, а вот с Трифуном зачала тотчас и, как говорит Ананьева старуха, через семь месяцев рожу. Куда же мне такой уходить? Надо бы прежде Трифуну сказать. А сказать боюсь. Лучше уж вы сами скажите. А там — что бог даст».

Потом она горько заплакала.

Услыхав это, заплакала и Анна, а Варвара молчала, словно окаменев.

Петр же расхохотался во все горло.

И только Юрат, жалея Трифуна, забормотал:

— Эх, Трифун, Трифун! Куда ты, старик, ни ткнешься, всюду ребенка оставляешь.

Тут появилась новая забота: задержать Павла, который отправился заказывать лошадей.

— Хочу, — сказал он, — сегодня же вечером добраться до пристани на Беге. Больше ноги моей в Темишваре не будет!

Тщетно плакала Анна, и умоляла Варвара. Тщетно просили братья отложить отъезд, хотя бы на день-два, чтобы еще раз встретиться с Трифуном. Но Павел пришел в такую ярость, что все поспешили уйти с его дороги. В трактире «У золотого оленя» поднялась суматоха. Однако золото отворяет все двери. В том числе двери конюшни.

Не прошло и часа, как экипаж для Павла стоял напротив трактира в тени монастырской церкви.

Таким образом, невзирая на мольбы родичей, Исакович покидал Темишвар. Его несговорчивость и желание как можно скорее их покинуть обидели всех. Но Павел спешил уехать из города.

Братья обнялись, однако не проводили его до экипажа.

Анна плакала в своей комнате.

Не вышла и Варвара.

Павел Исакович просил братьев лишь об одном: сообщить Трифуну, что он берет свою угрозу назад и не станет препятствовать его отъезду в Россию, как он собирался, из-за якобы недостойной офицера семейной жизни. А напротив, сделает все возможное, чтобы тот получил паспорт как можно скорее. Пусть вписывает в него и везет с собой кого хочет.

Но что касается его, Павла, то он не желает больше видеть Трифуна ни живым, ни мертвым.

Павел Исакович уселся в экипаж, когда луна уже зашла и Темишвар погрузился во мрак; у входа в «Золотой олень» никого не было. Подняв глаза к окнам, где жили братья, он увидел Варвару. Она держала над головой подсвечник. Вероятно, Варвара его не видела, но Павлу показалось, что она смотрит на него широко открытыми, полными слез глазами. Это было последнее, что запечатлелось в его памяти. Лошади тронулись.

XIV

Его благородие Павел Исакович был неловок только с женщинами

Судя по его письму к больному родичу лейтенанту Исаку Исаковичу, Павел прибыл в Осек, в Генералкоманду{4}, первого сентября 1752 года по новому стилю, в день святого Эгидия. А по православному календарю — в день мученика Андрея Стратилата.

Из Осека Павел заехал в Градишку, куда он был переведен в пехотный полк, чтобы предъявить документы об отставке, русский паспорт и рассчитаться за порционные деньги, которые он получил в прежнем месте службы.

Благодаря выданным Энгельсгофеном бумагам, все прошло без сучка и задоринки. Затем Павел поставил в известность караульного офицера о своем намерении поехать в Руму и остановиться у своего родственника, одеяльщика Гроздина, с тем чтобы оттуда наведаться в Хртковицы, где продавались земля и конский завод Исаковичей, а также в Митровицу, где продавался дом.

А из Румы — через Вену — он уедет в Россию.

Что же касалось городов, в которые он заезжал по дороге, Павел сказал, что останавливался в Нови-Саде у свояков-сенаторов Богдановича и Стритцеского.

Навестил он и могилу жены в Варадине.

Долго нигде не задерживался.

Цель его поездки — продажа имущества.

Павел был не единственный, кто в то время переселялся в Россию, и его приезд, даже после всего ранее с ним случившегося, не вызвал подозрений.

Подобных случаев в ту пору в Славонии встречалось немало.

Переселение, словно буря, опустошило Темишварский Банат и Поморишье, но еще не достигло Славонии и Карловацкого военного округа. Австрия, будучи союзницей России, до недавнего времени спокойно взирала на то, что уезжают офицеры некогда знаменитых сербских полков милиции. А венгерские власти и имущие сословия в Поморишье и Потисье ликовали. Возвращение этих провинций под власть Венгрии согласно параграфу восемнадцатому Пожунского собора{5} таким образом значительно облегчалось.

Reincorporetur![5]

Однако, когда в начале осени лихорадка переселения охватила провинции вдоль Савы и Границы, Военный совет в Вене забил тревогу.

«Этому следует положить конец. Конец. Быть посему!» — решила и Мария Терезия.

И поэтому в Среме уже после приезда Исаковича кое-кто из офицеров, требовавших в Осеке паспорт, был арестован, как в свое время был арестован и он.

Один из них, капитан Пишчевич из Шида, в царствование Екатерины II ставший генералом, описал все, что происходило в Среме. Из его записей мы об этом и знаем.

Однако и Пишчевич многого не рассказал.

Больше всего говорят приходившие в ту пору из России в Срем письма. Например, одна жительница Футога писала из России к себе домой:

«Кому живется плохо, тому здесь будет хорошо!»

А жительница Вуковара написала:

«…Потому отправляйте шурина Джордже и не беспокойтесь: будет благодарить бога!..»

А выходец из Ады в письме зовет к себе свою матушку; поскольку же в России тогда не хватало топоров, он просит захватить их с собой как можно больше. Продаются-де они здесь за баснословную цену.

Обосновавшийся в Миргороде протоиерей Петр Булич писал:

«Мне, слава богу, в Новой Сербии живется хорошо, лучше быть не может! Сижу себе дома, ничего не делаю и получаю триста рублей годовых, окромя побочных доходов!»

Протоиерею можно было верить.

Однако австрийские власти, как раз когда Павел прибыл в Руму, поймали мутившего народ эмиссара. Некоего Николая Чорбу, серба, майора русской армии. Он якобы гостил у родичей, а на самом деле создавал в Среме агентурную сеть.

За Исаковичем поэтому тоже стали следить.

Той осенью двор решил послать в Осек инспектора австрийской пограничной кавалерии графа Сербеллони{6}. Графа весьма ценили как строгого и опытного командира. Он должен был объехать все эти места в Славонии и внести проект, как приостановить переселение сербов в Россию.

Упомянутый Пишчевич в своих мемуарах пишет, что у Сербеллони была железная хватка. Когда речь зашла о командире полка, бароне Ланиусе, граф, подняв руку, сказал: «Ланиус вот такой! — и добавил: — А я сделаю его вот такусеньким!» — И опустил руку до колена.

Но и Пишчевич записал далеко не все.

В те дни другой сремский начальник в Земуне, граф Филар, у которого на службе находился уже упомянутый Подгоричанин, сообщал в Осек о волнении среди сербского населения Срема. Писал «о склонности к бунтам и умыслам мятежным».

Но его благородие Павел Исакович был неловок только с женщинами. В военных делах он оказался гораздо сноровистее. Ему удалось, избежав ареста, проехать через весь Срем и возвратиться в Вену.

Около полуночи пятого сентября он тихо и спокойно добрался до Румы и подъехал к дому отца Кумрии, одеяльщика Гроздина.

Потребовалось немало времени, чтобы разбудить домочадцев. Наконец в окне показалась озаренная свечой и словно отрезанная голова Кумрии.

Приезд дочери в гости — она не сразу сказала, что оставляет мужа, — был для Гроздина настоящим, редким на закате дней праздником.

Однако в последнее время отец заметил, что дочь не так уж счастлива с Трифуном, и поэтому встретил его брата хоть и любезно, но не скрывая досады. Что-то ворча себе под нос, он ввел лошадей во двор.

Разоренное войной сербское село Рума, знаменитое окрестными монастырями, только недавно стало оправляться.

Дом одеяльщика был глинобитный, лишь левое его крыло, где помещалась лавка, было кирпичным. Шелковицы затемняли окна и днем. Под этими шелковицами Гроздин и доживал свои дни.

Вся Рума его знала и уважала, как уважают людей, уже стоящих одной ногой в могиле. Ворота отворялись огромным ключом — ни дать ни взять ключ Петра от врат рая. Наконец экипаж въехал на мощенный кирпичом двор. Над крытыми воротами был чердак с такой высокой лестницей, что по ней, казалось, спускались и поднимались на небо ангелы.

Павла встретил бешеный лай собак.

Гроздин, сгорбленный, в одних исподниках и с ружьем в руке, поцеловал Павла и повел его не в дом, а в свою комнатушку — пристройку во дворе. Это помещение, когда-то служившее мастерской, а сейчас пустовавшее, было полно наседок с цыплятами, которых Гроздин загонял сюда на ночь и во время дождя. Оставшись без жены, он, сидя на лежанке печи, которая топилась снаружи, разговаривал с птицей, как с женой. Весь дом он предоставил в распоряжение дочери и внуков.

Здесь, на этой лежанке, он и хотел встретить смерть.

А в дом шел словно в гости, надевал сюртук.

Гроздин тут же невежливо спросил Павла, надолго ли тот пожаловал. А когда Павел сказал, что всего дня на два, на три, старик подобрел. Предложил ракии и пообещал накормить ужином, когда Кумрия придет.

После смерти жены Гроздин совсем обеднел, к счастью, его не покинули старые слуги. Они жили в пристройках и на конюшне, пахали и сеяли на земле, которая у него осталась, а он, сидя на табурете перед домом под шелковицами, давал аудиенции жителям Румы.

Гроздин рассказал, что в последнее время — до приезда дочери — жизнь ему вконец опостылела. А когда Павел принялся расспрашивать старика о Митровице, о переходе людей из Турции через Саву, то вскоре понял, что, если верить Гроздину, не только в Руме, но и в Сербии и Боснии все тихо и спокойно. Турки явно ретировались, и вдоль реки нигде не видно янычар, не слышно их зурн.

По мнению Гроздина, который не знал, почему Павел его об этом спрашивает, в Турции царила тишина. Лагерные костры на берегу Савы не горели, и перебегавшие с той стороны люди уверяли, что никаких войск в соседнем государстве не видать.

Вопросы не вызвали у Гроздина никаких подозрений, удивился он только багажу своего родича. Исакович вез с собой пистолеты и даже столовый прибор с хрустальными бокалами. Рассматривая все это при свете сальной свечи, старик только твердил:

— Господи, сколько бокалов!

Гроздин, как и Кумрия, был противником переселения сербов в Россию, а тем более — переселения дочери. Он не видел ничего страшного в том, что с одной стороны Савы была Австрия, а с другой — Сербия под властью Турции. Родина была близко, рукой подать. Ее можно было видеть. Зачем же уходить еще дальше? Бог знает куда! Главное не государство, а народ, который живет по обе стороны Савы. Люди же наши и тут и там.

Эта мысль, что важен народ, а не государство, постепенно охватывала умы жителей этих краев и овладевала всеми сословиями. Когда Австрия запретила вывозить в Россию церковную утварь, мощи, иконы, поскольку они-де достояние церкви, толпа переселенцев кричала:

— Церковь — это люди, а не стены!

Возглавлял их некий фендрик Савва Йоцич.

Гроздин обрадовался, что гость пробудет у него всего день или два. Из-за Трифуна старику стал противен и Павел с его надушенными усами. Одеяльщик подробнейшим образом расспрашивал об отъезде в Россию и невольно завел разговор о Трифуне, заметив, что дочь с ним, кажется, несчастлива.

Однако Павел решил ничего не говорить о Джиндже. Так Гроздин и Павел провели в разговорах какое-то время, пока наконец не пришла Кумрия и не пригласила их наверх, в дом. Разрядилась она так, словно собралась по приглашению Энгельсгофена в темишварский театр: надела черный шелковый кринолин, корсетку из золотистой парчи и белый газовый шарф. Платья она шила такие же, как у Анны и Варвары. Только на ногах у нее были шлепанцы. Усевшись, она подтянула шелковые чулки.

Павел вскочил, когда она подошла, похлопал ее по плечу и поцеловал. На поцелуй невестка не ответила, встретила его холодно, но все же довольно улыбнулась.

Наполовину кирпичные, наполовину глинобитные стены гостиной, куда они вошли, были выкрашены яркой голубой краской, точно пасхальные яйца. Окна смотрели в зелень шелковиц. Вторая дверь с тремя приступками вела вниз, в лавку.

Обстановка была турецкая, только посреди комнаты стоял великолепный, черного дерева, сверкающий лаком туалетный столик в стиле рококо, привезенный в добрые старые времена из Вены ныне покойной госпожой Анчей. Это было все, что от нее осталось.

Здесь на широкой софе Кумрия и постелила Павлу постель. Сославшись на то, что ей кое о чем надо поговорить с деверем, дочь уговорила отца идти спать.

В гостиную она вошла по ступенькам впереди Павла, быстрой, плавной походкой, свойственной стройным женщинам. Павел чувствовал, что она сердится, но не знал, что причина тому обычная — раздражительность женщин, отнимающих от груди ребенка.

Едва лишь Гроздин вышел, Кумрия повернулась к Павлу и, точно змея, прошипела:

— Чего явился? Кто тебя послал? Откуда пожаловал? Зачем?

Детей возле нее не было, и ночью, при свечах, эта красивая женщина выглядела моложе своих лет. Она по-прежнему держалась как удалой гайдук. Некоторая дряблость кожи, хотя ей пошел всего тридцать второй год, в темноте не была заметна. Она была только бледнее обычного, а желтые глаза с золотистыми крапинками — еще более дикими. Пышные черные волосы ниспадали вдоль шеи, словно хвост лошади. Густые, насурьмленные брови усиливали впечатление, что эта женщина создана для ночи.

Павел подумал, что Джинджа в самом деле похожа на нее, но не как младшая сестра, а как дочь. Бросая сердитые слова, Кумрия то и дело подтягивала спускавшиеся чулки, открывая свои сильные красивые ноги, напоминавшие ему о г-же Божич.

Павел Исакович подумал, что, видимо, таков уж его удел вдовца — вечно вмешиваться в женские дела, которые его вовсе не касаются.

О Джиндже он решил ничего не говорить.

Когда они сели, Павел обратил внимание на то, что Кумрия приняла такую позу, какую никогда до сих пор в его присутствии себе не позволяла, с бесстыдством несчастной, брошенной и обманутой женщины, и заговорила она таким же тоном:

— Зачем приехал? Чего тебе от меня нужно?

Павел вспомнил, как в молодости любил Кумрию, когда она вышла замуж за Трифуна, и как она сама по-сестрински его любила. Какая это была красивая, добрая, скромная девушка. И как они когда-то ссорились из-за разных пустяков. Однажды в Темишваре она вообразила, будто он высмеивал ее у невестки из-за широких рукавов ее платья.

И потом даже не хотела его видеть.

Павел сказал, что едет из Темишвара, что он получил в Вене паспорт, видел Трифуна, который тоже получил паспорт и собирается с нею и с детьми в Россию. Что в Митровице у него, Павла, важные дела и он полагает пробыть у них всего несколько дней. Потом поедет в Вену. Дела в Митровице чисто военного свойства, и ей об этом следует помалкивать.

Кумрия спросила, почему он врет и притворяется, будто не знает, что она оставила мужа, увезла детей и не собирается возвращаться к Трифуну.

— Говори прямо, зачем приехал?

Павел, опустив голову, признался, что знает об этом, однако надеется, что все еще уладится. Ей надо вернуться к мужу.

Кумрия привстала, но тут же снова развалилась на подушках и наконец сказала, что в жизни не видела столько лжи, притворства и подлости, сколько нагляделась в семье Исаковичей. Зачем вилять? Ясно, что Павел приехал уговаривать ее вернуться к Трифуну. Напрасный труд! Кстати, видел ли он девку, которую старик привел в свой дом? И что скажет он на это?

Но только пусть он пока ничего не говорит отцу, даже если тот спросит о Трифуне. Она снова возбужденно вскочила с софы и принялась расхаживать по комнате. Павел сказал, что, разумеется, он слышал об этой женщине, но никогда ее не видел и толком ничего не знает. Трифун утверждает, будто это какая-то их родственница, мужа которой убили.

Кумрия остановилась перед ним. Ее грудь заколыхалась от смеха.

— Врет он! — сказала она. — И врать научился, старый бес! Я знаю Трифуна! Десять лет мы с ним хлеб-соль водили. Да и ты, Павел, не лучше. Приехал уговаривать меня вернуться.

Исакович был не слишком ловок с женщинами, как все вдовцы, но у него была редкая для мужчины черта, словно ключом отворявшая женские сердца. Он был с ними терпелив.

Слушал их с улыбкой и смотрел на них, как им казалось, с восхищением. По сути же дела, он вслушивался не в их слова, а в то, что стояло за этими словами. И сочувственно улыбался. И в конце концов ему всегда удавалось привести их в хорошее настроение, а порою даже рассмешить. Видя, с какой жалостью смотрит на нее деверь, Кумрия растрогалась. И, закрыв лицо руками, расплакалась.

— Вот чего дождалась после десяти лет замужества, — говорила она, всхлипывая. — Была красивая, богатая, молодая, когда выходила за Трифуна, столько молодых офицеров сваталось и вот на тебе, выбрали в мужья человека на восемнадцать лет старше…

На какую-то минуту Павлу показалось, что он слышит г-жу Божич.

— Отдала свою молодость человеку, который выставил меня на посмешище, — продолжала Кумрия, — сошелся с этой женщиной из Махалы. Шестерых детей родила ему, доброй, верной женой была и чего дождалась? Старый жеребец решил, что ему нужна любовница! И привел ее в дом.

Павел принялся утешать невестку. Сев возле нее, он нежно обнял ее и сказал, что не знает, какова эта махалчанка, и что, хотя Трифун ему брат, он на стороне Кумрии. И пока жив, та женщина никогда не вытеснит ее из их семьи.

Не было и не может быть такого у Исаковичей!

— Но ты должна вернуться в Темишвар, и как можно скорее. Собственно, почему ты решила бросить Трифуна?

Кумрия удивленно посмотрела на Павла.

— Что тут рассказывать? Узнала я неожиданно и случайно и прямо в ужас пришла, когда поняла, что Трифун взял эту женщину в дом. Прежде-то была как слепая. Никогда такого от Трифуна не ожидала. Не все ли равно, что это за женщина? Молодая, красивая. Из тех, что мужей отбивают. Намного моложе меня. В этом все дело.

Исакович, словно поп с амвона, стал проповедовать, что она-де совершила ошибку, бросив мужа с любовницей. Как бы ни было тяжело, но если бы она осталась, Трифуну скоро надоели бы скандалы, да и та женщина не выдержала бы и удрала.

Они же, Исаковичи, никогда не согласились бы с разводом.

Однако Павел ошибался.

Красивая, стройная женщина, сидевшая рядом с ним, лишь качала головой и, глядя в потолок, твердила, что никогда не вернется в Темишвар. Всмотревшись в ее лицо, он увидел на нем следы бессонных ночей и слез.

Роняя шлепанец, Кумрия перекинула ногу на ногу. И когда снова поглядела на Павла, он понял, что тратит слова попусту. Трифун и не подозревал, как глубоко обидел он свою бывшую голубку.

— Мне, — сказала она, — противно даже думать об этом старом жеребце.

А как же дети, напомнил ей Павел, ведь они останутся без отца.

У Павла нет детей, сказала Кумрия, и ему никогда не понять, что ей стыдно было бы перед детьми, если бы она вернулась к такому человеку. Жену, которая родила шестерых детей, так просто не бросают, и в дом, где она живет, любовниц не приводят. Человек, так поступивший, недостоин и того, чтобы даже вспоминали его имя. Теперь уже брак ничем не залатаешь и не склеишь. Никогда она не смогла бы снова лечь в постель к такому человеку.

Не спьяну и ненароком Трифун повалил эту вдовушку где-нибудь возле стога сена, нет, он привел ее на позор детей в дом, где жила его жена. Ей пока у отца хорошо, а детей она не отдаст, не хочет, чтобы у них мачехой была потаскушка. Пусть себе уезжает в Россию, пусть идет на все четыре стороны, она к нему не вернется. Даже в могиле не желает лежать рядом с этим человеком.

Павел, погладив ее по руке, сказал:

— Я приехал не уговаривать тебя возвратиться в Темишвар, а по военным делам. Но ведь ты еще молодая, красивая, тебе только тридцать два года! Неужто ты хочешь похоронить себя заживо, сидя подле отца? Навеки разлучить детей с отцом? Ехать надо до октября, пока снег не засыплет дороги в горах, опоясывающих Венгрию. Неужели ты допустишь, чтобы Трифун уехал в Россию строить новую жизнь с потаскушкой, а не с законной женой? В своем ли ты уме? Или хочешь остаться здесь и слушать, как дети, плача, зовут отца? Ведь в России ты быстро прослывешь первой красавицей среди офицерских жен.

Однако Кумрия по-прежнему качала головой. Видно было, что ей приятно слушать утешения, но все же смотрела она на Павла с удивлением и печалью.

— Как же, однако, — сказала она, — бездетный вдовец не понимает женского сердца! Неужто ты, Павел, не знаешь, что́ значит для девушки, особенно выросшей без матери, замужество? Проходят годы, а девушка ждет, мечтает о любви и любимом. Неопытная девушка. И вот появляется мужчина, он нашептывает обещания, клянется в вечной любви, уверяет, что не знал до сих пор, что такое настоящая любовь. Она — его первая любовь. Потом осыпает ее поцелуями, сжимает в объятиях и воркует, воркует. Мол, будет плясать, как медведь, если она родит ему сына. Отдаст за нее всю кровь до последней капли. Все сокровища мира готов сложить у ее ног. А потом? Потом однажды жена пробуждается от грез и видит, что этот самый мужчина оставляет ее с такой легкостью, словно решил пересесть с одной кобылы на другую.

Нет, никогда она не вернется в дом Трифуна.

— А теперь поздно, — сказала она, — ты, верно, устал. Время уж за полночь. И завтра можно продолжить разговор. Ясно, что ты приехал уговаривать меня вернуться к мужу.

Павел вновь принялся уверять Кумрию, что вовсе не собирается ее уговаривать. Он думает только, что если бы она вернулась, она бы простила Трифуна.

Кумрия вскочила и сказала, что при одной мысли о возвращении ей представляется, как эта потаскуха убегает от него голая. К Трифуну она не вернется, разве лишь, прости господи, поглядеть на него мертвого. Только мертвого она могла бы его поцеловать. Это уже не тот человек — хоть он по-прежнему приходится ему братом, — за которого она вышла замуж. Для нее он теперь просто старый жеребец. Она выходила замуж совсем за другого.

Сунув ногу в лежащий на полу шлепанец, она показала пальцем на стену, из-за которой доносился детский плач, и, грустно улыбнувшись, сказала, что ей надо идти. Проснулись дети. Плавно покачивая бедрами и шурша юбками, она ушла.

Достойный Исакович понял, что и в этой семье не будет уже радости, и, уныло понурившись, уселся на кровать. Сидел он так, по своему обыкновению, долго. Он слышал, как за стеной утих детский плач. Тишину не нарушал даже доносившийся издалека собачий лай. Сидя Павел и задремал, потом вдруг вскинулся и лег, как был, одетый, в сапогах. Утром его разбудили дети.

Дети Трифуна, которых привел Гроздин, любили Павла и Варвару, видимо, потому, что у тех не было своих ребят. Павел не умел с ними разговаривать, но зато умел играть. Они обожали этого статного высокого офицера с надушенными усами, который не только соглашался играть с ними в осла, но и позволял им на себе, как на осле, ездить.

И потому они встретили дядю радостными криками. Карабкались на него, дергали за волосы, дрались из-за него и валились с его спины. Младшего Гроздин принес на руках.

Но тут пришла мать и загнала их всех обратно в комнату, где они были до тех пор, как в клетке. А Гроздин позвал Павла посидеть под шелковицами и выпить по рюмочке. Но только они вышли за дверь, к Гроздину кинулась целая орава цыплят, голубей, воробьев, уток и кур, и он прежде всего кинул им проса. Для него это была торжественная минута.

Одеяльщик повел гостя по двору, показал ему конюшни, оставшиеся от старых добрых времен, каретный сарай с колясками, среди которых стоял парадный экипаж, серый от пыли и паутины. Если Павел хочет, он может им пользоваться. Видно было, что уже многие годы на нем никто не ездил. Когда они подошли ближе, из экипажа с кудахтаньем вылетело несколько наседок.

Гроздин, словно обращаясь к покойной Анче, что-то им сказал. За амбаром раскинулся сад, разделенный на две части. Слева — большой ток для молотьбы, где сушились, дымясь, пласты соломы и сена и паслись стреноженные лошади; справа зеленели виноградные лозы, кусты малины, гряды с клубникой, и среди подсолнухов — цветы: розы, красивые астры, герань; стояла там и одна-единственная заморская сосна, бог знает с какого континента, и под ней — скамейка. Такой сосны в Среме не было. Ее розовые цветы напоминали длинные локоны. Посадила ее госпожа Анча. Сосна была привезена из Вены и посажена по случаю рождения Кумрии.

Павлу поначалу показалось, что это плакучая ива. У нее были длинные бледно-зеленые ветки, похожие на гриву, а цвела она круглый год. Вокруг росли огромные подсолнухи, правда уже поломанные.

Гроздин не часто сидел в своем саду.

Он предпочитал сидеть на улице перед домом, под шелковицами, где с ним раскланивались проходившие мимо жители Румы. Одеяльщик слыл именитым горожанином. Под этими шелковицами Павел и рассказал ему о причине своего приезда.

Тогда они решили позвать дядю Спасое, того самого родича, что приходил к Исаковичам пешком и считал двери в доме. После их беседы дядя Спасое исчез — отправился с лодочниками поглядеть, что делается на берегах Дуная. Пробрался он и в Турцию и пробыл там три дня. Перевезли его на другой берег рыбаки, которые забрасывали по ночам сети и на турецкой стороне. Вернувшись, он доложил, что в Турции все спокойно, войск вдоль берега не видно, нет их и дальше. А когда он спросил про черногорцев, переходят ли те в Митровицу, его подняли на смех и лодочники и рыбаки. Кроме нескольких торговцев, уже многие месяцы оттуда никто не появлялся.

Гроздин сам вмешался в «чрезвычайные дела» Павла и обошел чиновников от Митровицы до Земуна. Все это были его дружки, с которыми он в молодости и кутил и дрался. Они тоже подтвердили, что в Турции все спокойно и никаких войск вдоль берега нет. Границы никто не нарушает. На турецком берегу лишь кое-где стоят сонные часовые.

Павел на коне проехал вдоль всего берега от Земуна до Митровицы. Осмотрел все обозначенные Волковым на карте места. Поглядел на стоявший на отмели «Св. Деметер». Крепость Шабац на острове и рядом с ней крепость Дринавар. На турецкой стороне, кроме зеленого тальника, не видно было ничего. Ни одной живой души. Побывал он и там, где на карте был обозначен Келпен и крепость Уйвар в устье Дрины. Кроме нескольких траншей и палисадов среди болот, Исакович не обнаружил ни одного укрепления, достойного этого названия, не считая кое-каких развалин.

Глухая тишина царила на противоположной стороне — с ее плавнями и далекими синеющими на горизонте горами.

Огромная унылая пустыня.

Лодочники его перевезли на турецкую сторону, и Павел увидел, что и там никого нет. Притаившись в кустах, он мог наблюдать, как низкорослые лошаденки, навьюченные вязанками дров, в сопровождении высоких людей спокойно идут по дорогам и скрываются за перелесками.

Спокойно было и на австрийской стороне. Лишь в новых немецких поселениях все кишело, как в муравейнике или улье.

Мертвое безмолвие напомнило Исаковичу слова Энгельсгофена: когда они уйдут, Австрия заселит край лотарингцами. Гроздин утверждал, что его знакомые — таможенный инспектор Шнур в Митровице, почтмейстер Чирич и полицмейстер Терстяк — дружно утверждают, что никаких черногорцев тут нет. К тому ж полицмейстер посоветовал об этом не расспрашивать и не вмешиваться в эти дела. Кое-кто, уверял он, вербует бедняков-сремцев и выдает их за черногорцев.

Павел вместе с Кумрией, воспользовавшись экипажем Гроздина, решил объехать своих родичей в Митровице. Старый одеяльщик, наслаждаясь запахом дегтя, собственноручно смазывал и мыл экипаж и выходил за ворота поглядеть, как его дочь уезжает в Митровицу.

По словам Кумрии, ее приезд из Темишвара без мужа стал притчей во языцех среди женщин Митровицы. У нее там много товарок, с которыми она в девичестве водила дружбу, ныне уже замужних. Надо заехать и к ним. Их мужья расскажут ему о черногорцах гораздо больше.

Когда они начали выезжать, Кумрия ожила и повеселела. Павлу нетрудно было убедиться, что с особой радостью она бывает в доме своей подруги детства, жены капитана Перича, переведенного в то время из полковой штаб-квартиры в Осек. Кумрия и жена Перича давно не виделись. И как это нередко случается с подругами детства, встретившись, они опять сблизились.

Однажды, возвращаясь от нее, Кумрия обратилась к Павлу:

— Слыхал, как госпожа Перич сказала, когда мы выходили из экипажа? «Хорошая была бы пара!»

В тот летний вечер Кумрия всю дорогу была задумчива и молчалива.

В Митровице у Исаковичей было много родичей и приятелей, и Павел, чтобы не обидеть их, старался никого не забыть, Кумрия с удовольствием ездила по гостям. Она не показывалась там уже несколько лет.

На следующий день Кумрия, возвращаясь домой, снова завела разговор о том, что, куда бы они ни приехали, все думают, что он Трифун.

— Смотрю я на тебя, и так мне тяжко становится. Такой ты рассудительный с людьми, спокойный, красивый. И, да простит меня бог, думаю, что уж ты-то, верно, не опозорил бы меня, будь у нас шестеро детей. И не осталась бы я сейчас без мужа и без дома, если бы за тебя вышла.

А другой раз, садясь как-то вечером в экипаж, Кумрия заметила:

— Смотрю я на тебя, Павел, и думаю, почему бог не дал мне встретить тебя до Трифуна!

Павел же все пытался уговорить Кумрию вернуться к мужу.

Однако, когда они опять были в гостях у госпожи Перич, Павел обратил внимание, что у нее и на этот раз, якобы случайно, оказался брат, красивый и скромный, как послушник, двадцатилетний лейтенант Вулин. Он не отходил от Кумрии, следил за каждым ее движением и смотрел ей в глаза, словно это были звезды. Было видно, что он влюблен в Кумрию по уши.

По дороге домой Павел сказал об этом невестке.

Ответ ее был совершенно для него неожиданный.

Хотя, мол, двоюродному брату мужа признаваться в этом неловко, но она надеется, что ее признание останется в тайне. Если бы ей пришлось выйти замуж после отъезда Трифуна в Россию, она бы уж выбрала человека ее лет или даже моложе. Она теперь многое поняла. Трифун дал ей хороший урок. Может ли себе Павел представить упоение женщины, вновь переживающей то, что было в молодости? Вместо любви пожилого человека, которая еле-еле тлеет, ощутить объятия пылкого, сгорающего от страсти юноши! Этот молодой офицер следует за ней как тень. Г-жа Перич уверяет, что с той минуты, как он увидел ее, Кумрию, другие женщины перестали для него существовать. Может ли Павел представить себе, какая пьянящая радость для обманутой, покинутой женщины еще раз услышать страстные искренние признания? Почувствовать, что она делает мужчину счастливым. Видеть, как он весь дрожит от страсти. Слышать его воркование. Пусть Павел расскажет об этом Трифуну, когда его увидит. Сначала она только смеялась над молодым человеком, влюбившимся в женщину, у которой шестеро детей, но теперь уже больше не смеется. Может быть, она скоро снизойдет к его мольбам. Пусть он и об этом скажет Трифуну.

К Трифуну она никогда не вернется. Если ей и придется еще ходить брюхатой, то, по крайней мере, зачнет от этого молодого и красивого юноши. Если ей суждено быть стельной коровой, так, по крайней мере, пусть это будет с молодым мужем.

С Трифуном она больше не желает рожать, если забеременеет, то это уже будет как в молодости — плод истинной чистой любви.

В тот вечер Кумрия вышла из экипажа у отцовского дома в слезах. Гроздин в недоумении смотрел на дочь. Павел молчал, сказал только, что нынче будет спать под открытым небом. И расстелив одеяло в саду под сосной госпожи Анчи, лег спать там. Гроздин, испугавшись, что между его дочерью и Павлом что-то произошло, отправился спать, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Павел Исакович чувствовал себя на вольном воздухе превосходно, словно он снова был на маневрах. Он лежал на спине и смотрел на звезды в высоком небе. Над Румой звенели песни, не смолкавшие до полуночи. Под них досточтимый Исакович и решил, подобно Гроздину, поскорее заснуть, чтобы не думать обо всем, что он увидел и услышал в городе и по возвращении оттуда.

Кто знает, сколько дней потерял бы еще Исакович тут, в окрестностях Митровицы, если бы на следующий день его не разбудили на рассвете. Старый одеяльщик стоял у его изголовья.

— Там, на улице, экипаж, спрашивает тебя какой-то офицер, — сказал старик.

Неумытый, поеживаясь от утреннего холода, Павел вышел за ворота; из стоявшего перед домом экипажа выглядывали сапоги. Офицер не показывался из-под кожаного верха. Остановившись у подножки, Павел увидел незнакомого офицера, который назвал себя Перичем и сказал, что приехал вчера вечером из Осека домой к жене. Она-то и послала предупредить его, чтобы он как можно скорее уезжал из Румы. В Осеке напали на след агентурной сети русского майора Николая Чорбы, подбивающего людей переселяться в Россию. В Среме и Славонии набирают бедняков, выдавая их за бежавших из Турции черногорцев, переправляют их в Токай, а оттуда в Россию{7}. Он, Перич, видел, что и его, Исаковича, фамилия стоит в списке тех, кого приказано арестовать. Услыхав от жены, что капитан бывает в Митровице и в их доме, он поспешил предупредить его, чтобы тот немедленно уезжал.

Сейчас среди офицеров никто больше о переселении не помышляет, поскольку известно, что некоторые из записавшихся посажены в грацскую крепость Шлосберг.

Павел обнял Перича и сказал, что уедет в тот же день.

Капитан Перич в общих чертах обрисовал положение в Среме и заклинал его не возвращаться сюда. Из Вены пришел приказ о смертной казни.

Кучер, стоявший все это время перед лошадьми, перешел было на другую сторону, но Перич крикнул ему, что уже можно ехать.

Исакович долго смотрел вслед экипажу, поднимавшему пыль и удалявшемуся все дальше и дальше. Он понял, что наступил конец и надо как можно скорее уезжать, причем уезжать одному, а не во главе тысяч людей, как ему когда-то мечталось. Переселение соотечественников, вначале казавшееся бурей, тучей поднявшихся листьев, превращалось в жалкое бегство одиночек.

Австрия в самом деле начала в это время распутывать аферу с переселением черногорцев, но Исакович уехал, прежде чем расследование военных властей распространилось на всю территорию Срема и Посавины. Целая банда зарабатывала немалые деньги на «черногорцах», якобы перебегающих из Турции в Митровицу и желающих переселиться в Россию. Кто знает, до каких пор продолжалась бы эта торговля людьми, если бы одна из партий переселенцев не передралась в трактире посреди Митровицы. Да так, что, как говорится, на седьмом перекрестке были слышны удары дубин. И сразу стало ясно, что это сремцы.

Старый одеяльщик не очень опечалился, когда Павел неожиданно попросил экипаж, чтобы ехать в Варадин, но Кумрия расстроилась. Даже заплакала. Ей казалось, что лето в обществе такого приятного гостя никогда не кончится.

Сперва, словно обезумев, она принялась уговаривать Павла вовсе отказаться от переселения в Россию. Даже поняв, что уже поздно и сделать ничего нельзя, она чисто по-женски продолжала жалобно умолять:

— Неужели мало нам великой беды, когда мы оставили нашу милую Сербию? Зачем же усугублять ее переселением в далекую Россию? Уезжать в неведомую, занесенную снегом страну? Там месяцами трещат лютые морозы и веют метели. И костей потом не соберешь!

Тем временем Павел быстро собрал свои вещи и вышел во двор. Лошадей должны были вот-вот подать. Выпустили на минутку, чтобы проститься со своим «ослом», и детей. Они плакали так горько, как только могут плакать дети, теряя дорогого им человека. Дети привыкли вместе засыпать, вместе играть и говорили все разом. Поодиночке никто из них никогда не говорил, и никто не ждал, когда другие замолчат. Все они говорили хором. Теперь они в один голос плакали и кричали, пока Гроздин с большим трудом снова не водворил их в дом, чтобы Павел мог спокойно уехать.

Даже младшенький, только отнятый от груди, который до этого, лежа в люльке, спокойно сосал палец на своей ножке, запищал, услышав общий рев.

Рано же начинаются горести людей!

Прощаясь с Кумрией, Павел обнял ее и по-братски поцеловал. Но сестры у него не было, поэтому сделал он это довольно неловко. Потом сказал, что ему жаль детей и он все же надеется, что она вернется к мужу и со всем семейством поедет в Россию. Он будет ждать их в Токае.

Кумрия плакала, не тая своего горя.

Три года тому назад они были очень привязаны друг к другу, хотя никакого плотского влечения в их отношениях не было. Павел учил ее верховой езде; показывал и давал наставления, как брать препятствие, как держаться в седле. Он не раз чувствовал пожатие ее руки. Трогал ее крепкие ноги. Ощущал теплоту ее усталого тела, когда помогал ей сойти с лошади. Они очень напоминали мужа и жену, между ними не было только плотской любви. Удачно взяв препятствие, она подъезжала к нему счастливая и запыхавшаяся. Глаза ее сияли, когда он хвалил ее.

И вот сейчас, расставаясь, Кумрия обняла его в каком-то безумном порыве. Губы ее были мокрыми от слез. Она шептала, что чувствует — они никогда больше не увидятся, и это ее страшит сильнее всего.

Выходит, не только нагота женщины оставляет в сердце мужчины неизгладимый след. А чего стоит разлука с той, с кем бок о бок он провел много лет, а теперь расстается навеки. Кумрия содрогалась от рыданий в его объятиях, хотя они никогда не вызывали друг в друге похотливого желания — так, по крайней мере, им казалось. И все-таки он чувствовал у себя во рту ее беспокойный язык, а ее руки гладили его по лицу с бесконечной нежностью.

Задыхаясь от слез, она шептала:

— Милый, никогда нам уже не встретиться на этом свете! Нет у меня никакой надежды. — И, вскрикнув, отошла и прислонилась у ворот к стене.

Павлу было больно смотреть на Гроздина, который остановился перед ним, пригорюнившись, чтобы попрощаться.

— Нехорошо, непорядочно не сказать при расставании, — промолвил одеяльщик, обнимая Павла, — что я знаю, как Трифун опозорил и сделал несчастной Кумрию. Бог ему судья! Я уже слишком стар, чтобы еще раз выдавать замуж дочь, которую мы вырастили с покойной Анчей, как ласточки — птенца. Жизнь коротка, и долго я не протяну. Но попытаюсь своими слабыми силами сотворить чудо: вернуть Трифуну жену и детей. Буду уговаривать дочь вернуться, и, если это удастся, я смогу спокойно умереть. Отныне это смысл моей жизни. Не уйти мне с этого света, пока я не верну Трифуну детей. Так ему и передай.

Старый Гроздин стоял под шелковицами в накинутом на плечи пальто; таким он и запечатлелся в памяти Павла, видевшего его в последний раз.

Выходя за ворота, Павел еще раз бросил взгляд на Кумрию; закрыв лицо руками, она прислонилась к стене, плечи ее тряслись от рыданий.

Так ранним утром Павел Исакович покинул Руму с ее шелковицами.

XV

Разум человеческий не в силах этого понять

В донесении полицмейстера города Граца Франца Шрама в Окружной штаб сообщалось, что некий русский капитан Исаков прибыл 10 сентября 1752 года из города Марбурга на почтовую станцию Граца и поселился в доме торговца скобяными товарами Клейнштетера.

Полицмейстер докладывал, что русский капитан человек тихий, обходительный и состоятельный. Кроме прогулок по городу, из дома вышеупомянутого почтенного гражданина города Граца он никуда не отлучается. Дважды побывал в мастерских кос и серпов упомянутого Клейнштетера, где, сняв офицерский китель, опробовал кузнечные мехи. Осмотрел и скобяные изделия, которые собирается отсылать в Россию.

Клейнштетер, которого Шрам хорошо знал, уверял его по секрету, что Исаков состоит на службе у русского посла и прислан из Вены. Что он — уволенный из австрийской армии сербский офицер-схизматик, переселяющийся в Россию и ездивший в Осек распродавать свое имущество.

Капитан Исаков, докладывал Шрам, тринадцатого сентября уехал в Леобен. Окружной штаб направил это донесение в Вену. На донесении надпись: «Eingeschickt, Graz, den 14 Elapsi, 1752»[6].

Сейчас нам известно, что данные в этом донесении в основном точные.

Действительно, Россия тогда в больших количествах закупала в Граце косы и серпы. Верным было и то, что Павел прогуливался по Грацу.

Вот только куда заходил Павел во время своих прогулок?

Исакович прибыл в Грац из Марбурга в упомянутый день, когда на землю уже спускались сумерки. Зажигались фонари.

Стоя у окна в доме вышеупомянутого торговца скобяными товарами, Павел смотрел на постепенно утопавший во мраке, пересеченный рекою город. Еще были видны островерхие крыши домов, колокольни барочных церквей, но не они привлекали взгляд капитана. И не возвышавшиеся вдали штирийские Альпы. Все, что интересовало Павла в Граце, находилось на той стороне реки, на горе, которая называлась Шлосберг, где была знаменитая тюрьма того времени — каземат, куда из венского Нейштадта были переброшены славонские офицеры — его земляки, работавшие в пользу русских. Конференц-секретарь графа Кейзерлинга Волков дал согласие на просьбу Исаковича провести ночь в Граце и поглядеть на Шлосберг, о котором они поговорят после возвращения его в Вену. Кейзерлинга об этом они не поставили в известность.

Договорились также и о том, что, если в Граце с Исаковичем что-нибудь случится, русское посольство умывает, подобно Пилату, руки. Официально Волков дал согласие только на встречу с Клейнштетером.

Все прочее надо было согласовать с Агагиянияном. Он, сказал Волков, эксперт по части серпов и кос. Клейнштетер его очень ценит.

Таким образом, прибыв в Грац, капитан Исакович решил, что умнее всего в первый вечер никуда из дома не выходить. И уселся у окна в белой рубашке и с трубкой, чтобы с улицы можно было его легко увидеть.

Напротив, под крытыми воротами, на треногом табурете сидел сапожник и забивал в подметки гвозди. А на втором этаже того же дома напротив, в окне, среди цветов, то и дело показывалась молодая женщина. И тот, и другая с любопытством поглядывали на приехавшего к соседу гостя. Однако, когда молодая женщина стала ему улыбаться, Исакович отошел от окна.

К тому же узенькая улочка между домами вскоре скрылась во мраке.

Исаковичу отвели огромную угольную комнату с фонарем, какие в ту пору были всюду в моде. По-французски это называлось: «fenêtre en rotonde», а по-немецки: «Spion».

Это был застекленный выступ в стене, откуда можно было видеть, кто куда идет и кто откуда приходит.

Клейнштетер не беспокоил Павла.

Это был пожилой человек — розовощекий, большеголовый. Лицо у него, как у всех скобяных и кузнечных дел мастеров, было красное, обожженное, носатое, с щетинистой бородкой и налитыми кровью глазами. И хотя Клейнштетер был человек состоятельный, он целыми днями работал у горна в кожаном картузе и в огромных, сдвинутых на лоб очках, которые никогда не снимал, но которыми никогда и не пользовался.

Хозяин сказал Павлу, что он может хорошо отдохнуть, никто ему досаждать не станет, он даже не познакомил его с семьей.

Ждет он его-де уже давно.

Ему писал о приезде Исаковича его благородие Анастас!

Судя по всему, русские, видимо, не знали, что Клейнштетер дает сведения полиции о своих клиентах. Его адрес дан был Павлу как вполне надежный.

Однако и полицмейстер Шрам, похоже, не был осведомлен обо всем, чем занимался капитан, поселившийся в доме торговца.

Либо Клейнштетер не видел и не знал, куда капитан каждый день отправляется на прогулку, либо не хотел этого видеть.

Назавтра, разгуливая по городу, Павел частенько сворачивал в улицы, ведущие к горе, где высилась крепость с казематами и тюрьмой. Правда, днем он работал, интереса ради, в кузнице, раздувая мехи, но уже на второй вечер, гуляя, поднялся на Шлосберг. Клейнштетер в честь своего гостя самолично выковал в тот день серп и косу, какие ему заказали русские.

Потом они весело пообедали.

А после обеда Клейнштетер дал капитану провожатого, чтобы тот поводил его по Грацу и показал церкви.

Исакович с первого же дня заметил, что за ним неотступно следуют сыщики. Когда он выходил со своим провожатым из церкви или из пивной, они ждали его на углах.

Сыщиков было трое.

Все они были прилично одеты и внешне не похожи друг на друга, но у всех троих в руке был хлыст из воловьих жил. Когда Павел проходил мимо, они прижимались к стене и смотрели на него горящими глазами. Однако спустя два-три часа им надоедало шататься по городу.

Когда Исакович заходил в пивную, один из сыщиков оставался стоять у двери.

На улице его ждал и провожатый. Наконец в одном из трактиров Павел зашел в комнату хозяйки, из нее он вышел черным ходом в сад, а там уж, шагая через рощи, не трудно было разыскать дорогу на Шлосберг. На вершине горы в вечерних сумерках чернела крепость, где находилась известная в ту пору тюрьма.

В полумраке, под начавшимся дождем, Павел добрался до аллеи, ведущей к сторожевым воротам.

В то время в Неоплатенси — свободном королевском городе — молодежь распевала модную песенку о том, как милая притягивает кавалера словно магнит. Для Исаковича таким магнитом была тюрьма. Павел подошел к воротам, у которых под дождем мок часовой, шагов на десять, а то и меньше.

В казематах подземелья огни были потушены. Выше, в слабом свете фонарей, были видны на окнах черные железные решетки. В аллее, что вела к мосту и к воротам, не было ни души, в полупустом караульном помещении под сводами ворот горел свет. Виднелись двигающиеся силуэты двух или трех солдат. В воротах над мостом жеравцы были закреплены наглухо. Видимо, закрывавший ворота мост не поднимался даже ночью. Предмостные фортификационные постройки походили на обычные дома в стиле барокко. Когда Павел подкрался поближе к караульному помещению, до него явственно донеслась песня. За каким-то окном громко пела женщина.

Мост вел в освещенный и, вероятно, укрепленный двор. По двору сновали мужчины и женщины, видимо занятые хозяйственными делами.

В караулку вбежали дети.

Часовой у моста стоял и, казалось, спал.

Исакович не знал, не мог знать, сколько несчастных его соплеменников томится здесь за решетками. Чего только не рассказывали в Вене офицеры в трактире «У ангела», да и в Темишваре! Может, все это было и не так, но истории ходили одна другой страшней.

В числе заключенных находился и родич Исаковича. Считалось, кто попадал в Грац, тот живым на свободу не выйдет даже через пять — десять лет.

Говорили, что кое-кого уже повесили.

Исакович стоял в темноте, неподалеку от ворот крепости, и сердце у него мучительно сжималось — не столько от мрачного вида тюрьмы, сколько от сознания равнодушия его земляков к судьбе тех, кто сюда попал. Он стоял словно завороженный, бормотал что-то себе под нос, не в силах оторвать взгляда от зарешеченных окон.

Там, наверху, в камерах среди заживо похороненных томились и люди, посаженные лишь за то, что они хотели уехать в Россию и писали туда об этом.

И как же быстро все их забыли!

Повздыхали какое-то время, пожалели, пошептались об их судьбе, но жизнь продолжалась, как продолжается она после похорон. Некоторые из жен заключенных вышли замуж, и дети росли не зная отцов.

А в тюрьме, за решетками, эти живые мертвецы, вероятно, готовились сейчас ко сну. Сон — единственная утеха рабов. Исакович это знал. Многие проведут здесь десять, двадцать и больше лет, превратившись в живые скелеты. И если их вдруг в один прекрасный день помилуют, им уже не захочется уходить из тюрьмы. Зачем? Куда им идти?

Они привыкнут к своей камере, сухой корке хлеба, к одиночеству и мышам. Мыши — единственные друзья и гости заключенного.

Пройдет много дней, недель, месяцев, лет. Какое-то время в верхнем и нижнем Среме будут еще вспоминать об арестованных. Говорить о том, как несправедливо с ними поступили, что они воевали, не щадя своей жизни, за Австрию, за христианство, верой и правдой служили императрице, не раз были ранены. И вот дожили до того, что профосы бьют их по щекам и пинают ногою в зад.

И Павел подумал: «Что, если стать перед воротами и закричать эдак, по-нашенски, протяжно: «Э-гей!..»

Может, и разбудил бы он кого-нибудь там, за решетками, может, кто и услышал бы, расплакался бы, и выпала бы у него из рук или изо рта корка хлеба, может, перестал бы бросать крошки мышам или, отогнав крыс от окна, подбежал бы к решетке посмотреть, кто зовет? Может, подумал, что, значит, не забыли их, пришли дать знак о скором освобождении? А может, подумал бы, что все это лишь сон, и опять, понурив голову, погрузился бы в привычное беспамятство?

А ведь стоит только отпереть казематы, и несчастные кинутся в ворота, доберутся до леска на склоне горы и пустятся наутек по долине, что ведет в Австрию и дальше — в Венгрию. Нужно всего лишь десять — двадцать смельчаков, готовых рискнуть жизнью, чтобы захватить мост, перед которым вкопаны два пушечных ствола, преграждающие въезд для повозок. Перебить в мгновение ока караул, с петардами и с саблями в руках ринуться во двор и добежать по коридорам до комнаты коменданта крепости, где находятся ключи. Все это можно сделать за считанные минуты.

В узких коридорах при столкновении живым остается только один. Во дворе поубивали бы всех. Но пока поднялась бы тревога и явилась помощь, большинство заключенных разбежалось бы. Сообщники потом могли бы легко провести их через Венгрию в Польшу.

Привыкнув, что во время войн их использовали для неожиданных налетов и засад, Исаковичи всегда готовы были на любую самую безумную авантюру. В ярости от собственного бессилия, от невозможности помочь своим попавшим в беду соотечественникам Павел, стоя перед воротами, едва сдерживал крик, рвущийся из его груди.

Его земляки из «Ангела», — безмолвно продолжал он свой монолог, — рано или поздно уедут в Россию и станут там премьер-майорами, полковниками и даже генералами. Их желание осуществится, они смогут торжествовать. Их примут в русскую армию, да еще и повысят в чине.

Некоторые умрут графами и князьями. Да и те, кто останется в Австрии, кто затаится и поведет себя мудро, как змея, тоже кончат хорошо. Женятся, наплодят детей, станут кавалерами ордена Марии Терезии, полковниками, генералами, фельдмаршалами!

И только этим несчастным здесь, наверху, тем, кто бунтовал, кто ни перед кем не склонял головы, никогда не увидеть солнца в Среме, не проскакать по зеленой траве, не насладиться серебристым светом луны в Варадине, не полюбоваться зреющим хлебом и алеющими в хлебах красными маками.

Им навеки оставаться здесь, в Шлосберге, заживо погребенными.

И умрут они тут, в тюрьме, — поседевшие, взлохмаченные и полубезумные.

Неудивительно, что в тот вечер Павел пришел в дом Клейнштетера совершенно не в себе, хотя никто не узнал, куда он ходил и где был.

Тучи опустились так низко, что его никто не заметил.

Он просушил одежду, лег, но уснуть не мог.

Потом вскочил и начал ходить как неприкаянный взад и вперед по комнате, потом заговорил, точно безумный, сам с собою и, наконец, принялся кричать на Юрата, несмотря на то, что его двоюродный брат находился далеко..

Юрат, посмеиваясь, спрашивал: «Что, каланча, это ты так едешь в Россию?»

А Павел кричал в ответ:

«Считай, толстяк, считай! Сколько наших солдат сидит по тюрьмам? Считай, толстяк, считай! Сколько наших лежит в могилах? Можешь ли ты перечислить имена наших убитых детей, которых в твоем христианском государстве никто не оплакал и трупами которых можно выложить дорогу от Вены до Стамбула? А костями нашими вымостить дорогу до самой Венеции. Чтобы белела по ночам. Провести большак по плану графа Мерси!

Что скажешь, толстяк? А сколько нанесено нам оскорблений, сколько опозорено, изнасиловано наших женщин и девушек, скольких рожениц били по животу? Вспомни старух, которые стояли, плача, и ждали перед тюрьмами в Коморане и Марбурге, в Салониках и Смирне? Смилостивился ли кто-нибудь над ними? Их сыновья так и не вернулись. Сосчитай, сосчитай, если можешь! Сколько их было? Сколько матерей наших, рыдая, молили? Разве их кто-нибудь услышал?

Мы верные служаки. Одни служили христианской Австрии и Венеции, другие — магометанской Турции, прославились этим на весь мир и теперь кичимся, не правда ли? А все эти наши знаменитые сербы — обычные наемники! Неужто у нас совсем мозгов не осталось? Эх! Сидят наши в тюрьмах даже Айфы и Египта. Всюду мы в виноватых ходим!

Твой фельдфебель Пивар собирался аж в Триест, чтобы перед отъездом причаститься, но, оказывается, и этого нельзя. Можно, говорят, но чтоб служба шла по-гречески. Всё нам предписывают. И чтобы дома и дворы ставить по ранжиру и шелковицы вдоль домов сажать! Решили даже, чтоб в церквах нашей Сербии греческие попы по-гречески славили бога, а по-сербски бы только «аминь» говорили. Чтобы и мы перед богом рот раскрыли. Эх, Юрат, когда же этому конец придет?

Вот побывал я в Граце на Шлосберге, выполнил давнее желание оплакать Йоанновича, который Вука в Россию звал. Угомониться, мол, не хотим. Как же нам, толстяк, угомониться? Ведь не мы с тобой, а кости сербские не могут спокойно лежать в земле. Ведь они и в Италии, и во Франции, и в Пруссии, и в Нидерландах, а сейчас и Россию надо будет прибавить. А кто покрыл землей наши кости? Или помиловал заключенных? Болгар одни турки режут, а венгры и вовсе господа, умирают лишь за Марию Терезию. А нас режут все, и умираем мы за кого придется. Поэтому и говорят, что мы-де люди ненадежные, предать можем! Мы, Юрат, — чудо невиданное!

Сербы умирают на Рейне, в Ломбардии, в Силезии, где их хоронят замерзших. Да и ты сам не дрался с французами на снегу, в зимнюю стужу в Праге? Не оставил непогребенными семерых? А сколько осталось на желтой листве и на снегу? Ты можешь их сосчитать? Мы шли за австрийскими генералами, этими старыми бабами, чтобы вернуть свою Сербию. Врывались в нее и отступали, снова врывались и снова отступали. Кругом ложь и обман! Надо-де умирать за Христа!

В Темишваре прасолы Маленицы рассказывают, что в нашей Сербии и птицы уже не поют, тишина стоит в сожженных деревнях такая, что одних сов по ночам и слышно. Обезлюдела Сербия, Юрат. Черные платки висят в нашей Црна-Баре не на кладбище, а на придорожных деревьях. Некому хоронить покойников, собаки их терзают.

Эх, толстяк, когда двинемся мы в Россию, придется нести перед собой не знамена, а черные стяги.

Конечно, несчастья преследуют и другие народы. Но они хоть могут передохнуть, забыться. А нам и этого не дано.

В Сербии, сказывают, все вымерло, слыхать лишь, как ужи — хранители очага, единственные живые существа, — ползают по пожарищу. Да, да, Юрат, был я и в Шлосберге.

Выполняли мы императорский приказ, слушались Энгельсгофена и Сербеллони.

Был я и в Вене.

Молили светлейшего дожа Венеции.

Обхаживали и пашу в Белграде{8}.

Сейчас, толстяк, я направляюсь в Россию. Еду туда.

А с собой беру и тебя, и Анну, и Трифуна, и Петра, и Варвару.

Русские говорят, что отныне мы должны их слушаться и думать о том, что делаем.

Отныне мы будем слушаться его высокопревосходительства Степана Федоровича Апраксина, ее императорского величества генерал-кригскомиссара{9}, подполковника лейб-гвардии Семеновского полка и всех российских орденов кавалера и милостивого государя нашего!

Слышишь, толстяк? Слышишь?

Всю дорогу до Леобена Исаковича трясла лихорадка, которой в те времена мучились почти все его земляки. Он дремал. Голова горела. Время от времени он что-то бормотал и разговаривал сам с собой.

Кучер Клейнштетера был из тех кучеров, каких только и могут держать скобяных и кузнечных дел мастера, если они их вообще держат: человек грузный, невеселый и молчаливый.

Он торопился и ехал напрямик, в гору ли или под гору.

Мимо Исаковича вновь проплывали придорожные вековые дубы, молодые буки, каштаны, а далеко на горизонте белели снежные вершины гор. Зелень в перелесках была тут густая, и экипаж все чаще нырял в прохладную густую тень.

По обочинам дороги в высокой траве пестрели пахучие цветы.

Карета время от времени проезжала мимо дома, фруктового сада или пчельника.

Как это обычно бывает в пути, жизнь представлялась Исаковичу каким-то подобием ветряной мельницы. И хотя он сердился на Кейзерлинга и на Волкова за то, что они отправили его в это путешествие, только со службой в русской армии связаны были все его надежды. Исаковичи и их родичи не так-то легко решились на переселение, хотя Австрию в последнее время во всем Среме возненавидели. Мысль о переселении, охватившая жителей пограничья, вызывала одновременно и смятение. Связи с австрийской армией, с которой они ушли из своей Сербии и с которой отступали до Буды и Острогона, рвать было нелегко. С ней они бились за Белград, с ней связывали надежду на возвращение домой. И лишь уразумев, что их обманывают, что вся эта война Вены против нехристей — наглое надувательство, они возненавидели Австрию.

Русская армия, возросшая слава которой совпала с их юностью, стала, подобно французской или прусской, легендарной, но главное, она была православной, и поэтому обнищавшие, измученные народы Балкан увенчали ее почти неземным ореолом. И как только Павел вспоминал, что принят в эту братскую армию, он выпячивал грудь, и гордо вскидывал голову. И говорил себе, что все-таки есть в его жизни утешение. Как бы там ни было, он остался кавалеристом, и путь его, хоть и окольный, а все-таки ведет в Россию.

«В конце концов, — думал он, — если я и погибну, то в лихой кавалерийской атаке, которыми так славятся русские, а не старым уродливым беззубым стариком — ведь именно такая участь ждет всех этих купцов, торговцев и адвокатов в Руме, Митровице и Осеке. Исаковичи должны умирать красиво».

С этой мыслью, пока лошади отдыхали, он с удовольствием растянулся на траве неподалеку от экипажа и спокойно уснул.

Переночевав в Леобене, на рассвете отправились дальше.

Дорога оказалась тяжелой, без конца лил дождь, приходилось то и дело останавливаться в каких-то убогих трактирах, а уж хуже этого нет ничего на свете.

В Леобене Павлу приснился сон, который позже не раз вспоминался ему наяву. О том, как он был на могиле жены, когда ездил в Руму.

Павел остановился в Неоплатенси по дороге из Темишвара в Срем и провел день в гостях у сенаторов Стритцеского и Богдановича. Заехал он и в Варадин, чтобы посетить гробницу, построенную братьями над могилой его жены. Сыщик из штаба корпуса, следивший за ним в Неоплатенси, сообщил лишь, что в Варадине капитан ходил только на кладбище.

Донесение с удивлением пришили ad acta[7].

Однако так все и было.

Павел поехал на могилу жены не по религиозным побуждениям и не обычая ради, а потому, что был полон восхищения этой женщиной — сейчас он любил ее мертвую больше, чем живую. И этот человек, обычно не признававший слез, долго стоял над могилой в лазури летнего дня и трясся от рыданий. И даже теперь, когда он был так далеко от нее, при одном воспоминании у него перехватывало горло.

Он снова и снова вспоминал, как молча шагал вдоль насыпей освещенных солнцем батарей, по узким проходам крепости, где не могла проехать и повозка, как издали увидел кладбище, а еще дальше за ним — Фрушка-Гору.

Гробница жены была на холме, в тени сливового сада, и ее синий жестяный купол проглядывал в зелени. Перед ней, окруженная вечнозеленым самшитом, стояла скамейка, отсюда открывался вид на скошенные поля, далекий лес и долину Дуная.

Постояв какое-то время у могилы, Павел сел на скамейку, вытянул ноги и закрыл глаза. Он чувствовал, как ветерок с Дуная гладит его волосы и лицо. Потом он рассказывал братьям, что эти минуты у могилы жены были для него самыми сладостными в жизни.

Он содрогался, думая о том, какое должно быть сейчас тело его молодой жены, но это не мешало ему мысленно обнимать и целовать ее еще с большим жаром, чем при жизни. Представив себе труп жены, а повидал он в жизни множество трупов — Павел на мгновенье в ужасе вытаращил глаза, но тут же успокоился. Всё в мире — суета сует, всё — тлен, всё преходяще, как и это лето, что минет с его отъездом в Россию. В том году, будучи все время в дороге, Павел особенно чувствовал поступь лета: на скошенных нивах, кровлях Варадина; на кладбище; во всем Среме; на себе самом; во всех странах и государствах.

В родных местах лето было еще жарким, но с Дуная уже тянуло свежим осенним ветерком. Смерть жены соединилась в его сознании с быстротечностью всего сущего, всего, что составляло его жизнь. Темишвар, Сирмийский гусарский полк, земля, дом — он все оставляет, и провожает его, гладя по волосам и лицу, лишь мертвая жена. У братьев есть дети, братья могут тешить себя тем, что дети продолжат их жизнь и таким образом она будет тянуться вечно. Он же так не мог думать, ему казалось: все, что с ним происходит, происходит во сне. И все же из Варадина Павел уехал без грусти. Напротив, он увез оттуда песни — парни как раз ввели в обычай водить хороводы в лунные летние ночи. И услышанные мелодии неизменно приходили ему в голову, когда он вспоминал о жене.

И это было прекрасно.

Из найденных после смерти лейтенанта Исака Исаковича бумаг видно, что Павел вернулся в Вену из своей поездки по Срему и Посавью семнадцатого сентября 1752 года. В день святого Франи. По православному календарю это был день великомученика Вавилы.

Слава богу, что и по одному, и по другому календарю это была пятница.

Таким образом, мы знаем, когда это произошло.

На этот раз обошлось без всяких дорожных происшествий.

В Леобене ему показали чудо: божью матерь, которая один раз в году проливает слезы. Ее лицо из белого фаянса понравилось Павлу, как и надетый на голову венок из лилий. Ее черные глаза немо смотрели на него. От всего ее облика веяло святостью, которую он воспринял всей душой.

И тут в Леобене, в трактире, где он ночевал, Павел слушал часы с кукушкой, которые во мраке отсчитывали время, и думал о его быстротечности и о том, что кукушка эта будет куковать часы и тогда, когда он уедет из Леобена, и тогда, когда его уже не будет на свете.

Дороги в Австрии в ту пору были хорошие, и ехал он быстро; багаж проверяли лишь в Леобене. Но ответы на вопросы, куда и зачем он едет, и здесь занесли в почтовую книгу.

И только перед самым отъездом из Леобена Павлу довелось увидеть на базарной площади нечто такое, что запомнилось ему на всю жизнь. Вешали вора. Подмастерье портного. Несчастный воровал сукно. Хилый паренек отбивался и кричал так отчаянно, что, несмотря на грохот барабанов и женский визг, его голос звенел в ушах. Толпа запрудила площадь, изо всех окон торчали головы. По обычаю того времени, чтобы скорей свернуть шею повешенному, палач, точно обезьяна, прыгнул ему на спину и раскачивался на нем, будто звонил в большой немой колокол.

Павел был счастлив покинуть Леобен. Но до самой Вены он уже ничего не видел, хотя глаза его и были открыты. И только бормотал и бурчал что-то себе под нос, разговаривая сам с собой.

Путешествие тем временем близилось к концу и становилось по мере приближения к Вене приятным. Когда они спустились в утопающую в садах долину и миновали Венский лес, Павел увидел наконец пестрый ковер цветов, виноградники и сады с красно-белыми домиками и гнездами аистов на крышах.

Выросший в нужде, непрекращающихся бедах и войнах, в дикости, Павел Исакович понимал, что в царящих в его краю невежестве, грубости и неграмотности ничего хорошего нет, что в просвещенной стране жизнь лучше, хотя и там многое неладно, глупо и отвратительно.

При въезде в город его задержали, но тут же отпустили.

Бумаги с большими свисавшими печатями были в порядке.

Внезапно при въезде в Вену налетел дождик. И когда Павел выходил у трактира «Золотая гора», с кареты еще капало.

Трактирные слуги, приставившие было к запяткам кареты лестницу, чтобы снять с крыши багаж капитана, услыхали, что никакого багажа нет. У Исаковича была лишь кожаная сумка, которую ему купил Агагияниян.

Поскольку господин капитан приехал без предупреждения, сказали ему, и его не ждали, а постояльцев в трактире много и свободных номеров нет, ему придется немного подождать — скоро освободится небольшая комната в конце галереи, над воротами. А пока ему пригласят парикмахера.

Трактирный двор, выложенный булыжником, напоминал пологую, спускавшуюся к сточным канавкам, перевернутую пирамиду. Несколько часов Павел провел в просторной кухне, служившей одновременно и столовой, куда вела лестница с железными перилами. Потом ему отвели уютную, обставленную на французский манер комнатку над воротами.

В ней было три зеркала.

Павлу вдруг почудилось, что из них вот-вот выйдет поджидающая его г-жа Божич.

Уже на следующее утро он входил в кабинет конференц-секретаря графа Кейзерлинга с нескладно написанным на немецком языке рапортом о положении на южных границах империи. Барон Аш — помощник первого секретаря посольства Чернёва — переписал и выправил этот рапорт для посла.

Спустя два дня Исаковича повели к Кейзерлингу.

На сей раз граф к изумлению Павла принял его без всякого парада, без орденов, полураздетый, в утреннем халате, подбитом мехом. Он был болен. Исакович позднее рассказывал, что Кейзерлинг без конца чихал, а его голые, обросшие шерстью ноги были опущены в таз. До конца аудиенции посол держал ноги в воде, от которой шел пар, а лакей утирал ему со лба пот.

Кейзерлинг принял Исаковича милостиво. Встретил его как старого знакомого и тотчас предложил им с Волковым сесть.

Волков сел сзади Павла, держа в руках кипу бумаг.

— Я познакомился с вашим докладом, — сказал граф, — и доволен им. Вы осветили положение на австрийской границе — наводненной солдатами и хорошо охраняемой, и на турецкой — безлюдной, слабо укрепленной и необъяснимо пустой. Понравилось мне, капитан, и ваше описание крепости на острове, название которого я забыл, и список офицеров с данными о них. Хотите ли вы еще что-нибудь добавить?

Исакович, поднявшись, почтительно сказал, что хотел бы добавить только одно: ему кажется, турецкая граница на свой лад тоже укреплена, хотя и создает видимость пустынной. Там тоже много солдат, но они не ходят в униформе, потому и не бросаются в глаза. Собственно, турецкий берег Савы представляет собой естественную фортификацию.

— Хочу только сказать, — продолжал Павел, — что дебаркация[8] лишь на первый взгляд кажется легкой, но в действительности обошлась бы Австрии слишком дорого, ибо, боюсь, спустя какое-то время дебаркация превратится в деплорацию[9] армии.

Кейзерлинг благосклонно поглядывал на Исаковича, утирая пот со лба и крупного носа.

— Означает ли это, — спросил он, — in ultima analysis[10], что вы, капитан, как бывший австрийский офицер полагаете, что Австрии в случае войны с Турцией придется подвести к границе много частей?

— Ja, gnädigster Graf![11] — подтвердил Павел.

Кейзерлинг закивал головой и пробормотал: «Schön! Schön!» — а потом, поглядев на Волкова, добавил по-русски: «Хорошо! Хорошо!»

Перебирая бумаги на придвинутом к нему столе, Кейзерлинг сказал, что, как ему кажется, в одном пункте доклада Исакович изменил свое мнение. До сих пор он уверял, что население пограничных областей вместе со своими офицерами с радостью переселилось бы в Россию, а сейчас пишет, что идея переселения в Россию здесь уже не популярна и лишь небольшое число офицеров будет сейчас просить паспорт для переселения. Что произошло?

Погладив пальцами кончик своих русых, в тот день особенно надушенных усов, Исакович сказал, что офицеры полагают, будто митрополия в Вене сейчас гораздо влиятельней русских господ. Поэтому многие отступились. А многие арестованы. Ввели смертную казнь. Церковь распространяет слухи, что скоро сербам будет лучше и не следует отделяться от Австрии. «Надо трудиться на благо сербского народа в самой Австрии, проповедует митрополит, а вся наша жизнь дана нам, дабы радеть во имя блага всего сербского народа». Всеобщее движение за переселение в Россию, охватившее страну, подобно буре, постепенно иссякает, превращаясь в бегство одиночек, а миссия полковника Хорвата, присланная из России для вербовки людей в Австрии, пользуется недозволенными средствами. Сербские офицеры в Осеке считают, что помощь со стороны России должна была бы быть более ощутимой!

Не успел Павел это сказать, как Кейзерлинг ударил кулаком по столу и заорал:

— В ваших советах, капитан, я не нуждаюсь! Мне нужны голые факты! Вы уверяли, что весь народ с радостью двинулся бы в Россию, что сотни офицеров готовы уехать, а сейчас вы утверждаете обратное. В чем дело?

Павел почувствовал, что Волков подталкивает его в спину.

Он поднялся, еще больше выпятил грудь, поставил ноги пошире (икры у него были сильные, и держался он на ногах крепко), после чего почтительно заметил:

— Среди жителей пограничья утверждается мнение, что для сербов было большим несчастьем, когда им пришлось покинуть Сербию и переселиться в Австрию, но еще большим несчастьем может быть переселение в далекую Россию, откуда уже не вернешься. И если ваше сиятельство разрешит, я приведу слова, сказанные мне моим бывшим верховным главнокомандующим фельдмаршал-лейтенантом Францем Карлом Леопольдом бароном фон Энгельсгофеном. Граф Бестужев, утверждал он, оказывает империи большую услугу, переселяя сербов в Россию, ибо, когда граница с Турцией опустеет, Австрия с радостью поселит там немцев из Рейнланда и Лотарингии. И это заселение уже началось.

У сербских офицеров это не может не вызывать озабоченности и тревоги.

Одновременно Австрия стала раздавать поместья и дворянские звания тем, кто отказывается от переселения в Россию.

— Это мне известно, — сказал Кейзерлинг. — А сейчас, капитан, вы можете ехать. От Волкова получите все необходимые бумаги для себя и для своих родственников. Русская миссия в Токае будет уведомлена о вашем приезде. Я дам вам также рекомендательные письма к генерал-аншефу Петру Спиридоновичу Сумарокову{10}, члену Военной коллегии в Петербурге, и генерал-аншефу, кригскомиссару Степану Федоровичу Апраксину. Надеюсь, в России Исаковичи оправдают мое доверие.

Русский посол в Вене давал такие письма всем офицерам, едущим в Россию, но Исаковичу преподнес это с таким видом, будто оказывал ему особую милость.

Тут Исакович, кланяясь, стал пятиться, согласно этикету, но граф снова задержал его. Обращаясь к Волкову, он сказал, что, прежде чем капитан уедет, пусть еще раз осведомится у первого секретаря Чернёва. Может быть, все-таки надо его послать в Черногорию?

Услыхав это, Исакович обомлел.

— Кстати, капитан, — спросил Кейзерлинг Павла, — почему вас так ненавидят соотечественники? В канцелярии полно на вас доносов. Секретарь митрополита грозится подать жалобу и на меня за то, что я пускаю в Россию семью, изменившую православию и перешедшую к униатам. Мне хочется защитить схизматиков, но это так трудно! Уж слишком много среди них доносчиков. Чем вы это объясняете?

Павел, улыбнувшись, сказал, что в отношении Исаковичей все объясняется просто. Их приняли в австрийскую армию наемниками, когда они были еще совсем молодые и холостые. Женились они в Австрии, и интересовались они тогда не верой, какую исповедуют их невесты, а хороши ли они собой. Каковы они с лица да с заду.

Из-за этих смешанных браков их невзлюбили и православные, и католические монахи. Что же касается митрополита, он ненавидит Исаковичей за то, что они едут в Россию.

Они же испокон веков исповедуют православие.

Кейзерлинг снова зачихал, а потом весело воскликнул:

— Я тоже полагаю: когда речь идет о женщине, то, конечно, главное ее фигура, а не религия. — (Исакович тоже хотел сказать «фигура», но сказал: «Hinter»[12].) — Граф засмеялся и сказал: — Счастливого пути!

Кейзерлинг так развеселился, что даже принялся махать Исаковичу руками и полотенцем, которое снял с головы.

Оказалось, посол был совершенно лыс.

XVI

Никто не знает Ивана Текелии

Осенью 1752 года в русском посольстве в Вене дела по переселению сербов из Австрии в Россию готовил для Кейзерлинга, как и для Бестужева, первый секретарь Чернёв. Однако переписку посольства с черногорским владыкой Василием вел конференц-секретарь Волков. К нему случайно попало и дело о переселении семьи Исаковичей.

После возвращения Павла в Вену Волков быстро покончил со всеми формальностями, и отъезд Павла был уже вопросом нескольких дней.

Получение паспортов торжественно отпраздновали в доме банкира Копши.

После этого Волков среди офицеров-завсегдатаев трактира «У ангела» приобрел репутацию нового родного отца сербов в Вене. Однако отношения конференц-секретаря с Исаковичем в последние дни резко переменились.

Павел Исакович стал теперь другим человеком. Сгорбился, глаза утратили ясность, говорил он тихо, двигался устало и неожиданно, казалось, без всякой причины взрывался.

Без конца твердил он Волкову, что стыдно двум империям так относиться к офицерам, у которых все бумаги выправлены, стыдно без конца задерживать их, выдумывать проволочки. Почему они должны неделями и месяцами ждать? Ведь все бумаги в порядке.

Волков восклицал: бумаги есть и у австрийцев! Бумага бумагу уничтожает. Нынче и с исправными бумагами можно угодить в тюрьму.

В сентябре проблема переселения сербов стала еще сложнее и запутанней, вмешалась и сама императрица Мария Терезия. Имперская канцелярия попрекала Кейзерлинга сербами. На подмогу был вызван в Вену и митрополит Павел.

Хуже всего было то, что Исакович своими рассказами о Граце и о томящихся в крепости соотечественниках раззадорил еще нескольких офицеров и теперь носился с мыслью уговорить русских помочь десятку офицеров совершить на крепость ночной налет и освободить невинно заключенных.

Волков не знал, что и делать.

Павел утверждал, что эти люди ни в чем не виноваты и посажены в Шлосберг только потому, что вели с русскими переписку, а сейчас русские бросают их на произвол судьбы. Einlass[13] в крепость захватить легко, а освобожденных узников быстро и незаметно поодиночке надо перебросить через Венгрию в русскую миссию в Токае.

Исакович показывал и сделанные им чертежи.

К начальнику тюрьмы, упорно уверял он, можно пробраться легко. В крепостном дворе останутся лишь недвижимые трупы.

Волкову надоели эти разговоры, и он не мог дождаться, когда наконец этот офицер уедет из Вены.

— Русский посол, — говорил он, — располагает другими средствами помочь тем, кто страдает из-за России.

Пусть капитана это не тревожит.

Тем паче, что его план безумен и обречен на провал.

— Вы хотите захватить крепость с помощью одних сабель, забывая о царице боя — артиллерии, не зная фортификации. Подняли бы только тревогу. И были бы перебиты на первом же мосту. Кстати, мосты на ночь поднимаются. А в первом же дворе попали бы под перекрестный огонь.

Приходя за бумагами или для того, чтобы договориться о дне отъезда, Исакович каждый раз снова заводил речь о своем плане. Он-де вдов, после себя сирот не оставит, ему умереть не жалко. А в трактире «У ангела» легче легкого найти еще девятерых на такое предприятие.

Дерзко улыбаясь, Исакович твердил, что, может, он и не разбирается в фортификации и не знает, что такое анфиладный огонь, но, будучи в армии, кое-что слышал и видел. Знает он, например, что стража в Турции никогда не спит, а в Австрии спит. Знает, что пруссаки всегда закрывают ворота на запор, а в Австрии об этом часто забывают. Недаром во время войн, на которых и он был, нескольких австрийских генералов повесили за капитуляцию.

— Ваше благородие, — продолжал Павел, — видно, не знает, что такое петарда. Петарда в умелых руках отворяет любую дверь, любой проход. Десятеро людей с петардами при внезапном налете наверняка освободят заключенных.

Волков же сердито повторял, что капитан не знает Einlass в Граце. Крепость только с виду кажется незащищенной, но там все приспособлено для перекрестного огня, через который еще никому не удавалось пройти. Капитан слишком самонадеян. Более самонадеянных офицеров, чем сербские, он в жизни своей не встречал.

— Попытаюсь объяснить вашему благородию, в чем тут дело, — заметил Исакович, поглаживая ус. — Говорит ли вам что-нибудь имя Ивана Текелии? Слыхали вы о нем что-нибудь? Нет? Но зато вы, конечно, много слышали о замечательном полководце принце Евгении Савойском. Его знает вся Европа! Вашему благородию, разумеется, известно, что он спас Европу от нашествия турок. Спас Вену! Захватил Белград! Едва не прорвался к Стамбулу! Вы, естественно, знаете, как наголову разбил Савойский турецкую армию у Сенты.

Но наверняка ничего не слышали об Иване Текелии! Принц оттеснил турецкие войска за пределы Венгрии, казалось, вот-вот он прогонит их в Азию, как вдруг у Сенты дело застопорилось.

Турки опередили его, подошли к Тисе, заняли Темишварский Банат, и Турция в мгновенье ока была спасена. И могла спокойно ждать продолжения военных действий. Между разъяренными австрийскими генералами со страусовыми перьями на шляпах и турецкой армией с шумом протекала разлившаяся Тиса, окруженная бесконечными заводями, болотами и трясинами. Дальше ходу не было. Принц остановился. Днем и ночью заседал Военный совет. Наконец решили ждать. Никто не знал, что принесет будущее, что ждет их в наступающем году.

Иван Текелия, возглавлявший сербскую конницу, был другого мнения. Он предложил перейти Тису, перебраться через болота ночью при свете звезд. Со своей кавалерией он двинулся впереди австрийских войск и провел, сверяясь по звездам, через море воды и грязи всю армию.

Утром они оказались в тылу у турок. Победа принца Евгения была полной. Весь мир прославлял великого полководца принца Евгения, бога войны, идола Европы, но никто не помянул даже имени того, кто обеспечил победу, кто в эту страшную ночь, среди кромешной тьмы, по воде и болотам, провел австрийскую армию в турецкий тыл. По звездам!

Текелия умел ходить по звездам.

Принц Савойский — только по карте.

Текелия переплыл разлившуюся Тису, держась за гриву лошади.

Принц Савойский остановился перед разливом.

Не будь Текелии, принц Савойский не смог бы на следующий год двинуться в Турцию.

Не будь Текелии, Турция продержалась бы еще столетия.

И разве это справедливо, что имя Текелии осталось безвестным?

Австрия никогда не вспоминает про Текелию. И вот Текелия сейчас в России. Но если Текелию забыли в австрийской армии, они, Исаковичи, хранят его в своем сердце и будут хранить, пока хоть один из них сможет сидеть в седле.

Теперь вы, ваше благородие, знаете, откуда у сербов, у сирмийских гусар, самонадеянность и презрение к разряженным австрийским кирасирам. Проходя в Темишваре мимо расфуфыренных кирасир в огромных касках на головах, которыми только детей пугать, мы, Исаковичи, обычно перемигивались, подталкивали друг друга локтями, покашливали. А брат Юрат порой издавал и другие звуки в знак своего презрения к лгунам и зазнайкам.

Волков в утешение Павлу сказал, что каждая победа обычно дело рук безвестных людей. И что в русской армии Исаковичам представится возможность вплести и свои имена в венок славы Текелии.

После этого разговора конференц-секретарь поспешил выдать Исаковичу нужные бумаги, чтобы тот как можно скорее уехал из Вены. В русскую миссию в Токае он написал, что Павел Исакович вряд ли добьется успеха и в России, это явный меланхолик, хотя сам себя таковым не считает и сразу этого не выказывает. Хандра преследует его повсюду. Самонадеян, любит поучать, проповедовать, хочет перестроить весь мир, но способен лишь скакать на лошади да брать барьеры. Не умеет и не желает жить, как живут в Вене или Венгрии.

Генерал-губернатору Киева следует принять во внимание то, что все эти переходящие в русскую армию офицеры люди прекрасные и порядочные, но они не могут отрешиться от своего прошлого.

— Чудаки! Всё стонут!

Поначалу, встретив своих братьев русских, радуются бог знает как. Хотят жить как русские, стать такими же, как русские, но как только их желание исполнится, как только они становятся офицерами русской армии, тут же, еще из Вены не тронутся, а уже остывают.

Не умеют жить настоящим и приноравливаться к нашему времени.

В канун рождества Богородицы Павел Исакович с бумагами Волкова в рукаве выехал из Вены в Россию — торжественно.

XVII

Укатил Исакович из престольной Вены

Убегая от самого себя и от встретившейся ему на пути в Россию женщины, Исакович уехал из Вены в Митровицу в начале августа 1752 года, даже не простившись с Евдокией. Прятался он от нее и по возвращении. Отбившись от своих на чужбине, он совсем растерялся и уже не знал, что хорошо, а что плохо.

Покидая престольную Вену навсегда, он снова собирался уехать, не повидавшись с г-жой Божич.

Однако по мере приближения дня отъезда это казалось ему все более глупым и бессмысленным. В этом большом городе Евдокия была единственным человеком, нераздельно с ним связанным, хотел он этого или не хотел. Как выразился бы Юрат, формально она была супругой Иоанна Божича, но если не перед людьми, то перед богом она была женой Павла.

Мало того, он краснел при одной мысли, что земляки, зная об этой истории, могут сказать, что он тайком бежал в Россию, испугавшись Божича.

В последние дни пребывания в Вене Исакович ходил как потерянный.

Внезапно ему стало жаль Евдокию. Он почувствовал к ней, даже к такой, какой она была, необычайную нежность.

Накануне отъезда он решил поехать к ней, предложить бросить Божича и вернуться к отцу в Буду.

Полагая, что, после того как он так неуважительно, не простившись с нею, уехал, она может не принять его, Павел отправил через Агагиянияна коробку конфет со своими инициалами, вышитыми шелком, и записку, в которой просил назначить день, когда ему будет разрешено приехать.

Вместо г-жи Евдокии ему ответил сам Божич.

Не желая, дескать, тратить лишних слов, он просит пожаловать капитана в воскресенье, в день великомученицы Клеопатры, на ужин в Леопольдштадт. И поиграть, кстати, в фараон.

Для Исаковича, согласно православному календарю, это был день мученика Автонома, но как Божич не знал о муках Клеопатры, так и Павел — о муках Автонома. Муки и мученики меняются и забываются. Для того и другого это было воскресенье: для одного — двенадцатое, для другого — двадцать пятое сентября 1752 года. День выдался жарким, душным, облачным и закончился грозой.

Под вечер Агагияниян отвез Исаковича к Божичу.

Павел чувствовал себя лошадью, которая раньше скакала под немецкую команду, а сейчас — под русскую. Волков посылал к нему и Агагиянияна, и свою карету.

В тот день, прежде чем ехать к Божичу, Павел был, на прощальном обеде у своего родича Копши. Они свели счеты. Счет родича оказался головокружительным. Копша вздыхал и охал, что, мол, столько офицеров-сербов покидают Австрию: одно утешение, что они усилят созданную Петром Великим империю. Греков Гомера Копша почитал величайшими героями. А сербов — троянцами. В те дни банкир прихварывал, и, как всех больных стариков, его тянуло поучать и наставлять. Он сказал Павлу, что подыскал для него карету и кучера, который отвезет его до Рааба, а там будет ждать карета коммерсанта Кречаревича, чтобы отвезти его в Буду, к Трандафилу.

«Все пойдет как по маслу. Колеса, — сказал он, — крутятся, а вертят их денежки. Так устроен мир!»

Копша рассказал и о том, что Божич расспрашивал о Павле после выхода из тюрьмы. И что живущим в «Ангеле» офицерам известно, что после отъезда Исаковича в трактир его приходила разыскивать г-жа Божич. И была она как безумная.

Копша советовал Павлу остерегаться Божича.

Майор не остановится и перед убийством.

Вернувшись из тюрьмы и услыхав, что дочь бегает за каким-то офицером, он тут же заключил ее в католический монастырь.

Втемяшил себе в голову, что попал в тюрьму по доносу капитана Рунича, Иоанна Рунича, и когда тот возвращался по узкой улочке в свой трактир, на горемыку наехал экипаж. К счастью, капитан остался жив, но у него сломана нога и помяты ребра. Рунич говорит, будто узнал кучера Божича, а майор смеется и уверяет, что капитану это почудилось в призрачном свете луны.

Копша уговаривал Павла не ездить к Божичу с визитом.

Однако в тот же день под вечер Исакович отправился к Божичам. До самого Леопольдштадта Павел отмалчивался, не сказав с Агагиянияном и двух слов. Тот же предупредил его, что после тюрьмы Божич обнаглел еще больше. Приходит в «Ангел» с двумя своими дружками, держит себя вызывающе, подставляет прохожим ногу. Ни один его приход без драки не обходится. Кричит всюду, что сербский народ, спасаясь от азиатов и турок, обрел прибежище у Марии Терезии и свое счастье — в престольной Вене. Хорватия, Сербия и славянские земли и бановины нашли наконец в Австрии свою птицу Феникс!

Исакович не слушал армянина и был скорее опечален, чем встревожен. Страха он не чувствовал. Сирмийские гусары до того привыкли в прошлых войнах проливать кровь, что были всегда готовы к поединку и смерти. Да и жизнь им уже опостылела. Не страх, а глубокий стыд терзал его душу, стыд за своих соотечественников, которые здесь, в чужой им Вене, дерутся и грызутся между собой, как пауки в банке. Несколько сот сербов превратили этот веселый город в настоящий бедлам. Жизнерадостные венцы стараются теперь держаться от них подальше, словно они прокаженные. Павел был готов, глядя Божичу прямо в глаза, признаться во всем, что произошло у них с Евдокией. Сказать, что налетело это внезапно, как, бывает, летом вдруг налетает проливной дождь. К мужу он не испытывал никакой ненависти.

Многие офицеры среди его знакомых сходились так с чужими женами где-нибудь в пути, в трактире. Кирасиры Сербеллони называли это «амурными делами», а сирмийские гусары — «шашнями». После бурной ночи шли каждый в свою сторону, как ни в чем не бывало, словно просидели всю ночь у камелька, а наутро разошлись и все.

Однако Павел знал, что Евдокия через девять месяцев может родить и, значит, носит теперь его ребенка под сердцем. Конечно, и в то время в Вене было немало дам, которые умели делать так, чтобы муж ни о чем не догадался, и мастерски скрывали все последствия бурной ночи, но среди его землячек такие женщины встречались редко. И хотя и в ту пору были известны всякие средства против зачатия, тех его единоплеменниц, кто об этом знал, можно было перечесть на пальцах.

Ночь любви у его соотечественников неизменно завершалась рождением ребенка. У тех же, кто не мог рожать, участь была незавидная.

Павел не собирался обманывать эту страстную женщину, которая с таким бесстыдством повисла у него на шее, если она решится вернуться к отцу. И все же он предпочел бы, чтобы этого не случилось и она позволила бы ему уехать в Россию одному, без жены. Таковы вдовцы.

Поэтому Исакович ехал к Божичу, гонимый не столько силой своей любви, сколько желанием не прослыть трусом. Ибо все эти офицеры пограничной сербской милиции, хоть сейчас и разоделись, как кирасиры, в венгерские сапожки, лосины, голубые прусские мундиры и французские треуголки, в душе остались такими же, какими были еще недавно в Поцерье или Црна-Баре.

Нельзя было прослыть трусом.

Они еще распевали песни о том, как деспот Бакич и вице-дуктор Монастерлия дрались с турками перед своими войсками{11}. И каждый, даже самый недалекий гусар в эскадроне Юрата, счел бы для себя величайшей обидой, если бы ему сказали, что он не смог бы стать Милошем{12}.

И хотя они не придавали значения этой красивой фразе, они, грустно и протяжно завывая, не раз повторяли ее: «Играйте, гусли, за упокой души Милоша!» И никто из них не допускал мысли, что не сумел бы быть достойным Милоша.

Но это не значило, что Исакович ехал к Божичу искать ссоры.

Напротив, мысленно он вдруг очутился в зарослях жасмина, освещенного лунным сиянием. Вспомнил Теклу, дочь Божича, которая со временем становилась ему все милее. Услышав внезапно за собой ее смех, он оглянулся. Разумеется, позади никого не было, лишь вдали ехал другой экипаж.

Лошади свернули наконец в каштановую аллею, и Агагияниян сказал, что они прибыли.

Божич говорил, что купил этот дом в Леопольдштадте для своей жены, но, как утверждал Агагияниян, он принадлежал де Ронкали, ветеринару графа Парри, у майора с ним какие-то секретные и, видимо, грязные делишки.

В глубине темной и среди бела дня каштановой аллеи стоял освещенный дом, на нем гроздьями висели фонари.

За домом открывался вид на Дунай, струившаяся у подножия горы вода мерцала, словно под лунным светом. Вдали, на противоположном берегу, раскинулись холмы, утопающие в темной зелени лесов.

Исаковичу показалось, что там уже дождь.

Над Леопольдштадтом пока было светло, последние солнечные лучи еще освещали его, точно стрелы со сверкающими на концах дождевыми каплями.

Когда они остановились перед домом Божича, солнце еще пробивалось сквозь набегающие темные тучи.

— Вот мы и прибыли, — сказал Агагияниян. — Мне велено, не заходя, катить к Волкову. Он куда-то собирается. А потом заеду за вами. Так мне было приказано.

Павел, сжимая саблю и придерживая накинутый на плечи плащ, зашагал к дому. Он казался вымершим, словно в нем сидели арестанты. Однако стоило ему подойти к воротам, как все внезапно ожило, — обросшая дикими розами калитка отворилась, и к Павлу выбежали гусары Божича.

Павел пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку.

Отворивший калитку гусар сказал, что его ждут. Павлу случайно бросилась в глаза рука гусара — волосатая, огромная, хищная, узловатая. «Рука убийцы», — подумал он.

Запомнилась и физиономия — толстомордая, с оттопыренными ушами, маленькими черными, поросячьими глазками и обрюзгшими жирными щеками. Гусар был гораздо ниже Павла, и он обратил внимание на его голую, покрытую струпьями голову.

Другой гусар встретил Павла в дверях дома и повел его наверх по роскошной деревянной лестнице. Исакович вспомнил, что о Божиче говорят как об одном из самых богатых сербских офицеров.

В доме царили полумрак и приятная прохлада.

Гусар проводил его на второй этаж в просторную комнату, почти залу. Она была освещена лишь одним канделябром с пятью свечами, железный балкон выходил в сад, оттуда доносился запах цветов.

Капитана попросили присесть и подождать. Предложили стул, обитый шелком с вышитыми розами, на которые и надо было сесть. Таких стульев он еще никогда не видел. Павел заметил еще, что ножки у них были изогнутые.

Все это показалось ему непонятным, глупым и никчемным.

И уж слишком церемонным. Так его нигде не принимали, разве что у Энгельсгофена. И Павел подумал, что Божич совсем откололся от своего народа.

Хотя Исаковичи, подобно другим своим соплеменникам, тоже покупали в Темишваре венскую мебель, однако на обстановку в доме Божича Павел поглядывал с презрением. Все тут было какое-то кривоногое. На столе с четырьмя чубуками стояла ваза с цветами, таких ваз Павел тоже никогда не видел. В углу красовался мраморный камин с серебряными решетками. Но больше всего поражала стена, обитая кожей с тиснеными птицами, фруктами и цветами, инкрустированными перламутром.

Капитан Исакович нахмурился.

Их домишки в Хртковицах, в Среме смотрели в лес, над очагом висел медный котел, а в окна его дома в Темишваре заглядывали кусты дикого орешника, выходили они к конюшне.

Правда, жены, сенаторские дочери, заставляли их ночевать в комнатах, но Исаковичи при первой же возможности спали под открытым небом, под навесом, на лежанке или колоде.

Юрат обычно говорил, что когда он спит с женой, ему снится, будто он задыхается в перьях.

Гусар оставил Павла сидеть в венской гостиной и ждать хозяев.

Комнаты в доме располагались анфиладой. Когда наконец двери отворились, Павел увидел не Божича, а церемонно вплывающую Евдокию.

Она была очень хороша в черном шуршащем шелковом кринолине с желтым поясом и открытой грудью, еще краше, чем шесть недель тому назад. Ее большие глаза лихорадочно блестели.

Павел внезапно почувствовал нежность к этой женщине, ему захотелось ее обнять.

Ведь она его жена!

Но она вырвалась, язвительно заметив: вероятно, капитану известно, что в доме она не одна. Божич в школе верховой езды графа Парри, неподалеку отсюда, и каждую минуту может вернуться. Пусть капитан сядет и объяснит, почему он уехал из Вены не простившись и почему вдруг опять здесь появился. Где он был и почему не дал о себе знать, если не ради нее, то хотя бы ради приличия. В чужом доме она случайно узнает о его отъезде, а потом и о возвращении.

— Я искала вас в трактире, — добавила она тише. — У вас манеры кучера.

Все было испорчено.

Исакович обиженно заметил, что от него мало что зависит.

Он солдат, а приказ есть приказ, никто у него не спрашивает, хочет он ехать или нет и когда думает возвращаться. А раз так, то не лучше ли бежать без оглядки. Зачем казниться, если ничего изменить нельзя?

В его семье, отозвалась на это Евдокия, должно быть, странные понятия о любви и женщине. Видимо, капитан, как ей говорила Фемка, привык лишь к романам с горничными.

Евдокия сказала: «К кухарочьей любви!»

Исакович вспылил, но, овладев собой, с грустью пояснил, что ездил он по делам военного свойства. Был в Митровице. Потом в Граце. И при всем желании отложить поездку не мог.

— Я слышал, что Божича освободили и он вернулся домой. Потому и не хотел мешать семейному счастью и радости.

— Я поехала бы с тобой, пусть даже и по служебным делам, если бы ты дал мне знать, когда едешь. Я с радостью провела бы день-другой в Граце, хотя никогда там не была и не собиралась быть. Тем более, что в Вуковаре у меня живет тетка, госпожа Ракич. Я так надеялась, что это лето станет самым прекрасным во всей моей жизни, а ты превратил его в ад, в бессонные ночи и позор. Теперь я знаю, что значит обмануться в своих надеждах.

И она язвительно добавила:

— А все-таки я добилась в Визельбурге того, чего хотела!

Исакович, пытаясь ее образумить, сказал, что ездил секретно.

Но она лишь зло заметила, что многие офицеры ездят секретно и это не мешает любимым их сопровождать. Она бы тоже поехала секретно.

Тут Исаковичу почему-то взбрело в голову сказать, что послали его неожиданно, расходы предстояли большие. А он, откровенно говоря, в ту пору был не при деньгах. Не имел даже времени толком собраться.

Но и на это г-жа Божич сердито возразила:

— Нельзя таить подобные вещи от тех, кого связывают узы любви. Я с удовольствием пополнила бы ваш кошелек, капитан!

Исакович вскочил:

— Хватит об этом!

Он пришел к Божичу объясниться, так как не намерен скрывать случившееся.

Если она уверена в своих чувствах, пусть вернется к отцу.

Как только он узнает, что она оставила мужа, он приедет за ней.

Он никогда не бросит ее с ребенком под сердцем.

Правила чести не позволят ему так поступить.

Евдокия испуганно поднялась и, тяжело дыша, стала умолять его молчать и ни в коем случае ничего не говорить Божичу. Напротив, она надеется, что он будет свято хранить их тайну. Если же со временем она и решится на это, она сама знает, что сказать мужу, но покуда еще рано. Сейчас она не может оставить Божича.

Лето уже кончается, но в Вене и осень хороша.

Если бы только капитан послушал ее, они могли бы отлично провести осень в ее доме. Наслаждаясь любовью. Божич на днях уезжает с генералом Монтенуово. А Теклы нет дома.

Надо немного подождать, месяц, два — сейчас она не в состоянии признаться мужу. Он только что освобожден, ему удалось обелить и свою и ее честь. Не хочется ей позорить и старика отца, Деспотовича, который думает, что она счастлива, а жизнь в нем едва теплится.

— Раз так, — поднимаясь, грустно сказал Павел, — значит, все остается, как есть. Я ухожу, а вы скажете мужу, что, мол, я заходил и ушел по срочному делу. Если нужно, он может меня отыскать в трактире Гульденперга. На днях я покидаю Вену навсегда, и между нами все будет кончено. Желаю счастья. Не думаю, чтоб мы еще когда-нибудь встретились. Я уезжаю в Россию. А туда нелегко добраться.

Евдокия неподвижно сидела перед ним, озаренная зеленым светом, лившимся из сада, смотрела на него не только со злостью, но, как ему казалось, с ненавистью и нервно ударяла сандалией по кринолину. (Сандалия была золотая, такую Исакович еще никогда не видел.)

— А что вы скажете, капитан, — спросила она тихо, — если у меня будет ребенок? Что будет со мной?

На глазах у нее выступили слезы.

Павел стоял потрясенный, не зная, что ответить. Он видел только ее лицо, так похожее на лицо покойной жены, ее черные глаза, сверкающие огнем, тяжелые темные волосы с медным отливом, спускающиеся на плечи и еще более подчеркивающие ее сходство с Катинкой. В растерянности он снова опустился на стул и сказал, что готов взять ее с собой.

— Вечно ты торопишься, — прошептала она еле слышно. — Думаешь о себе, а о моей семье не думаешь. Божич втерся в доверие к отцу. Он в скором времени собирается выдать замуж дочь. И я удивляюсь, к чему, если ты честный человек, так торопиться? Надо подождать. С Божичем я разойдусь, но брак расторгнуть не так просто, как ты думаешь. Неужто нельзя немного отложить отъезд в Россию?

— Нельзя. Ни в коем случае, — ответил Исакович.

Он связан с армией, а ей, видно, ехать с ним не хочется, и как только он уедет, она выкинет его из сердца. Замужние женщины быстро забывают своих любовников, меняют их, когда вздумается, и быстро находят им замену.

Евдокия захохотала и сказала, что он явно воспитывался в конюшне, коли так расхвастался. И любить он не умеет, и того не знает, что замужние женщины не так скоро забывают своих любовников и вовсе не ищут других. Божич, когда вышел из тюрьмы, в первую же ночь пришел к ней, но она попросила оставить ее в покое и сказала, что с этим покончено.

Она твердо решила вернуться к отцу, но чтобы это сделать, необходимо время. Все драгоценности, доставшиеся ей от матери и бабушки, находятся у Божича. Она уже придумала, как выманить их у мужа, нужно только время. А на эти драгоценности они могли бы много лет жить в свое удовольствие!

Исакович потом вспоминал, как он во время всего этого неприятного разговора с недоумением спрашивал себя, уж не сон ли это? Неужели сидящая сейчас перед ним женщина — та самая, с которой он путешествовал, та самая красавица, что недавно лежала обнаженная на его постели в трактире и клялась, что жить без него не может? Та самая женщина, которая, лежа в его объятьях, со слезами на глазах уверяла, что никогда в жизни не была так счастлива и никогда не знала, что такое любовь, пока не встретилась с ним? И что ушла бы с ним на край света, если бы даже им пришлось жить подаянием?

Сейчас она церемонно сидела перед ним и щебетала, словно она собиралась танцевать полонез, а не уезжать вместе с ним в Россию, пусть даже невенчанными, и навсегда покинуть престольную Вену.

При этом она то и дело повторяла, что он испортил ей самое чудесное лето в ее жизни.

Павел уже решил взять ее с собой, если она оставит Божича и вернется к отцу, и вот, нате, заладила, что не может бросить мужа, который так намучился в тюрьме. Надо немного подождать, лето, мол, прошло, но осень в Вене тоже хороша. Божич уедет. Текла живет не дома. Они могли бы так приятно провести эту осень!

Все, возможно, кончилось бы и благополучно, не помяни она драгоценности, которые задумала выманить у мужа.

Павел позже вспоминал, как, услышав это, он вскочил и выругался («Какие драгоценности, кому драгоценности, мать твою так!»). Неужто она думала на эти побрякушки купить ему сапоги и новый китель в Петербурге? Неужто хотела сделать его посмешищем в глазах сирмийских гусар в России, чтоб о нем чесали языки по всему Срему?

Он опрокинул стул, на котором сидел, и кинулся к двери.

Евдокия вскрикнула, побежала за ним, догнала и со стоном повисла у него на шее. Налетела на него словно птица, в гнездо которой он сунул руку, закричала, чтобы он не позорил ее перед слугами, что она уже слышит на лестнице голос Божича.

— Глупый, — говорила она, — все, что ты делаешь, ты делаешь глупо. Смилуйся, не оставляй меня сейчас с Божичем, ты принесешь несчастье и мне и дочери. Надо сесть, обязательно сесть.

Евдокия быстро привела в порядок волосы, утерла слезы, села, и Павел невольно опустился на стул, словно она усадила и его невидимой рукой. И вскоре на самом деле появился Божич.

Хмуро и свирепо поглядывая на Исаковича, он грубо спросил, где он так долго пропадал. Жена просто помирает от тоски по ухажеру, которого расхваливает по всей Вене. Пришлось взять под арест и дочь, ибо она втюрилась в капитана во время путешествия, подобно своей матери, которая показывает хороший пример своему ребенку. Он, Божич, из себя выходит, чтобы покорить эту красотку генерала Монтенуово, мучается уже целый год, а капитан, язви его душу, в одну минуту дочку покорил. Льнут к нему красивые женщины, точно в его чуругском цветнике красули к красодневу.

Ну да ладно, это пустое.

Пора ужинать, и пусть капитан простит его за то, что он не встретил его, опоздал, законы гостеприимства он чтит свято!

После чего Божич грубо и хрипло рявкнул жене, чтобы она вышла. Ему, мол, надо поговорить с капитаном с глазу на глаз.

Евдокия поднялась и покорно направилась к двери; в обращенном к нему взгляде Павел прочел немую мольбу. Он решил, что Божич сейчас заговорит о жене.

Павел встал и, окидывая майора взглядом, примеривался, как бы половчее схватить его за горло. А Божич тем временем подошел к столу, где на серебряном блюде лежало несколько трубок, выбрал из них две и принялся набивать табаком. Потом, раскурив, принес одну Исаковичу.

И начал рассказывать, как был арестован, как боялся, что его увезут в Грац, откуда ему живым бы уже не выйти. Рассказал даже, как его били на гауптвахте. Бил профос, он хорошо его запомнил. Недолго ему осталось жить.

Сейчас он немного оправился после тюрьмы, но утратил философское спокойствие, которому его научили книги из библиотеки госпожи Монтенуово. И денег много просадил, играя в фараон. Не везет ему в карты.

Единственное счастье — в семье, в любви.

Капитан тут — желанный гость.

Однако им надо кое-что выяснить.

Подавая трубку Исаковичу, майор заметил, что обычно перед ужином он не курит, но любит поговорить под дым трубок. Как-то вольготнее себя чувствуешь.

Ведь все на свете — лишь дым!

И семья, и дом, и гостеприимство, и дружба.

В тюрьме все превращается в дым!

В возрасте капитана он озорничал, любил избивать людей. Сейчас уж у него рука не та. А когда в жизни мужчины наступает такая пора, это и есть единственное подлинное несчастье — не по мнению философа, а по его, Иоанна Божича из Чуруга, скромному суждению.

Поэтому пусть капитан скажет ему, скажет, как отцу Теклы, испортил ли он единственное, что осталось у него в жизни, дорогое и милое ему существо? Эта языкатая баба из «Ангела», жена безусого Марко Зиминского, болтает, будто его Текла приходила к Исаковичу в трактир.

Что на это скажет капитан?

Павел сидел молча, удивлялся спокойному тону Божича, тому, как оба они мирно сидят и покуривают, а через какое-то мгновение, может, вцепятся друг в друга зубами. И думал, что у сидящего перед ним человека с его хваленой и так восхищающей женщин венской культурой наверняка запрятан за голенище сапога нож.

У Исаковича он был.

Однако следовало отвечать, и он, словно зачарованный, также спокойно ответил:

— Скажу так, как учил нас старый Энгельсгофен отвечать в таких случаях. Я не краснобай. Не враль. Зайди речь о замужней женщине, и отвечать бы не стал. Старик Энгельсгофен говаривал: «Не сходись с замужней женщиной очертя голову, сперва подумай, а коли поймали, не ерепенься, молчи себе. Но ежели затронута честь чьей-то дочери, то либо женись, либо клади голову на плаху!» Мне нечего вам, майор, сказать. Правда, когда Текла была у Зиминских, она заглянула ко мне, но как ребенок — к своему родичу. Стыдно даже говорить об этом. И скрывать мне нечего. Надо быть последним дураком и свиньей, чтобы подумать, что я, Исакович, могу покуситься на честь дочери своего земляка, по сути дела еще совсем ребенка.

А сейчас, когда я ответил на ваш вопрос, мне лучше уйти. Это низкое подозрение кажется мне просто кошмаром. И мне, и вам, отцу этой невинной и чудесной девочки, надо очнуться от этого кошмара. Ниже достоинства нам с вами слушать бабьи сплетни.

Божич улыбнулся, но смотрел пристально и недоверчиво.

Капитан не понял его.

Он вовсе не подозревает его в том, что он польстился на ребенка, что он охотник до цыплятинки. Он боится сумасбродства своей дочери. В ней проснулась весна. Тянет ее поскорее замуж. И он не удивился бы, если бы Текла побежала в трактир, чтобы соблазнить капитана. А мужчина слаб, когда дело касается ягнятины и цыплятины. Ему-то это известно. В его жизни тоже всякое бывало. Услыхав о том, что Текла, пока он был в тюрьме, ходила в «Ангел», он решил, что дочь лопнула как бутон и виноват, сам того не желая, капитан.

А он, отец, лучше знает, в чем и где счастье его дочери.

Божич принялся вышагивать, как павлин, вокруг Павла, раскинув руки и словно извиняясь за то, что тот сидит растерянный и смущенный, будто невеста на смотринах.

Майор был в новенькой — с иголочки — форме венгерского гусарского полка, впервые введенной в том году в Австрии для офицеров. Доломан сверкал серебром. Выйдя из тюрьмы, он завел себе все новое. Завивал волосы и сильно душился. И все же тюрьма оставила на нем заметный след. Лицо побледнело, а косица стала до смешного тоненькой. Рот, в котором и было всего несколько зубов, обвис. И все-таки он по-прежнему поминутно расправлял плечи и выпячивал грудь. Когда он сел, взгляд его был полон ненависти, однако он старался держаться прямо и неподвижно, хотя правая нога в сапоге все время подрагивала.

Павел заметил, что он делает глупость, говоря так о своей дочери. Текла чистая, милая, умная и очаровательная девочка.

— Все это хорошо и прекрасно, — сказал Божич, — но вы рассуждаете о детях, хотя у вас их не было и вы их не знаете. Живем мы ныне по французской моде, которая любит наготу, и капитаны на всем белом свете, в том числе и в Австрии, забавляются с женщинами в постели. Да и я, хоть и постарел, ничуть не лучше их. Двадцать лет тому назад и сорок лет тому назад наш народ захлебывался в крови. То были времена героев. Теперь времена танцев, менуэта, шпината, духов и вееров. Любви нет — одно лицемерие! Знаю я, каковы барышни в Вене, в Италии и во Франции, знаю и каковы сомборки, варадинки, будинки и вуковарки. Всех их, чуть подрастут, уже дырявят. Приятно слышать, что девочка не пострадала. Иначе вы, капитан, живым не вышли бы из дома и закончили свою жизнь в одеяле, залитым известью, а в Леопольдштадте был бы замурован еще один колодезь. Кто коснется моей дочери, долго не живет.

Исакович потом вспоминал, что во время этого скабрезного разговора с человеком, который смотрел на него пьяными глазами, его начал бить озноб. Он встал и заорал — хватит с него, дескать, таких разговоров, но Божич стал его удерживать:

— Сейчас мы можем спокойно поужинать. Прошу простить меня, что я недостаточно гостеприимен, но уж очень я испугался, что вы, капитан, отняли единственное, что еще осталось в моей жизни. Нет большей любви на свете, чем любовь отца к дочери.

Он подошел и обнял Павла.

— Хочется мне выдать дочь замуж и не хочется. Мой богатый тесть, Деспотович из Буды, вдов и стар. Мечтает при жизни видеть внучку устроенной. И денег на это не пожалеет. Каждое божье творение имеет право на последнее желание. А Текла говорит: «Если хотите выдать меня замуж, пожалуйста, за Исаковича я пойду с удовольствием». А жена криком кричит, кто знает почему, при одном упоминании о том, чтобы я вас, капитан, взял в зятья. Что же касается меня, то я нашел для дочери прекраснейшую партию. Господина Траушенфельса, брата госпожи Монтенуово, очень богатого человека. В Вене у него четыре игорных дома. Ему уже перевалило за семьдесят. Через годик-другой оставит жене после смерти груду дукатов. А что может быть лучше жизни, которую ведут богатые вдовы в Вене? Мы, Божичи, — одни из немногих хорватов и сербов, принятых в высшем венском обществе, а Текла была бы первой представленной ко двору. И вы, капитан, все испортили!

Исакович горько раскаивался, что пришел к Божичу. Внутри у него все дрожало от бешенства, что он должен выслушивать все эти бредни. Но Павел хотел дождаться и последнего вопроса, полагая, что Божич спросит и о приходе в «Ангел» Евдокии. Он решил все вытерпеть, если только сможет, лишь бы обелить Теклу, лишь бы отец оставил ее в покое. Павел был счастлив, что разговор о появлении Теклы в «Ангеле» кончился благополучно. В его сердце росла нежность к дочери Евдокии. Как живая стояла она у него перед глазами, и в ушах звучал ее веселый смех.

Но такого отца среди своих соплеменников Павел встречал впервые. Божич становился ему все отвратительней и внушал все большее презрение, что было не так уж трудно заметить и прочесть в его глазах. Видимо почувствовав это, Божич надулся и предложил сойти вниз.

Он знает, сказал Божич, о чем думает капитан с той минуты, как вошел в его дом, и знает, что говорят о нем, Божиче, эти голодранцы из «Ангела». Со своей стороны, он много думал о капитане, когда сидел в тюрьме. Поначалу ему даже хотелось выдать за него свою дочь.

При этом Божич громко, но как-то хрипло захохотал.

Удивительно, но ни Божич, ни Евдокия не умели смеяться.

— А позже, — продолжал он, — мне подумалось, будто капитан считает возможным не принимать всерьез старого Божича. И приударить за его дочерью. Приятно сознавать, что я ошибся и капитан так не считает.

Потеряв терпение, Исакович сказал, что ему известен кодекс чести и если бы он захотел жениться, то сумел бы, как положено, посвататься к дочери человека, которого почитают в армии и в народе.

Божич взял Павла под руку и подвел его к двери в сад.

— Вы, капитан, — сказал он, — без конца уверяете, будто живете так, как учат десять господних заповедей. Сказки мне рассказываете, убаюкать меня хотите, точно я ребенок, который никогда не был молодым, не был волокитой. Поглядите, капитан, как вон там, в саду, сгибаются под ветром ветви. Так и мы сгибаемся, и даже, капитан, во сне. В молодости я был и пьяницей, и развратником, и игроком, во мне сто пороков, но я никогда и никому не уступал дороги. Этому учила меня мать. Ни перед кем не склонял головы. Это признали даже митрополия и наш общенародный секретарь Ненадович{13}. И вот теперь дочка все поставила с ног на голову. Пришло время выдавать замуж дочь, последнюю радость в жизни, и тут вдруг является кто-то бог знает откуда и только потому, что молод, лишает старика последней радости.

Божич погасил трубки. Исакович понял, что Божич неспроста читает ему проповедь. Он ему словно бы угрожает. Так порой и убийцам доставляет особое удовольствие держать посмертное слово перед лицом своей будущей жертвы.

Тем временем разразилась гроза. Небо заволокло тучами, гремел гром, поднялся ветер.

Павел удивленно посмотрел на себя в зеркало, поднял с полу черную гусарскую треуголку, распрямил плечи и улыбнулся. К Божичу он испытывал презрение, какое появляется в каждом молодом человеке, когда он вынужден слушать угрозы и отповедь пожилых людей. В таких случаях молодые силы в нас бурлят и клокочут, точно грозовые тучи над землей.

Он спокойно объяснил Божичу, что ни о какой женитьбе не помышлял и не помышляет. Он уезжает в Россию. И собирается уехать туда один, без жены, вдовцом.

Павел увидел, что Божич, остановившись в дверях, которые отворил, вздрогнул, как вздрагивают псы, глядя на него с несказанной злобой своими сумасшедшими глазами.

Но тут же снова засмеялся.

— Капитан, черт побери, госпожа Божич будет сильно огорчена! Пора бы вам знать, что венские дамы, у которых мужья состарились, не любят отпускать своих хахалей так далеко. Они предпочитают держать их поблизости, ни одна не позволила бы уезжать бог знает куда да замерзать в снегах у москалей.

Но, по крайней мере, теперь известно, что к чему. Капитан, значит, никогда не помышлял ни о женитьбе, ни о Текле! Значит, это всего лишь досужие бабьи сплетни! Сейчас Исакович его гость, хватит всяких вопросов! Когда капитан садился к нему в карету, ему, майору Божичу, никогда и в голову не приходило, что между ними может произойти такой разговор, но ему очень приятно, что разговор кончился таким образом. Он не забудет того, что сказал ему капитан. Любой другой на его месте поспешил бы посватать Теклу. Из нее будет хорошая верная жена. Однако Исакович прошел мимо нее, как мимо турецкого кладбища!

— Эх, капитан, не знал я, кто вошел в мой дом. Живые женщины вас домогаются, а вы смотрите на ту, что в гробу. Некромант!

Божич сказал это тихо, но Исакович услышал.

Павел не знал, что означает это слово, но когда Божич повел его вниз по лестнице, ему в полумраке почудилось, будто его держит за руку скелет.

Ужинали они на ярко освещенной террасе, откуда можно было сойти прямо в сад. Прислуживали молчаливые гусары. Разлегшиеся вокруг собаки не спускали с Павла глаз и тихо рычали. Тем временем полил дождь.

Исакович никогда еще не сидел за столом человека, с женой которого жил, и никогда не думал, что такое может с ним случиться, хотя в жизни ему пришлось пережить всякое. И он все спрашивал себя: «Не сплю ли я? Где я? Куда я попал? Кто этот Божич, кто эта женщина, что холодно смотрит на меня и ест как птичка?»

Павел привык есть, как едят крестьяне после тяжелого труда, — не торопясь, молча, кусок за куском.

А у Божича за ужином много болтали и мало ели.

Желая тоже что-то сказать, Исакович принялся объяснять, почему они едут в Россию. В России, говорил он, они надеются начать новую жизнь, ибо здесь видят одни унижения и несправедливости. Крестьян хотят закрепостить, сделать паорами, заставить обрабатывать чужую землю. Шестьдесят лет они верой и правдой служили Австрии, проливали кровь, на всех войнах шли впереди, а теперь их гонят, как ненужных слуг.

Божич угрюмо заметил, что глупо покидать просвещенную страну. Отсюда с австрийскими войсками еще можно надеяться вернуться в Сербию. А Россия слишком далеко, из нее не воротишься. И если Исакович в последнюю минуту решит остаться, он, Божич, составит ему протекцию. Оренги, господин Оренги из имперской комиссии, сделает это охотно.

Негоже быть и вдовцом. Почему бы ему здесь, в Вене, не жениться?

Вскоре снова начнется война с Пруссией.

Переселенцы пользуются жалостью, которую испытывают в России к нашему несчастному народу, но нехорошо, когда отдельные лица наживаются на страданиях всего народа.

Павел решил молчать и терпеть, что бы тот ни говорил. Досточтимому Исаковичу временами казалось какой-то чертовщиной и то, что он спутался с этой женщиной, и то, что сидит сейчас у Божича. Скоро-скоро он покажет спину и Божичам, и Вене с ее просвещенностью, и имперской комиссии по делам иллирийских народов, и всем прочим.

Госпожа Божич, встретившись глазами с Исаковичем, точно обожгла его взглядом и дерзко выпалила, что уезжающий из Австрии офицер, в сущности, совершает предательство. Такого мнения придерживается и господин Монтенуово.

Павел, точно набрав воды в рот, выслушал еще сентенцию Божича о том, будто спасение сербов — в Марии Терезии и австрийском троне. Что так же думают и венгры. Что голоштанные друзья Павла съехались в Вену хлопотать о каких-то своих правах, каких-то деньгах и наградах, а обивают пороги русского посольства. И потом еще удивляются, что городовая стража гоняется за ними по всей Вене.

Надо быть благодарным австрийскому трону.

Притворство, с каким Божич, тот самый Божич, которого он так презирал, заговорил об австрийском троне, о просвещенности и благоденствии в Австрии, остановило Исаковича как раз в ту минуту, когда он хотел уже вскочить. Он понял, что так будет тянуться до конца. Божич твердил то, что они целый год слушали в Темишваре, Варадине и Осеке.

И о чем объявляли глашатаи в селах.

«Хотят нас онемечить!» — кричали в ответ на это в Сомборе.

Божич, видимо, и сам заметил, что его сентенция успеха не имеет, и поспешил сказать, что есть два мира. Мир Исаковича, полный надежд и желаний, мир человека, которому не исполнилось и сорока лет, и его мир, мир человека, которому перевалило за шестьдесят. Подобно венграм, он видит счастье их народа, великое будущее нации, в австрийском императорском троне, в австрийской армии, в просвещенной стране, которую императрица передает своему сыну. А Исакович уезжает в далекую, варварскую, занесенную снегом страну, о которой говорят, будто она братская, той же веры и сильная, хотя никогда ее не видели и ничего о ней не знают.

И снова предложил свою помощь, но поскольку капитан настаивает на своем, он не будет больше ему досаждать. Лучше пройтись в школу верховой езды. Пусть Исакович посмотрит, что он оставляет, пусть посмотрит, как живут в Вене, и убедится, что просвещенная жизнь приятна, красива и достойна человека.

Он еще вспомнит о ней, когда приедет в варварское государство!

Павел в бешенстве заметил, что школа верховой езды нисколько его не интересует и что ему пора возвращаться к себе в трактир, где его ждут. Но если бы отец Теклы разрешил ему еще раз предстать перед ним ходатаем за дочь, он попросил бы майора поехать с ним завтра в монастырь, где взаперти сидит невинная девочка. Он хочет увидеть ее свободной.

Госпожа Божич, словно ее ужалила змея, выскочила из-за стола и, крикнув, что это чудовищное желание, кинулась прочь, будто за ней гналась змея.

Божич хохотал. Он понимает чувства капитана и охотно пошел бы ему навстречу, но после возвращения из тюрьмы они с женой договорились, что отныне она будет опекать и воспитывать дочь. А госпожа Божич при одном упоминании, что ее дочь самим богом предназначена капитану, кричит благим матом.

Между миром человека, которому перевалило за шестьдесят, и миром человека, которому нет еще и сорока, есть неведомый, таинственный, скрытый от мужчин мир — мир женщин. Он, конечно, мог бы закатить жене пощечину за то, что она выскакивает, как коза, из-за стола, но даже это не помогло бы. Эта женщина, отправься они вдвоем за ее дочерью, была бы в состоянии, как Медея, броситься под колеса их кареты. А это, как капитан сам понимает, не очень приятно видеть человеку, который имеет от нее ребенка.

Потягиваясь, Божич допил в стакане вино и продолжил:

— Лучше нам все-таки втроем поехать в школу верховой езды, где нас ждут, и оставить Теклу в покое. Текла единственная моя в жизни радость. Даст бог, и она найдет свое счастье!

Точно в лихорадке, охваченный яростным бешенством, Павел спросил, может быть, Божич скажет ему хотя бы, где находится монастырь, куда отправлена Текла? Он сам бы нашел туда дорогу. Ему хотелось бы, прежде чем навсегда уехать из Вены, увидеть эту прелестную добрую девочку, которая ни сном ни духом не виновата и страдает только потому, что пришла его навестить. А родители заточили ее в монастырь вовсе не для того, чтобы она училась каллиграфии, танцам и всему прочему, а убоявшись, что он, Исакович, развратник.

Он не развратник. И просит вернуть еще до его отъезда Теклу домой. Они так хорошо ехали из Буды. Не хватает, чтобы и Трандафил услышал о его позоре; узнал, как от него прячут детей!

Посмеявшись над речью Павла, Божич снова стал серьезным.

Не ему решать, вернуться в семью дочери или нет, а Евдокии. Теклу отправили туда не учиться каллиграфии, а для того, чтобы, как рекомендовала госпожа Монтенуово, получить соответствующее воспитание. Он и сам пришел в ужас, увидев, куда попала его дочь. Мариенгоф — это целый городок на высоком холме, куда венцы заточают своих дочерей, которые хотят выйти замуж без родительского согласия. Вена считает, что замужние женщины могут вертеть хвостом, сколько вздумается, но девушки должны сперва выйти замуж. А которая заупрямится, та становится христовой невестой. Идешь туда по длинным коридорам, забитым калеками-нищими, ожидающими исцеления. Есть там и продавцы розарий[14], если капитан знает, что это такое. И пятьдесят одеяний, шитых серебром и золотом, для богородицы. Есть и нерукотворный лик Христа на плате.

— Из того, что я там увидел, — продолжал Божич, — запомнились мне крепче всего монашенки, которые молча проходят мимо и не отвечают на вопросы. Во дворе ждет толпа нищих. Там им раздают еду. И еще сильно запомнилась мне одна икона. На ней бичуют нашего господа Иисуса Христа. И знаете, какую форму носят воины, которые его бичуют? Нашу, славонскую!

Исакович встал и заметил, что на все это ему наплевать. Он уходит. Ему захотелось только вымолить прощение для Теклы.

— Не могу забыть, как весело смеялась эта девочка. Зря я пришел к ее отцу ужинать. Такие люди, как вы с женой, не заслуживают даже имени родителей.

Он только дождется г-жи Божич и уйдет, и вообще, раз такое дело, им не следовало звать его к себе в дом.

Майор по-прежнему смеялся.

Тем временем, как ни в чем не бывало, явилась Евдокия.

В другом платье. И не только не позволила Павлу уйти, но любезно взяла его под руку, словно собиралась окрутиться с ним вокруг вербы. Позже она сказала ему, чтоб о Текле он не беспокоился. Она в хороших руках. Многому научится. А сейчас пора отправляться в школу верховой езды графа Парри.

Надо показать капитану, нашему приятному спутнику, лошадей, каких он в жизни не видел. И выполнить желание ее супруга, майора Божича.

Решив вытерпеть все до конца, Исакович согласился. А когда они двинулись, поймал на себе полный ненависти взгляд майора. Конец этого вечера остался в его памяти столь же бессмысленным и никчемным, будто и чета Божичей, и он сам были на каком-то маскараде. Это поразило его, как когда-то в детстве в засушливые годы разряженные в цветы и зелень девушки и парни, идущие по селам, обливающие друг друга водой и призывающие дождь.

Когда они ехали в школу верховой езды, Павел думал, что у Божича, его жены, да и у него самого не все дома.

Наблюдая за супружеской четой, он подумал еще, что они говорят одно, а думают другое. А когда-то, наверно, любили друг друга и во многом сходились.

Их разговор перед ужином закончился тем, что Исакович пообещал заткнуть рот семейству Зиминских, чтобы они не болтали о Текле разной чепухи.

Когда они шли к экипажу, Евдокия развеселилась, взяла кнут и стала в шутку, смеясь, подгонять им мужчин.

Божич, не стеснявшийся бранить жену и при людях, вдруг, словно укрощенный жеребец, принялся пританцовывать и ржать. Исакович молча отобрал кнут у нее из рук и окинул ее мрачным взглядом. А г-жа Евдокия, продолжая смеяться, спросила, слушалась ли его покойная жена.

Он не ответил и в карете сидел насупившись, Божич же без умолку болтал.

Они покатили по темной аллее к освещенному подъезду школы верховой езды, находившейся в четырехстах шагах. Подъезд был освещен, словно трактир или церковная паперть.

Построенная в стиле Палладио школа графа Парри была одновременно и ипподромом и театром. Внизу находились конюшни и манеж с местами для публики, окруженные скамьями и ложами, ложи были и наверху. Коридоры служили для променада. Пахло опилками и конюшней.

По вечерам тут музицировал оркестр, наверху был и карточный зал. В зарешеченных ложах звучал женский смех.

По освещенным и полуосвещенным коридорам, особенно возле уборных, сновал досужий люд — офицеры, игроки, горничные, актрисочки, танцовщицы, а на лестницах можно было встретить и любовные парочки, которые не очень-то стеснялись. Впрочем, и в ложах всякое бывало.

Молодые люди из богатых домов, золотая молодежь, зачастую худосочные и квёлые, приезжали сюда, чтобы окрепнуть. Научиться ездить верхом, стрелять из пистолета и на полном скаку подхватывать с земли саблей или шпагой велюровый бант. Горничные, бедные девушки, недавно взятые из деревни, если были хорошенькими, тоже занимались их просвещением: сынки из знатных домов, обычно с благословения родителей, непременно проходили школу у них.

Однако лошади здесь были действительно породистые.

Для многих венских офицеров школа верховой езды графа Парри заменяла и дом и семью. Граф Фридрих Вильгельм Гаугвиц — по уверениям Божича — даже получал здесь свою почту.

Когда Исаковича ввели в здание, его поразили не только гроздья фонарей, освещавшие, словно сверкающими цветами, ярусы, но и дрожащее сияние множества канделябров, превращавшее все внутри во что-то необычное, сказочное.

Со всех сторон слышались рукоплескания наездникам.

У де Ронкали, ветеринара графа Парри, была своя ложа, в которую он и ввел церемонно г-жу Божич. Едва она уселась, как к ней начали подходить офицеры — приложиться к ручке. Двоих Божич пригласил остаться. Павел встречал и того и другого в «Ангеле». Один был некий капитан Ладжевич из Бановаца, другой — родственник митрополита, лейтенант Филлиппович.

Павел страшно удивился, увидав в ложе напротив конференц-секретаря графа Кейзерлинга. Тот, не спуская глаз с Евдокии, милостиво помахал ему рукой. Она спросила, кто это. А потом заметила, что господин Волков красивый человек.

Павел поначалу, казалось, дремал.

Де Ронкали с черным веером г-жи Божич в руках устроился перед ложей, но его то и дело звали осмотреть взявших барьер лошадей. Ветеринар щупал у лошадей бабки и кричал по-немецки, что все в порядке и лошадь не охромела. А когда сердился, то кричал на своем родном языке:

— Если я говорю нет, значит нет! Quando dico niente, è niente!

Павел впервые в жизни увидел там каприолу: шесть белых арабских лошадей, одновременно подобрав ноги, взвились вверх, точно бараны весной, учуявшие запах овец.

Наездники не произвели на Павла впечатления, но жеребцы и кобылы — исполнявшие, можно сказать, на манеже полонез — выглядели просто чудом.

А в остальном тут не было ничего такого, что бы не делали они в Темишваре, по распоряжению Энгельсгофена.

Однако в хорошем настроении Павел пребывал недолго, достаточно было ему посмотреть на Евдокию. Она была хороша и со спины, но вела себя непристойно… Павел подумал, что из-за этой женщины попал в беду, которая закончится позором. Рано или поздно молва о том, что с ним приключилось, дойдет и до Темишвара. В семье Исаковичей не поверят своим ушам, что он стал игрушкой в руках г-жи Божич. Куда, скажут, девался прежний Павел?

Для этой замужней женщины он один из многих любовников, который лишь должен сыграть свою роль. Такие женщины не пощадят даже родных дочерей. Они жалят, они рычат и так и норовят укусить.

«Съем тебя!»

Так восклицала, лежа в объятиях, Евдокия, в минуты высшего наслаждения.

Он сходит с ума от отчаяния, а ее глаза, встречаясь с его глазами, смеются. Павел убежал из ложи, чтобы не видеть больше этой женщины.

Но когда начали ставить на лошадей и наездников, ему пришлось вернуться. Божич хотел заключить с ним пари. И они несколько раз бились об заклад.

Павел выигрывал.

Тогда приятели Божича принялись его задирать, и Павел понял, что они специально для этого и пришли.

Николу Ладжевича, статного брюнета с лицом, словно высеченным из мрамора, можно было бы назвать красавцем, если бы не козлиная черная бородка, черные, коротко подстриженные усики и не уродливая глубокая и злая морщина на лбу между бровями.

Божич сказал, что у Ладжевича голова Аполлона.

Исакович не знал, кто это, но спрашивать не стал.

Ему было известно, что у Ладжевича в «Ангеле» слава драчуна и пьяницы. Был он весь взлохмаченный, хотя сзади и свисала длинная черная косица.

Мужчины его сторонились, а женщин он бил.

Теодор Филиппович, родственник митрополита, в отличие от Ладжевича, казался воплощением нежности. Молодой, красивый, ни дать ни взять церковный дьякон. Он постоянно улыбался, и глаза у него были голубые и совсем детские. Мужчины, играя в фараон, отодвигали от него свои деньги, а женщины их ему одалживали. И охотно ерошили ему волосы.

У Ладжевича и голос был злобный. Он смеялся над Исаковичем, который якобы случайно уселся на свою треуголку. Филиппович говорил только по-немецки.

— В «Ангеле» известно, — сказал он, — что капитан тайком ходил в русское посольство.

Павел в ответ на это добродушно заметил, что потому и выехал из «Ангела», что там занимаются болтовней даже лейтенанты. Так в ложе разгорелась одна из тех сербских ссор, которые начинаются с перебранки и заканчиваются дракой.

Ладжевич грубо бросил, что, по его мнению, капитан не имеет права оскорблять младших по званию и лейтенанты в «Ангеле», бывает, говорят справедливые вещи. Следует выслушать и тех, кто не хочет переселяться в Россию.

Филиппович засмеялся и сказал:

— Хоть я только лейтенант, но мне известно, что капитан тайком получил уже от русских паспорт. Лейтенанты вовсе не такие слепые… Ясно, что Исаковичи уезжают, а что будет с теми, кто остается? Им, видно, наплевать на то, что из-за них погибнут те, кто еще ждет паспорта.

Партия, которая ратует за переселение, кинулась в Россию, как коза в капусту, продолжал гнуть свое Ладжевич. Исаковичи рассчитывают стать там графами, но за это жестоко заплатит оставшаяся в Карловацком военном округе и в Среме — простая сербская Soldatenvolk[15].

Несомненно, так оно и будет, но им и горюшка мало.

Филиппович добавил: он, родственник митрополита, рад, что вместе с безусым Ладжевичем мог ему все это высказать.

Исакович сквозь зубы пустил их по матери.

И только Божич и крик Евдокии не позволили им при всем честном народе тут же затеять драку.

Ладжевич с руганью вышел из ложи, а Филиппович хохотал.

Божич смотрел на все это посмеиваясь, обнимал Павла и кричал, что с младшими препираться не следует. Молодо-зелено. И дабы не опозориться в глазах света, капитану надо заехать к нему сыграть в карты. В фараон. Выпить чего-нибудь. Он может ни о чем не беспокоиться, на заре его экипаж отвезет капитана домой.

Тщетно Исакович просил Христом богом отпустить его. Не прошло и пятнадцати минут, как Евдокия взяла его под руку.

Когда они вышли, у крыльца среди экипажей, между кучерами, которые прятались в каретах от дождя, Павел увидел знакомую фигуру, словно свою тень.

Это был Агагияниян. Он предложил ему сесть в карету.

— Русские господа вас ждут! — сказал он.

Тогда Павел, сам не зная почему, попросил его после того, как он отвезет русских, подъехать за ним к дому Божича. Ему-де хочется побывать сначала в трактире «У ангела», потолковать кой о чем с сербскими господами. Исакович был вне себя.

И все-таки, сидя напротив Евдокии в катившем экипаже, Павел все еще вспоминал наездников и лошадей в манеже, которые с достоинством, словно танцоры в полонезе, сходятся, обходят друг друга и расходятся.

С каким удовольствием бросил бы он этих выродков — Божича и его жену, вернулся бы в манеж, сел на лошадь и поскакал бы к барьерам, которые так давно не брал.

— Вот теперь вы и сами убедились, как хорошо жить в просвещенном венском обществе, — прервал его мысли Божич.

Не успели они войти в освещенный дом Божича, как прибыл и ветеринар де Ронкали.

Пока гусары прислуживали, Божич разглагольствовал о том, что капитан Исакович полагает, будто счастье — в верности женщин в браке.

Де Ронкали, приняв его слова за чистую монету, принялся неторопливо втолковывать капитану по-немецки, что счастье заключается в науке, в анатомии, в возможности любоваться красивыми лошадьми, природой и приятно провести вечер. И напрасно он так много грустит. Это вредно. Причина грусти — в душе человека.

А счастье — следствие хорошего воспитания.

Как в школе верховой езды, счастье — взятие барьера, каприола жеребца, красивая рысь или галоп. Счастье — в здоровье лошади. В здоровье.

Исакович в полном недоумении смотрел на молодого человека в трауре и заливался смехом.

Госпожа Божич удалилась в свои покои, но вскоре вернулась и, улучив минуту, когда они остались с Павлом наедине, шепнула, что завтра заглянет к Гульденпергу, как прежде — в «Ангел».

Павел только окинул эту пылкую женщину холодным взглядом и ничего не ответил.

А тем временем ветеринар навалился на Павла, вероятно потому, что мало его знал, и, пока они садились за ломберный стол, принялся доказывать, что ему обязательно надо жениться и остаться в Вене. Здесь он мог бы жить преотлично.

По мнению ветеринара, всю мудрость мира можно свести к одной итальянской поговорке, которую можно передать так: на свете есть две категории людей: одна, мудрая и лукавая, живет припеваючи, другая, глупая и легковерная, так задницей и остается.

Ветеринар стоял перед Исаковичем, объяснял на пальцах и твердил:

— I furbi! E fessi![16]

Словно делил человечество.

Во время игры Исакович был молчалив и хмур и проиграл все, что у него было при себе.

Только поздно ночью Божич, зубоскаля, согласился отпустить его домой.

— Уверен, — сказал он, — что вы, капитан, не забудете школу верховой езды графа Парри.

Прощаясь, Евдокия точно преобразилась и с нежностью снова горячо прошептала, что завтра придет к нему в трактир.

Исакович взял свой плащ и саблю и, прощаясь, заметил, с какой ненавистью смотрит на него Божич, стоявший за женой рядом с де Ронкали.

Тут он наконец понял: либо муж все знает, либо слышал, о чем шептала ему Евдокия, или просто обо всем догадывается.

Однако майор проводил его любезно.

— Черт побери, капитан, — сказал он, — я всей душою к вам привязался. Все-таки жаль, что вы не посватали дочь. Получили бы хорошую, верную жену, глядишь и полюбили бы ее. А Текла любила бы вас, как положено всякой жене любить мужа, как любит свою супругу капитан, хоть она и лежит в земле. Всех нас ждет земля.

Павел размяк и с умилением смотрел на этого отвратительного человека, — то ли потому, что Божич так и не спросил о Евдокии и о ее посещениях семьи Зиминских, то ли потому, что они много выпили, играя в фараон, и вино его веселило.

И Павел принялся объяснять ему, что ничего он украдкой не делал. Писали они, Исаковичи, и в имперскую комиссию, и придворному советнику при дворе Малеру, только все без толку. И вся их партия, что переселяется в Россию, ничего тайком не делала и несколько раз подавала из Варадина и Темишвара письменные челобитные. Такие же прошения посылали и его родичи в Карловацком округе. Писали, что собираются в Россию, и другие — из Лики и Бании. Писали венскому двору (Исакович сказал: «am Hof»), писали, что жалуются открыто. От имени и больших и малых! Пусть знают все! Вена хочет отобрать у них добытое саблей («mit dem Säbel!»)! Хочет превратить их в горемычных паоров. (Исакович сказал: «Vertauschen zu arme Bauern!») В Темишварском Банате в дни католических праздников им не позволяют заниматься ремеслами, торговать, работать. Трудиться в поле! А из Сербии их выманили обманом!

Тут Божич вдруг насупился, выругался и закричал, что только в Австрии на границе Сербии, на турецкой границе, будущее их народа, а не в снегу где-то далеко на севере!

Божич проводил Исаковича до двери дома.

До калитки он не пошел.

Не предложил остаться переночевать на одном из диванов-гробов, которые вечером превращаются в постели для нечаянных гостей. Впрочем, Исаковичу отвратительна была даже мысль провести ночь в доме, где его жена перед богом спит с Божичем, своим мужем перед людьми.

И, словно спасаясь бегством, он быстро распрощался с Божичем.

Гусары проводили Исаковича до калитки.

На дворе все еще гремел гром, сверкали молнии и шел дождь.

Время приближалось к полуночи.

Исакович при свете фонарей тщетно искал взглядом у подъезда карету Агагиянияна.

Кареты нигде не было.

Гусары Божича утверждали, что Агагияниян приезжал и снова уехал и что карета ждет его у школы верховой езды, фонари которой горели в темноте в четырехстах шагах от дома. В аллее было темно, освещали ее только молнии.

Никогда ничего подобного с Агагиянияном и его каретой не случалось. Исакович удивился и рассердился. Оставалось либо вернуться назад к Божичу и просить у него экипаж, либо идти пешком до лошадиного храма Палладио. Подумав, что его, наверно, ждут там, он выругался, попросил фонарь и решил идти до школы пешком.

У подъезда школы обычно стояла целая вереница экипажей, и Павел рассчитывал, что кто-нибудь подвезет его до трактира.

После ухода Исаковича Евдокия сразу переменилась. Она уже не брала Божича под руку и бесстыдно не прижималась к ветеринару, а заявила, что идет спать.

Поднялась на второй этаж в свою спальню.

На постели ее уже поджидала просторная французская ночная рубашка, совсем такая, какую она видела у г-жи Монтенуово, а рядом над зеркалом горели два венецианских фонаря, которые де Ронкали привез из своего дома в Граце.

В окна спальни вливался запах мокрого сада, веяло приятной прохладой. Ветви лип и каштанов заглядывали в комнату. Молнии освещали ее постель, словно кто-то с облаков задался целью подсмотреть, как она раздевается.

На широком серебряном большом подносе в шандале горела большая свеча из белого воска в форме лилии — продукция фабрики ее отца, воскобоя Деспотовича.

Госпожа Евдокия тщательно задвинула французский засов с висячим замком и улеглась. Потом приподнялась и, сидя в постели, задумалась.

Лицо и грудь ее были смуглыми от загара. Тело же напоминало белую восковую лилию. Только волосы падали на плечи черной гривой. Обхватив колени руками, разукрашенными перстнями, она опустила на них голову и заплакала. В эту минуту она была такой, какой ее не знал ни Божич, ни Исакович. Такой ее знала лишь дочь, Текла.

Бывают женщины, которые остаются неразгаданными даже самыми близкими людьми.

Та женщина, что плакала теперь под сверкание молний и удары грома одна в своей постели, тринадцать лет назад ничуть не отличалась от своих соплеменниц. Босоногая девчонка с синими от шелковицы губами. И тетка Ракич из Вуковара все еще рассказывала ей на сон грядущий о Ходже Насреддине и другие детские сказки. Евдокия, которую тетка звала Евджо, обычно засыпала под сказку про медведя и лису, где речь шла о гостеприимном добром медведе и лукавой продувной лисе. «Возьми, лиса, ложку меда!» — под эту фразу девочка чаще всего закрывала глаза и погружалась в сон.

То была беззаботная пора.

Грянула война, прокатилась огнем по селам, перешла через Саву, чтобы опустошить и Сербию. Но Срем в то время пребывал в полном покое. Воскобой Деспотович, уже потерявший тогда жену, внезапно разбогател, торгуя свечами, сделанными по венскому образцу, и продавал их тысячами вдоль всего Дуная. Потом вместе с Георгием Трандафилом принялся скупать волов и лошадей у прасолов, те пригоняли скотину в Пешт, а оттуда ее отправляли вверх по реке в Вену. Со своим побратимом, коммерсантом из Буды, неким Георгием Ракосавлевичем, он вел честную торговлю волами, а со своим компаньоном Георгием Трандафилом потом занялся ростовщичеством. И умножив таким образом свой капитал в три, четыре, пять и десять раз, начал скупать в Вене у Копши все больше и больше дукатов.

Когда в 1728 году сербские коммерсанты в Вене решили, что для поднятия авторитета сербов в стольном граде необходимо иметь собственную церковь, Деспотович был одним из тех толстосумов, кого выдвинули на роль жертвователя. В 1733 году у Деспотовича были уже свой кучер и карета, и, если бы не скоропостижная смерть невесты, церковь обвенчала бы его как вдовца вторым браком. Это заставило воскобоя затребовать у сестры свою единственную дочь. Сестра не только привезла Евдокию, но и сама осталась в Буде. Сгорая от стыда, который каждая женщина в ту пору чувствовала или делала вид, что чувствует, перед даже самым близким мужчиной, госпожа Ракич сказала брату, что приехала выдавать Евдокию замуж.

Она-де уж заневестилась.

Срочно взялись готовить приданое.

Насели на девушку, стали ее учить читать и писать, вернее царапать на бумаге. Начала она болтать по-немецки. Учили ее и танцевать. Играть на арфе. Ходить в чулках.

Больше она уже не бегала босиком и даже боялась громко смеяться. Усмирили ее в коридорах монастыря Клариссы в Буде.

А в семнадцать лет выдали за Божича.

Божич, один из блестящих офицеров венгерского гусарского полка, нес в 1737 году службу при дворе, сопровождая карету с Марией Терезией и охраняя ее сады, и прославился своими дуэлями. И хотя ныне Божич был развалиной, он все же имел доступ в общество прежних своих товарищей и знакомых.

В этом-то обществе так и изменилась его жена.

Своей невероятной грубостью Божич сразу после рождения первого ребенка оттолкнул от себя жену навсегда. Он ежедневно и ежечасно твердил о достоинствах своей первой жены и тем не только отвратил Евдокию от себя, но и заставил ее отгородиться от него стеной молчания. Она уже не делилась с ним ни своими радостями, ни огорчениями. И каждое новое платье, которое она надевала, каждая новая прическа, сделанная парикмахером, каждый новый ухажер, пытавшийся ее заполучить, играя с ней — по обычаю того времени — в пастуха и пастушку, все больше отдаляли г-жу Божич от мужа. Перед ней, кланяясь и манерничая, проходили молодые, надушенные офицеры, уверяя ее, что она мало сказать красива, она прекрасна — истинная богиня полуночи, и в то же время называя имена женщин, с которыми был близок ее муж.

Выйдя в семнадцать лет замуж, спустя четыре года после приезда из Вуковара, этого гусиного царства, в Буду, Евдокия Божич была невинна и не имела четкого представления о назначении тех или иных органов своего тела, хотя ее тетка, госпожа Ракич, со сказок о медведе и лисе перешла на истории о замужестве, о рождении детей и о горячих объятиях, на сказки, в которых королевы, брошенные злыми королями, оставались в лесах одни с грудными младенцами на руках.

Божич же обращался со своей молодой женой как с проституткой, с которой поутру расплачиваются и выгоняют из своей постели.

Вот почему, впав однажды в уныние, Евдокия Божич, будучи в гостях у г-жи Монтенуово, чудесным летним вечером уступила одному из своих ухажеров, очень молодому офицеру, господину Вольгемуту, который застал ее переодевающейся. Этот влюбленный в нее надушенный, расфранченный, еще холостой офицер был нежен, но слишком робок. Она долго его мучила, прежде чем позволила себя раздеть.

Вероятно потому, что она так долго его мучила, Вольгемут обессилел и показал себя не с лучшей стороны. Ей стало противно от всего того, что он с ней вытворял. Красивый молодой человек превратился в свинью. Евдокия спрашивала себя: неужто это то, что так расхваливают и к чему так стремятся женщины? С Божичем она, по крайней мере, знала, что от него можно ждать.

Божич тоже вызывал в ней омерзение, без конца болтая в постели, а под конец говоря пошлости, но следовало признать, что Божич до шестидесяти лет сохранял свою силу.

Евдокия терпела его еще и потому, что у нее возникало приятное ощущение, будто он ее насилует.

Вольгемут воспользовался минутой ее слабости, к тому же ей было любопытно узнать, что же это такое — прелюбодеяние, о котором она так много слышала.

Но Вольгемут оказался пентюхом.

Никогда больше она не позволяла себя уговорить.

И после него — единственного, кто мог похвастаться, что обладал этой прекрасной дикаркой, — находились мужчины, питавшие надежду покорить г-жу Божич, если не нынче, так завтра. Но раздушенная, разряженная, вечно в новых платьях, Евдокия готова была часами гулять в лунные ночи и даже целоваться, но дальше этого не шла.

Она научилась говорить по-немецки как истая венка, была порой бесстыдно развязна, но ни одному из своих ухажеров не отдалась.

Своим подругам она обычно говорила, что ждет какого-нибудь заморского принца.

Кто знает, до каких пор г-жа Божич безмятежно сверкала бы своей красотой и нарядами в домах и садах своих знакомых, среди которых — из самого высшего круга — была и г-жа Монтенуово, если бы не приглянулась самой г-же Монтенуово.

Исакович думал, что венцы питают ненависть к их народу, особенно придворное окружение и австрийские генералы, но он ошибался. Среди этих старых, впадающих в детство военных, живущих воспоминаниями о турецкой войне, встречались страстные обожатели соплеменников Исаковича, называвшие их на дворцовом жаргоне общим именем — кроаты, то есть хорваты.

Старый Монтенуово любил Божича, этого бабника, игрока, у которого вечно были пустые карманы и уйма долгов за душой, гораздо больше, чем многих своих знакомых офицеров-немцев. Госпожа Монтенуово относилась к Божичу так нежно, словно он был ее любовником, и неизменно защищала его, а вместе с ним добрую сотню сербских офицеров, за которых он просил. Недоразумения начались лишь после того, как сербские пограничные части приняли сторону русского государства, потребовали отставки и разрешения переселиться в Россию.

Госпожа Монтенуово, которой в ту пору стукнуло пятьдесят лет, в молодости боялась прелюбодеяния, как огня, полагая, что стоит ей только изменить мужу, с которым у нее не было детей, как она тотчас забеременеет; о том же твердили ей и подруги. Внебрачная любовь, как в ту пору считали, горячей и крепче супружеской. Она, конечно, безнравственна, но зато не бесплодна. Госпожа Монтенуово являла собой классический пример венки, которая производила впечатление, будто уже сто раз обманывала мужа, хотя на самом деле этого не было ни разу. Правда, лишь первые годы.

Убедившись, что родить она не может, по примеру своих подруг при дворе, и г-жа Монтенуово обзавелась любовником. С тех пор у нее их было больше, чем пальцев на руках и ногах. И хотя она этого уже не скрывала, никто из ее знакомых тому не верил. Между тем Божич, которому в то время давно уже перевалило за пятьдесят, со своим беззубым ртом и горящими глазами пьяницы, никогда не числился в списке любовников г-жи Монтенуово. К нему она испытывала чувство жалости, предвидя конец этого отважного смельчака, безгранично преданного ее мужу. Человека, у которого такая красивая и молодая жена.

Госпожу Монтенуово тянуло не к Божичу, а к г-же Божич. К этой красивой иностранке она воспылала настоящей страстью.

Когда происходило все то, о чем мы рассказываем, в Европе среди крестьян царило большое оскудение, а в высшем обществе царила свободная любовь, особенно в придворных кругах.

Дамы здесь часто меняли любовников, а случалось, что какой-нибудь отцветшей красавице хотелось любви молодой женщины или девушки ее же круга.

Несмотря на большую свободу, которую мужья предоставляли своим женам, бывало, что муж, застав в спальне своей жены любовника, закалывал его. Женщинам же, любовницам жен, все сходило с рук. Такая любовь, в общем-то довольно частая, почти всегда сохранялась в тайне. А если и обнаруживалась, то ее считали какой-то игрой, которую можно простить.

О молодых девушках, ставших жертвами высокопоставленных старух, говорили только тогда, когда они кончали жизнь самоубийством или сходили с ума.

Госпожа Монтенуово, собственно, еще не была старухой, когда воспылала страстью к Евдокии. И хотя ей перевалило за пятьдесят, выглядела она лет на десять моложе. В ней, казалось, был неиссякаемый запас молодости. Слыла она известной красавицей.

Самое интересное, что до знакомства с г-жой Божич она не знала о такого рода любви и не помышляла о ней. Она была довольна своим респектабельным мужем, который давно уже не требовал от нее доказательств супружеской верности, и меняла любовников скорее ради развлечения, чем из желания найти в жизни счастье или какой-то смысл. Г-жа Божич пробудила в ней чувство ярости, какое испытывают при внезапной встрече две королевы. Увидев Евдокию в первый раз, она, обратясь к приятельницам, не назвала ее красивой женщиной, а назвала сукой. И долго смотрела на нее горящими глазами.

Госпожа Монтенуово в своих роскошных нарядах в ту пору была необычайно грациозна — среднего роста, стройная, в изящных голубых шелковых туфельках, с красивым бюстом, она походила на мраморную или фарфоровую статуэтку того времени. У нее были крупные темно-зеленые глаза. Удивительно обаятельная улыбка. И красивое бледное лицо, обрамленное пышными волосами цвета подсыхающего золотистого сена.

Носила она костюм придворной садовницы.

И только ее красный рот с выпяченной нижней губой, пухлой и крепкой, как у испанки, не радовал глаз.

Ее отец был один из тех баварцев, в ком текла испанская кровь, — предки его воевали в немецких землях. Мать была полька из знатного рода.

Госпожа Божич первый раз была ей представлена, когда приходила к генералу Монтенуово с просьбой заступиться за мужа. Эта женщина, которая была не из высшего света и не отличалась особой элегантностью и умом, но была необычайно красива, возбудила у г-жи Монтенуово сочувствие. Она стала с ней разговаривать, утешать, а сама все смотрела на ее грудь, лицо и глаза. Потом г-жа Монтенуово рассказывала знакомым, что глаза у этой славянки большие, черные, сумасшедшие. Огромные! Как ночь черные! Будь она мужчина, она задушила бы эту женщину в постели объятьями и поцелуями, сломала бы ей ребра от наслаждения. И смеясь, просила своих приятельниц обратить внимание на брови этой славянки. Таких бровей в Вене не встретишь. Они придают взгляду ее неподвижных черных глаз страшную силу.

А какая высокая грудь у супруги майора Божича. А какая фигура!

Она напоминает ей служившего под командой мужа молодого офицера-итальянца, который мог перескочить через лошадь и которого она как-то видела у Вероны, когда он на спор переплывал реку и, голый, прыгал в мутную и быструю Адиджу. Жаль только, что г-жа Божич не венка и не из их круга.

Однако г-жа Божич вскоре была приглашена к г-же Монтенуово. А спустя несколько дней Божич болтал по всей Вене, что его жена — единственная сербка, удостоившаяся такой чести!

— Ни одна наша деревенщина не поднялась так высоко!

Божичу и не снилось, что́ готовится его жене.

А Евдокия молчала как могила.

Уже в следующую их встречу, когда г-жа Монтенуово навещала в «Ангеле» больных детей сербских офицеров и раздавала им подарки, она пригласила Евдокию к себе и оставила ее ночевать.

Госпожа Божич была потрясена и чуть не лопалась от гордости.

Она была пленена не только роскошью спальни г-жи Монтенуово, но еще больше тем, что хозяйка сама пришла в комнату, в которую она поместила гостью и которая находилась дверь в дверь с ее спальней. Г-жа Монтенуово в изумительной прозрачной ночной рубашке вошла к ней, смеясь и жалуясь на бессонницу. И предложила почитать книгу с чудесными, щекочущими воображение рассказами. Если г-жа Божич разрешит, она бы прилегла с ней рядышком.

Читали они знаменитые новеллы, собранные несколько сот лет тому назад одной из французских королев.

Чего только в них не было!

Когда к ней в спальню вошла эта высокопоставленная дама, Евдокия побледнела как смерть, а когда та улеглась рядом, совсем онемела и смешалась. Подруги г-жи Монтенуово, видевшие ее раздетой, рассказывали, что у нее на удивление молодое тело, очень белое и соблазнительное. А ее любовники, после того как она порывала с ними, утверждали, будто она необычайно опытна в любви, но требует от мужчины очень многого. Такие разговоры ходили в ту пору в аристократических, близких ко двору домах.

В то время как австрийский двор вел войну с Пруссией, готовился к разделу Польши и делал все возможное, чтобы посадить на саксонский престол французского принца, венские дамы, едва спускалась ночь, предавались любовным утехам и разговорам за освещенными окнами домов, в садах и павильонах.

Евдокию смутила нагота этой красивой женщины, которую она почитала наравне с самой императрицей Марией Терезией и которую, кстати, тоже звали Терезой. Слушая ее чтение, она глубоко дышала, а когда г-жа Монтенуово спросила, может ли она ее поцеловать, Евдокия подумала, что она ослышалась или сошла с ума. Г-жа Монтенуово, весело смеясь, раздела ее и принялась осыпать поцелуями и расхваливать красоту ее тела, красоту волос и глаз…

…Госпожа Монтенуово рассталась со своей гостьей только утром, взяв с нее клятву хранить ей верность. И в свою очередь пообещала, что Божич будет освобожден от всех обвинений, а она, Евдокия, отныне станет ее частой гостьей. И будет представлена ко двору.

Пусть только остается чистой и невинной. Такой, как теперь.

Вот так и началась любовь, о которой Евдокия до сих пор никогда не слышала и которая продолжалась до тех пор, пока г-жа Божич не вернулась из Буды, встретившись в пути с Исаковичем.

Вернувшись, она тут же пошла умолять свою влиятельную подругу, чтобы освободили ее мужа. Г-жа Монтенуово, увидав ее, вскрикнула. Она видит в ее глазах мужчину! Она нарушила верность! Грубая мужичка, недостойная ее возвышенной любви!

Божич был выпущен.

Однако г-жу Божич в дом Монтенуово больше не приглашали.

Она нисколько об этом не жалела, но в ужасе закричала и схватилась за голову, когда услыхала, что ее дочь была представлена г-же Монтенуово в школе верховой езды графа Парри. Высокопоставленная дама выразила желание познакомиться с нею ближе, увидев, как она отлично скачет на лошади и какая она красивая.

То, что Евдокия якобы потребовала отправить дочь в монастырь после свидания с Исаковичем в «Ангеле», было ложью. Сделал это по совету г-жи Монтенуово сам Божич. После выхода из тюрьмы он твердил всем и каждому, что его Текла первой из сербских девушек будет представлена императрице. А когда мать услышала от Теклы, что г-жа Монтенуово пригласила ее к себе в ложу, погладила и нежно, как дочь, поцеловала, у Евдокии ёкнуло сердце, а по спине от страха поползли мурашки.

Но на нее свалилось столько неожиданных событий, связанных с ее «вторым браком», что голова у нее совсем пошла кругом.

Встреча с Исаковичем, о котором она мечтала с той минуты, как он сел к ним в экипаж, стала для нее событием, какое бывает раз в жизни, переживанием, неожиданным для нее и не совсем понятным. Казалось, он разбудил в ней воспоминания детства, воспоминания о том, как она бегала по Вуковару босиком, о гусях и полевых цветах. Разбудил жажду любви, о которой она грезила, выходя замуж. И в первую же ночь в Визельбурге Павел стал для нее тем, о ком мечтают все женщины — мужчиной, на сильной руке которого можно заснуть, как на мягкой подушке.

Исакович остался в ее воспоминаниях воплощением силы, всепрощающей доброты, вечной юности и нежности, какой к ней не испытывала даже дочь. Он не походил ни на одного из ее ухажеров, а наслаждение, которое он доставлял ей, по сравнению с легким головокружением, вызываемым г-жой Монтенуово, пронзало ее тело молниями. Евдокия млела и просто умирала от страсти, когда в порыве бурных объятий заглядывала в его голубые глаза. Холодные, светлые, спокойные, они будто впивались в нее, в ее тело, мозг, сердце. Своим холодным голубым взглядом он будто все время выискивал точку наивысшего для нее наслаждения, от чего она почти теряла сознание. Евдокию сводил с ума этот его спокойный взгляд.

Своим скоропалительным отъездом в далекую Россию он разрывал сети, которыми она оплела отца, дочь и мужа, чтобы освободиться от брака с Божичем, от г-жи Монтенуово и Вены. И Евдокия, одиноко сидя на постели, плакала, потому что Исакович не хочет ждать, потому что он загубит и себя и ее, но твердо решила на другой же день отправиться к нему в трактир.

Ей и в голову не приходило, что́ в это время случилось с Павлом.

Павел, закутавшись в плащ, с фонарем в руке двинулся тем временем в путь, шлепая по грязи посередине аллеи.

Сабля его тащилась по земле, а он словно скользил на коньках, злой и на себя, и на весь мир. Гравий, которым была посыпана аллея, от дождя ушел в размокший грунт. До школы оставалось уже недалеко.

И хотя была полночь, и небо заволокло черными тучами, хотя гремел гром и сверкала молния, Исакович шел прямо на свет фонарей, не обращая внимания на бившие в лицо мелкие капли: летний дождь он любил.

Несмотря на сентябрь, в зеленом Леопольдштадте еще царило лето. Гроза уходила, молнии еще продолжали сверкать, гром гремел, но дождь уже кончался.

Тишина в садах по обе стороны от аллеи стояла мертвая. И вдруг он услышал, что позади бешено мчится экипаж. Кони скакали галопом в полной темноте.

Скорее инстинктом кавалериста, выросшего среди лошадей, чем на слух, Павел со страхом почувствовал, что экипаж совсем близко, что лошади скачут прямо на него, и весь напрягся. Обернувшись, он крикнул.

Сквозь мрак при слабом свете фонаря, который он поднял над головой, Павел увидел силуэты страшных вороных коней, мчавшихся с такой быстротой, что посторониться у него уже не хватало времени, даже если бы было куда. В кромешной темноте он брел между двух рядов каштанов, как в узком коридоре. Место было только для экипажа. И все же он отпрянул в сторону.

Вороные едва не подмяли его.

Павла толкнуло в бок с такой силой, что фонарь отлетел и погас, а сабля так ударила по голеням, словно ему под ноги швырнули дубину. Павел свалился на землю.

Очнувшись, он увидел, что лежит в грязи, и ощутил острую боль в колене.

Лошади и экипаж, проехав (такое, по крайней мере, у него было чувство) по его го-лове, сгинули под раскаты грома в темноте.

Все произошло молниеносно. Павел позднее рассказывал, что он помнит только, как его чем-то ударило и он, перевернувшись, упал, долго пролежал без сознания и лишь потом смог с трудом приподняться и прислониться, как к мягкой подушке, к стволу дерева.

Он понимал, что спасся только благодаря случаю.

Между ногами он нащупал искривленную саблю. Она-то и отшвырнула его, как игрушку, головой в канаву.

Лишь спустя добрых полчаса Исакович появился, прихрамывая, у подъезда школы верховой езды. Болели бок и колено.

Кто его в ту ночь вез и в чьем экипаже, дело темное, этого Исакович толком и сам не знал и не мог ничего объяснить и рассказать. Да и не хотел.

Вернулся он после визита к Божичу в глухую пору ночи, хромая, весь в грязи и до того разбитый, что в трактире всполошились и вызвали фельдшера.

Отмывали его до утра.

Павел сказал лишь, что был в пьяной компании и вывалился на всем скаку из экипажа. И теперь хочет выспаться.

Завтра, как можно раньше, он должен уехать из Вены — ему нужен экипаж, который довез бы его хотя бы до Швехата, за ценой он не постоит.

Было еще темно, лишь за городом в горах уже брезжило, когда он, весь разбитый и смертельно усталый, лег спать.

Комната с балконом, которую он занимал, находилась над сводчатыми воротами трактира. Из цветника после дождя тянуло свежестью и поздними розами.

Он тут же заснул, как сурок, постанывая и что-то бормоча. И вдруг сквозь сон услышал, что его зовут по имени. Вздрогнув, он проснулся. И в самом деле, кто-то под балконом из темноты его звал. Голос доносился, казалось, откуда-то издалека и напоминал завывание пса.

— Исакович, курва, выйди, поговорить надо!.. Мать твою разэтак, русским князем стать хочешь!.. Скажи, сколько тебе Волков сунул?

В первое мгновение Павлу почудилось, что это сон.

Но тут же он понял, что не спит.

Понял, что кричат с улицы, из-за стены или из еще темного сада. Тот, кто кричал, должно быть, хорошо знал расположение комнат и куда какие окна выходят.

По голосу он узнал Ладжевича.

Потом послышался смех, человек смеялся так, словно его щекотали. И пение: «Вздыхал, волочился, а девица осталась невинной! За что дурака отходили дубиной? Э-э-э-х!»

Павел узнал смех Филипповича.

Несколько мгновений Исакович оставался, как завороженный, в постели. Вслед за пением в открытую дверь балкона влетел булыжник и разбил умывальник возле кровати. Павел бросился, как был, голый, весь измазанный мазью фельдшера, на балкон и громко, по-сербски, осыпал их отборной извозчицкой бранью.

Он слышал, как кто-то выбежал из-под балкона, перескочил через стену сада, захохотал, и снова послышался голос Ладжевича:

— Нету, Павел, цыплятинки без палок! Как нет раков без мокрых штанов! Выходи, курва!

Пока Исакович наспех, как попало, одевался, натягивал сапоги и совал в голенище нож, все стихло.

По улице мимо стены прокатил экипаж, и вдалеке смолк, точно собачий брех, хохот.

Больше Исакович не ложился.

Еще солнце не взошло, как, расплатившись по счетам, он спустился к приехавшему за ним экипажу.

Заспанный трактирщик кланялся и просил прощения за то, что доломан после стирки не высох, что красный ментик грязный. Исакович, словно сбросил змеиную кожу, оставил ментик Гульденпергу.

Таким образом, Павел Исакович укатил сломя голову из Вены в воскресенье, вернее в понедельник, девятнадцатого сентября, как можно понять из письма, сохранившегося в семье после смерти его больного родственника. Но, возможно, эта дата относится к его приезду в Буду? Фраза не совсем ясна. Точно только то, что был это день великомученика Трофима.

А по католическому календарю второе октября.

Исаковичи отмечали этот день, как день их ангела-хранителя.

В Киеве русские не раз допытывались у капитана Исаковича, почему он так спешно покинул австрийскую империю и Вену и каким образом это ему удалось? Допытывались и родичи.

Исакович говорил об этом сбивчиво, но при этом ни разу не помянул Божича.

Австрийская империя, дескать, страна просвещенная, недаром она в центре просвещенной Европы, а Вена красивый город. Веселый. Счастливый.

Армия Австрии, союзника русских, сильная.

Единственное, что ему там не понравилось, так это разница между венскими дамами почтенного возраста и старухами сербками. Между австрийскими пожилыми господами и сербскими дедами. Наши бабки считают, что старость от бога и негоже сетовать на то, что уходишь в иной мир. У венок наоборот: каждая карга хочет жить сто лет, быть молодой, красивой, оголяться и иметь кавалера. Каждая хочет вернуть былую юность и снова стать хорошенькой. В их лицах нет ни смирения, ни доброты наших старух, они глотают какие-то эликсиры и ставят клистиры, которые якобы омолаживают. И старики в Вене не многим лучше. Тоже наряжаются, румянятся и отправляются на охоту за молодой дичью! Тоже хотят жить без конца!

Удлинить свой век!

Омолодиться!

Некоторые даже говорят о том, чтоб родиться заново!

Когда Павел все это рассказывал о венках и венцах в Киеве, русские над ним смеялись, говоря, что так же ведут себя и русские в Санкт-Петербурге.

А братьям Павел с грустью говорил, что нисколько не жалеет, что распрощался с просвещенной Австрией, где оставил стольких родичей, кумовьев и земляков!

До сих пор они думали: все сербы одинаковы, все сыновья одного народа, «привилегированного» народа. Но в Вене он понял, что это не так. Есть среди них и майоры, и коммерсанты, и картежники с подстриженными усами, и бабники, и обжоры, есть свиньи, подлизы, а наравне с беззаветными храбрецами найдется немало шляп и невероятных трусов. Несколько раз он говорил Юрату:

— Мои соплеменники в Вене, толстяк, научили меня различать добро и зло! Благородство и низость! И отныне, если придется идти куда бы то ни было в темноте со своим единоплеменником, спину свою ему не открою, пойду задом! Вот так-то, мой любезный братец!

В общем-то, Павел Исакович мало что мог рассказать о престольной Вене. Еще меньше о людях, которые там жили. Город как город! Видел точь-в-точь такого же гнедого, как у кума Малиши. Рассказать же о том, что видел свою Луну, которая плясала в Темишваре на канате, не посмел, да и желания не было.

И хотя эта блондинка брала у него на содержание родителей много денег, Павел никогда не сомневался в ее любви. И ушла она от него только потому, что он собрался жениться. Среди кирасиров Темишвара и Осека нашлись бы офицеры и побогаче его, которые охотно дали бы красивой блондинке больше денег. Но она оставалась ему верной до конца. А в том, что пришлось содержать ее родителей, виноват он один. Исаковичи сами плели небылицы о каких-то несметных сокровищах, привезенных ими якобы из Сербии. Будто это сокровище Неманичей{14}. На самом же деле все их богатство сводилось к нескольким женским поясам из серебра и перламутра, нескольким кованным серебром пистолетам, сотне-другой дукатов да к конюшне отчима Павла — Вука Исаковича.

Трифуново богатство до женитьбы на дочери одеяльщика Гроздина заключалось в нескольких позолоченных ложках, серебряных султанах, лампадах и золотой чаре, подаренной монастырю Шишатовац{15}.

Юрат недолюбливал эту милую и веселую немку, которая, конечно, искренне любила Павла и сошлась с ним вовсе не из-за денег, недолюбливал лишь потому, что боялся, как бы она не родила Павлу сына.

Что тогда делать?

Будет ли он Исаковичем или Бергхамером?

Такие уж были тогда времена.

Потому что лишь Сербия занимала умы Исаковичей, с этой единственной их святыней нельзя было шутить.

Исаковичи покинули Сербию с полками подунайской ландмилиции тринадцать лет тому назад, покинули с твердой надеждой вернуться, и ее утрата осталась в их сердцах незаживающей раной. Раной, о которой не говорят, но которая жжет, как жар под остывшим пеплом. Для Юрата и Петра потеря родины была словно первая несчастная любовь. Трифуну, которому в то время исполнилось тридцать семь лет, это событие напоминало костры в осеннюю пору на жнивье, уже покрытом инеем, и было предвестником долгой суровой зимы. Павел был в расцвете сил, ему при взятии турками Белграда исполнилось двадцать четыре года, уход из Сербии вызвал у него чувство невыносимого стыда. Незабываемый удар, хуже удара кнутом по лицу.

Австрия для Исаковичей так и осталась чужой, непонятной страной, проще сказать ведьмой.

В первые годы они надеялись вернуться вместе с австрийским войском в Црна-Бару, в родное Поцерье с его небесной лазурью. А когда увидели, что их обманули, что они ошиблись, они решили исполнить завет, оставленный им Вуком, — переселиться в Россию и сгинуть среди ее необъятных равнин и снегов. В те годы все офицеры в православном Подунавье возненавидели Австрию, особенно, когда прошел слух, что деспота Георгия Бранковича заточили обманом в крепость Хэб и медленно травят ядом. Народ верил всему.

Тысячи людей, пришедших в Австрию и Европу с одной лишь надеждой, что будут драться с турками и вернутся в свою Сербию, были ловко использованы для подавления венгерских бунтов{16}.

Заплатили сербы за это дорого, оставив в чужих землях тысячи убитых.

Когда же у них отняли оружие, а их детей стали превращать в крепостных, в господских холопов, и они, эти схизматики, начали восставать, их бунты душили венгерской кровью.

Вена заварила в Подунавье величайшую свару. Сербы рассчитывали, уходя из своих краев, получить земли вдоль Дуная, земли, которые они готовы были защищать собственной кровью, и поэтому Банат назвали Новой Сербией. Но когда им пришлось подниматься и уходить оттуда, они уже больше ни одно поселение не считали своим и уносили родные названия с собой в Россию.

Исаковичи любили Варадин, ибо там они женились, там Павел схоронил жену, там они привязались к Срему и Бачке, однако, когда они увидели обман, даже это их не удержало.

Вспоминая свой отъезд из Вены и бегство от г-жи Божич, Павел думал только о ночлеге в трактире и глухом ударе лошадиного копыта ожидающей у подъезда упряжки. И когда приехавший за ним кучер спросил, не позабыл ли он чего-нибудь, Исакович крикнул, что ему ничего не нужно и что надо поскорее ехать.

До Буды он ехал как мертвец, не произнося ни слова.

Отдохнуть он решил только у Трандафила.

И благополучно прибыл в Буду на пятый день.

Войдя в дом Трандафила, Павел тихонько позвал хозяина. Ему хотелось покоя, хотелось выплакаться, провести день-два в разговорах с Трандафилом, который помог ему покончить с делами в Вене и получить бумаги для отъезда в Россию. Хотелось утешить человека, у которого отняли жену, загубили семью, оставили одного с больными детьми.

Однако, войдя в сад, Павел с удивлением увидел, что окна в доме залиты светом, а сам Трандафил, весело выбежав, крикнул:

— Не говорил ли я вам, прошу покорно, что нельзя все видеть в мрачном свете? Фемка опять у меня! Бросила того повесу. Негодяй продал даже ее обручальное кольцо! Я сам его отдубасил! Этого Бркича, прошу покорно! Того, что увел у меня жену! Вот так!

И Фемка встретила Павла весело и шумно.

Она была красива, смотрела на него ласково и поцеловала в ухо.

Исакович понуро уговорился с Трандафилом о ночлеге и попросил позвать господина Ракосавлевича, чтобы проститься с ним и рассчитаться. Надо, мол, как можно скорей ехать в Токай, а оттуда в Россию.

Не хотелось ему смотреть на людское счастье.

Глядеть на него было еще тяжелее, чем на беду.

XVIII

Бывший серб, а ныне русский

В найденных у лейтенанта Исака Исаковича, родственника Павла из Нови-Сада, бумагах не значится дата приезда Павла в Токай, где уже много лет находилась русская торговая миссия, занимавшаяся покупкой вина для лазаретов и для двора.

Видимо, Павел прибыл в Токай в начале октября, а по старому календарю в конце сентября 1752 года. Первую ночь он провел на соломе под телегой, на которой приехал из Буды вместе с пустыми бочонками Трандафила.

Судя по письму Павла Исаковича, посланному позже, городок Токай, по всей видимости, очень ему понравился. Широкие воды при впадении Бодрога в Тису были прозрачны как зеркало. Тихий, далекий от мира, захолустный городок у подножья невысоких гор утопал в зелени. Павел никогда не думал, что попадет в Токай, и знал, что никогда в него не вернется.

Крыши домов в Токае были крыты красной черепицей, улицы — извилистые и безлюдные, над городком возвышалась колокольня. На горе чернели развалины знаменитой некогда австрийской крепости, построенной бельгийскими и венецианскими инженерами. Во время последнего восстания венгры так разрушили крепость, что больше ее уже не восстанавливали.

Холмы вокруг Токая были засажены виноградниками.

Проснувшись рано утром, Исакович увидел, что городок спускается как бы зеленым полуостровом к реке, а вдоль нее, словно часовые, повсюду стоят высокие тополя. Осень в том году в Токае выдалась теплая, погожая. При виде раскинувшегося под ним города Исаковича охватило такое чувство, какое обычно овладевает человеком, впервые попавшим в незнакомое место: наконец-то он приехал туда, где царят тишина и благоденствие!

В иной мир.

Русскую миссию в Токае возглавлял в то время, как говорил Павлу Трандафил, некий Вишневский. Из бумаг Исаковича, однако, нельзя точно установить, был ли это генерал Федор Вишневский или полковник Гаврила Вишневский. Отец или сын. А может быть, сын заменял отца или прибыл уже позже. Известно лишь то, что Вишневский, о котором Павел упоминает в письмах, был сербом. Вернее был сербского происхождения, родом из села Вишницы.

Поскольку миссия годами занималась еще и шпионажем, то, может, Трандафил лгал Павлу, или лгал Вишневский, а может, главу миссии позже в Киеве скрывали от Павла. Он не очень-то расспрашивал об этом человеке. По прибытии Исакович попросту попросил его принять.

Вишневский назначил встречу на двадцать восьмое сентября по русскому календарю. В день преподобного Харитона-исповедника. И принял его до обеда.

Дом Вишневского в Токае напоминал дворец. Большой, расположенный у подножья горы на окраине города дом стоял в глубине парка, возле дороги, которая вела в город Уйгели. Во двор вели огромные (под стать крепостным) ворота. Перед ними криница, вокруг которой целыми днями толклись люди и сновала скотина.

Весь Токай знал, кто здесь живет.

Посетителей впускали через эти ворота в запущенный барский парк и в большой, утопавший в зелени каштанов дом, как в тюрьму. Тем более что в доме было всего два забранных железными решетками окна, правда огромных! По ночам в них горел свет, а вечерами оттуда доносились музыка и пение. Вишневский жил в Токае à la grande![17]

Покупая вино для русского двора, он установил самые сердечные отношения с местной венгерской знатью. Каждый день он проезжал верхом на лошади по городу.

Павла Исаковича он принял в своей спальне. Радушно, как соотечественника, облобызал. Усы после умывания у него были еще влажные, а губы пахли вином. Павел присутствовал при облачении Вишневского в роскошную русскую униформу.

Потом передал привезенные от Волкова письма. Вишневский, даже не взглянув на них, закидал его вопросами.

Подобно большинству сербов, Вишневский был высок и статен, несмотря на свои шестьдесят лет.

На первых порах он напомнил Павлу Божича, но потом Исакович увидел, что между ними большая разница. Вишневский был моложав, красив, с румяными щеками и прекрасно сохранившимися, белыми как жемчуг зубами.

Губы у него были необычайно красные.

Глаза большие, черные и ясные.

Волосы он заплетал на французский манер в косицу, напудренную и перевязанную черной лентой. Разговаривал он с Павлом по-немецки, по-сербски сказал всего лишь несколько слов. Он был любезен, как человек просвещенный, но держался весьма надменно.

Этот начинающий стареть человек, видимо, полагал, что может выдавать себя за молодого и веселого, и потому оставался с посетителями неизменно любезным, по крайней мере вначале. Желания капитана, сказал он, для него закон.

Весь он был чистый, ухоженный, холеный, все в нем было ладно: и фигура, и жесты, которыми он сопровождал свои слова, и улыбающееся лицо, и руки, и кружева жабо.

Позже, когда Павел рассказывал Юрату о Вишневском, он обычно замечал:

— Берегись, толстяк, серба, коли он не ругается и коли руки у него чересчур белые, а лицо холеное! Это наверняка подлец!

Когда в тот первый день они вместе вышли к посетителям, Исакович не знал, чему больше удивляться: осанке Вишневского, либо тому, как он себя держит, его изысканной речи, любезности, эрудиции. Вишневский знал Вену и Санкт-Петербург, знал географию, знал венгерских графов, знал седловины Карпат, ему было ведомо все, о чем бы ни заходила речь. О Кейзерлинге он сказал, что у того вечный насморк. О Волкове, что у него умер отец. О Трандафиле, что у него жена — сущий дьявол. А Темишвар описывал так, словно побывал в нем только вчера.

Павлу он сказал, что будет рад видеть его у себя за столом. Меньше десяти человек у него никогда не обедают. И потому не все ли равно, одним больше, одним меньше.

Вот каков был этот, по уверению Трандафила, неграмотный человек!

Когда Исакович спросил, где бы он мог поселиться в ожидании братьев, Вишневский обещал позвать почтмейстера Хурку. Хоть тот и австриец, но пользуется его полным доверием и может выполнить любое поручение: Хурка знает, как найти дом, какая погода на Дукельском перевале и когда следует через него переходить, как раздобыть женщину.

Вишневский пригласил Павла на ужин.

Исакович извинился, сказав, что смертельно устал после дороги.

Вишневский ответил по-русски, хоть и понял, что Павел этого языка не знает:

— Вам нужно отдохнуть. Летами я стар, но сердцем молод!

После чего велел позвать почтмейстера Хурку.

Токайский почтмейстер, бледнолицый, тихий, как аптекарь, маленький человек из низшего сословия в черном костюме, с глазами навыкат, пришибленный и услужливый (он все время кланялся), в тот же день отыскал подходящий для Павла дом.

Дом этот раньше принадлежал магистрату.

Три года тому назад в нем жил стряпчий с молодой женой и малым ребенком, которых он однажды ночью, вероятно в приступе безумия, убил.

Дом сдавался за бесценок.

Когда они остались наедине, Хурка рассказал Павлу, что Вишневский — человек добрый и просвещенный, вежливый, предупредительный. Только вот до женского пола большой охотник. У него, мол, в доме гарем целый. Четыре жены. И все писаные красавицы. Две вот-вот разродятся, и он их никому не показывает. Одну, черненькую, представляет как жену — от нее у него сынок. Другую, блондинку, выдает за сестру жены. Первую он купил у мужа, который переезжал в Киев. Вторая якобы девица, но горничная уверяет, что и та ждет от него ребенка.

— Вы же видели, капитан, какой он красивый?

Исакович сказал почтмейстеру, дескать, видел, но тем не менее такое поведение он считает недостойным офицера.

Лишь после того, как Павел устроился в нанятом по дешевке доме магистрата, он понял, насколько хорош этот дом. Вытянувшись фасадом вдоль подножия горы, он глядел окнами на теперь уже скошенный луг. Перед домом раскинулся сад, в нем было полно роз, аллеи были увиты виноградными лозами, увешанными гроздьями ягод.

Исакович долго сидел на крыльце. Светила луна.

Первую ночь Павел спал в комнате, которую намеревался отдать Петру и Варваре по их приезде. Ему снилась Евдокия. В полночь, однако, он проснулся точно в бреду или в горячке — от собственного дикого вопля. Ему померещилось, рассказывал он потом, будто его схватила за горло чья-то холодная рука и стала душить. Он с трудом дотащился до окна и отворил деревянные ставни. Весь в холодном поту, он огляделся — никого не было. Но, как позднее вспоминал Павел, он мог бы поклясться, что в комнате кто-то был.

Когда Исакович рассказал о своем кошмаре Хурке, почтмейстер просил ничего не говорить об этом Вишневскому. Кто знает, что связывало Вишневского со стряпчим, убившим свою молодую жену и ребенка, но Вишневскому никто никогда не смеет заикнуться об этом преступнике.

На другой день у Вишневского за ужином присутствовали его жена и свояченица. Та, которую Вишневский представил своей супругой, была жгучая, стройная брюнетка, перегоревшая красавица, похожая на цыганку. Павлу она сказала, что родилась в Мохоле и фамилия ее Бирчанская. Вишневский прибавил, что она вдова умершего по дороге в Россию молодого лейтенанта. И что сам он женился на ней в Киеве.

Та, которую Вишневский назвал свояченицей, была блондинка с необычайно пышным бюстом, нисколько не походившая на сестру. Она тоже уверяла, что она Бирчанская и что жених ее служит в русской армии.

У нее были красивые светло-серые глаза. Все это напомнило Павлу семью Божичей, и он подумал, что его соплеменники меняют страны и города, но не меняют своего образа жизни и своих нравов.

С самого начала Исакович держал себя с ними холодно.

Было ясно, что женщины — не те, за кого себя выдают, и не такие, какими себя выказывают, но было также ясно, что между ними царит полное согласие. Они расхваливали жизнь в России, Киев, Петербург, и особенно то, как прекрасно устроены сербы-поселенцы в России.

Исаковича они предупредили, что Вишневский неохотно говорит по-немецки, на родном языке объясняется слабо, но русским владеет хорошо. Поэтому они стараются говорить только по-русски, хотя плохо его знают и часто забывают слова.

В конце ужина Исакович понял, что до приезда родичей он может славно провести в Токае время, в веселой компании, где все живут беззаботно и держатся как одна семья.

Уже на рассвете Вишневский предложил Павлу не ходить к себе на другой конец Токая, а переночевать у него. Все, дескать, улягутся на двух кроватях в его спальне! В тесноте, да не в обиде.

Когда Павел отказался, Вишневский отослал женщин и попросил капитана еще немного посидеть с ним. Вежливо так попросил составить ему компанию, он, мол, хочет услышать от Исаковича венские новости. В посольстве у него есть друг, не Волков, а первый секретарь Чернёв. Когда он был в Вене, они отлично провели время.

— Мне не нравится, — продолжал он, — что вы, капитан, все время говорите с женщинами по-сербски, нехорошо это. Переселяющиеся в Россию сербские офицеры должны как можно скорее позабыть свой язык и научиться говорить по-русски. Здесь, слава богу, говорят по-русски!

Ему хочется, прибавил он, предложить капитану возглавить миссию в Токае. Занять его, Вишневского, место. В Киеве все легко можно будет уладить посредством генерала Костюрина. И Петербург даст свою санкцию.

Исакович вдовец и, верно, полагает, что, имея свободное время, легко научится русскому языку. Но пусть не обольщается: именно потому что эти языки так похожи и близки, научиться говорить так, чтобы русские не смеялись, довольно трудно. Он, Вишневский, хоть и молод душой, но по летам годится ему в отцы. Миссия в Токае ему надоела, надоело быть в центре печального и беспрерывного исхода, вечного переселения. Приезды, расставания, отъезды, слезы, смерти, похороны. Вот уже три года смотрит он на своих бывших соплеменников, переселяющихся в Россию. Первые два года ему все это было забавно, но сейчас все осточертело. Здесь, в Токае, он был свидетелем стольких бед и несчастий! Едут мужчины, женщины, дети и исчезают в желтеющей листве леса. Со многими он познакомился, многих угощал, потом приходилось расставаться с теми, кого полюбил, и теперь он даже не знает, живы ли они. Уехали и точно сгинули. Он слышал их смех, внимал их песням, а сейчас помнит только, как они плакали. Все уехали в заметенную снегом, тихую Россию и сгинули, словно погребенные в огромной снежной могиле. Надоело ему на это смотреть. Исакович и представить себе не может, как все это печально!

На его место должен сесть человек помоложе.

Досточтимый Исакович и сам прибыл в Токай из Вены с грузом тяжких воспоминаний и был в таком смятении, что все это хорошо понимал. Трандафил отправил с ним в Токай дорогие винные бочонки, на которых были вырезаны портреты императрицы. Бочонки эти Вишневский заказал для партии особого токайского вина, предназначенного для петербургского двора. А поскольку воз по дороге трясло, пустые бочонки так громыхали, что Исаковичу потом они часто снились. В Токае он пребывал в каком-то странном состоянии духа. Несмотря на всю свою любезность, Вишневский ему быстро надоел.

Не задумываясь, Павел сказал, что он ни в коем случае не согласится занять его место в Токае. Он хочет как можно скорее перевалить через Карпаты, отделяющие его от России.

И был очень удивлен, когда красавец Вишневский в своем блестящем мундире вдруг встал перед ним во весь рост и, хотя любезно, но ледяным тоном заявил: капитану не следует забывать, что Карпаты на его пути, на пути его семьи в Россию — это он, Вишневский!

Исакович был потрясен. Он очень устал после дороги и так радовался тишине Токая — этого зеленого полуострова в садах и парках, в серебристом лунном свете, где все дышало благоденствием. Теперь он с горечью думал о том, что на него навалилась еще новая беда.

Он не знал, кто такой Вишневский, каковы его сила и влияние в Киеве, хотя Волков и предупреждал его, чтобы по прибытии в Токай он вел себя осторожно. Россия уже многие годы держала здесь военную миссию, которая закупала вино. Австрийские власти вынужденно терпели миссию союзника, хоть и знали ее роль в переселении сербской милиции в Россию. И не только в переселении — отсюда в Поморишье, Потисье, Подунавье, а в последнее время и в Посавину направлялись русские агенты и шпионы, скрывавшиеся среди схизматиков, как змеи в траве.

Исакович знал, что в те годы через Токай в Россию прошло несколько сот сербских офицеров и несколько тысяч простого народа. О Вишневском ему было известно лишь, что тот — серб. Значит, брат. И он ждал братского отношения к себе.

Поэтому он спокойно повторил, что не может принять его предложение.

Вопреки ожиданиям Вишневский не кричал и не ругался. Хладнокровно он принялся доказывать, что Павел молод и глуп, что место главы миссии в Токае весьма прибыльно. Покупал бы вино для лазаретов и для двора, а почем — никто не спрашивает. Через год или два умеючи он мог бы стать богатым человеком. Местные венгерские графы часто приглашают в гости. Заискивают. Никогда в жизни его, Вишневского, так не задаривали! А в конце за ревностную службу он рассчитывает получить еще и награду от русского двора.

Исакович уверял, что за наградами и богатством не гонится. Волнует его горькая участь родного народа. Он не хочет больше бессильно смотреть на ложь, несправедливость, слезы. Поэтому он и уезжает в Россию.

Вишневский с мягкой отеческой улыбкой стал внушать Павлу, что он может здесь, в Токае, жениться. В окрестностях столько венгерских баронесс, которые охотно отворяют двери своих домов перед главой токайской миссии. А если он не хочет жениться, то женщин здесь сколько угодно.

Соотечественниц.

Столько их здесь останавливается по дороге в Россию с мужьями и без мужей!

И все они, разумеется, говорят, что, кроме мужа, им никто не нужен. Ну а потом уступают. Только надо подойти по-хорошему. Проезжают и девушки с матерями. Выдают себя за невинных, но это не так. Немного ласки, немного вина, и они уступают. Летят, как бабочки на огонь, здесь же, на ночлеге. Никогда еще у него не было столько женщин!

Павел тогда рассказал Вишневскому, что год тому назад схоронил жену, которую очень любил: она скончалась, родив мертвого ребенка.

Он не может ее забыть, другой жены ему не нужно.

А чтобы отдать дань природе и удовлетворить желание, он всегда найдет себе девку. К женщинам его больше не тянет. Опротивели в Вене донельзя. И его удивляет, что Вишневский в Токае так много уделяет внимания женщинам вместо того, чтобы радеть о судьбе своего народа. Почему бы ему не выбрать красивую женщину по душе и не марать свою честь? Мужчина должен любить одну женщину, свою жену, а не бегать за другими. В Вене ему довелось читать одну немецкую книгу, в которой описана жизнь на далеком острове среди океана. Там заключают браки еще в детстве, и дети растут вместе. Как это целомудренно и прекрасно!

Вишневский и после этих упреков держался отменно.

Исакович, которому сказали, что Вишневский из крестьян, не знал, чему больше удивляться: тому ли, как одет этот офицер, волосам ли его, красивому ли лицу, глазам, обхождению, манере курить, разговаривать, улыбаться или его дому: столу, серебру, лошадям, слугам, или его знакомству с европейскими столицами.

Вишневский слушал Исаковича, задумчиво покуривая трубку.

Во многом капитан прав. Каждый, даже самый ничтожный человек, жаждет счастливой чистой любви. Но как вся наша жизнь — дым и прах, так и эта мечта о первой чистой любви бывает лишь в детстве. А потом все мы ищем женщину! Единственную! Настоящую! Необыкновенную! Среди многих самую прекрасную! Что сияет среди прочих женщин, как сияет русская императрица Елисавета среди коронованных особ.

Знает ли Исакович, как пробуют вино?

И прежде чем Павел успел ответить, Вишневский позвал стоявшего у двери гусара, приказал принести несколько вин, назвав сорт и возраст каждого. Вскоре перед Исаковичем поставили стеклянные графины, в которых краснели, как рубин, или желтели, как червонное золото, различные токайские вина. В свете множества стоявших на столе свечей графины переливались, а бокалы, которые Вишневский, отослав гусара, расставлял в ряд, мелодично звенели.

Потом он предложил Павлу отхлебнуть из первого, второго, третьего и четвертого бокала.

Оставшись наедине с Вишневским среди роскошной обстановки, так напоминавшей ему Вену и дом г-жи Божич, Павел насупился, пришел в дурное настроение и сердито посматривал на хозяина.

Исакович решил, что тот задумал его напоить.

Верно, он ищет ссоры.

Павел недоумевал. Вишневский — глава миссии, так сказать, владыка жизни и смерти на пути сербов в Россию. Кроме того, Павел гость в его доме. Как же ему все-таки поступить?

По своему характеру Павел был строг к мужчинам и с сердечной нежностью относился к женщинам. Он многое прощал людям и был с ними терпелив, за исключением тех случаев, когда его охватывал приступ ярости. Тогда он никому не давал пощады. Павел решил покориться и пить, но, улыбаясь, одновременно прикидывал, как бы в случае чего половчее схватить Вишневского за горло.

А тот добродушно на него поглядывал и наполнял бокалы. Потом спросил, какое вино ему больше понравилось и какое он считает самым благородным.

Исакович сказал, что не видит особой разницы.

Вишневский огорченно посмотрел на Павла и сказал:

— Не обижайтесь, капитан, но все, что вы сказали о вине, не говоря уже о женщинах, этих чудесных созданиях, этих полевых цветах, неверно. Надо быть последней свиньей, чтобы не видеть в них разницы. То, что вы, капитан, пили из первого и второго бокала — обычный токайский ordinarius[18]. Его подают у меня за ужином по будням. То, что налито в четвертый бокал, — благороднейший самородный токай. Его подают только в день святого Александра Невского. А то, что я налил в третий бокал и дал вам попробовать под конец, это толчванское вино, которое мы покупаем только для государыни. И как русский офицер, бывший серб, я пью за здоровье государыни императрицы Елисаветы. Здешние монахи, — продолжал он, — научили меня разбираться в винах. Так и с женщинами! Нельзя останавливаться на первой, надо перебрать нескольких, чтобы найти настоящую, которая сверкает словно звезда в небе. И я ищу.

Тогда Исакович, впервые посмеявшись над пьяными речами Вишневского, спросил:

— И как? Нашли?

Вишневский сел, отодвинул бокалы и тихо и глухо ответил:

— Нашел, но она мне не досталась: в тот день, когда я пришел ее сватать, ее уже просватал другой.

Чтобы как-нибудь выбраться из гостей, Исакович, рассыпаясь в извинениях, стал уверять Вишневского, что он несомненно найдет себе заместителя в Токае.

Вишневский поклонился и любезно сказал:

— Не беспокойтесь, капитан. Хоть вы и лишаете меня последней надежды. Санкт-Петербургская Коллегия не переводит меня по службе, несмотря на то, что я уже не раз об этом просил. Требуют сначала подыскать себе замену. Но как только я кого-нибудь предлагаю, они его отклоняют. Говорят, будто он не может быть persona grata[19]. Но вот если бы вы, капитан, согласились, я уверен, что все было бы в порядке. Судя по письмам Волкова, вы вполне подходите для того, чтобы возглавить миссию в Токае. А ведь место главы миссии в Токае весьма важное. Человек, отличившийся на этом посту, сделает блестящую военную карьеру. И будет представлен самой императрице.

Павел снова сказал, что он не подходит для этой роли.

Вишневский искренне удивился.

— Вдовец, — воскликнул он, — в Токае все бы имел! Жил бы здесь несколько лет как король!

Павел, понурившись, заметил на это, что жизнь давно уж ему немила. После всего того, что он и его братья пережили, уйдя из Сербии, у них осталось одно желание: если начнется война, прославить свое имя саблей в русской армии. В России они хотят умереть, а не начинать жизнь сначала. Пусть это сделают их дети и их народ. А им уже поздно. Им бы только устроить свои семьи там, где поселились их соплеменники, в провинции под названием Новая Сербия. Они слышали, что земля им уже отведена на реке Донец. Они же зовут ее Дунаец! Ничего другого им не надо.

Вишневский рассмеялся Павлу прямо в лицо и сказал, что не стоит загадывать, пройдет время и капитан будет думать иначе, когда увидит сербов-офицеров на русской службе: расфранченных, богатых, расхаживающих по Петербургу, словно князья, в расшитой серебром униформе.

Вишневский вдруг показался Исаковичу каким-то упырем, с которым он повстречался на своей могиле. Таким, значит, будет и он?

Значит, скоро и он забудет свою милую Сербию, никогда больше не увидит свой Цер, свою Црна-Бару, и будет расхаживать, как сказал Вишневский, по Петербургу разодетый, разукрашенный, богатый, в мундире сербского гусарского полка.

У Кейзерлинга и Волкова в Вене Исакович видел роскошь, видел, как безбожно сорят они деньгами, не чета Энгельсгофену. В русском посольстве и Кейзерлинг, и Чернёв, и Волков сверкали бриллиантами, как и их путешествующие по Европе гости. Павел хорошо помнил, как один из тех молодых господ, гостивший в Вене у Чернёва, некий Левашов, которого Исакович, обратясь к нему, назвал русским братом, сказал, что его брат промотал имение, отбил у него любовницу, подделал отцовское завещание и потому он, Левашов, на дух не переносит тех, кто называет его братом. А что касается славянского царства, о котором капитан распространялся, пусть знает: он, Левашов, путешествовал на аглицкий манер по всему свету, но о Сербии ничего не слыхал и в глаза не видел эту турецкую провинцию, да и видеть не желает.

— Тем сербским офицерам, с которыми я познакомился в Вене, — сказал Вишневский, — прежде всего нужно было доказать русским, что они нуждаются и приехали в Россию, чтоб выкарабкаться из нищеты, и таким образом пробудить к себе сострадание. И Россия порадеет о том, чтобы смягчить их участь, и заставит турок позволить сербам строить села на пожарищах. Русское государство богато и могло бы помочь бедноте, которую режут турки, но для этого переселенцам необходимо образумиться и не болтать о каком-то никому не ведомом своем царстве в Европе. О котором только они, вероятно, и знают. Слишком они малы, чтобы иметь собственное царство!

После таких ужинов у Вишневского Павел обычно проводил целые дни один в нанятом с помощью почтмейстера Хурки доме. По старому календарю осень в Токае только начиналась, а по новому была уже в разгаре. Но розы еще цвели.

Все было покрыто пышной листвой: рощи на горе, тополя у реки, деревья в саду. И лишь под окнами дома появились первые желтые листья.

Солнце, пробиваясь сквозь ветви, сияло каждый день.

Павлу казалось, что он не на пути в Россию, а вернулся в милый его сердцу Варадин. Там в сентябре тоже часто бывало тепло. Если же, случалось, и выпадали ранней осенью внезапные ливни, а порой даже снег, то очень редко. Как и крупный град в мае. Тщетно варадинцы выносили перевернутые вверх дном стулья во двор, чтобы град перестал. Тщетно таскали на совке рдеющий жар в дом — против раннего снега. На его родине не помогало и колдовство.

Там — за облаками — господствуют более могущественные силы. И зима приходит, никого не спрашивая. Внезапно. Недаром говорится: «как снег на голову».

Исакович надеялся, что в Токае такого не будет.

Розы цвели здесь и в октябре, а виноград только начали собирать. У слияния рек было тепло.

Честнейший Исакович проводил дни в ожидании братьев неплохо. Он изучал, как мог и умел, по топографическим картам, которые ему дали почтмейстер Хурка и Вишневский, седловины Карпат. При этом он с горечью вспоминал слова Вишневского, что для Исаковичей он — Карпаты!

Ориентироваться в этих картах Павлу было нелегко, но в австрийских войсках он кое-чему научился, и вот теперь путешествовал по ним при помощи пальца. Тогда-то ему в голову пришла сумасшедшая мысль: не трогаться из Токая осенью, как это делают все переселенцы, ведь в эту пору года в горах их встретят дожди, свирепые бури и грозы, а дождаться снега. Снег все выровняет. Стоит морозу сковать землю, погода установится, всюду воцарится покой, и тогда кати себе на санях быстрее ветра. Осенью же подстерегают и ураганы и наводнения. На дорогу валятся деревья, скатываются камни.

Вишневский этот план не одобрил.

— Все останется так, как было испокон века, — сказал он с улыбкой. — Карпаты вам придется переходить либо перед тем, как выпадет снег, либо сидеть в Токае до весны.

Человек, рассуждал Вишневский, одинокое, несчастное создание, Вишневский помогает только Вишневскому. Кроме Вишневского, никого у него нет.

— Вот вы, капитан, все заботитесь о семействе, о народе и бог знает еще о чем. Всего, чего я добился, я добился сам и для себя. И добился один, без чьей-либо помощи. Так же, как я, скажем, сам себе купил эту блестящую униформу, я без чьей-либо помощи сделал карьеру в русской армии. Даже отец мне не помогал. Человек одинок. Нет у него настоящих друзей. Даже бог не поможет тебе, если сам себе не поможешь. На днях я жду производства. Я себе, слава богу, сам создал положение и заплатил за него. Когда я скажу, тогда и поедете!

В те дни Павел увидел первую партию своих соотечественников, переселявшихся в Россию. Это были люди лейтенанта Петра Боянаца из Канижи. Двадцать пять мужчин, семнадцать женщин и множество детей. Было у них всего три телеги да девять лошадей. Голь перекатная. Тащились медленно. В Венгрии они намучились и теперь отдыхали на противоположном берегу Тисы. Всюду их принимали за цыган, что водят медведей по ярмаркам. Были среди них и больные.

Переехав через реку и увидев виноградники Токая, они было возликовали, но услыхав, что придется еще переваливать через горы, испугались пуще прежнего. Стали возмущаться, что их так быстро изгоняют из Токая. Уж очень им хотелось тут немного отдохнуть. И было горько, что Вишневский, которого они принимали за чистокровного русского, гонит их дальше, вежливо, правда, но гонит. А Вишневский кричал, что они сунулись в воду, не зная броду. И бумаги у них не в порядке. Они не понимали, что он от них требует, и ругали его за спиной почем зря. А он лишь смеялся, когда ему об этом донесли. Не удивительно, мол, и он на их месте так же бы ругался.

А услыхав, что эти горемыки всерьез рассчитывают повидаться в России с императрицей Елисаветой, он чуть не задохнулся от хохота.

Переселенцы по требованию Вишневского в тот же день потянулись в сторону Уйгели. Неторопливо и безмолвно. Проводник, унтер-офицер, напился в тот день в Токае, но уверял Павла, что знает в Карпатах каждую тропу, каждую седловину. Не первый, мол, раз идет. Из Токая в польский Ярослав есть несколько дорог, но он еще не решил, по какой идти.

Ушли они, и Павел никогда больше о них не слыхал. Даже когда сам прибыл в Ярослав.

Ему было жаль этих людей, и он долго провожал их караван. Переселение в Австрию соотечественников, да и свое собственное, он считал величайшим обманом. Глядя теперь на то, как они переселяются в Россию, он был совершенно подавлен. И спрашивал себя: «Что же это?» Ему даже захотелось задержать их на какое-то время в Токае за свой счет, несмотря на то, что он уже изрядно поиздержался.

Однако надо было дождаться братьев, чтобы двинуться всем вместе. Говорили, будто хорошая погода стоит только в Токае, а в Польше и в России их ждут снежные сугробы.

Вишневский не разрешил отсрочить их отъезд.

Партии переселенцев должны были отправляться в назначенное им время.

Впрочем, жалость к соотечественникам недолго мучила Исаковича. Как у всех зажиточных людей, да еще и вдовцов, чувство это в нем было сильным, но преходящим, никогда не перерастая в неугасимый огонь сострадания, было зыбким, колеблющимся, как ветви легко колышущихся на ветру старых ив.

Понурив голову, он ехал вслед за соотечественниками несколько часов и лишь потом повернул обратно.

По вечерам, когда заходящее солнце еще светило и грело, Павел обычно сидел на каменных ступенях крыльца дома под шатром из виноградных лоз.

Два петуха, которых он, как человек суеверный, купил, чтобы они отгоняли духов, дрались тут же каждый вечер перед тем, как сопровождать кур на насест в конюшню. С тех пор как Павел их купил, он спал спокойно.

Перед рассветом они кукарекали, а он на заре возвращался от Вишневского и, следуя его примеру, спал до полудня. После выпитого вина, к которому он был непривычен, Токай больше не казался ему островом блаженных, а представлялся скорее странным, как и сам Вишневский, каким-то сумасшедшим городом.

Отойдя в Вене от общества соотечественников и оставшись один, Павел хотел поскорее соединиться с теми, кто переселяется, подобно ему, в Россию.

Он тешил себя мыслью, что он растворится среди народа, населяющего безграничные просторы России. Вишневский же уверял, что человек должен сам себе завоевать счастье, положение в обществе, богатство — так сказать, сам возложить себе на голову венец.

Исаковичу быстро надоело все это слушать, он теперь избегал Вишневского; прячась от него, садился в лодку и порой далеко уплывал вниз по реке. А под вечер купался в теплой воде к радости потешавшихся над ним жителей Токая, которые спрашивали себя, что может делать русский офицер в воде, среди лозняка, и к вящей муке агентов токайского магистрата, которые, неотступно следя за русским офицером, смотрели с берега, как он полощется в воде.

А когда Павел не ходил на реку, он, сидя на крыльце, читал, что тоже внушало удивление. Книги давал ему Вишневский. Получив их из Вены, он велел капитану их прочесть. Не с целью образовать его, а потому что сам читал плохо, чуть ли не по складам, и хотел, чтобы Павел растолковал ему их содержание. Книги присылали австрийцы, предназначались они для Санкт-Петербургской Коллегии. Переправляя их Костюрину в Киев, следовало дать какой-то отзыв. Пусть поэтому Исакович их прочтет, говорил Вишневский, и скажет, что́ написать в сопроводительном письме.

Это неожиданное поручение стало для Павла целым событием, запомнившимся ему на всю жизнь и оказавшим на него большое влияние. В прекрасно переплетенных фолиантах были сочинения знаменитых полководцев и генералов, толкующих о том, как надо выигрывать войны и побеждать в сражениях и как завоевывать страны.

То, что ему, Павлу Исаковичу, покинувшему родину и переселяющемуся в неизвестную даль человеку, который, подобно нищему, ходит по людям, надо было сейчас в Токае читать и думать, скажем, о том, как завоевывали Галлию, казалось капитану весьма диковинным. Читать, какую тактику применял шведский король в Тридцатилетней войне, и не иметь ни малейшей возможности оказать влияние на происходившие в России и во всем мире события, Исаковичу представлялось сначала достойным сожаления, потом страшным, а под конец — смешным и глупым.

Книги, кроме одной французской, были немецкие. Он вполголоса, медленно читал все подряд, даже когда не понимал.

Исакович говорил по-немецки довольно дурно, неуверенно, коверкал слова, а французский язык слышал только от взятых под Прагой пленных. О чем пишут во французской книге, которую ему дал Вишневский, он так и не понял, хотя долго рассматривал в ней чертежи. Видимо, это была биография французского генерала, имя которого Исакович прочел по слогам: Vi-com-te Tu-re-n-ne.

Но книги на немецком языке он понимал хорошо.

Больше всего ему понравились слепые глаза на скульптуре, изображавшей бюст римского полководца, которого звали Юлий Цезарь.

Павел читал о том, как Цезарь покорил Галлию.

И как он упрочил власть Рима над покоренными народами.

Наслаждался Павел и книгой, в которой Монтекукколи описывал собственные победы.

Все это было для него ново.

Внимательней всего штудировал Исакович схемы сражений, изучал он также и карты перевалов на Карпатах, имевшиеся у Вишневского. Когда все было прочитано, Вишневский поблагодарил Павла:

— При помощи ваших глаз и своих ушей я все запомнил, — сказал он и распорядился запаковать книги в сундук и отослать киевскому генерал-губернатору. — Иван Иванович Костюрин — весьма образованный человек. Для миссии в Токае он что бог на небесах. А я туда же положу бочоночек.

— Капитан, верно, полагает, — прибавил Вишневский, — что книги могут помочь выиграть сражения и стать генералом? И ошибается. Для полководца главное — покладистый характер. Генеральский чин обеспечивают связи при дворе.

И государство и слава — преходящи, вечна же — необходимость обладать ловкостью и умением угождать суверену. Будущее Исаковичей зависит от мнения, которое сложится о них у генерала Костюрина. Это добрый и веселый человек. У него красивая жена и дочь на выданье. Живет он в свое удовольствие. При случае пусть капитан ему скажет, что он, Вишневский, раздобыл эти книги специально для генерала! И для Коллегии!

Вишневский втолковывал Павлу, что они прибывают в Россию в пору великого военного перелома. Несколько молодых горячих голов в Коллегии утверждают, что конница в будущих войнах уже не сможет победить пехоту. Если только пехота не дрогнет! Например, прусская пехота при нападении конницы образует каре и открывает огонь. Причем стоит как вкопанная!

Коллегия сомневается: смогут ли русские создать пехоту, которая, образовав каре, не дрогнет? Если удастся научить этому мужиков, Россия будет способна создать бесчисленную армию.

А Костюрин едва не со слезами на глазах утверждает, что исход боя по-прежнему решает русская конница. И нет на свете такой пехоты, которая устоит на месте, когда атакует русская кавалерия.

Однако Коллегия создает пехоту.

И очень возможно, что Исаковичу в России придется служить в пехоте!

Павел заметил, что Санкт-Петербургская Коллегия, наверное, права. Но как кавалерист он на стороне Костюрина.

На маневрах в австрийской армии он изучал кавалерийские атаки, повторявшие тактику шведского короля во время Тридцатилетней войны. Петр Великий уже отказался от нее. Шведская и французская кавалерия приближались к пехоте медленно, стеной, стреляли из пистолетов с близкого расстояния и нападали лишь в том случае, если в рядах противника начиналось замешательство.

Франция использует и конных гренадеров.

Быстрый маневр рысью, затем гренадеры спешиваются и бросают гранаты.

Павел склонялся к венгерскому и сирмийскому методу. Ураганная сабельная атака! Вишневский смеялся и говорил, что Костюрину это понравится. Генерал думает так же!

Исакович, бывая в русском посольстве в Вене и в семье Божича, потерял всякую надежду обрести смысл жизни для себя и своего народа. А пьяница и развратник Вишневский, эта токайская марионетка, разбудил в нем эту надежду снова. Значит, не напрасно они, сербы, переселяются в Россию. Они ураганом примчатся в Сербию — на конях вместе с русскими!

Вишневский советовал Павлу идти в пехоту, потому что Коллегия сильнее Костюрина, а так Исакович сможет в один прекрасный день оказаться в Санкт-Петербурге. В армии не следует противоречить высокому начальству. Костюрин — человек добрый, порядочный, но уже старый.

Прошли времена кавалерии, сабель и пик. Он, Вишневский, в восторге от пушек, которые недавно получил Костюрин. А генерал все еще предпочитает пику!

Вишневский сообщал Костюрину о том, что французские и австрийские кирасиры не имеют прежнего успеха.

Павел заметил, что и они, сирмийские гусары, так считают, но это потому, что кирасиры вооружены палашами, которыми не только не пронзишь турка, но даже тюрбан ему не рассечешь.

Там, где шли в атаку венгерская кавалерия и сирмийские гусары, головы летели, словно под бритвой волосы. Вишневский считал главным создание многочисленной пехоты, которая встанет стеной в случае нападения пруссаков. А Павел пил за здоровье Костюрина, чья конница могла бы ураганом промчаться по Сербии и Турции.

Обычно они пускались в подобные мудрствования, когда вино ударяло им в голову.

Вишневский высмеивал Павла за его надежду, что вместе с русскими они двинутся в Сербию, как прежде смеялся над переселенцами, рассчитывавшими увидеть русскую царицу, быть ей представленными.

— Я, — говорил он, — сторонник пехоты и свои надежды возлагаю на Коллегию. Но Костюрину все же пошлю лучшее вино урожая этого года.

А Павел пусть еще раз подумает, не посватать ли ему генеральскую дочь и не взять ли миссию в Токае? Вишневский повторял это каждый раз, когда встречался с ним, а возвращаясь с прогулки верхом по окрестностям Токая, он неизменно заходил к Исаковичу.

— Я слыхал, капитан, будто хорошенькая горничная почтмейстера Хурки стирает вам белье. При желании вы могли бы иметь зверька и получше. Я бы вам нашел!

Когда Павел позже в России рассказывал братьям, как он проводил эту осень в Токае, все в конце концов сводилось к тому, что он и Вишневский ходили друг за другом, словно по кругу.

Вишневский говорил по-немецки неохотно, а Павел понимал по-русски далеко не все, и потому они то смеялись, то сверкали глазами, то в недоумении глядели друг на друга.

Вишневский утверждал, что беда сербских переселенцев в том, что, прибыв в Россию, они всё не могут уразуметь, что они в России.

И говорят всем и каждому, что переселились сюда для того, чтобы остаться сербами.

Это глупо.

Надо поскорее превращаться в русских.

Петербург, говорят, для иностранцев сущий ад, хотя в России их много. И при дворе немало!

Но все они на подозрении, а в Сибири ими уже хоть пруд пруди!

Он желает своим бывшим соотечественникам добра, вот и пусть берут пример с него. Все должны брать пример с него.

Сербский народ, как и прочие малые народы, лишь ручеек, которому надлежит как можно скорее счастливо и благополучно влиться в большое русское море. Соединиться с могучим и несметным русским народом. И слава богу!

Но соотечественники капитана, говорил Вишневский, переселившись в Россию, отказываются говорить по-русски, офицеры отдают команды по-сербски и распевают заунывные сербские песни. Не хотят жениться на русских девушках, тащат с собой своих женщин и поселяются, прибыв в Киев, на одной улице. А потом просят русских поселить их в одном месте. Держатся друг за друга, как пьяный за плетень. И что хуже всего — они даже и Костюрину надоели своими требованиями, что, мол, русские должны мстить туркам за Косово. Но путь России, да простит его капитан, ведет не в Сербию, а в Константинополь, на Босфор!

Исакович в этих жарких спорах считал вполне естественными жалобы несчастных людей на свои беды и их просьбы о помощи у сильного братского государства. Вот и черногорцы, как говорили в Вене, послали в Россию своего владыку Василия.

Вишневский же доказывал, что не это главное, переселенцы должны помогать друг другу, а не устраивать свары. И перво-наперво искать связи в Петербурге. К примеру, когда Исакович прибудет в Киев, ему следует похвалить все, что он видел в Токае, и умолчать о том, что ему не понравилось. К сожалению, сербы поступают наоборот. Без конца сутяжничают и всем уже в Киеве надоели.

Вишневский совершенно спокойно рассказал, что ему известно о разговорах, которые ходят о нем и о его гареме среди сербов и в Вене, но разве это наносит какой-либо ущерб русской империи и православной вере? Или сколько-нибудь касается тех, кто проезжает через Токай?

Главное, сказал Вишневский, создать благоприятное, доброе мнение о сербах при русском дворе. Издалека сербский народ представляется русским храбрым витязем, который поможет выгнать турок из Европы, туда, откуда они пришли. Надо делать карьеру, добиваться чинов, говорить по-русски и забыть Сербию. Прошлого не воротишь! Все — от Ледовитого океана и до Триеста, о котором рассказывал капитан, — должно принадлежать русским. И он, Вишневский, чувствует себя русским, а не сербом.

Серб — карлик, русский — великан!

Какое-то время Павел спорил, потом грустно прощался и с чувством горечи уходил. И после таких разговоров долго, до самого рассвета не мог сомкнуть глаз.

Однако Вишневский вовсе не таил зла на Павла за то, что тот ему противоречит. Он сказал Исаковичу, что даст генералу Костюрину о нем благоприятный отзыв, как и обо всех его сообщениях, касающихся Темишвара и Вены.

В последующие дни Вишневский принялся доказывать Павлу, что сербы сами виноваты в том, что русские начинают относиться к ним с недоверием. Поначалу кое-кто пошел в гору. В русской армии есть уже несколько генералов соотечественников Исаковича. Один получил графский титул и графское поместье. Некоторые прославились на Кавказе. Но сербы постоянно требуют выделить им отдельную территорию, чтоб это была Новая Сербия. И послушания им не хватает. На войне дерутся отлично, но едва лишь наступает мир, в войсках начинаются беспорядки. Капитан наверняка услышит в Киеве — не успели поселиться и тут же подняли свару. Бунтовщики!

Исакович угрюмо заметил, что, как ему известно, сербам торжественно обещали выделить в России отдельную, сербскую провинцию. Это им обещали даже в Австрии, так что уж наверно следует ее создать в братском государстве.

Вишневский считал это ошибкой и уверял, что лучше всего отступиться от этого требования. Пока сербы сутяжничают, другие занимают в русской армии посты. Сербы требуют Новую Сербию, а этот проклятый Хорват, выдающий себя за серба Шаму, который не пожелал даже, проезжая через Токай, нанести ему визит, ухитрился получить грамоту и теперь может сформировать в России собственный венгерский полк. И даже предложил сформировать отдельные — молдавский, македонский, болгарский и албанский — гусарские полки. Что сейчас скажут на это сербы?

Хорват получит то, чего добивается, потому что знает себе цену. Не то что сербы. Бросились к Шевичу, точно мухи к липкой бумаге, и даже не взяли расписки, что их по приезде в Россию повысят в чине. А сейчас, когда Костюрину напоминают об этом, он злится как черт. Не хотят сербы его, Вишневского, слушать.

Павел, сидя с Вишневским в саду, признавался, что ему из-за всего этого просто жить не хочется. Особенно, когда подумаешь, как все обманывают сербов. Но плакаться теперь поздно, он едет в Россию и ничего не просит; Исаковичи хотят лишь умереть воинами, чтобы хотя бы не смотреть, как закабаляют перешедших в Австрию сербов, заставляют пахать графские и церковные земли. Под австрийское иго они не пойдут.

Вишневский заметил, что Павлу надо еще раз как следует поразмыслить и все-таки согласиться принять миссию в Токае.

Неужто лучше иметь маленькую, обособленную Сербию в России, стеречь в пустыне границу от татар и турок или стоять на границе с Польшей, чтобы украинцы не перебегали в Польшу, чем раствориться в могучем русском море, стать русскими и жить себе припеваючи? Имперская Коллегия в Санкт-Петербурге рассчитывает, что они будут верой и правдой служить государству Российскому, но он, Вишневский, в этом, надо сказать, сомневается. Народ, живущий на границе между двумя великими державами, редко бывает верен, он всегда готов на предательство. Вишневский видит, что капитану горько признать эту правду, но пусть он простит его за искренность. Он обязан это сказать. Разговаривая с проезжавшими через Токай в Россию офицерами, он всякий раз наталкивается на одно и то же: упрямство, непослушание, запальчивость и склонность к бунтарству. А ведь его прямой долг докладывать обо всем Костюрину.

— Вот вы сами, капитан, рассказывали о том, как возненавидели Австрию. А ведь поначалу просились в нее, видели в ней убежище и утешение.

Исакович сердито кричал, что негоже подозревать людей, которые покидают родину, потому что им плохо и потому что они не хотят терпеть несправедливости. Это порядочные, честные люди, и русские в этом убедятся. Как и военные власти в Киеве. Австрия их гнусно обманула. Они не могут допустить даже в мыслях, что Россия поступит с ними так же.

Вишневский успокаивал Павла, но тут же тихо добавлял, что, по правде говоря, многие сербские офицеры получили рацион, порционные и подъемные деньги на переселение своих людей и, уехав в Австрию, не вернулись. Деньги получают и русские, но они не исчезают.

Исакович начинал терять терпение, разговаривая с этим сербом — первым встретившимся ему в русской армии офицером.

— Надо помнить, — горячился он, — и то, что люди за бесценок продавали свою землю и дома, что они горюют по семьям. Ведь они бросают пепелища, покидают близких и переселяются, точно цыгане, таборами! Это тоже нелегко! А расставаться с могилами, где почиют их отцы, сестры и братья? Поэтому порой и грешат, как в бреду.

Вишневский снова посоветовал Павлу остаться в Токае. Тут, мол, ему будет хорошо.

Павел, выругав про себя Вишневского, сказал, что уехал из Австрии и оставил Сербию не ради того, чтобы продавать и покупать вино в Токае и делать на этом карьеру. И умолк, ожидая скандала.

Однако Вишневский и на сей раз лишь улыбнулся и заметил, что он срывает ему задуманную комбинацию. Ему, Вишневскому, придется остаться здесь и, как изволил выразиться капитан, делать карьеру на вине. Если, конечно, Костюрин не решит иначе!

После этого разговора он впервые ушел, простившись с Павлом холодно и нелюбезно. Но хотя было ясно, что Вишневский огорчен, держался он безукоризненно. Гусар подвел ему лошадь, и он как-то по-особому сел в седло. Обычно, прежде чем сесть, Вишневский щипал свою кобылу и, когда та начинала беспокойно вертеться, легко и элегантно вскакивал в седло. Потом он снова щипал ее за морду. Кобыла становилась на дыбы, а затем послушно шла рысью. Павел удивился, что кобыла все это терпит, и с недоумением смотрел, как Вишневский без посторонней помощи поставил ногу в высоко подтянутое стремя и вскочил в седло, словно под ним была не лошадь, а дракон. Исакович долго следил за удаляющимся гостем.

Вот с чем он столкнулся, уехав из Австрии в Россию в поисках счастья и утешения! И кто знает, что еще ждет его впереди?

Спустя несколько дней к нему вдруг заявились в гости супруга и свояченица Вишневского, хотя Павел их вовсе не приглашал и не ждал, и с тех пор стали навещать его регулярно.

Гостьи усаживались в саду и пили с Исаковичем миндальное молоко.

Под вечер они отправлялись в экипаже на прогулку по окрестностям Токая и на обратном пути, громко смеясь, заезжали к нему. Вишневский это знал и одобрял.

И нисколько не ревновал.

Однако относился к жене совсем не так, как господин Божич — к Евдокии. Вишневский ни разу не сказал супруге, как, впрочем, и никакой другой женщине, ни одного бранного или оскорбительного слова. К каждой женщине он относился так, как относился Божич к своей дочери. Было ясно, что Вишневский пользовался у женщин успехом и они поглядывают на него благосклонно.

Капитану, говорил Вишневский, представляется случай провести в Токае несколько дней в дамском обществе. Вдовцы при желании пользуются у женщин неизменным успехом, и не потому, что они превосходят других мужчин на любовном поприще, а потому, что у них нет жен. Женщины обычно любят одерживать победы и отбивать чужих мужей, но все-таки предпочитают пользоваться симпатией холостяков, когда можно обойтись без соперницы.

Дамы слушали его рассуждения в присутствии Павла и смеялись.

Супруга Вишневского прямо сказала, что женщины редко берут в любовники вдовцов и неохотно выходят за них замуж, потому что вдовец вечно сравнивает вторую жену с первой, живую — с покойной. А с этим ни одной женщине примириться нелегко.

Так называемая жена Вишневского приходила к Павлу лишь для того, чтобы как-то убить время в скучном Токае. Она была вылитая цыганка, и не только лицом, она и плясала как цыганка, и грудь у нее была цыганская, крепкая, и кожа смуглая, и ноги красивые. В черные волосы она втыкала красные гребни, а под шелковый желтый кринолин поддевала множество красных нижних юбок.

Павел ей нравился, говорила она, потому что он высокий и статный. И Вишневский ей потому же понравился, когда они познакомились. Не будь Вишневского, кто знает, как бы у них с Павлом получилось, но теперь вряд ли.

И если Вишневский женился на ней лишь шутки ради, то она вышла за него замуж всерьез.

Исаковичу надо почаще заходить к ним, она покажет ему своего сынишку. Пока он не родился, она была на свете одна-одинешенька.

Несмотря на все презрение, которое Павел испытывал к этой женщине, он не мог не поддаться обаянию ее веселого нрава.

Вишневского она характеризовала просто. Он, мол, из тех, что только представляются счастливыми, надменными и злыми. На самом же деле это не так. Беда его в том, что, если он чего-нибудь захочет, он должен добиться этого во что бы то ни стало, мысль о возможной неудаче для него невыносима. Воля у него сильная, и он не может допустить, чтобы желаемое ускользнуло от него. Особенно женщины. И все же он человек сердечный, нужно только уметь к нему подойти. А она умеет!

Так называемая свояченица явно имела на Павла определенные виды. Эта озорная двадцатилетняя блондинка с пышной грудью с самого начала знакомства пыталась остаться с Павлом наедине. Горничные Вишневского рассказывали почтмейстеру Хурке, будто барышня беременна, но скрывает это. Была она статная, с крепкими точеными ногами, которые, садясь в экипаж или выходя из него, всячески старалась показать до самых бедер и при этом с деланной стыдливостью просила мужчин отвернуться и не смотреть на нее. Когда она танцевала, в корсетке тряслись ее груди цвета персика, покрытые, как и обнаженные плечи, легким золотистым пушком. Она постоянно вздыхала и хищно смотрела на Павла из-под опущенных ресниц своими светло-серыми глазами. Волосы у нее были густые, желтые, как солома. Две крупные серьги висели в ушах.

— Вишневский, — говорила она, — ничего не может мне сделать!

И прибавляла, что весной думает выйти замуж.

И хотя про Дунду, которую Павел всячески избегал, шептались, будто она беременна, талия ее была всегда затянута. И бегала она легко. Белые рюши на ее корсетке, словно голуби, трепетали на плечах и, вспорхнув, опускались на шею.

Вишневский, хватив лишнего, уверял, что ей под силу измотать целый полк. У нее могучее тело и еще более могучая воля. Дунда все время твердит его жене: «Как, Юлиана, скажешь! Как, Юлиана, решишь!» А на самом деле выходит так, как скажет Дунда и как решит Дунда.

Высокомерный, щедрый, вежливый, Вишневский хотел, чтобы таким и запомнил его Токай. По его настоянию Юлиана раз в неделю объезжала больных бедняков, возила им гостинцы, еду и снабжала каким-нибудь лекарственным растением, из которого следовало варить целебный отвар.

Она просила Исаковича ее сопровождать.

Дунда больных не навещала, она навещала окрестные дворянские семьи венгров, вернее своих подружек. А по воскресеньям ходила в католическую церковь. Но тоже просила Павла ее сопровождать. И очень жалела, что капитан не хотел входить в церковь.

Ни Юлиана Вишневская, ни Дунда Бирчанская не ездили и не умели ездить верхом. Зато каждый вечер они заезжали за Павлом в экипаже, чтобы отправиться за город. А Дунда спускалась и к речке, чтобы покататься на лодке и посмотреть, как плавает Павел.

Давно уже она хочет кое-что сказать капитану, нередко говорила она во время прогулок.

Обе они уверяли, что жизнь в Киеве веселая, но тем не менее уговаривали Павла остаться в Токае. Вишневский, говорили они, затосковал, ему надо сменить обстановку, получить чин. В Киеве у него большие связи. Если бы Павел остался в Токае, тот обеспечил бы ему блестящее будущее. Во всяком случае, пока Вишневский устраивал бы дела в Киеве, они тоже остались бы в Токае.

Они бы так хорошо провели с Павлом время!

Как ни старался Павел узнать, кто эти женщины, кто их мужья и родители, он так ничего и не смог узнать. Ему нравилась жена Вишневского, с нею у него сложились теплые дружеские отношения, которые могли бы, несомненно, перерасти в нечто большее. А свояченица навязывалась с откровенностью, свойственной иным девицам, переставшим быть девицами.

Обе охладели к нему лишь после того, как почтмейстер Хурка за спиной Павла стал распускать слухи, что капитан живет с его горничной, которая стирает ему белье.

Не удалось Исаковичу узнать и о двух других женщинах, живших в доме Вишневского. Юлиана сказала только, будто они иностранки и ни она, ни сестра к ним никакого отношения не имеют. Это благородные красивые дамы, которые учат музыке и языкам детей Вишневского от первого брака.

От знакомых Павел слышал о Вишневском одно хорошее: «Как он симпатизирует Павлу, какой это добрый человек, какой благородный, как он влиятелен в Петербурге!»

В октябре визиты дам участились и удлинились, и кто знает, чем бы все это кончилось, если бы в один прекрасный день не прибежал почтмейстер Хурка с известием о скором приезде его братьев в Токай. Титулярный майор Юрат Исакович находился всего в двух днях пути.

На другой день, в день святой мученицы Харитины, а для почтмейстера в день евангелиста Луки, пятого, то есть восемнадцатого, октября вышеупомянутого 1752 года, Хурка привел к дому ехавшего верхом в сопровождении экипажа и пяти гусар Юрата Исаковича. Ни Юрат, ни Павел о мученице Харитине не имели понятия. Только почтмейстер знал, кто был евангелист Лука.

Так все трое и записали тот день.

Майор Юрат Исакович прибыл в упомянутый день и год в Токай с женою, которая была на третьем месяце беременности, без детей. Весь путь через Венгрию он проехал верхом, а жену вез в экипаже сенатора Богдановича с огромным черным кожаным верхом. После долгой езды Юрат ходил по земле раскорякой, словно и ее хотел оседлать. Анна была хороша, как никогда.

По настоянию тещи, г-жи Агриппины Богданович, детей пришлось оставить в Нови-Саде у дедушки и бабушки. Жена сенатора отпустила дочь в Россию при условии, что дети останутся дома. Сначала она вправе поглядеть, где и как зять построит в России дом и построит ли его вообще. А уж потом они отдадут ему детей. Глупую же, слепо влюбленную в него дочь пусть забирает с собой.

В следующем году весной, если зять устроится, пусть приезжает за детьми.

Встреча Анны и Юрата с Павлом была сердечной, но невеселой. Оставшись без ребят, Анна была озабочена и грустна, в глазах у нее горел странный огонек и блестели слезы.

И Юрат не выглядел прежним веселым и беззаботным офицером. Жизнь, говорил он, складывается глупо, если у человека наряду с женой имеется теща, и еще глупее, если ему придет в голову переселиться в неизвестную страну. Он бросил-де друзей — сирмийских гусар, оставил дом, расстался с обществом, с которым привык встречаться каждый день. Ему жаль, что он не увидит больше Дуная и Фрушка-Гору и не будет пить сремское вино. В России, говорят, пьют бог знает что. Негоже так часто переселяться. Лучше уж было остаться в Среме, в Темишваре, и там на месте ухлопать Гарсули. Остерегаясь, чтобы не услышала жена, он почем зря ругал тещу за то, что та оставила у себя детей.

— Прости меня господи, я же не с тещей, а с ее дочкой детей народил!

Юрат рассказывал, что они изрядно намучились, проезжая Венгрию, но хуже всего им пришлось, когда на пароме переезжали Тису. Трудно было и в корчмах по дороге. Нет ничего тоскливей, чем венгерская глинобитная корчма под жарким солнцем среди голой равнины.

— Просто дышать нечем!

Анна обняла Павла, счастливая, что наконец доехала и что нанятый для них дом просторный и уютный. Особенно радовали ее цветы перед окнами и сад. Можно будет какое-то время в Токае отдохнуть. Она бездумно и без особых тревог родила двоих ребят, но сейчас, и сама не знала почему, при одной мысли, что третьего придется рожать без матери и повивальной бабки, у нее мурашки пробегали по спине.

— Двоих рожала, — говорила Анна, — мать была рядом, а теперь, как схватят родовые муки, гляди в заснеженные окна на незнакомую стреху!

Почтмейстер Хурка быстро разместил гусар и возы по дворам, и Юрат, впервые в жизни не торгуясь, расплатился. Пусть идут и дукаты, куда ушло все прочее!

Он тоже похвалил дом и сад, не понравилось ему только то, как спят в Токае супруги. Поглядев на узкие ложа, стоявшие в комнатах парами, на расстоянии пяди или двух друг от друга, он спросил:

— Неужто супруги в Токае лежат по ночам друг возле друга как мертвые в гробу? — И заключил: — Все на чужбине по-дурацки!

Анна рассказала, что Петр и Варвара едут за ними в сопровождении лишь двух гусаров, в экипаже сенатора Стритцеского, очень тяжелом и старом, потому и отстали. Варваре дважды в дороге было нехорошо, но она не желает и слышать о том, чтобы отказаться от путешествия. Стритцеский заблаговременно обеспечил им ночлег в венгерских городах, и Петр рассчитывает застать братьев в Токае. В штабе корпуса ему разрешили уехать без особых хлопот, но Петр перед отъездом страшно поссорился с тестем. Стритцеский никак не хотел отпускать в Россию Варвару. Темишвар и Варадин полны слухов о разных бедах, которые подстерегают переселенцев по дороге в Россию: бури, ливни, наводнения, дремучие леса, крутые утесы и даже разбойники. Говорят об упирающихся в небо горах, которые надо перевалить, прежде чем попадешь из Венгрии в польское королевство. Известно также и о целых кладбищах, которые оставляют на своем пути в Россию переселенцы, хороня своих покойников.

Петр заколебался.

Но Варвара упросила отца. «Умру, — сказала она, — если не поеду. Я хочу поглядеть на неведомую страну, на то, как живут там люди, я не могу отрываться от родичей. Исаковичи для меня не чужаки и не схизматики, они не виноваты, что им нет места среди кирасиров Сербеллони. Я связана с Исаковичами узами, которые сильнее родовых связей со Стритцескими. Это узы сердца, любви, счастливых дней. А если мне с мужем будет нехорошо, то я сумею и одна вернуться к отцу. А когда в России рожу первенца, приеду и покажу деду внука. Москали не за морями. Поеду, пока молодая!»

Из рассказов Анны у Павла создалось впечатление, что после ссоры в темишварском трактире семейная жизнь Варвары и Петра наладилась и между ними царят мир и любовь. Хорошо живут.

— Многое у Варвары с Петром изменилось, — сказала Анна.

Павел с рассеянным видом, витая где-то в облаках, казалось, не слушал, что говорила ему Анна, внимательно, хотя и украдкой на него поглядывавшая, и молча помогал ей выгружать домашнюю утварь, никак не выказывая ей своих мыслей и чувств.

Анна уже тише добавила, что пока это их женская тайна, но ей известно, что Варвара наконец забеременела и уже на втором месяце, а Петр, точно девушка, стыдливо это скрывает. Но счастлив-пресчастлив и только улыбается. Молча так улыбается.

Услыхав это, Павел вздрогнул. Остановился, приосанился и натянуто улыбнулся.

— Приятно слышать, — сказал он, — стало быть, сейчас у них все в порядке.

— Мир да лад.

— Значит, и эта балованная сенаторская дочь, что вечно жаловалась, в конце концов оказалась не бесплодной. Теперь не из-за чего ее жалеть. Очень приятно!

Анна и после этого разговора не спускала с Павла глаз, пока не убедилась, что в его сердце в самом деле не таится никаких недозволенных чувств к жене брата. Ее охватила такая радость, что она, взяв Павла за руки, закружилась с ним в танце; мужу пришлось даже прикрикнуть на нее, чтоб она успокоилась.

— Нет больше у Исаковичей пустовок! — шепнула она Павлу.

С наступлением вечера Анна принялась за шитье, Юрат — за починку седел, а Павел, усевшись на крылечке арендованного им в Токае дома, рассказывал им о Вене. Как наконец его отпустили и он уехал, как познакомился с Иоанном Божичем, как жил в трактире «У ангела». Рассказал о дочери Божича, но ни словом не помянул ни о г-же Божич, ни о том, как его пытались растоптать лошадьми в аллее.

О Петре и Варваре он больше не спрашивал.

А когда Анна сама о них заговаривала, Павел молчал.

Анна заметила, что Павел изменился: виски его еще больше поседели, он чаще прежнего молчал и только твердил: «Было и быльем поросло!»

Но больше всего Анну удивило то, что он, такой всегда строгий по части семейной морали, говорил о вероломной жене Трандафила Фемке с сердечной теплотой и очень охотно.

— Конечно, Фемка дура, что разрешила уломать себя этому шалопаю Бркичу, как жеребцу — одноглазую кобылу, но все-таки она вернулась к детям и мужу, и сейчас они снова заживут хорошо. Было и быльем поросло. А Фемка смеется так заразительно! Озорница! Если бы я снова женился, обязательно взял бы себе такую жену.

Жизнь мрачна, один свет — веселые люди.

Юрат обругал Фемку и, вероятно, чтобы перевести разговор на другое, рассказал о заварухе, которая поднялась в Темишварском Банате, когда пришло разрешение всем, кто значился в списке Шевича, ехать в Россию.

В Мошорине собираются в путь почти все православные. Более двухсот человек отправляются на этих днях из Титела. Едут alle mit Familien[20] из Бечея.

Двинулись и те, кто записывался в Мартоноше и Наджлаке.

А в Глоговаце в последнюю минуту люди разделились, так что без драки и проломленных голов не обошлось.

Собирались ехать целыми селами, но унтер-офицерам из штаба удалось внести смуту: народ разделился — одни хотят ехать, другие — нет, и сейчас уже не поймешь, кто едет, а кто остается. Женщины кричат, дети плачут. Хуже всего то, что ни на одной стороне нет перевеса, разделились точно пополам, словно яблоко переполовинили, и дерутся. В Мохоле дело даже до стрельбы дошло.

К их удивлению Павел слушал со скучающим и рассеянным видом.

Юрат сердито рубил ладонью и все твердил, что и ехать плохо, и оставаться не мед.

— И чего мы гомозимся? Чего снуем, как муравьи, туда и обратно? Там хорошо, где хорошая компания. Всюду хорошо, где есть друзья! А в каком государстве — дело десятое.

Павел сказал, что надо бы написать Божичу. Такие вот Божичи и устраивают смуту. За майорский чин душу черту готовы продать. А за полковничий — и жену отдадут. Знай дукаты на учкур нанизывают. Не слышат, как вороны на сербских кладбищах каркают.

Но почувствовав, что обижает Юрата в своем же доме, спохватился и спросил:

— А почему вы о Трифуне ничего не рассказываете? Как он? Что у него нового? — И тут же заметил, как Анна опустила голову, а Юрат уткнул нос в седло и принялся зубами откусывать кожу.

С минуту царила тишина, потом супруги переглянулись, словно спрашивая друг друга, кому говорить.

На каштаны уже ложились сумерки, за домом в траве и на скошенном лугу резвились суслики: выскочат из одной норы и тотчас нырнут в другую.

Скошенная трава опьяняюще пахла. Под черепичной стрехой еще ворковали голуби, а в воздухе вертелись турманы.

Вечер, неся тишину и покой, медленно спускался на усадьбу.

Будто не слыша вопроса, Юрат начал рассказывать о том, как они с женой намучились перед отъездом. Стритцеский грозился лишить Варвару наследства, мать Анны, Агриппина, кричала, что больше не разрешит мужу платить долги, которые Юрат наделает в России. Старик же орал: «Если не оставишь детей в Нови-Саде, не получишь из нашего дома ни форинта!»

И Юрат, чтобы не слышала жена, зашептал Павлу на ухо, будто теща великодушно позволяет сенатору открыть мошну лишь в том случае, если тот хорошо себя ночью покажет.

Павел, оборвав его болтовню, сказал: чего они крутят, почему не отвечают, что с Трифуном?

Юрат пробормотал, что Трифун, мол, совсем спятил, не дай бог оказаться у него на дороге среди бела дня, не говоря уж о ночи. Жена, как известно, его оставила и вернулась к отцу в Руму, и теперь всем уже ясно, что навсегда. И детей не отдает. Спуталась — такие, по крайней мере, дошли из Румы слухи — с каким-то корнетом, неким Вулиным, у которого еще молоко на губах не обсохло. И оба, говорят, влюблены друг в друга по уши. Знай воркуют да за руки держатся, как словачки, когда в церковь идут. Говорят, будто он красив как ангел и на четырнадцать лет моложе Кумрии. Вся Митровица только о том и судачит, и нетрудно догадаться, каково Трифуну слушать это.

Не захотел даже перед отъездом детей повидать.

А Кумрия и слышать не хочет о том, чтобы вернуться к мужу и ехать в Россию.

Когда Анна со слезами на глазах ушла в дом, Павел после долгого молчания сказал Юрату, что в голубой комнате, где они будут спать, муж зарезал своего ребенка и жену. Счастье еще, что Трифун не учинил ничего подобного.

Юрат с вытаращенными глазами оглядел мирно стоявший среди зелени и цветов дом и попросил Павла не говорить об этом Анне. Она на третьем месяце, и негоже ей слушать такие вещи. Пусть себе спит спокойно! И зачем надо было снимать этот дом? И Юрат, этот, в общем, бесшабашный офицер, опасливо стал поглядывать на стреху, словно ждал, что с чердака вот-вот закапает кровь. Он был на войне, от его руки погибло несколько неприятельских солдат, но у него никак не укладывалось в сознании, что муж может убить жену — женщину, которую он любил, а тем более — зарезать собственного ребенка. Лучше бы Павел ему этого не говорил!

Потом, понурившись и пряча глаза, добавил, что надо бы еще кое-что рассказать о Трифуне, но он предпочитает, чтобы это сделал Петр. О Трифуне Павел в Токае еще немало услышит. Тщетно спрашивал Павел, в чем дело. Юрат лишь невнятно бормотал да отмахивался рукой.

Тогда Павел сказал Юрату, что́ следует тому говорить Вишневскому, а также познакомил его со своим намерением переходить Карпаты не в ближайшие дни, а когда выпадет снег. Он, мол, уверен, что гораздо удобнее и быстрее ехать в санях.

Оставшись наедине с мужем, Анна, прежде чем лечь, стала расспрашивать Юрата, что он еще говорил Павлу о Трифуне? Юрат сказал, что о самом худшем он умолчал. Плохо, рассуждал он, разлучаться с родичами, но еще хуже — встречаться заново. Порой люди, в том числе и родные, меняются, будто времена года. И там, где ты думал найти розу, натыкаешься на голые шипы. Вот и Павел, прибавил он, предлагает ехать в Россию не сейчас — по опавшей, пожелтевшей листве, пока тепло, стоит вёдро и золотая осень, а дождаться, когда все завеет снегом, и ехать по снегу. Дескать, так скорее в Россию попадешь.

— Я говорю, надо как можно скорее перевалить через горы в Польшу, а он уверяет: «Нет, поедем по снегу!» Вот ты, Анна, теперь и выкручивайся! Того и гляди, родишь в снегах на каком-нибудь перевале. Хочется Павлу на саночках прокатить нас в Россию!

Через три дня, в пасмурный полдень почтмейстер Хурка пришел к Павлу с вестью, что прибыл лейтенант Петр Исакович с супругой. У околицы, перед трактиром, подковывает лошадей.

Он их сразу узнал, хотя никогда в жизни не видел.

Таких шляп дамы в Токае не носят. И офицеров, чтобы так сидели верхом, тоже нет. Вон три экипажа, у колодца с журавлем, неподалеку от криницы Вишневского. Народ вокруг них собрался.

Павел пошел навстречу Варваре и брату.

Пошел один, потому что Анны и Юрата дома не оказалось.

Встреча была сердечной. Павел сразу же заметил, как сильно изменился Петр, сейчас он был веселый, жизнерадостный, темный от загара, но вовсе не грязный и не запущенный, каким приехал Юрат. Голубой доломан Петра и в дороге сверкал серебром. Встретил он Павла радостно. Соскочил с коня, обнял его и, смеясь, закричал:

— Куда тебя занесло, каланча? Куда ты нас завел? Где ты, милый? Вот и мы собрались в твою Россию. Ну и ну! Дай хоть где-нибудь голову приклонить на ночь!

Варвара же встретила Павла совсем не так, как в Темишваре.

Она заметно окрепла, но казалась какой-то невеселой. Как и прежде, она обняла Павла и поцеловала, но в ее объятье и поцелуе не чувствовалось ни порывистости, ни тепла. В глазах у нее стояли слезы.

Павел только почувствовал нежное прикосновение ее руки и увидел, как она бледна.

— Павел, милый, вот мы и приехали. Устали! Знаешь, как было трудно! Анна и Юрат здесь?

Несмотря на бледность, Варвара была очень хороша, еще краше, чем в Темишваре, но какая-то совсем другая — тихая, и глаза стали вроде еще больше. Вся она была словно пронизана солнечными лучами. И золотистые волосы, теплые руки и грудь, которую Павел, обнимая ее, невольно ощутил, все было пронизано солнцем. Она выглядела спокойной и печальной, какой никогда раньше не была. С безразличием следила она за тем, что делал и говорил Петр.

И это безразличие, эту холодность, или, быть может, тоску, Павел увидел на Варварином лице и тогда, когда привел их в дом и они встретились с Анной и Юратом. Было ясно, что Петр счастлив и весел. А его задумчивая, тихая жена, видимо, несчастна.

В тот вечер все громко говорили, повествуя друг другу о том, что произошло с каждым из них. Тут-то Петр начал орать во все горло, что его жена ждет ребенка, будто все на свете, даже и воробьи на стрехе, должны о том слышать. Варваре это было явно не по душе, и она молча опустила голову, словно услышала что-то неожиданное и неприятное.

А Петр, сияя от счастья, не сводил с жены глаз. Он не отпускал ее от себя ни на шаг и касался ее так осторожно, точно брал в руки голубку.

Потом они весело ужинали в саду.

В конце ужина Павел внезапно спросил:

— Как Трифун?

Воцарилось молчание, у всех словно язык отнялся. Примолк и перестал смеяться весело болтавший Петр, затем, придя в себя, он повернулся к Павлу и, нехорошо улыбаясь, бросил:

— Об этом после, апостол! Услышишь еще о его подвигах! Узнаешь, что тебя ждет.

Голос у Петра был хриплый, насмешливый. Павел вздрогнул и сказал, что довольно с него бабьих сплетен, пусть они скажут ему напрямик, что произошло с Трифуном и что они от него, Павла, скрывают.

Варвара отставила шандал с горевшей свечой, вокруг которой кружился рой мошек и ночных бабочек, и, поглаживая руку Павлу, начала тихо рассказывать, что профосы учинили расправу в Махале, хотели даже вешать людей. Что Кумрия отказалась вернуться к Трифуну или хотя бы вернуть ему детей, а сейчас разгуливает в Митровице и Осеке с этим молокососом под руку, словно их поп венчал. Бахвалится перед женщинами, какая, дескать, она молодая и какой он молодой, как они счастливы и любят друг друга, и прибавляет, что, пока жива, не вернется к старому Трифуну!

Павел сказал, что все это он уже слыхал. Они скрывают от него другое.

Варвара, опустив голову, начала еще тише рассказывать о том, что после его, Павла, отъезда, стряслась большая беда. Страшное несчастье.

Трифун, по ее словам, точно обезумел, целыми днями выл волком и плакал как ребенок. И смотрел на них налитыми кровью глазами, а на Петра даже кинулся с ножом. А все потому, что та молодая женщина, Джинджа Зекович, мужа которой убили в ивняке на Беге, однажды вечером ушла и не вернулась. Бросилась в реку в самом глубоком месте, где песок вычерпывают. И утонула. Тело зацепилось за корни вербы. Там ее и нашли. На ней была старая черная крестьянская юбка, в которой Трифун привел ее к себе в дом. Не захотела надеть Кумрино. Лицо было совсем синее.

Павла это известие поразило до такой степени, что он не мог вымолвить ни слова. Опустив голову, он уже ни о чем больше не спрашивал.

Чтобы прервать тягостное молчание, в котором каждому чудился предсмертный крик молодой женщины, Варвара вполголоса прибавила, что Трифун от них откололся, не хочет отныне иметь дела с братьями и не пожелал даже ехать с ними. Дня два-три его никто не видел.

Люди из Махалы говорили, будто он отказался от переселения в Россию.

Но потом все-таки поехал, правда другой дорогой. Сказывают, будто в Арад, оттуда в Дебрецен, а дальше — через горы. Будто с ним едет двести человек. Много женщин и детей, целая вереница возов.

У них там страшнейший беспорядок, люди дерутся и пьянствуют.

— А Кумрия, — продолжала свой рассказ Анна, — словно спятила. Каждый день наряжается в новое платье, танцует на вечеринках и разгуливает со своим молокососом. И твердит, что никогда в жизни ей не было так хорошо. Она, мол, молодая и корнет Вулин молод. К мужу она никогда не вернется.

По словам Варвары, молодой офицер был еще совсем мальчишка, у которого едва усы пробивались. Он самый молодой и самый красивый офицер в Сан-Деметре. Весь город видит, как он до смерти влюблен в Кумрию. Ему, говорят, и двадцати нет, а он завел роман с женщиной, у которой шестеро детей! Ходит за ней как тень. Просто наваждение какое-то.

Потом Юрат подробно рассказал, как нашли ту несчастную женщину в Беге. Рассказал, почему бежал ее муж Зекович из Махалы. Как его убили в ивняке и как Трифун привел молодую вдову в дом и что его, подобно Кумрии, охватило безумие.

Однако к общему удивлению Павел быстро пришел в себя.

И после недолгого молчания, как ни в чем не бывало, продолжал расспрашивать о том, кто едет в Россию. И только вдруг, словно собравшись с духом, хрипло заметил, что всю жизнь будет жалеть эту горемыку, которая прыгнула в омут с ребенком под сердцем. И тут же снова принялся за расспросы.

Петр посоветовал Павлу какое-то время не показываться Трифуну на глаза. И в Токае вообще лучше ему с ним не встречаться. И при этом усмехнулся.

А когда Павел спросил, что он хочет этим сказать, Петр опять улыбнулся и бросил:

— Спроси, апостол, Юрата. Пусть он тебе растолкует.

Юрат заволновался и промямлил, что Трифун, когда нашли Джинджу, ярился, проклинал Павла. Просто с ума сходил.

— Да я-то чем, толстый, виноват? — снова спросил Павел.

Юрат смешался. Это, мол, длинная история. Ему лишь известно, что Трифун кричал, будто Павел последний видел Джинджу живой. И последний, чьи речи она слушала. И, дескать, кто знает, чем ей Павел угрожал? И почему она после разговора с ним совсем потеряла голову?

— Трифун считает, что ты, каланча, ее убийца!

— Я? — воскликнул Павел.

А Петр, смеясь, подтвердил:

— Да, да! Ты, апостол, ты!

Первым из Исаковичей отправился из Токая в Россию Юрат. Ему хотелось поскорее перевалить с беременной женою через Карпаты. Согласно записям, найденным в бумагах Исака Исаковича, он выехал спустя пять дней после приезда в Токай, десятого октября, в день мученика Евлампия. Разумеется, ни Юрат, ни его жена не имели понятия, какие муки претерпел Евлампий, однако они знали, что это было воскресенье.

Двинулись они в сторону поднимавшихся за Токаем гор на двух возках, в сопровождении пяти гусаров. Один воз оставили Павлу.

На рассвете упомянутого дня под возами, между колесами, уже примостилось несколько перепуганных собак, которые в тот год все лето встречали и провожали проходящие через Токай транспорты с переселенцами. Вереница повозок показывалась у далекого городского шлагбаума, а через день-другой чаще всего на заре исчезала в направлении толчванских виноградников среди придорожных рощ. И так до конца октября. Предотъездная суматоха, тени людей, снующих в предрассветных сумерках, собирали окрестных собак, встревоженных громкими восклицаниями незнакомых людей, глухими ударами лошадиных копыт у околицы. Собаки прятались под возы между колесами и непрерывно лаяли, пока транспорт не уезжал.

Осень в том году в Токае стояла, как всегда, погожая и теплая. Сбор винограда начинался только в конце октября — по католическому календарю в день Иуды Симеона — и заканчивался лишь в конце ноября.

В часы, когда переселенцы готовились в путь, Токай обычно спал. И главная улица, и выгон у околицы были безлюдны.

В то раннее утро перед домом Исаковича, закутавшись в шаль, как турчанка, в экипаже на высоком сиденье устроилась Анна. В те времена о перевале через Карпаты говорили как о перевале через Гималаи, и ехавших в Польшу охватывал страх.

И поэтому в то утро на необычайно красивом лице этой здоровой, беременной женщины с крупными сверкающими черными глазами ясно проступали тревога и глубокая печаль. Тревога — из-за грядущей неизвестности, а печаль, верно, от того, что мир, в котором она до сих пор так счастливо жила, уходил в прошлое.

Сидя в полумраке под кожаным верхом тяжелого рыдвана, Анна, словно сейчас это был ее дом, еще раз громко пересчитывала вещи: одеяла, платья, овчинные тулупы, горшки, зеркала, часы, ружья, сапоги и наваленные на другой воз мешки. И каждый раз, заканчивая пересчет, со вздохом вопрошала: «Что-то мои дети в Нови-Саде делают?»

И так без конца.

В белых рюшах и длинной черной дорожной накидке дочь сенатора Богдановича походила скорее на польскую кармелитку, чем на жену майора, отнюдь не монахиню.

Ее черные глаза в то утро лихорадочно горели, губы были вовсе не бледные и бескровные, как у монахинь, а пунцовые и припухшие, как у страстной женщины после ночи любви. Или у помирившейся после размолвки с мужем супруги.

Она то и дело высовывалась из экипажа и оглядывала цепь гор, все отчетливее выступавших из темноты. И жаловалась, что их, верно, ждет непогода, о которой кругом столько говорят.

Потом она быстро поворачивалась к Варваре; та, провожая их, сидела у ворот, неподалеку от экипажа. И долго не спускала с нее взгляда.

Уже не раз в то утро Анна, словно о чем-то предостерегая, твердила ей вполголоса: «Ты одна остаешься, милая, одна!»

Варваре накануне снова было плохо, второй раз за дорогу, и они с Петром решили дождаться в Токае вестей от Юрата, как они перевалят через горы и какая там погода. Варвара не была больна, но с тех пор как забеременела, у нее постоянно кружилась голова. И все-таки она встала на рассвете, как говорится с первыми петухами, чтобы проводить невестку. И теперь сидела подле дома с видом смертницы в шелковой рубахе, закутавшись в шелковое одеяло, которое всюду таскала с собой.

Ее побледневшее лицо уже не светилось радостью, как в Темишваре, а голубые глаза не меняли окраски, становясь бледно-зелеными и трепетно-дерзкими, какими были, когда она встречала Павла, приехавшего из Вены. Варвара по-прежнему была хороша, и улыбка ее оставалась такой же чарующей, только теперь она больше молчала и оживала лишь, когда светило солнце и в доме поднималась дневная суета.

Теперь она уже не смеялась так, что тряслись груди, и не ходила так быстро, как раньше, и без конца не перекидывала, как ветряная мельница, ногу на ногу. Перестала она и беззаботно болтать, чем так охотно занималась прежде. Теперь Варвара устало сидела на скамейке, прислонившись к воротам. Ее голова с копной пышных рыжих волос уже не была задорно вскинута; напротив, она низко ее опустила, словно под бременем тяжелых забот. Положив ногу на ногу, она обхватила руками колени, будто держала на них корзинку с ягодами, или голубей, или барашка, заплутавшего из ранней весны в глубокую осень.

Вероятно желая успокоить и утешить невестку, она, заткнув уши, чтобы не слышать собачьего лая, говорила:

— Поезжай, поезжай, дай бог тебе счастья! И Вишневский не двужильный! И я не ребенок!

Ее муж, свежий, подтянутый, несмотря на ранний час, сверкая серебром и позументами, обходил и оглядывал возы и, смеясь, кричал Юрату, что на переднем возке треснула оглобля. Хохоча, он спрашивал брата:

— Уж не дрался ли ты вчера вечером? Ну и ну!

Красавец Петр по-детски завидовал шутнику Юрату и сам старался изо всех сил балагурить. В последнее время его с утра до вечера не покидало отличное настроение, а при взгляде на жену он просто сиял от счастья.

У этого молодого тщеславного человека была отличная черта: он не терял жизнерадостности даже в самые трудные минуты.

Из братьев только Петр ехал в Россию беззаботно. Он даже позабыл о том, что старик Стритцеский в приступе старческого гнева проклял его.

Посмеиваясь, он продолжал обход, заглядывая под возы, осматривал лошадей, их копыта, бабки, колеса, каждую спицу, как ребенок осматривает подаренную игрушку. И все чаще кричал брату:

— Трогай, толстяк!

Гусары майора Юрата Исаковича, все неженатые, молодые, почти дети с едва пробивающимися усами, приходились ему, как они, по крайней мере, сами уверяли, дальними родичами. Юрат отобрал их не потому, что они отличились на войне, а потому, что они подходили ему по своему семейному положению. Он взял тех, кто не оставлял дома жену или мать и кто был известен в селе своей удалью. Все пятеро были бедные сироты, послушные и неученые парни, жаждавшие выдвинуться. Все пятеро примчались к оглобле, когда премьер-лейтенант крикнул, что она треснула.

Все пятеро подперли воз спинами.

Ребята выросли возле лошадей. Но верхом ездили еще как медвежата и до оружия не доросли. Умели лишь пользоваться ножом, прихватили с собой и топоры.

Майор уже в пути учил их брать препятствия и стрелять из пистолета. Но сабли обещал дать только в России.

Когда Петр, смеясь, спрашивал, для чего он взял с собой в Россию таких детей, Юрат отвечал: «Я знаю, что делаю! Пять лет тому назад я посадил перед домом в Хртковицах небольшие акации, а оставил их высоченными деревьями, под стать любому колодезному журавлю. Так и с гусарами. Это все будущие русские полковники, хоть сейчас они и ревут как ослы».

Поиздержавшись в Темишваре, он покупал им по дороге поношенную гусарскую униформу, из-за которой они готовы были драться, словно за золотое руно. В Киеве он посулил им золотые горы.

Когда, проезжая через города Венгрии, парни, зазевавшись, терялись, он колотил их и грозил вернуть в штаб Варадина. Юрат знал, что там строят планы создания нового пехотного полка под названием «Petervardeiner National-Grenzinfanterieregiment»[21]. И кричал, что в Россию он их с собой не звал и они могут отправляться на все четыре стороны. Ему наплевать, поедут они или не поедут в Россию. Пусть только помнят, что, если они осрамят царя Лазара, который отдал за них за всех свою жизнь на Косове, он будет не он, коли не вернет их в комендатуру, где они хлебнут горячего и где набирают рекрутов в упомянутый полк, в котором не поют сербских песен и не говорят по-сербски, а потом их навсегда загонят в землю папежников, в город под названием Мантуя, откуда сербу нет возврата!

И хотя они не знали, ни где находится эта Мантуя, ни в какой полк их погонят профосы, они понимали, что за всем этим стоит вечная разлука с земляками. Потому-то они так рьяно и толкались сейчас возле этой оглобли, меняя ее, словно хотели, чтобы их самих к ней привязали. Потому и лезли вон из кожи, вытаскивая из грязи возы, до самого Киева.

Как все матери, особенно, когда они снова беременны, Анна, по своей женской доброте, жалела и слуг мужа. Старалась их защищать, когда они в чем-нибудь провинились, отставали или дрались в придорожных корчмах, как это водится у взрослых. И хоть Анна была немногим старше их, она заботилась о молодых гусарах, как о своих детях. Заходила в корчму, чтобы лично убедиться, накормлены ли они.

Майора они боялись, хотя готовы были отдать за него и жизнь, а майоршу обожали. Перед Юратом, словно перед огромным, страшным медведем, они стояли испуганно вытянувшись в струнку, а майоршу провожали взглядом, словно она явилась с небес и они никогда ничего подобного не встречали и не переживали.

Если порой им приходилось видеть, как, садясь в экипаж, она приподнимает юбку, они, эти парни, за ее спиной, только подталкивали друг друга локтями, стараясь, чтобы нельзя было прочесть на их лицах, о чем они думают.

Юрат потом, уже в России, уверял, что никогда у него не было таких славных гусаров.

В утро отъезда из Токая он был не в духе.

За дни, а особенно ночи, которые они провели в Токае у Вишневского, Юрат отяжелел и разжирел. По его мнению, во время трапез было много такого, чего не должно бы быть, и немало они видели такого, на что лучше бы не смотреть.

Если так живут в России, — а Вишневский утверждал, что именно так, если и там такие браки, а Вишневский утверждал, что именно такие, — то лучше бы, говорил Юрат брату и жене, вернуться им восвояси.

И хотя Вишневский помог ему во всем — и видно было, как тот старался, — Юрат, уезжая, был разочарован и в нем, и в его семье еще больше, чем Павел. Есть, пить, точить лясы, играть в карты и лапать женщин — неужто в этом смысл жизни в России, о которой они в Темишваре так мечтали?

И хотя Вишневский прислал ему своего парикмахера, который выбрил его, оставив лишь короткие усики, Юрат уезжал из Токая взлохмаченным, не заботясь о том, как будет выглядеть по приезде в Россию.

Ему тяжко было оставлять детей, но он молчал, надеясь весною, если бог даст, их увидеть. Страх, что жене, может быть, придется рожать в дороге без повивальной бабки, мучил его больше всего. Хотя Юрат не говорил об этом столько, сколько Павел, он ничуть не меньше братьев ненавидел ложь, Гарсули и демилитаризацию. Терпеть не мог и австрийцев, которые сначала позвали их из Сербии воевать с турками, а потом сами же с турками помирились. Особенно же ненавидел он кирасир, призывавших сербов защищать христианство, а теперь предлагающих им отправляться на все четыре стороны, и даже в Турцию.

Но эта ненависть не вызывала у Юрата желания уйти куда глаза глядят. Он жил всегда для семьи и в семье, в узком кругу, куда входили и его друзья, жил словно на необитаемом острове. Будь его воля, надо было бы сидеть на месте и ждать; Гарсули, Сербеллони ушли бы, беспорядки в Темишварском Банате кончились, а они бы остались. А там было бы видно, что делать дальше. Даже ночь не тянется вечно. А если уж стало бы совсем невмоготу, надо было, сославшись на свои заслуги, подать в суд — темишварский, варадинский, осекский, венский, наконец. И драться с кирасирами, а не продавать свои дома и отправляться кочевать, подобно цыганам.

Или попросту ухлопать Гарсули.

Сейчас, когда они уезжали все дальше и дальше от Варадина и Фрушка-Горы, где женились и оставили детей, и Юрат впал в глубокую меланхолию. Жизнь и ему казалась бессмысленной.

Он договорился с Петром, что дождется его в Ярославе, по ту сторону Карпат, где, по уверению Вишневского, их удобно устроят.

Когда наконец надо было трогаться, Юрат сел в седло и окинул взглядом гусаров, которые собрались вокруг него и стояли в полном молчании, ожидая приказа. И вдруг этот, в общем грубый толстяк, глядя на окруживших его мальчишек, у которых сейчас, кроме него, не было никого на свете, пожалел этих сирот, так охотно шедших за ним, даже не спрашивая, куда он ведет их, почему они покидают Срем и что ожидает их в России.

Обводя взглядом их загорелые, грубые, но еще детские лица, их широко раскрытые глаза — а они так и таращили их на него, их лохматые головы, потому что ехали они без шапок, Юрат спрашивал себя, что ждет этих мальчишек в будущем?

И вдруг почувствовал себя намного старше. Какая судьба ожидает их там, думал он, в далекой братской империи, в России? Но человеку не дано ни предвидеть грядущее, ни предсказать свою будущую судьбу.

Единственное благо, данное человеку, — не знать, что сулит ему рок. Это и лучше.

В противном случае майор Юрат Исакович, уезжая из Токая, мог бы увидеть, что ждет его, что ждет этих мальчишек в ближайшие годы, и, конечно, ужаснулся бы этому.

Потому что он увидел бы, словно сквозь мглу, как через пять лет и он и они скачут в новенькой с иголочки блестящей русской униформе сербско-венгерского полка у городка Гросс-Егерсдорф{17}, как он и они переходят на мелкую рысь и, наконец, как он взмахивает саблей и они карьером мчатся на неприятеля.

Юрат увидел бы, как еще через год он и они недвижимо стоят у деревни Цорндорф{18}, а под звуки труб мимо них скачет в атаку первый эскадрон их тридцать пятого Новосербского полка, несется в сторону мельницы, вокруг которой сгрудилась несметная прусская кавалерия.

Как мертвым упадет с коня корнет Марко Зиминский.

Как на пригорке будут сверкать на солнце прусские латники.

Юрат мог бы увидеть себя еще через два года, увидеть, как он и эти юноши — в ту пору уже усатые лихие гусары — медленно движутся с конницей Тотлебена и Чернышева{19}.

Когда граф Фермор решит двинуться на Берлин{20}, Юрат уже будет подполковником. Берковцем прозовут его русские.

Как-то вечером он встретит и узнает этих гусаров и крикнет им что-то по-русски, потому что тогда они будут говорить только по-русски.

Однако на другой день он уже не услышит, как они кричат по-сербски и плачут, словно дети, увидев, как его, лишившегося чувств, проносят вдоль первого эскадрона с разбитой ногой, которую после захода солнца русские военные врачи до колена ему отрежут.

Никогда ему не встретить закат солнца в генеральской перевязи; только, выезжая из Токая, Юрат этого не знает.

Когда гусары по его команде взобрались на возы и кони тронулись, Юрат снова проехался взад и вперед.

Варвара встала и подбежала к невестке. Они обнялись, схватились за руки и не разжимали их, пока рыдван не покатил быстрее и у Варвары не подогнулись колени. Она бы упала, если бы подбежавший муж не подхватил ее под руки.

Петр с женой еще долго стояли, глядя на удалявшийся в сторону виноградников и далеких гор небольшой караван, пока он в тучах пыли не скрылся в придорожном леске. Потом они молча возвратились домой.

Павел выехал раньше Юрата, желая получше разузнать и изучить все ведущие в Польшу из Токая дороги.

Юрат гарцевал верхом на лошади рядом с экипажем Анны. Оба молчали.

Хотя прошлой ночью Юрат силой овладел майоршей, супруги уже несколько дней были в ссоре и не разговаривали.

За Токаем начались гористые места. Ехали без обычного смеха, словно воды в рот набрали.

Вишневский снабдил майора не только подковами и вином, но и дал ему лучшего вожатого, который должен был проводить их до Ярослава. Дал и кучера для экипажа Анны.

И простился Вишневский с ними так, словно они были гостями императрицы.

А перед отъездом устроил у себя в доме для Юрата и Анны несколько вечеринок с музыкой и фараоном. За столом присутствовали и его, по этому поводу особенно пышно разряженная жена Юлиана, и грудастая свояченица, громко распевавшая песни. Больше всего внимания Вишневский уделял Анне.

Варвара и Петр заметили, что за ужином он усаживал Анну, словно черную паву, справа от себя и, как завороженный, то и дело поглаживал ее руку, а потом, когда они прогуливались, брал за талию.

Юрата он сажал по ту же сторону стола, слева от свояченицы, за высокой грудью и рюшами которой тому было не видно, как хозяин ухаживает за его женой. Юрат видел только, что Вишневский все время наклоняется к Анне, но не подозревал, что тот нашептывает ей на ухо любезности, вдыхая запах ее волос.

Когда Вишневский приглашал гостей прогуляться после ужина по саду, он неизменно восклицал: какое несчастное создание мужчина, ведь это зверь, которого могут приручить только черные глаза прелестной женщины!

Слава богу!

Анна в своем черном кринолине была красива, как никогда, но головы не теряла, несмотря на то, что подтянутый, стройный, высокий и красивый хозяин дома в роскошном мундире был весьма привлекательный мужчина, пусть уже стареющий, но полный силы и огня. И когда Анна шла с ним рядом, у нее было такое чувство, будто они танцуют какой-то, как он однажды выразился, полуночный полонез.

Однако этой страстной женщине, вполне счастливой и довольной своим браком, удавалось заставить своего кавалера вести себя с ней так, будто она королева. Трудно сказать, что было тому причиной — сильные ли руки Анны, или ее змеиная талия, или ее глаза, но Вишневский никогда не пытался, оставшись с ней с глазу на глаз во время прогулок по темным аллеям, прижать ее к себе. И в саду он вел себя как в бальном зале. Лишь время от времени восклицал: «Как чудесно пахнут резеда и левкои». И когда Анна говорила, что хочет вернуться в дом, Вишневский, склонив голову, отвечал:

— Слушаюсь!

Безумство его оборвал Павел.

В один из вечеров он без обиняков заявил, что ему тошно смотреть, как русский офицер, представитель императрицы в иностранном государстве, преследует женщину в интересном положении.

Вишневский побледнел и, казалось, был готов броситься на Павла; с того вечера он резко переменился.

Все это время жена Вишневского не только не выказывала признаков ревности, но явно покровительствовала мужу. Устраивала так, чтобы муж и Анна оставались наедине, особенно в саду. И если Павел шел за Анной или спрашивал о ней, Юлиана неизменно находила повод его задержать и, взяв под руку, громко смеясь, уводила его в другую сторону. А если Павел сердился, она твердила, что так прогуливаются и в доме Костюрина в Киеве — в России, мол, так всегда проводят вечера.

Павлу это напоминало Вену и г-жу Божич.

Меньше всех замечал все это муж Анны, Юрат.

Правда, Варвара, очень напуганная, делала все возможное, чтобы Юрат ничего не видел. И старалась держать его возле себя.

Впрочем, еще сильнее к этому стремилась свояченица Вишневского. Уж очень нравился Юрат этой молодой грудастой девице. Во время танцев она прижимала его к своей высокой груди. Юрат, хохоча, тщетно старался от нее отделаться, но Дунда не отставала от него ни на шаг — ни в доме, ни в саду. Брала у него во время ужина с тарелки лакомые кусочки. Стояла за его спиной, когда он играл в фараон, и поглаживала его по голове. А когда он выигрывал, подливала ему в бокал вина — словом, просто висла у него на шее.

Юрат диву давался, что за глупая история с ним приключилась, однако успокаивал себя тем, что в семье Вишневского люди хорошие, но с придурью.

Вечером, за день до их отъезда из Токая, Вишневский предложил всей компании спуститься в его погреба, где хранятся вина. Вскоре все очутились в подземелье лишь при фонарях, свет и тьма менялись, точно день и ночь.

Дунда, изображая шаловливого ребенка, села на колени к Юрату. И как раз в эту минуту появились Вишневский, Анна и Юлиана. Анна, потрясенная, остановилась. И тотчас попросила, чтобы ее отвели домой. Никто не понял, что случилось.

До самой зари доказывал Юрат жене, когда они остались вдвоем, что он ни в чем не виноват, что это была обычная шалость, что Бирчанская из Мохола — настоящая мохолчанка, у нее и без того ветер в голове, а тут еще хватила лишнего. Все было тщетно: Анна не отвечала ни слова.

Она дважды гасила свечу, которую Юрат, полный отчаяния, зажигал снова, чтобы продолжить разговор и попытаться убедить жену, что ему самому стыдно, что проклятая девка села к нему на колени так неожиданно, что он не успел и опомниться.

Анна молчала.

Впервые после стольких лет ничем не омраченной супружеской жизни жена повернулась к нему спиной на людях, а теперь уже несколько часов неподвижно стояла, прижав голову к окну, словно что-то видела в темноте.

И наконец холодно, ледяным тоном процедила, что не в силах позабыть виденное до самой смерти.

Что их отношения уже не могут оставаться прежними.

Слушая ее, Юрат обомлел. Он смотрел на жену так, будто она сошла с ума. Потом постоял немного, ожидая, что она еще скажет.

И недоуменно спрашивал себя, кто перед ним — жена или ночной призрак?

И, не дождавшись, молча вышел из комнаты.

Утром Павел застал его сидящим у порога на седле, которое он, приехав в Токай, чинил и зашивал. Всю ночь Юрат не сомкнул глаз.

Когда брат спросил его, куда он так рано собрался, Юрат встал и, пробормотав что-то, повернулся к нему спиной, пошел за дом на поляну и растянулся на сене.

В следующую ночь, накануне отъезда из Токая, оставшись с женой наедине, он еще раз попытался извиниться, но Анна опять повернулась к нему спиной, как вчера. Тогда Юрат силой повалил ее на постель. Поначалу она сопротивлялась, как дикая кошка, и била его по щекам, потом горячо задышала и отдалась ему со всей страстью.

Но сейчас при свете дня, когда тронулись в путь и Юрат заговорил с ней как ни в чем не бывало, словно они и не ссорились, Анна, холодно поглядев на него, сказала, что не нужно обманываться, она понимает, что их до конца дней связывают дети, но то, что случилось, навек изменило их отношения. И она никогда этого не забудет.

Разбитый бокал не склеишь. Никогда уж не зазвенит он хрустальным звоном.

Юрат в недоумении выругался, обругал и самое слово «хрусталь», которое он впервые услышал от жены.

Что такое хрусталь, он не знал.

Услыхав бранное слово и поглядев, как муж, ударив коня, ускакал, Анна зашептала сама себе, что до сих пор она представляла себе брак как незамужняя девушка, и вот пришло время проснуться. Все, что она болтала о любви, — одно лишь воображение, девичьи сны да обманные речи мужчин. Так говорила о супружестве и ее мать.

Словно одержимый манией, Вишневский после отъезда Анны из Токая не успокоился и решил добиться любви Варвары. Было ясно, что он намерен не отпускать ее из Токая, пока не овладеет ею.

Павел пришел в ужас.

Снова он говорил Вишневскому о том, что ему стыдно смотреть, как русский офицер, глава миссии в Токае, покушается на жену молодого офицера, едущего в Россию на службу к императрице. И предупреждал Вишневского, что Петр убьет его, если что-нибудь узнает.

— Непременно убьет! Клянусь богом!

Вишневского злило то, что Павел постоянно вставляет в речь сербские слова, которые он давно позабыл.

— Исакович, вы ментор! Проклятый ментор! Слава богу! — восклицал он.

Павла же в свою очередь доводило до бешенства то, что его единоплеменник из крестьянского рода часто употребляет иностранные слова, которых Павел не понимал. Не знал он, и что такое ментор.

Как в свое время для Анны, так сейчас для Варвары, Вишневский устраивал ежедневные поездки по Токаю и его окрестностям и каждый вечер — ужин и прогулки в саду при луне. И при всяком удобном случае старался избавиться от ее мужа.

Павел с отвращением обнаружил, что в этом ему помогает жена и притом весьма усердно. И в то же время его удивляло, что Дунда нисколько ему не помогает: то ли ревнует Вишневского к Варваре, то ли нежданно-негаданно оказалась честнее своей сестрицы.

Петр ничего не замечал.

А Вишневский по вечерам опять восклицал, что звезды прекрасны, что пьяняще пахнет резеда и что мужчина — это зверь, которого могут укротить, осчастливить и облагородить только глаза женщины. Теперь, правда, это были уж не большие черные глаза Анны, а глаза Варвары. По его уверению, они меняли свой цвет от небесно-голубого до светло-зеленого, как листья ивы. Никогда, клялся Вишневский, он не видел таких глаз! И таких длинных темных ресниц. И таких густых, пышных рыжих волос. И такой маленькой груди, которая вся трепещет, когда Варвара смеется.

Он бы отдал жизнь за Варвару.

Варвара смеялась и спрашивала: неужто он так быстро забыл Анну?

А когда Вишневский предложил ей остаться вместе с мужем в Токае, Варвара испуганно уставилась на него.

Во время вечерних прогулок с Варварой он повторял ей те же самые слова, которые говорил Анне. И тоже не пытался овладеть ею грубо, силой, вел себя деликатно, нежно, как подобает вести себя с благородной дамой.

Когда ему удавалось отослать куда-нибудь Петра и Павла, Вишневский приезжал к Варваре с визитом верхом на коне. Приходил и украдкой, пешком. Выныривал вдруг в саду из-за какого-нибудь куста, часто ранним утром, когда на траве еще сверкала роса. Прокрадывался туда и по вечерам, когда темнело. Он нежно брал Варвару под руку, чтобы якобы рассказать, что он договорился о ночлегах в горных селах, через которые им придется проезжать, в Дукле и Комарнике, о квартире в Ярославе. Ему хочется добиться ее любви, ее ангельской любви, чтобы навсегда сохранить в сердце память о ней.

А когда Варвара, смеясь, напоминала ему о жене, Вишневский, как всегда, поминал бога и, извиняясь, восклицал:

— Слава богу!

Вероятно, все на этом бы и кончилось, если бы Вишневский не стал все чаще появляться с наступлением темноты. Варвара, выйдя во двор и неожиданно на него наткнувшись, вскрикивала. Она скрывала это от Павла, не смела сказать и мужу. А Вишневский, словно дух, пробирался и в дом, когда она оставалась одна. Единственное, чего он не делал, ухаживая за Варварой, это не пытался ее, как, бывало, Анну, обнять, когда они сидели где-нибудь в саду на скамейке.

Когда он приходил, его слуги, точно часовые, окружали дом со всех четырех сторон. И при появлении людей перекликались друг с другом, как совы или кукушки, вороны, сороки или собаки. Никто не мог подойти к дому, где жили Исаковичи, незаметно. Но если Анну он хотел ошеломить объятиями, то Варвару старался склонить к любви обходительностью, ласковыми речами, словно хотел ее убаюкать.

Он говорил, что ее муж еще молокосос, что в России карьеры ему не сделать. Слаб он, дескать, здоровьем для военного дела.

Вишневский мог бы обеспечить ей в Санкт-Петербурге веселую, роскошную жизнь, богатство и почет, ее бы приняли при дворе. Исаковичи, говорил он, простого происхождения. Она же дочь боярина и поэтому заслуживает иной судьбы. Одними своими ресницами она может свести с ума любого. Поцелуй ресницами — последнее слово любви в Санкт-Петербурге.

Однако ничто не помогало.

С каждым днем — и Вишневский это чувствовал — он не только не приближался к цели, а все больше от нее удалялся.

Тем временем Петр назначил день отъезда.

Накануне Вишневскому все же удалось отослать Петра для осмотра гористой местности за Токаем, где начиналась долина реки Ондавы, ведущая к Дукле. Петр должен был провести рекогносцировку двух деревянных мостов, по которым их обозу предстояло проехать. Вишневский посылал с Петром два воза с бочками, купленными, по его утверждению, для самой императрицы. Рано на рассвете Петр уехал с двумя своими гусарами, Павла же Вишневский послал на Тису. Он, мол, получил извещение о том, что туда прибыло несколько транспортов с сербскими переселенцами. Следовало проверить исправность паромов.

Варвара, хоть и предполагала, что последний день будет самым трудным, но никак не ожидала, что ей готовится. Вишневский, думала она, вероятно, опять придет в гости, начнет ухаживать, возьмет ее под руку и станет уговаривать скрыться где-нибудь среди кустов и деревьев, но у нее и в помыслах не было, что этот изысканный, лощеный офицер посмеет попытаться взять ее, жену подчиненного ему офицера, силой. А надоел он ей изрядно.

Однако Вишневский не явился.

Перед обедом приехала его жена Юлиана, приехала за Варварой. И увезла ее к себе обедать.

За столом все время хохотали.

Юлиана в красном кринолине, с открытой смуглой грудью, весело рассказывала Варваре, что ей известны все тайны мужа. И она ни в коей мере не запрещает ему согрешить с красивой, молодой женщиной. Только так и можно сохранить любовь мужчины, настоящего мужчины. Иначе она не протянется и трех дней.

Варвара все это слушала, и ей казалось, будто она сидит в кабаке.

Самым удивительным было то, что супруга этого человека выглядела совершенно счастливой.

Жена Петра выросла под строгим надзором отца и не привыкла к таким разговорам, а еще меньше — к вину. Роскошная столовая Вишневского закружилась у нее перед глазами. Когда она сказала, что у нее кружится голова и ей жарко, как в печке, Юлиана засмеялась и предложила расстегнуть платье. Она прибавила, что сама покажет ей пример, и, быстро раздевшись, осталась в одной прозрачной рубашке.

Потом она подвела Варвару к французскому креслу и уговорила прилечь. И принялась показывать гостье только что полученные чулки, платья, шляпки и рассказывать, что говорил Вишневский об Анне. Муж отнесся к ней — а она в самом деле красива, Юлиана это понимает, настоящая красавица! — как принято относиться к женщинам среди киевских офицеров генерала Костюрина, к которому Петр должен явиться. У них там очень весело.

Вишневский пытался добиться Анны — она знает об этом, как добился всех тех, за которыми он ухаживал раньше. Но просчитался. Не потому, что Анна не ответила бы ему взаимностью, а потому, что Юрат и Анна неразлучны, да и подходящего случая не представилось. Жена всегда боится своего мужа. Ей, например, нравится Павел, и она бы охотно хотя бы разок в такой вот чудный теплый день уснула на его руке, но как можно это сделать, если Вишневский или его гусар неизменно ее сопровождают. Молодой женщине необходимо иногда давать возможность всласть натешиться любовью. Но она должна быть уверена, что ее тайну никто не узнает.

Варваре, которую клонило ко сну после выпитого вина, рассказ этой вульгарной женщины казался отвратительным и глупым. Никогда и никто в ее семье так не говорил и так не смеялся. И она попробовала перевести разговор на детей.

Тем временем Юлиана, стоя посреди роскошной столовой, словно собралась танцевать, уговорила гостью перейти в другие покои, там, мол, сейчас прохладно, приятный полумрак, а окна выходят в сад.

— Все жены, — говорила она, — уверяют, будто никогда не изменяли мужьям, и все же в конце концов сознаются, что один раз — всего лишь раз! — согрешили.

С Анной Вишневскому было трудно, потому что стоило лишь ему с ней уединиться, как она начинала причитать о своих детях. И Вишневский, у которого тоже были дети и в доме которого часто случались роды, буквально сникал от того, что Анна в тот миг, когда он собирался перейти в наступление, заводила разговор о детях. А то вдруг принималась плакать из-за того, что пришлось оставить детей у матери.

Вишневский от каждой женщины требует любви и каждой объясняется в любви. Так поступают офицеры в Киеве. И совершают ошибку. Любовь пугает женщину. «Будь я мужчиной, — продолжала Юлиана, — я не клялась бы женщинам в любви, а постаралась бы дать им возможность насладиться, как они наслаждаются во сне или с незнакомым. Бывает, скажем, время, когда я не хочу ни Вишневского, ни другого мужчину — и мне смешны страстные речи и шепот мужчин. Но вдруг приходит вот такое послеполуденное время, теплое, погожее, и мне хочется любви до исступления». Было ли у Варвары когда-нибудь такое?

Варвара, проходя с Юлианой по комнатам, все время думала о том, что болтовня хозяйки, которая, как она слышала от Павла, родила Вишневскому сына, скоро наконец кончится. И пойдет обычный женский разговор о доме и детях, выйдут в сад, а потом, перед заходом солнца, поедут на прогулку в окрестности города, как это, по рассказам Анны, Вишневские ввели в обычай.

Необычная обстановка, странный дом, чудная хозяйка ошеломили Варвару, и добрый час-другой она была как во сне. Ей было жарко, она расстегнула ворот, ослабила корсет и прилегла в кресле.

Вдруг хозяйка предложила ей сбросить с себя все и этими словами будто разбудила ее. Неожиданно Варвара увидела перед собой почти голую, красивую женщину, которая показалась ей совсем незнакомой. Вздрогнув, она быстро начала застегиваться, вскрикнув:

— Мне пора домой!

Хозяйка подошла к ней и, целуя, стала ее удерживать, однако Варвару охватил безумный страх. Как можно было прийти в этот дом, думала она с недоумением. Она почувствовала невероятное отвращение от того, что вынуждена слушать женщину, которая так говорит о любви. Ей показалось, что она не знает, как она попала сюда и зачем, не помнит, как они обедали, сколько выпили. Она только подумала о том, что Вишневские всегда пьяны, а супруга хозяина — шлюха! Она вскочила, застегнулась и собралась уходить.

— Надо идти домой.

Юлиана, развалившись в кресле, смеялась и тянула ее к себе.

Дверь тем временем тихо скрипнула, и на пороге появился Вишневский.

Увидев, что этот высокий, стройный, красивый, но уже пожилой человек в роскошной русской униформе входит в комнату, Варвара окаменела. У него, как она потом вспоминала, в тот день были огромные глаза.

— Надеюсь, дамы не обессудят, — сказал Вишневский, — если я с ними немного посижу. Здесь так прохладно, а на улице жара.

Танцующей походкой, как в полонезе, он подошел и низко склонился к руке Варвары.

Тем временем Юлиана улыбнулась и сказала, что хочет сесть к нему на колени. Пусть, мол, гостья увидит, какой у нее хороший муж и как он хорошо знает, что нужно молодой женщине. Хотя Варвара, совершенно оцепенев, смертельно побледнела и дрожала всем телом, они нисколько ее не стеснялись. Вишневский потянул ее, приглашая сесть рядом с ними.

Юлиана поднялась, поцеловала гостью и, смеясь, заметила, что уступает ей мужа, уходит и таким образом никто не увидит, как они будут наслаждаться друг другом. Они могут проворковать здесь весь день, как голуби.

Что произошло в доме Вишневского потом, Варваре противно было даже вспоминать, но кое-чем она поделилась с Анной. Она рассказала ей, как попыталась, когда увидела, что Юлиана уходит и она остается наедине с Вишневским, кинуться к двери; как он грубо остановил ее, бесцеремонно схватил за талию, бросил, как мешок, на кровать и навалился на нее, словно хотел задушить, а когда она стала кричать, закрыл ей рукою рот.

Варвара слышала, как он убеждал ее не быть дурой и не вырываться напрасно. Он скорей убьет ее, чем отпустит.

И только позже, в Ярославе, как-то ночью, когда невестки остались одни, Варвара, плача, призналась, как она была близка к тому, чтобы уступить. В таких случаях в женщине, говорят, появляются какие-то скрытые силы, но надолго ли их хватит, если мужчины так сильны? Она не могла и шевельнуться.

Спас ее от Вишневского разразившийся в доме скандал и как раз в ту минуту, когда она уже чувствовала, что выбилась из сил и теряет сознание. У дверей затеяли драку Юлиана и Дунда, с которой Варвара до того обменялась всего лишь несколькими словами и на которую не обращала никакого внимания. Грудастая блондинка ворвалась в полутемную спальню Вишневского, как фурия, изрыгая самую похабную брань.

Юлиана тщетно пыталась преградить ей дорогу.

Вишневский вскочил.

И супруги, будто дикие звери, набросились на молодую сильную девушку, стараясь вытолкнуть ее из спальни и куда-нибудь запереть. А та вопила во все горло.

Варвара помнила, что Дунда кричала Вишневскому:

— Курва! Хороша была, пока не зачала! Клялся в любви. Жену Петра сейчас захотел, а меня с рук сбыть! Курва, вор! Крадешь деньги у императрицы!

Прибежал еще кто-то, послышались стоны.

А Вишневский кричал, как конюх, усмиряющий взбесившихся лошадей.

Трещала, падала и ломалась мебель, звенели разбитые зеркала.

Но ни драка, ни страшный поток брани и проклятий Дунды не прекращались.

В голове потрясенной, охваченной ужасом Варвары билась одна мысль: во что бы то ни стало бежать, бежать из этого ада, укрыться, спрятаться. Напротив двери, куда Вишневский и Юлиана выталкивали Дунду, была вторая дверь. Варвара подскочила к ней, отворила и очутилась в зимнем саду, откуда был виден склон спускавшейся к задам дома горы со скошенной желтеющей травой. С развевающимися за спиной волосами, словно подхваченная бурей, она промчалась по скошенному лугу и, вспугнув кур, которые разлетелись во все стороны, вбежала на мощеный двор.

Конюх, стоявший с вилами в руках у огромной навозной кучи, обалдело уставился на пролетавшую мимо него, точно обезумевшую, дочь сенатора Стритцеского и не стал задерживать ее. Чего только не доводилось видеть конюхам в доме Вишневского, но они знали, что, служа у господ, лучше всего помалкивать.

Варвара не помня себя добежала до первых домов Токая и тут только, запыхавшись и обессилев, упала на землю. Немало времени прошло, пока она убедилась, что все это ей не снится и ее никто не преследует. На пыльной, убогой незнакомой улице не было ни души. Увидев шпиц колокольни, она пошла в сторону собора. А позже люди отвели ее, растрепанную и оборванную, к себе — в тот дом, куда ни один житель Токая не хотел входить. Ибо там, говорили они, по ночам бродят призраки.

Варвара появилась в саду своего дома только на закате. Она успокоилась, переоделась и уселась на порожек, все еще боясь расплакаться. Что из всего этого следует рассказать мужу, думала она, а что — Павлу? Выберутся ли они из Токая живыми?

Вечером пришел почтмейстер Хурка. Весь в черном, тихий, приниженный. Он принес известие, что родственник Исаковичей, Трифун (Хурка сказал Трофим), прибывает на днях. Он получил сообщение из города Дебрецена. Вишневский приказал доложить об этом госпоже.

— Будут ли какие распоряжения? Надо ли что-нибудь передать его превосходительству — seiner Eminenz?

В бумагах сенатора Стритцеского, оставшихся после его смерти, была обнаружена записка, из которой явствует, что лейтенант Петр Исакович выехал из Токая в Россию в день преподобной и святой Параскевы, четырнадцатого октября 1752 года. Сенатор Стритцеский даже сердился на то, что зять выбрал для отъезда такой день, потому что для него, католика, этот день был днем памяти святой Сабины, которая была великомученицей, правда, более тысячи лет тому назад.

Это было в четверг.

Луна была в последней четверти.

В те годы старики в Венгрии каждый раз, когда от луны оставался лишь узенький серпик, напоминавший скибочку желтого арбуза, полагали, что это, может, последнее, что осталось от нее. И что приходит или уже пришел конец света.

Однако, несмотря на все это, Петр уезжал из Токая безмерно счастливым.

Юрат прислал депешу из Ярослава, что благополучно перевалил Карпаты, что в горах стоит, как у них в Варадине, погожая осень. Повсюду по приказу Вишневского для них приготовлен ночлег, нигде не задерживают, люди хорошие и ни о каких разбойниках не слыхать.

Многие переселенцы ехали в Россию через Саксонское королевство, и Юрат был в восторге, что удалось ближней дорогой через Карпаты добраться до Польши. Натыкался, писал он, на следы их родича, генерала Шевича, и его благородия полковника Ивана Хорвата де Куртич. В транспорте Хорвата было много воров. Позор для сербского народа! И ждет он, мол, Петра и Павла в городе Ярославе. Ждет не дождется их и Анна.

Петр и понятия не имел о том, что пришлось пережить в Токае Варваре, она утаила от него все, что произошло с ней в доме Вишневского. Петр, самый богатый из братьев, беззаботно и весело, с надменным видом прошел и Токай, как в свое время — набитый кирасирами трактир. Никто не смел его задеть, этого было для него достаточно. А на красивых женщин в доме Вишневского он даже не оборачивался, как не оборачивался на турецкое кладбище. Когда жена была рядом, Петр даже не глядел на других женщин. А если иной раз и шутил с ними у нее на глазах, то всегда делал это так, что каждому было ясно: это лишь шутка. В присутствии жены для него не существовало других женщин.

Сейчас, когда после трех лет супружества она наконец зачала, у Петра была одна забота: как привезти ее в Киев. Безмерно счастливый, он не сводил с нее глаз. И не ревновал к Вишневскому, как в свое время — к Павлу. Вишневский, которому перевалило за пятьдесят, казался ему слишком старым, а его ухаживания — жалкими и смехотворными — одним словом, смех и слезы, как и у Трифуна. У Петра просто не укладывалось в голове, что при молодом, красивом муже жена может согрешить со стариком.

А когда все же замечал, что во время прогулки по саду Вишневский в присутствии Варвары, как раньше в присутствии Анны, восторгается розами, кустами, порхающими в темноте светлячками и темной синевой неба, Петр беззаботно смеялся, то был смех терпеливый и вместе с тем презрительный, такой же, какой у него вызывали ухаживания старого Энгельсгофена. Он уверял жену, что если человеку перевалило за пятьдесят, он уже не мужчина.

Вернувшись накануне отъезда с рекогносцировки, он злился на Вишневского лишь за то, что мосты оказались целехонькими. Зачем, мол, было посылать его, премьер-лейтенанта, когда это был в состоянии сделать гусар? Что же до транспорта с бочонками вина, то у него в одно ухо вошло, в другое вышло. Просто он не станет их ждать и все.

Павел провел день на Тисе у паромов, выбирая место для Трифуновых людей, и вернулся под вечер. Варвара только успела привести себя в порядок и успокоиться. Он застал ее сидящей на ступеньках крыльца, которое выходило в сад. Оно было окружено деревянными перилами. Над головой Варвары под стрехой крыльца ворковали голуби, неизменные спутники домочадцев, когда те были во дворе и саду. Правая сторона дома, увитая цветущими гирляндами осенних роз, над которыми нависали и ветви деревьев с подернутой золотом листвой, была уже в густой тени. Ставни в окнах второго этажа были распахнуты. Над домом на скошенных пожелтелых пригорках паслись стреноженные кони. Пожелтели и покрылись багрянцем окрестные леса.

Над Варварой кружились запоздалые белые бабочки.

Павлу достаточно было взглянуть на Варвару, чтобы тотчас же почувствовать, что с ней стряслась беда, случилось несчастье. Он спросил, что с ней, и она со слезами на глазах сказала:

— Надо как можно скорей уезжать из Токая.

На ее лице играла странная улыбка. Большая соломенная шляпа лежала на траве, напоминая корзинку с цветами.

Потом Варвара рассказала, что ее пригласили в дом Вишневского и что там бог знает что творилось. И закончилось все дракой. Как в кабаке. Сама она ни в чем не виновата, ей нечего стыдиться. Она успела вовремя убежать из этого отвратительного дома и должна сказать, что там живут не люди, не их земляки, а просто жеребые кобылы да жеребцы. Черти, духи нечестивые. Пусть Павел ни о чем ее не расспрашивает и ничего не говорит Петру, чтобы не случилось еще большей беды. Юлиана — не жена своему мужу, а сводница без стыда и совести.

— Меня спасла та, полногрудая блондинка, младшая Бирчанская, да вознаградит ее бог!

Услыхав это, Павел онемел.

А Варвара все заклинала его ничего не говорить Петру.

— Петр обагрит руки кровью и всех нас сделает несчастными. Неужто мне суждено родить первенца от отца-убийцы, которого профосы закуют в кандалы, а то и расстреляют.

Надо как можно скорей уезжать. Хорошо, ей удалось спастись.

— Не говори Петру ни слова. От одной только мысли, что он узнает, до чего мы дожили, становится жутко. Отец перед отъездом, в пылу ссоры, проклял его, и у Петра камнем на душе лежит это проклятье. С тех пор нас всюду преследует несчастье. В ворожбу я не верю, но Петр, хоть и скрывает, а забыть проклятье не может. Я, как проснусь ночью, слышу, что он тяжко вздыхает. Молчи же и держись от Вишневского подальше, ради твоей покойной жены, держись от него подальше. Только бы нам живыми выбраться из Токая, не обездоленными, не опозоренными, а уж когда доберемся до России, верно, нам тоже улыбнется счастье.

Когда Варвара сказала, чтобы Павел держался подальше от Вишневского, он вскочил, но когда она упомянула его покойную жену, вздрогнул и замер на месте.

Потом с необычайной нежностью обнял и поцеловал невестку, которая повисла у него на шее. Утер пальцем ей слезы и ласково, как в свое время Трифунову Кумрию, принялся утешать:

— Утри слезы, Шокица! Кто нас заставляет так спешить? А, как тебе известно, мы, Исаковичи, и раньше не были счастливы, и, хоть жилось нам нелегко и непросто, мы все-таки добились своего. Не посмеет этот вонючий козел Вишневский, что все хвалит императрицу, нас задержать. Как прибыли мы в Токай, так и отбудем. Во всем этом я и свою вину вижу. Не следовало мне тебя к Вишневскому пускать. Но ты ведь знаешь, сколько во мне гордости, и не подумаешь, что я его боюсь. И помни, никогда еще мы не были друг другу так дороги и милы, как сейчас, — отомстить за тебя и мой долг. Ты принадлежишь Петру, но ты словно бы и моя. Когда вы уедете, я тихо-мирно встречусь с Вишневским и погляжу, как его, связанного, будут оскоплять гусары.

Позже, в России, в их доме на Бахмутчине, Варвара часто рассказывала, что тогда в Токае она впервые заметила, какой у Павла безумный взгляд, услыхала его безумный смех и хриплый страшный голос.

Таким Павла она никогда раньше не видела.

А досточтимого Исаковича после рассказа Варвары охватил гнев, тот приступ ярости, когда он терял рассудок. Однако он ошибался, полагая, что Вишневский всего лишь старый козел. Дело обстояло гораздо серьезней. Прежде всего Вишневский отлично понимал, что с мужем молодой женщины, если тот что-нибудь обнаружит, шутки плохи, что, несмотря на большую разницу в чинах, Петр не остановится ни перед чем, чтобы отомстить за жену. Но Вишневский, как маньяк, был готов, если ему нравилась женщина, потерять все, даже самое жизнь. Этот бывший крестьянин из Вишницы, добиваясь женщины, вел себя подобно многим русским офицерам того времени, которые были готовы убить на дуэли мужа или быть убитым. Русские офицеры не походили на Божича! Не подставляли ножку. Они старались, чтобы муж ничего не заметил, но если такое случалось, не отступали трусливо. И не звали своих слуг на помощь.

Они танцевали полонез, убивали или их убивали, и все по известному и одобренному в Санкт-Петербурге церемониалу.

Вишневский придерживался этих правил и брал пример с русских. В подобных случаях он лишь холодно улыбался и вел себя с мужем — не с женой — весьма корректно. Когда Павел узнал о его попытках овладеть Анной и сказал ему, что стыдно преследовать жену офицера, которая к тому же в положении, Вишневский отступил, но не потому что испугался Павла или Юрата, а поддавшись минутной слабости. В то лето он ждал полковничьего чина и приема при дворе, он также подал в Санкт-Петербургскую Военную Коллегию челобитную об освобождении его от поста главы миссии в Токае. Воспрепятствовать отъезду Юрата из Токая он не мог, не находил он и законного повода задержать жену без мужа. Если бы дело дошло до суда в Киеве, все три Исаковича и жены Юрата и Петра свидетельствовали бы против него.

А его подручный, почтмейстер Хурка, не был русским подданным.

После того как Анна прожужжала ему уши своими детьми, Вишневский решил отступиться, пригласил ее в дом и познакомил со своими многочисленными незаконными детьми. Ребята радостно повисли на шее незнакомой надушенной дамы. Анна их расцеловала, на том все и кончилось.

Но упускать и другую, Варвару, Вишневский не собирался!

Он никогда бы не признался, что с Анной потерпел фиаско, Вишневский даже не понял того, что она живой ни за что бы ему не отдалась. Он утверждал, что нет на свете женщины, которая всю жизнь любила бы только одного мужчину, так, впрочем, думали тогда многие и в Санкт-Петербурге.

Все женщины, заявлял Вишневский, хотят тайком испытать любовь хотя бы еще одного или двух мужчин.

Вишневский говорил это не только о чужих женах, но и о своей Юлиане и, посмеиваясь, ежеминутно вынимал из шелкового футляра золотую табакерку и часы с портретом императрицы, которая была красива, а также, о чем втихомолку шептались, весьма любвеобильна.

Этот забывший родной язык и говоривший только по-русски серб и сын серба, изысканный, словно граф, встречая своих единоплеменников в Токае, не мог себе представить, что какая-нибудь из их жен может воспротивиться его домоганиям.

Да и вообще кто мог ему воспротивиться?

Любезно и вежливо он каждого ставил в известность, что земля, люди, человеческая жизнь, так же, как и дворцы, сады, фонтаны, драгоценности, в Петербурге принадлежат императрице.

А в Токае — ему.

Он здесь — царь.

Разница между этим сербом и прочими подобными ему царьками в России заключалась лишь в том, что русские раздушенные офицеры, ведя такую жизнь, были счастливы и благодушны, а этот крестьянский сын чувствовал себя несчастным и тосковал.

Время от времени Вишневский твердил, что жизнь человеческая — ад. Несмотря на свой ум, был он недоучкой, полуграмотным и воображал, что все пошло бы по-иному, если бы ему удалось избавиться от своего ничтожного, нелепого, унылого царствования в Токае. А также от своих бывших соплеменников, которых он встречал и провожал.

Он мечтал стать выше рангом и приблизиться ко двору. К императрице, вокруг которой, как вокруг пчелиной матки в улье, офицеры вкушают всю сладость жизни.

Ему и не снилось, что для Павла Исаковича он оказался последней каплей горечи, которая того добила.

Павел не винил больше ни Австрию, ни Вену, ни Божича и его жену, он видел теперь зло в самих сербах, вернее в своих бывших единоплеменниках.

Исакович собственными глазами видел, как измывались над женщинами при захвате сел и городов и турки, и австрийцы, но не мог себе представить, чтобы Вишневский мог пытаться совершить насилие над Варварой. А тем более, чтобы ему в этом помогала жена. Подозревая еще раньше, что Вишневский старается соблазнить Варвару, эту счастливую в браке, еще такую молодую и такую нежную женщину, Павел невольно вспоминал черногорцев в Вене, которые грозили оскопить Михаила Вани. И сравнивал Вишневского с кобелем.

Хуже всего было то, что этот человек был гостеприимным, любезным, красивым, рассудительным, полным достоинства. Не чета Божичу! Павел будто видел его перед собой — бледного, с высоким лбом, благородными чертами лица, статного и стройного, будто слышал, как он рассуждает о жизни и счастье людей. И такой человек ведет себя как козел, кобель, развратник.

В мучительных раздумьях Павел бормотал что-то себе под нос и расхаживал по комнате, после того как Петр и Варвара отправились спать. Потом вышел в сад, миновал конюшни, где спали конюхи, и невольно повернул к дому Вишневского.

В ночной осенней тишине белый дом хранил безмолвие. В прозрачном сумраке Павел различил у ворот на дороге башню над криницей и уходившие в гору параллельно с сосняком палисады. Окна были темные.

Перед домом он увидел крестьянку, которая, согнувшись, шла с вязанкой хвороста на спине.

Увидел и три знакомых дуба.

Один дуб стоял при входе в парк, обнесенный низкой стеною, через которую можно было легко перескочить; второй рос у поворота аллеи, ведущей к воротам. Там уже была высокая стена, опоясывающая дом, где жил Вишневский со своим гаремом.

И хотя луна светила слабо, здесь, у ворот, Исакович увидел и третий старый дуб, толстые и длинные корни которого ясно различались в прозрачной темноте. В это малоподходящее для визитов время Исакович намеревался попросить аудиенции у главы русской миссии.

Подойдя к дому, он подумал: «Вот тут, тут живет эта скотина, этот урод и блудник, который вообразил себя горным перевалом, отделяющим сербов от России!»

И усмехнулся, вспомнив, как Вишневский однажды надменно заявил:

— Я ваш бог на пути в Россию! Я для вас — Карпаты!

Чего только они, Исаковичи, не пережили, чего только не наслышались во время своего исхода из Сербии, пока не добрались до Тисы и Темишвара.

— Я слыхал, — рассказывал он братьям, — что Цер по нас плачет. Да, гора Цер плакала, — уверял он, — я сам слышал! Слышал!

Поначалу Юрат только смеялся, потом перекрестился и оторопело посмотрел на Павла.

Болота, продолжал тот, начиная с Црна-Бары, двинулись за ними, и они, Исаковичи, с того времени отражаются в любой воде, словно мертвые всадники. Где бы ни ночевали, где бы ни просыпались они на венгерской земле, повсюду луна похожа на лицо покойника. Он видит это, видит.

Тогда-то Юрат и поверил в то, о чем встревоженная Варвара первой их предупредила: выражение лица у Павла временами становится странным, а когда, увлекшись, он начинает что-нибудь рассказывать, то как безумный таращит глаза.

Однако и потом, в России, Павел не переставал твердить о том же, о чем говорил еще в Токае.

— Вспомните, какими мы добрались до Фрушка-Горы! Смертельно усталые, голодные, изможденные, в лохмотьях. Барабаны наши умолкли. В дороге поумирали трубачи. И все-таки мы двинулись в Россию. Осенью, когда желтели листья. А этот боров кричит: «Я ваш бог!» Ведь сам бывший серб, а горланит: «Я для вас — Карпаты!» Неужто ради этого мы избавились от Гарсули?

— Это был день гибели Уроша Слабого, — продолжал Павел, — весь Токай горел осенними красками: листья, деревья, перелески, окрестные горы — все начало уже увядать и желтеть. Каштаны, под которыми проходила Варвара, казались огненными. В тот день во мне родилось желание уйти из жизни, так и умереть вдовым там, куда мы направлялись, — в России. Забыть все, и чтобы нас всех забыли, и прибыть в Россию иными.

И еще он почувствовал безмерную нежность к Варваре, когда она помянула его покойную жену. И страх за Варвару, о которой он забыл, когда так надо было ее приголубить, поцеловать. Конечно, не любовным поцелуем, à la grande, à la Вишневский. А так, как он поцеловал бы свою покойную жену.

Когда он все это рассказывал, братья только переглядывались. Потому что его покойная жена теперь уже являлась ему не полуголой, страстной красавицей в лунном свете, не светской дамой в голубом кринолине, с черным веером в руке, а ребенком, похороненным в могиле за Дунаем, за варадинскими укреплениями, за лугами и мочажинами. И за Тисой с ее ивняками, зеленеющими в лучах заходящего солнца.

Жена в Токае представлялась ему такой, какой она была, по ее собственным рассказам, в детстве. Круглая сирота. Девочка трех-четырех или семи-восьми лет. В пору, когда она не могла одолеть искушения откусить на кухне еще пылающую жаром лепешку и когда мать, придя в отчаяние, что никак ее от этого не отучит, однажды заперла ее в свинарнике, где она просто умирала от страха. Вот так мать!

Он видел Катинку на маленькой деревянной скамеечке, с которой та не расставалась. Видел, как после смерти матери она сидит на ней часами и твердит: «Погляди, погляди, какие у нее синие губы». Когда в гроб положили отца, она пробралась и легла рядом с ним, чтоб их похоронили вместе, — так она его любила за доброту. Ее с трудом, рыдающую, оттащили от отца. И она долго продолжала кричать.

Самым удивительным было то, что, судя по его рассказам, он и в России видел Катинку такой, какой представлялась она ему в Токае. И эти воспоминания о ее детстве — незначительные, пустяковые, не заслуживающие внимания — привязывали теперь этого гордого человека к покойной жене гораздо крепче, чем воспоминания о том, как она, обнаженная, в пылу страсти, лежала в его объятиях, скрипя зубами от наслаждения. Стоило ему вообразить ее нимфой, берущей его за руку и бегом устремляющейся к постели, как тут же возникала г-жа Божич, бесстыжая, сумасшедшая г-жа Божич. Когда же он думал о детстве жены, то Евдокия обычно исчезала, и они оставались наедине. Малышка семенила за ним на своих крохотных детских ножках, а нагнав, обнимала ручонками и засыпала на его груди.

Случалось, рассказывал Павел, сон до того походил на явь, что, проснувшись, он еще чувствовал на себе ее холодную, как лед, дрожащую ручонку. И все эти сны были так живы, что он просыпался от того, что его кто-то звал. Он поднимал ночник, чтобы посмотреть на эти ручки. Слышал время от времени и детский смех, вскакивал и бежал, спотыкаясь, к окну отворить ставни или кидался к двери и внезапно встречался с Варварой, с глазами Варвары.

Анна, когда он в России впервые об этом рассказал, осенила себя крестным знамением.

А Павел продолжал утверждать, что все это он пережил, пережил в Токае. Но как только он зажигал свечу, он убеждался, что в комнате никого нет.

Так навсегда и осталось невыясненным, зачем Павел ходил вокруг дома, где жил Вишневский, и в кого в ту ночь там стреляли. Когда уже позже, в России, братья допытывались, было ли тогда при нем оружие, Павел лишь растерянно твердил, будто помнит только, что за голенищем у него был нож.

Ему и в голову не приходило, что двери будут заперты. Мучась бессонницей, он хотел непременно встретиться с Вишневским. В голове засело одно: Варвара сказала, что у нее начались какие-то боли в животе, что она убежала от Вишневского. Он сразу вспомнил свою покойную жену, умершую от родов. И решил, что Вишневский за свое злодеяние заплатит жизнью.

— Чудесные, прекрасные и радостные дни, — сказал Павел, — ждут тебя, Варвара. После долгих бед и страданий ты родишь.

А она ему на это сказала, что если родит мальчика, то наречет его Павлом. Это же, расставаясь, подтвердил ему и Петр.

Так оно и было на самом деле.

На заре в день отъезда, когда братья умывались во дворе, поливая друг другу из ведра, Петр объявил, что они с Варварой вчера решили назвать ребенка, если родится мальчик, Павлом.

Почтмейстер Хурка пришел к ним на рассвете и сообщил, что Вишневский куда-то уехал и неизвестно, когда вернется. Что искать его — напрасный труд. Что же касается бочонков с вином, то Вишневский пошлет их с другим. Не с Петром.

Около полудня упомянутого дня Петр и Павел расстались неподалеку от околицы Токая. У первого деревянного моста на уходившей в долину дороге. Долина эта постепенно поднималась вверх, извиваясь между горами.

Хурка привел Петру того же проводника, который сопровождал Юрата через Дуклю и дальше в Ярослав. Петр ехал в роскошных экипажах, доверху нагруженных сундуками, мешками и всякой утварью.

Кучеров было трое, все люди сенатора Стритцеского. И двое гусаров. Оба — из Хртковиц.

Недомогание Варвары просто убивало Петра — он осунулся за один день так, словно горевал целый год. Правда, он пытался беспечно улыбаться, но признался Павлу, что у него душа замирает, как только ему приходит в голову, что жена больна и что тесть проклял его в пылу яростной ссоры. А вспоминает он об этом в непогоду, грозу, на каждом пароме, у каждой реки, всякий раз, когда Варвара вдруг побледнеет. Вот оно как!

— Ты, каланча, — говорил он Павлу, — сам смотри как и что. Мне кажется, что лежащий перед нами путь мы легко одолеем, да и ты тоже, если только переберешься через два потока раньше, чем они вздуются. Увидишь чудную, зеленую долину, она напоминает Цер, называется река, как говорит Хурка, Ондава. Вдоль дороги течет речка, прозрачная и чистая как слеза. Еду я в твердой памяти — не себя, а жены и ребенка ради. Там, где Соломон Куртич прошел, пройдем, наверно, и мы. Хотя все прочее — темна вода во облацех. Вот так! Но от цели не откажусь.

Варвара выглядывала из экипажа, закутанная в свое шелковое одеяло, которое она захватила с собой и в Россию, и старалась понять, о чем говорят муж и Павел, но не могла. Ее красивое лицо было бледно, из-под под завязанного под подбородком шелкового платка поблескивали в лучах солнца огненно-рыжие волосы. Она не спускала глаз с Павла, не вмешиваясь в мужской разговор.

Ее большие зеленые глаза горели. Когда рыдван наклонялся набок, в них появлялся испуг.

В те дни она просто с ума сходила от страха, что выкинет.

Петр ехал впереди, сидя по-турецки в седле, улыбался жене и пытался ее подбодрить. Когда рыдван приближался к какому-нибудь оврагу, он соскакивал с седла и вместе с конюхами подпирал кузов, либо хватался за оглобли, словно готовился подхватить жену на руки. А увидев испуганные глаза Варвары, брал ее за руку, будто тепло его руки могло влить в нее мужество. Уезжая из Токая, Петр был доволен и счастлив. Ехать в страну, где нет Стритцеского! В России он и жена будут одни и все между ними наладится.

О Трифуне Петр говорил Павлу с большой сердечностью.

— Ты, каланча, ни в чем не виноват! Знает это и Трифун. Я ему сто раз говорил! Никто не может остановить самоубийцу, решившегося уйти из жизни, и вернуть его в этот мир. Ты ведь тоже без любимой жены остался.

Когда они отъехали от Токая и пришло время расставаться, Петр обнял Павла, поцеловала его и Варвара.

Перелески попадались все чаще и были все гуще, горы — все выше, на их вершинах порой стояли одинокие деревья. На горизонте темнели леса, казавшиеся непроходимыми.

Неподалеку от деревянного моста, креста и сельского кладбища, где у обочины дороги белела корчма, экипажи выехали на широкую мощеную дорогу, которая, белея и сужаясь, терялась вдали.

Это был путь к Дукельскому перевалу.

Тут, со слезами на глазах, Варвара, что-то шепча, передала Павлу еще хранящее тепло ее груди письмо для Трифуна, которого они не дождались. Дала как завет, чтобы они помирились.

Она надеялась быть при встрече братьев, да не пришлось, вот ей и захотелось написать Трифуну.

— Ради своих матерей, — заклинала она, — не позорьтесь. И не подеритесь при встрече. Петр для меня только ребенок, и буду я снова весела, лишь когда тебя, Павла, живым и здоровым увижу. Не муж ты мне и я тебе не жена, но если живым в Ярослав не приедешь, знай, я этого не переживу, — сказала она ему на прощанье.

Павел недоумевал, то ли улыбнуться в ответ на это, то ли пожурить ее. И глядя на чарующую улыбку Варвары, глядя в ее блестящие глаза, он подумал, что этой женщине понадобилась одна-единственная ночь, чтобы позабыть все мерзости, которые ей пришлось вынести по вине Вишневского, и уговорить мужа уехать как можно скорее.

И он ясно видел по глазам Варвары, что такой человек, как Вишневский, не овладел ею и никогда бы не смог овладеть.

XIX

Смеются и плачут, но переселяются, бедолаги, в Россию

Осенью 1752 года последние транспорты переселенцев пересекали Венгрию и переправлялись через Тису, напоминая то сватов на сербских свадьбах, то плакальщиков на сербских похоронах. Под смех и причитания, под хохот и плач. Во главе их, как прежде на войнах, шли офицеры, а счет им вела и сообщала в Киев об их прибытии русская миссия в Токае. Правда, никто толком не знал ни их имен, ни того, кто едет, а кто остается, ни того, кто их направляет, а кто задерживает. Походило их передвижение на бурю или паводок.

Подобно порыву осеннего ветра, что несет увядшие листья, то срывая их с ветвей придорожных деревьев, то поднимая с земли, толпы переселенцев шли из Бачки и Баната через венгерскую равнину и гористую Словакию и исчезали за хребтами Карпат.

Одни проходили весело, просили у крестьян вина, другие — в венгерских селениях — порой отказывались платить даже за еду. Кровью, мол, нашей за все плачено и переплачено. Одни шли точно на похоронах, другие — будто танцуя. И коло отплясывали на каждом ночлеге.

Кое-кто ночевал в придорожных корчмах, но большинство — под открытым небом.

На другой день угрюмые, невыспавшиеся люди продолжали шагать за своим возом с коркой хлеба в руке и вскоре скрывались вдали. После одной или двух недель пути, узнав, что до России еще идти и идти, они начинали браниться и кричать: «До каких же пор?!»

Подобно нищим на поминках, они наелись перед тем, как тронуться в путь, а теперь их мучил голод — съели бы, если б только нашли, даже просаленное одеяло.

А даром им давали только напиться.

Самыми оборванными и жалкими были те, кто отставал от изнеможения или болезни. Потом они неслись, точно одинокие увядшие листья, чтобы нагнать своих, пугая диким видом женщин и детей. Кругом было все чужое. Одиночество наполняло их души страхом. Они ковыляли, точно нищие, перевязывая распухшие ноги тряпками, и, заблудившись, растерянно что-то бормотали. А порой начинали выть, вращая глазами, потому что никто их не понимал.

Люди испуганно шарахались в стороны, когда они, как сумасшедшие, размахивали своими дубинами.

Многие из них остались навеки лежать между Темишваром и Дуклей на придорожных кладбищах. Еще больше их осталось в снегу между Дуклей и Киевом.

Этот исход, длившийся уже третий год, был непостижим для человеческого ума.

Среди транспортов двигался со своими людьми и Трифун (Вишневский называл его «Трофим»), его-то в Токае и поджидал Павел. Большинство поморишан к тому времени уже прошли, но люди из Бачки, Баната и Потисья все еще шли и шли.

Изредка попадались также транспорты из Лики и даже из Паштровичей и Албании.

Беда заключалась в том, что поначалу Вена одобряла переселение сербов в Россию, как некий военный маневр между союзными империями. Однако в 1752 году оно уже было запрещено и каралось смертью.

Последние группы, которым было разрешено переселиться, устраивали сходки, спорили, уходить или оставаться, и голосовали, словно выбирали депутатов в собор.

Споры о переселении, особенно той осенью, заканчивались иногда и бедой: повальной дракой, а то и бунтом. Россия этим несчастным представлялась теплой, солнечной страной, вроде Италии. Она стала для них фата-морганой.

Целый народ, сбитый с толку, раздраженный, обиженный и обезумевший, народ, который держали в неизвестности «эти задницы при императрице», как во всеуслышание называл в Темишваре придворных советников фельдмаршал-лейтенант Энгельсгофен, хотел покинуть Балканы. Двор создал такую неразбериху с реорганизацией администрации, с осушением болот, прокладкой каналов, переселением людей из Эльзаса и Лотарингии, что никто уже ничего не понимал: кто куда идет, кому можно переселяться, а кому нельзя, какие села уходят, а какие остаются. В течение всего 1752 года в Бачке и Банате били в барабаны и глашатаи громко и ясно объявляли указы, но никто их больше не слушал и не понимал. Ранней осенью некоторые села поднялись и самовольно двинулись, невзирая на приказы, в путь. Вышли как на парад. Даже под колокольный звон.

Сербы потеряли веру в разум тех, кто ими управлял.

Ада, процветавшая еще тридцать лет тому назад, в которой жителей тогда было как пчел в улье, теперь все больше пустела. Если житель Ады в ту осень на переселенческих путях встречал на свадьбе или похоронах другого адинца, он растроганно, со слезами на глазах спрашивал: «Неужто суждено нашим адинцам, встретясь, плакать под чужой крышей?»

«Бьют и плакать не дают», — говорил в ту пору преосвященный Живанович, владыка арадский{21}.

И всю эту неразбериху учинили в тот год ближайшие советники Марии Терезии.

В начале года австрийским послом в Санкт-Петербург был назначен барон Претлак — фельдмаршал ничего не смыслил в дипломатии. Он первый заявил, что переселение сербов в Россию можно со спокойной совестью запретить. Русская императрица Елисавета о сербах, мол, больше не спрашивает и ими не интересуется. Это сообщение главным образом и подтолкнуло Марию Терезию на то, чтобы раз и навсегда запретить всякое переселение.

И она повелела с этим покончить.

Однако, как это бывает при дворах, православные сербы как раз в это время весьма заинтересовали русскую императрицу. Русское правительство потребовало от своего союзника, причем очень настойчиво, разрешить свободу вероисповедания в Трансильвании. Оно потребовало также «liberum exercitium religionis!»[22] и открытия большого числа греческих церквей в Турции. Был сделан запрос о положении православного населения в Австрии.

Ведь те же самые «задницы при венском дворе» за год до упомянутых событий выдали полковнику Хорвату паспорта на двести восемнадцать душ с тем, чтобы он как можно скорее убрался из Австрии.

Люди его отправились с песнями.

Транспорт Хорвата промаршировал через всю Венгрию, распевая знаменитую песню времен войны с Францией, когда Хорват командовал ротой:

Боже, дай здоровья Соломону, (Венгры звали Хорвата «Шамуэль»)

Нашему лихому командиру!

Солнце ясное, высоко ты,

Мать родимая, далеко ты.

Хорват старался брать в Россию лишь тех, кто мог держать в руках оружие, и неохотно принимал в транспорт женщин и детей, не говоря уже о старухах.

Теперь же советники Марии Терезии дали обер-капитану Янике Антоновичу 145 ланацев[23] плодородной земли и австрийское дворянство, чтобы он только отказался от переселения в Россию.

Как выразился упомянутый выше владыка Живанович: «Заерзал перед нами, бедняками, всемогущий канцлер в Вене, как черт перед крестом!»

Но и это австрийскому двору уже не помогло.

В тот день, когда Яника Антонович получил дворянское звание и землю, капитан Сима Рунич из Сентамаша попросил в дворцовой канцелярии разрешение на выезд для себя, своей семьи и еще для семидесяти трех душ. Капитан Георг Голуб — для себя, для семьи и еще для пятидесяти душ, а также для своего лейтенанта, Бодерлицы. Для всех — mit Familien! И для лейтенантов Брановацкого и Тешича. А для обеспечения благосклонности (captatio benevolentiae) приложил бочонок карловацкого вермута и бочонок карловацкого розового.

Вышеупомянутый фендрик Йоцич хотел даже со своими людьми унести из церкви потиры и епитрахили. И принялся снимать колокола, заявив:

— У меня есть паспорт для переселения, стало быть надобно переселять и церковь. Ибо церковь — это люди, — кричал он, — а не стены, где мы служили богу!

Этот призыв подхватили потом по всем селам Потисья, где переселяющиеся одержали верх, и шуму вокруг этого было немало.

Прибывший из Вены в Варадин Энгельсгофен знал сербов лучше, чем Гарсули, который, начав свой жизненный путь на острове Корфу, добрался до Вены. Безумие переселения, охватившее в тот год Поморишье, Темишварский Банат и Бачку, вовсе не было ни новым, ни скоропреходящим. Сербы легко забывали несправедливость и обиды, но помнили ласковое слово, помощь, человечность и нелицеприятие. За добро этот народ платил необычайной благодарностью, особенно если оно исходило от иностранца.

Сербы, как прежде, так и сейчас, когда они начали переселяться в Россию, не переставали писать Марии Терезии, пытаясь образумить сильных и могучих мира сего. Писали они и Леопольду I:

«Не успели мы еще утереть слезы по недавно убитым сыновьям и братьям нашим, павшим за Австрию, а от нас требуют уже новых мертвецов, и всех нас опять ждет горе да убогая старость».

Исаковичи вовсе не первыми надумали переселяться.

Павел еще четыре года тому назад слышал, что хлопочут о переселении сирмийские гусары Атанас Рашкович и младший сын вице-дуктора Монастерлии Иосиф.

Но те, кто переселялся, и в России требовали отвести им Новую Сербию! Устроить судьбу народа на отведенной им территории!

Покуда Павел ждал Трифуна, через Токай непрерывно шли переселенцы. Кое-кого Павел знал, о некоторых только слышал, но суматоха в ту осень была превеликая.

Первый сбор переселенцев был два года назад в Бечее.

Старосты и выборные переселенцы еще тогда, в сентябре, два года назад, кричали, что хотят остаться на своей земле, потому что невозможно им бросить хозяйство, сколоченное после стольких лет и с такими муками. И они отказываются идти на земли гершафта!

Не одни только простые солдаты кричали да жаловались.

Жаловались и офицеры, еще задолго до Исаковичей.

Все, что с ними делают, великое несчастие! Никогда не ожидали они ничего подобного от венского двора. Их деды, отцы, братья проливали кровь, не щадили живота своего и за эти земли, где они сейчас осели, заплатили своей кровью в десять крат.

«Нам не ведомо, — писали они Марии Терезии, — в чем мы провинились, какое предательство совершили, какой позор или бесчестие императрице нанесли».

Не получив ответа, они кинулись в транспорты, которые в тот год уходили последними.

Собственно, ответ пришел; в рескрипте говорилось, что все, кто не покинет страну, получат землю, если уйдут из армии.

Но это касалось лишь одних офицеров.

Некоторые заколебались и, радея о багополучии своих семейств, принялись вычеркивать свои имена из списка переселенцев.

В Новом Ковиле пожелали остаться лейтенант Петр Райкович и фендрик Периша Гошич, в Старом Ковиле — капитан Михаил Проданович. Но в Мошорине никто не выписался!

В Тителе пожелал остаться лейтенант Иван Антонович, наперекор фендрику Влашкалину, которого переселенцы избрали своим вожаком. Кишка тонка оказалась у лейтенанта Живы Николича из Сентамаша. Остался с ним и фендрик Марко Радишич — из-за одной вдовушки, за которой волочился и которая в те дни родила ему сына. В Чугуре остался больной, ослепший капитан Арса Джюлинац. А в Бечее богач капитан Петр Зако заявил, что он родился не для того, чтобы быть цыганом, жить в шатрах и просить подаяния в чужих краях; он намерен, как и прежде, оставаться сам себе господином.

В Мохоле остался, вернее туда вернулся — по уговору с Вишневским — лейтенант Драгич Каракашевич со своим приятелем, бывшим фендриком, неким Остоей Кубуриным. Возвратились они веселые, хмельные, с полными карманами серебра и, смеясь, рассказывали, что видели русскую царицу и всех святых на русских небесах. Но все-таки решили, мол, жить в Мохоле. Лучше места нет на земле, чем Мохол.

Не уехал из Канижи капитан Стеван Зако. Этот тихий человек с бледным лицом привез с войны какую-то французскую книжицу, которую, говорят, все время читал. Подобно сенатору Стритцескому и его родичу в Бечее, Зако уверял, что у него сердце болит за тех, кто уезжает, но он остается потому, что, мол, всюду хорошо, где можно читать книги. В его доме собирались и прочие офицеры Канижи, кроме уезжавших, чтобы научиться танцевать французский менуэт и поглядеть, как во время танца следует держать французскую трость. И кланяться, опираясь на пятки.

В Мартоноше остались капитан Лазар Вуич, у которого жена второй раз родила двойню. А с ним и лейтенант Иван Жегарац, который упал летом с лошади и сломал ногу.

В последнюю минуту остались в Потисье еще сорок офицеров.

Титулярный майор Юрат Исакович уже потом, в Киеве, имел обыкновение говорить: «Из наших людей в Потисье осталось лишь сорок проституток, зато в Поморишье все было по-честному».

Немало шуму было среди сербов вокруг этих переселений.

Однако, когда из Вены пришло разрешение на отъезд всем тем, кто записался раньше, с места снялись многие.

Все двинулись со своими солдатами и со своими семьями.

Из Старого Ковиля уехал лейтенант Арса Станоевич. Как на свадьбу отправился.

Из Мошорина — капитан Максим Зорич.

Из Титела — Михаил Пешич, несмотря на то, что в транспорте выбрали предводителем его фендрика. Правда, по дороге Пешич захворал и вернулся.

Из Бечея уехал капитан Сава Ракишич.

Из Мохола — лейтенант Неда Маркович.

В пути он женился, отбив чужую невесту, которая родила прежде времени в Киеве. Ребенок на отца не походил. Неда и сам это видел, но помалкивал. Всепобеждающая любовь к этой женщине охватила его. Ребенок, в отличие от Неды, был красив.

Его товарищи, сирмийские гусары, с похабной усмешкой подталкивали друг друга локтями, перемигивались и дразнили бедолагу, сраженного любовью:

— Неда, твой ребенок не очень-то на тебя смахивает! Как же это так? А?

В Потисье за военный статут и отъезд высказались в то лето тысяча девятьсот семьдесят человек{22}.

И все они уехали.

Из бывшей милиции Поморишья уехало в то лето тысяча восемьсот восемьдесят человек.

Когда г-н Оренги, сербский агент Хофдепутации, в Вене давал эти сведения, он обычно добавлял, что Вена с сербами осрамилась: «Ja, mit den Serben haben wir’s verpatzt!»[24]

Участившимся в ту осень переселениям способствовали тайно прибывшие в Банат из России эмиссары, а также письма от родичей, которые уже находились в России.

«Не давай себя загубить! — писал из Киева брату в Темишвар секунд-майор Петр Марианович. — Русская императрица переселенцам в этом году выдала полностью овес и сено, а по нашей просьбе — еще и по шести тысяч рублей порционными и единовременными. Да еще построили нам дома, каких наш народ никогда не имел!»

Брат лгал брату.

Потому не было ничего удивительного, что в ту осень сербы всё шли да шли через Карпаты и сутолока в Токае от переселенцев в Россию не прекращалась. И не удивительно, что в июле того года в соответствии со строгим рескриптом, австрийский двор грозил ослушникам смертной казнью, а Мария Терезия, невзирая на могучего русского союзника, императрицу Елисавету, решила покончить с переселением сербов раз и навсегда.

Вот почему пускали только тех, кто успел получить паспорт раньше.

Так что бедным переселенцам приходилось трудно уже при отъезде.

В Тителе пожелавшие уехать в Россию остались в меньшинстве, подстрекателем их был фендрик Влашкалин, и они ни за что не желали отказаться от своего намерения. Транспорт переселенцев из Тителя ушел тихонько, крадучись, как виноватый, словно люди уносили с собой счастье остальных. Влашкалин назначил отбытие в безлунную ночь.

Об этом молодом человеке, злом и ошалевшем от причитаний и плача жен и матерей тех, кто уходил, известно только то, что он был высок ростом.

Он и его люди в полночь прокрались мимо последних, окраинных домов Титела.

И словно тени в окружении теней добрались до устья Тисы.

Он и его семнадцать товарищей шли по Бачке без песен. Никто их не провожал, не пожелал им счастливого пути, вслед им неслись одни проклятия. Перед возами несли только один фонарь.

И даже удалившись от Титела, они шли не так, как идет военная рота, а вразброд: так разбредаются люди с гулянок.

Тут-то Влашкалин и запел, а пел он божественно.

Он никак не мог прогнать увязавшуюся за ним суку, которая пугливо путалась между ногами людей, нагруженных инструментами и оружием.

Фендрик покинул дома престарелого отца, слишком дряхлого для такой дороги, и оставил ему собаку, но она не пожелала остаться со стариком и пошла за сыном, к которому привыкла.

Собака все не отставала, и Влашкалин, чтобы заглушить тоску и угрызения совести, пел во все горло. Отправившись без подготовки, он не знал, как и куда идти, чтобы добраться до Токая, не было у них и заранее обговоренных ночлегов. Провизии и денег было в обрез.

Транспорт Влашкалина двинулся, так сказать, на авось, руководствуясь лишь письмами и рассказами тех, кто отсюда ушел сорок восемь лет тому назад вместе с комендантом Титела Паной Божичем; после того, как он тщетно ездил в Вену вымаливать свободу графу Георгию Бранковичу, Пана уехал к Петру Великому.

Пана умер уже тридцать четыре года назад, но даже мертвым все еще увлекал людей в Россию.

Каким образом Влашкалин с товарищами добрались из Титела в Токай, одному только богу известно, но в следующем году весной они были в Киеве. И лишь двое из его транспорта умерли по дороге.

«От сердца умерли».

Так говорили в то время, но то была вовсе не болезнь сердца, а понос, дизентерия.

И никто в его группе не унывал.

Оборванные, высохшие, смуглые, как цыгане, расхристанные, с грудью, заросшей черными волосами, Влашкалин и его люди весело вступили в Киев, но встретили их там неласково. Сбежавшиеся на них поглядеть зеваки были потрясены, услыхав, что это — солдаты императрицы, прибывшие издалека.

Бурсаки бросали им вслед комья земли.

Больше всего досталось Влашкалиной суке по кличке Мо́ча[25]. Ее звали так в Тителе, когда хотели приласкать, потому что она целыми днями бегала у реки возле лодок и вечером возвращалась вся мокрая. В Киеве же решили, что ее кличка Моча́.

За ней с палками в руках гонялись дети, выкрикивая ее имя. Травили ее собаками из пригорода, который назывался Подол, хотя несчастное животное, взлохмаченное и грязное после долгого пути, изнемогало от усталости.

Мо́ча, поджав хвост, жалобно скулила и жалась к ногам того, кого так верно сопровождала в далекую землю…

Совсем по-другому шел транспорт из Мошорина.

В тот год уехала бо́льшая часть села под командой капитана Максима Зорича. Это был кривоногий тучный человек с красивым лицом и большими круглыми глазами, в которых светилось что-то детское, они улыбались всему и всем.

С ним отправилось больше половины Мошорина.

Когда пришло разрешение штаба округа, Зорич устроил перед церковью нечто вроде народного веча, где было много крика и много смеха. Поскольку женщинами у нас власти не интересуются, сказал Зорич, их может ехать сколько угодно. Прочитав список переселенцев, капитан сказал, что от женщин требуется только одно: не оставлять мужчин без чистой пары белья и всего прочего.

Кто не хочет, может не ехать.

Но кто вздумает отстать в дороге, пусть знает, что без всякого суда и следствия он, Зорич, собственноручно ухлопает его на глазах всего транспорта.

В начале сходки некоторые еще задавали вопросы, желая побольше узнать о России. Зорич ответил на два или на три вопроса, а потом крикнул, что вече закрыто и спрашивать больше не о чем. Послезавтра в путь.

И, действительно, спустя два дня мошоринцы покинули село под музыку и песни, словно переселение в далекие земли — праздник и счастье. Зорич посылал вперед конных квартирьеров, которые поджидали транспорт на ночлеге с готовой едой. По вечерам котлы всегда дымились, а по утрам, после мойки, надраенные песком, сверкали, как солнце.

В парадной униформе капитан вместе с расфуфыренной женой наносил визиты комендантам городов и властям магистратов Венгрии и преподносил свое переселение так, будто обе императрицы договорились о том, что сербы могут служить и в русской и в австрийской армиях.

Он всем совал под нос паспорт с огромными черными австрийскими печатями, и самым смешным было то, что никто не удосужился прочесть эту бумагу. О его продвижении посылались донесения, полные восторженных похвал.

Зорич изображался в них как истинный кавалер.

А г-жа Зорич — как настоящая дама.

Впереди транспорта до самого Токая шли музыканты и запевалы. Пели известную еще со времен французской войны песню, которая начиналась словами: «Тиса помутнела!..»

И кончалась она тем, что идут, мол, они на помощь чешской королеве, славной немке — Марии Терезии.

Впрочем, Зорич приказал петь эту песню и после Токая, только теперь они уже шли на помощь русской царице, славной Елисавете! А когда испуганная жена спрашивала капитана, неужто нельзя подождать до Киева и не петь о русской императрице на венгерской земле, муж только хохотал и говорил:

— Держись, Тодо, держись. Никто не понимает, что́ мы поем, и никто ни о чем не спрашивает. Старосты, судьи и коменданты только что не целуются со мной, когда узнают, что мы уходим. Знаю я, чего они мне желают. А чего я им желаю с той самой минуты, как с ними знакомлюсь, сама догадываешься, неудобно при детях говорить.

Зорич по дороге сыпал деньгами, приказал не жалеть денег и людям. В селах и городах они за все заплатили. Зорич только кричал ведавшему казной вахмистру Давидовацу:

— Не забудь, любезный, запиши! Все это москаль нам оплатит!

Он прибыл в Киев той же осенью, еще до того, как дороги занесло сугробами, и не оставил в пути ни одного мертвого. Зорич и его люди были наказаны за шум и песни при входе в Киев. Но самым забавным было то, что по сопроводительному письму генерала Костюрина Коллегия постановила оплатить все предъявленные Зоричем счета.

В транспорте Зорича, когда тот прибыл в Киев, все женщины были беременны. А в бумагах впервые упоминались волынки: «Die Serbische Geige!»

А вот тех, кто двинулся из Бечея, с начала и до конца преследовал какой-то злой рок. В списке переселенцев числился и некий капитан Сава Ракишич со своими людьми. Это был сухощавый, вечно насупленный и молчаливый статный брюнет с моложавым лицом, всегда причесанный, выглаженный и опрятно одетый в расшитую серебром форму. Незадолго до отъезда он потерял жену и остался с семью детьми на руках, а потому уезжал без всякой охоты. Уезжал лишь потому, что записал своих детей на переселение. Солдаты его любили, командир он был заботливый. Правда, если наказывал, то неистово и жестоко. Перед отъездом в Россию кое-кто из его бывших людей, испугавшись неизвестности, потребовал, чтобы их вычеркнули из списка.

Вместо ответа он кричал:

— Ложись! — и бил их палками. И еще добавлял: — Чего с ними нянчиться? Бей!

Кто-то из отчаявшихся ночью, накануне отъезда, выстрелил ему из пистолета прямо в лицо. Но в темноте не попал и только опалил ему правую сторону лица, одну бакенбарду и бороду. Щека Ракишича так и осталась на всю жизнь черно-синей и сморщенной.

Старый Бечей в те дни весь утопал в кукурузе, а укрепления Георгия Бранковича сплошь поросли ежевикой. Год тому назад город стал центром коронного округа, имеющего свою скупщину, и быстро богател. Некоторые его жители хотели отказаться от переселения в Россию. И против капитана, заманивавшего людей на скользкую дорожку переселения, ополчились не только австрийские власти, но и сербские купцы, ремесленники, духовенство. Однако Ракишич не уступал. Женам, которые вместо мужей, ранее записавшихся, а теперь желавших остаться, приходили и плакали перед его домом, он мрачно и зло говорил:

— Нельзя! Обещали, значит, должны ехать!

Его упорство в конце концов принесло людям много бед.

Сам он был арестован.

Между уезжающими и остающимися дошло до страшных побоищ.

Наконец его выпустили, и он уехал. С ним ушло семь подвод и сорок душ. Проезжая по городу, он хмуро смотрел куда-то вверх, на облака.

Неподалеку от Токая пришлось продать лошадей, которых вели на поводу. У Ракишича было тридцать больных, которые не могли идти. Болели и дети. В Токае Вишневский хотел даже вернуть весь транспорт обратно.

— Что этой голи перекатной делать в России! — кричал он.

По какому-то доносу Ракишич был арестован и в Токае.

Наконец его снова выпустили на свободу, и перед Новым годом он прибыл в заснеженный Киев, — замерзший, с больными людьми, которые вскоре поумирали.

Однако в Киеве его встретили хорошо.

Киевский генерал-губернатор Костюрин приказал допросить не только Ракишича и его лейтенантов, но даже и вахмистров. В конце весны Ракишичу и его людям возместили понесенные убытки и отвели земли для поселения.

И все же большинство пришедших с ним людей зиму не пережило.

В Киеве капитан неожиданно женился на молодой, красивой и богатой русской вдове, которая с первых же дней его прибытия в Киев стала настоящей матерью его детям.

В начале весны этого офицера можно было в любой день увидеть у окна. Он наблюдал за соотечественниками, которые, опоздав, зимовали в Польше и теперь входили в Киев. Он сидел неподвижно. На голове у него была черная русская треуголка, надвинутая на самые глаза, так что на них ложилась темная тень.

Интересно, что и транспорту, приведенному из Канижи Петром Боянацом и в Киеве переданному Ракишичу, тоже не повезло. Людей быстро расселили, и уже в феврале они получили земельные наделы на Донце. Но потом откуда-то дошли слухи, будто в Каниже свирепствовала чума. Власти схватили всех переселенцев, взятых Ракишичем на свое попечение, и отослали их на грузинскую границу. Тщетно Ракишич доказывал, что если даже чума и свирепствовала в Новой Каниже, то его люди — из Старой Канижи, красивого и опрятного торгового городка на Тисе в Бачке, а там никакой чумы и в помине не было.

Покуда все это выясняли и устанавливали, людей Петра Боянаца держали в горных пещерах между форпостами, где днем и ночью стреляли и стреляли так, что никто не мог высунуть голову из-за плетня или сходить за водой.

Когда Ракишичу удалось их вернуть, в живых осталось всего семь человек.

Он просил перевести его на татарскую границу.

Совсем по-иному прибыл капитан Никола Штерба. Он получил маршрут следования по Венгрии и проводников от самих австрийских властей. Штерба вывел своих пятьдесят человек в Киев, словно на прогулку. Переселенцы, коих он возглавлял, якобы были направлены в Россию самим графом Мерси.

Штерба даже не ехал с транспортом. Он катил в удобной карете, опережая его на один день.

В каждом сербском селе его встречали торжественно и трогательно.

Впереди него шла молва, будто он везет в Россию руку царя Лазара, «который за всех нас сложил на Косове голову», и будто сербские купцы в Буде решили финансировать Штербу.

За Пештом, прежде чем он повернул к Токаю, Штербу по-царски угостили, хотя у него никакой руки царя Лазара и не было. Он получил в подарок шатры, которые не пропускали воду, и его люди просто наслаждались под ними. И в Токай Штерба въехал à la grande. Вишневский встретил его торжественно. И они долго о чем-то толковали с глазу на глаз. Затем Вишневский послал с курьером в Киев особую рекомендацию Штербе.

Штерба утверждал, что по распоряжению полковника Хорвата, Хорвата де Куртича, который к тому времени уже стал генералом, ему дано право в дороге заковывать в кандалы непослушных. А также, еще в пути, повышать офицеров в чине.

И хотя в Северной Венгрии он редко натыкался на поселения своих соотечественников, которые встречали его плачем, Штерба говорил, что вокруг Дебрецена, как известно, лежат земли деспота Стефана Высокого, а далее, до самого Эгера, идут земли Бакичей. Власти перепугались, растерялись и, как только он ушел, арестовали православных священников в Эгере.

Чуть не арестовали и самого Штербу, когда он прибыл в Дуклю.

Но он объяснил, что весь переполох возник из легковерия, являющегося основной чертой характера его несчастных соплеменников. В его транспорте, сказал он, люди несут с собой иконы и рипиды, и, вероятно, отсюда пошли слухи, будто он везет в Россию руку царя Лазара. Он не виноват, что человек в беде хватается за молву, как утопающий за соломинку.

Штерба привез Вишневскому длинный список желавших переселиться в Россию офицеров, которые были либо задержаны, либо арестованы. Вишневский утверждал, что документ этот очень важный и Штербу, вероятно, повысят в чине, а может быть, даже представят государыне императрице. Пути судьбы неисповедимы.

Карты, над которыми Штерба столько трудился у Вишневского и во время своего пребывания в городе Каменец для Костюрина, долго пролежали в Киевском архиве под толстым слоем пыли.

Однако, спустя сто лет, в 1849 году, когда русские войска шли в Венгрию через Карпаты для подавления венгерской революции, они двигались до Арада, пользуясь картами Штербы.

Все прибывшие в Киев со Штербой офицеры получили повышение в чине. На его транспорт не поступило ни одной жалобы со стороны австрийских властей. По дороге не случилось ни одного несчастного случая. Не было потеряно ни одного человека.

Но самую недобрую память в 1752 году оставил по себе транспорт из Глоговаца, который вел капитан Георг Филиппович.

Это был в общем-то неплохой офицер, склонный к полноте, бритоголовый, седобородый, несмотря на то, что ему только-только перевалило за пятьдесят, с бычьей шеей и лицом ребенка.

В Глоговаце он оставил любимую жену на сносях, которая упросила мужа разрешить ей пока побыть в отчем доме. По дороге в Россию Филиппович сам стирал свои портянки, сам пришивал пуговицы и при этом всегда думал о жене и очень за нее беспокоился. Вспоминая ее, он неизменно крестился. Он славился своей добротой, и люди постоянно занимали у него деньги в надежде, что он про это забудет. Так обычно и случалось. А занимали у него деньги не только лейтенанты, но и вахмистры.

Прошли они через Венгрию, точно ураган пронесся.

С драками, грабежами, насилиями.

Их арестовывали, наказывали, прогоняли, — ничего не помогало. Им хотелось отомстить за то, что столько пришлось вытерпеть, прежде чем они получили паспорт и смогли уехать. Они били всех, кто только попадался им в темноте. Дрались в кабаках и на ночлегах, просто чтобы подраться и кого-нибудь избить. Став в дверях или в подворотне, они не давали людям пройти и избивали их.

Как только заходило солнце и наступал вечер, они нападали на женщин и насиловали их.

Филипповичу, как он ни надрывал глотку, пытаясь защитить своего человека, пришлось передать властям одного из своих вахмистров, некоего Паликучу, который избил судью в Уйгели. О нем никто потом больше ничего не слышал.

Его люди успокоились только зимой, попав в Польшу, уже на чужбину. А в Киев они прибыли в самую стужу — тихие, молчаливые, вздыхающие, будто и не было никаких бесчинств.

Филиппович занемог.

Его мысли непрестанно были в Глоговаце.

Костюрин получил о нем самые неблагоприятные сведения, сплошные жалобы, которых было больше, чем на кого-либо из других сербских переселенцев. Первое свидание генерала с капитаном прошло весьма бурно. Впрочем, Филиппович даже не защищался. Сказал только, что они расквитались, проходя через австрийское царство: мол, око за око, зуб за зуб. И все.

Костюрин, как ни странно, все понял, и на том дело кончилось.

Из докладных записок о следовании сербских переселенцев, которые Вишневский посылал в Киев, самой странной была докладная о переселенцах из Мартаноша.

Мартаношинцев вел в Россию капитан Петр Вуич.

Командовал его младший брат, поручик Макса Вуич.

В своем донесении Вишневский писал, что у них только одна карета и в ней едет бледная, красивая госпожа — супруга капитана Бисения. Других женщин в транспорте нет. Согласно заявлению капитана, прочие едут другим путем, во главе со священником из Мартаноша.

Половина жителей Мартаноша поднялась, половина осталась.

Остался еще и один Вуич, тоже капитан.

В своем донесении Вишневский сообщал, что транспорт Вуича состоит из молодых, франтовато одетых, прибранных всадников, которые берегут лошадей, не орут песен, не хохочут, не гомонят. Едут тихо. Ни с кем не разговаривают. В Токай даже не вошли. Вуич представить свою жену отказался. Отверг он и все его советы и распоряжения. Заявил, что он покуда еще австрийский офицер, дворянин, а русским офицером станет — по собственному соизволению, — только когда прибудет в Киев. Вишневский, мол, может быть, по чину и выше, но ведь он ему не подчиняется.

Капитан отказался рассказать о своем прошлом. Ни слова не обронил о Марии Терезии, которую все сербы обычно бранят. Только заметил, что служил он, мол, одной государыне, а теперь будет служить другой. О дамах, когда с ними расстаются, плохо говорить не пристало. Лучше молчать. Он-де ушел из Сербии, потому что там дают дворянство продажным душам. Он не желает быть дворянином среди таких дворян. И его люди не хотят быть слугами. Кабы можно было, он ушел бы к французскому королю, как это сделал один венгерский гусарский полк. Не будь он православной веры.

Вишневский предостерегал Костюрина, что люди из Мартаноша кажутся ему ненадежными. Сербы для России, мол, опасное приобретение. Разумеется, Вуич говорит, что будет служить преданно, однако кому служить, ему безразлично. Человек он красивый, вежливый, но очень надменный. Людям-де, у которых нет родины, на что-либо рассчитывать в чужой стране не приходится, ведь посулами богат не будешь. Дворянство, мол, он получил благодаря своей твердой руке и острой сабле, а не по чьей-то милости, так же будет добиваться его и в России, и не надо им ни братской любви, ни жалости. Никто за последние сто лет сербам ничего хорошего не сделал. Их преследуют несчастья. А несчастья, говорит Вуич, вызывают лишь презрение.

Вишневский советовал Костюрину быть начеку, потому что эти сербы едут в Россию не ради православия и участливых братских объятий, а в погоне за славой и чинами. Капитан Исакович, о котором донесение послано уже раньше, долго о чем-то разговаривал с Вуичем у парома. Оба они бунтовщики.

Вишневский требовал от Вуича подробного рассказа о том, как он уехал из Мартаноша.

— Россия переполовинила мою семью, — сказал Вуич, — и заодно Мартанош. Сходка перед церковью накануне отъезда закончилась тем, что одна половина решила ехать, а другая — остаться. Один брат остался, другой поехал.

А когда Вишневский спросил: «Что вы на это сказали?» — Вуич ответил:

— К собачьей матери того, кто останется!

Услыхав эти слова, Вишневский только недоверчиво покрутил головой. В своем рапорте он не упомянул об этом курьезе. Что, впрочем, вполне понятно, поскольку он писал лично члену Санкт-Петербургского сената и Государственной Военной Коллегии, его превосходительству, господину генерал-поручику и кавалеру Ивану Ивановичу Костюрину.

И хотя Вуич вел себя, как обычно, вежливо, холодно и рассудительно, сходка именно так и закончилась. И этот его ответ потом пошел гулять по Банату и стал присказкой, которую твердили и на смертном одре.

Тщетно Бисения, эта изысканная красавица с бледным лицом, родственница патриарха, умоляла мужа не повторять это выражение в ее присутствии и на людях и постараться исключить его из своего лексикона, Вуич только отмахивался.

Это, мол, философский ответ на все несчастья, которые преследуют его народ и его лично, и так он скажет, когда наступит его смертный час.

Вуич благополучно прибыл в Киев семнадцатого ноября 1752 года, в день Григория-чудотворца. Он ничего не просил. Отверг предложенную ему компенсацию. Отказался от повышения в чине. И потребовал лишь назначения в армию.

Так записано в одном из протоколов канцелярии Костюрина.

«Трифун Исакович прибыл к токайским паромам на Тисе из города Дебрецена, — сообщалось в одном из писем Трандафила, — девятнадцатого октября, в день преподобного Иоанна Рыльского».

Число можно установить из фразы, где говорится о том, что Трифун направил письмо в Буду, в котором он касается денежных дел и одновременно изливает поток брани на родственницу г-жи Фемки, свою жену Кумрию, отнявшую у него детей.

То были страшные и вместе с тем трагические проклятья одинокого отца, посланные с дальней дороги в мир, откуда нет возврата. Транспорт Трифуна, один из самых многолюдных, растянулся в пути, и пока все собрались у паромов, прошло несколько дней. В нем было много женщин и детей. Много больных. Много бедняков. Много нищих.

Однако буйные пьянчуги стали теперь тихими пьянчугами, стонущие больные — немыми больными и на всем пути не было никаких драк. Переправа на паромах через Тису оказалась очень трудной. Лошади испуганно шарахались и падали в воду. Женщины визжали. Дети ревели. Трифун не слезал с коня и устал смертельно. Он переправился только вечером, когда уже стемнело.

Вишневский приказал ему не задерживаться и трогаться в путь на следующий же день. Он снабдил транспорт провизией, подковами и вином — вода в том году была нечистая.

Почтмейстер Хурка предложил Трифуну ночлег в одном из окраинных домов Токая, но Трифун отказался и остался возле повозок.

Почтмейстер явился к Трифуну весь в черном, тихий и приниженный, с поручениями от Вишневского и от Павла Исаковича. Вишневский просил явиться к нему завтра с визитом. Павел передал, что двери снятого им дома в Токае — всегда открыты для Трифуна. И что их невестка Варвара оставила для него письмо. Хурка сказал, что все его ждали, но поскольку уже наступила поздняя осень, Юрат и Петр уехали из Токая. Павел же остался его ждать.

Вернувшись к Вишневскому, Хурка доложил, что Трифун немецкого языка не знает, что похож он на разбойника и в транспорте уйма больных.

Сообщил он также, как о чем-то необъяснимом, что Павел брата не встречал и Трифун при одном лишь упоминании его имени выругался. Письмо же от родичей, которое Хурка ему принес, он, не читая, сунул в сапог и о Павле ничего не спросил. Спросил только, где найти кузнеца.

На берегу разложены костры, но на лагерь смотреть страшно — такая там голь и нищета собралась.

Павел спокойно, со странной улыбкой на губах, слушал почтмейстера, который описал ему Трифуна и сказал, что письмо тот читать не стал, а о нем, капитане, даже не спросил. Хурка умолчал, что Трифун при упоминании о Павле выругался.

Хурка играл по вечерам у Вишневского на флейте и говорил только по-немецки и поэтому мог лишь догадываться, как скверно выругался Трифун, когда он, Хурка, упомянул Павла. Все свои ругательства Трифун изрыгал по-славонски.

Хурка был ростовщик, сводник, подлец, ему приходилось видеть на своем веку и ненависть братьев, но в их среде всегда было все шито-крыто, тихо и преподобно, как в католической церкви.

Широкий благостный жест рук — и пустоты как не бывало.

Трифунов же взгляд, его глаза, налившиеся кровью при упоминании о Павле, и странная, как у безумца, улыбка Павла (прости господи!) были непонятны этому приниженному человеку с бледным лицом, который так и не обзавелся семьей и весь свой век жил бобылем.

Вишневский приказал ему в дела Исаковичей не вмешиваться. На другой день он сам поскакал к лагерю Трифуна, чтобы присутствовать при отбытии этого транспорта в Уйгели, где Трифун должен был дожидаться дальнейших распоряжений.

В тот день Вишневский не приглашал Павла к себе и сам к нему не заезжал.

После отъезда Петра Павел Исакович исчез, словно сквозь землю провалился, к нему больше не приходили ни Юлиана, ни Дунда. Зато по вечерам в дом проскальзывала молоденькая, хорошенькая прачка, которую подыскал капитану почтмейстер Хурка. На пороге, когда Павла не было, сидел старый слуга, который должен был проводить его до Ярослава. Слуга говорил только по-венгерски. Его тоже отыскал Хурка.

Нищета транспорта Трифуна особенно бросалась в глаза и удручала, потому что как раз в те дни осень в Токае, казалось, была озарена небесным огнем.

Жаркое солнце сияло и сверкало.

В дома врывался пьянящий запах спелого винограда.

Окрестные горы и далекие леса оделись в пурпур, словно их навеки залило красками закатного солнца.

Ночи над водами Токая были звездными.

На другой день Павел дожидался Трифуна, сидя верхом на лошади у опушки леса, на дороге, которая, собственно, была не дорогой, а корчевьем между двумя пригорками.

Ему хотелось посмотреть, хотя бы издали, как Трифун, которого он очень любил, отправится в путь.

Это было последнее на его пути из Австрии в Россию тяжкое испытание, о котором он позже часто рассказывал.

То, что Трифун не пожелал даже повидаться с братом, казалось всем Исаковичам непостижимым и оскорбительным. А для Павла это было внезапным ударом, который его добил. Если бы все произошло в Темишваре или Махале, можно было бы еще понять Трифуна — и раньше в семьях случались подобные ссоры. Но сейчас, на чужбине, на пути в неизвестность, после стольких несчастий брат не желает видеть брата?! Гордость Павла была уязвлена, ему чудилось, будто подколодная змея угнездилась в самом его сердце и жалит, а голову жжет огонь, от которого темнеет в глазах. Тем более, что он не знал за собой никакой вины перед Трифуном.

А прочитай Павел написанное Варварой письмо, он взволновался бы еще больше, потому что бедная Шокица пыталась умиротворить Трифуна трогательными, слезными речами.

«Пишет в лета 1752, месяца октября 26 дня, благородному господину деверю своему Варвара и со слезами на глазах молит его позабыть в Токае свой гнев на брата и свое горе, которое постигло и Павла. Смерть тех, кого мы любили, должна смягчить наше сердце ко всем, кто страдал. А Павел оплакивает покойную Джинджу не меньше, чем ты, Трифун. И один-одинешенек бродит по свету. Неужто теперь ему потерять и свою семью, и сладость любви тех, кого мутная Тиса несет на том же плоту, на том же пароме, бог знает куда? Вспомни свою мать, Трифун, которая, рыдая, простирала над вами обоими руки, и прости Павлу, даже если он в чем и виноват перед тобой, хотя мы знаем, что это не так. Я в ваш дом со стороны пришла, мне виднее. Потому умоляю тебя благополучия и чести ради, ради нашего имени, которое я ношу после святого таинства венчания, протянуть руку Павлу, которого бог лишил счастья и детей, и поцеловаться с ним по-братски, Трифун, брат, умоляю тебя, сделай так, чтобы мы опять встретились все в Киеве и зажили как одна семья, чтобы и бог и люди видели, что мы живем в любви и согласии, которые только смерть может оборвать».

Нанятая Павлом лошадь, фыркая, остановилась у пня, на самой опушке леса, в двадцати шагах от дороги. Снизу его не было видно, потому что его скрывала желтая листва.

Сутолока внизу была страшная. Скрипели возы, лаяли собаки, перекликались всадники, люди бежали возле колес, подкладывая поленья вместо тормозов. Павел увидел Трифуна на другой стороне дороги, он ехал без кителя, в одной рубахе верхом на лошади, бок о бок с кибитками, вереница которых белела своими вымытыми на дожде полотнами. С Трифуном ехало два гусара.

Стоя под старыми дубами, над кюветом, Павел, сам не зная почему, окликнул Трифуна по имени. Ему стало до боли жаль этого уже пожилого человека, с которым он вырос.

Трифун вздрогнул и посмотрел на лес. Конь под ним завертелся.

Гусары удивленно уставились туда же.

Человеческий голос звучал на этом корчевье громко и разносился далеко.

Один из гусаров, заметив в листве над дорогой всадника, вероятно, узнал Павла, протянул руку, вскрикнул и указал на него пальцем. Павел, растроганный видом Трифуна, в то же мгновение взялся за повод, чтобы повернуть лошадь и спуститься на дорогу.

Лошадь фыркнула, обходя пень, и внезапно остановилась. И тут Павел ясно увидел лицо Трифуна.

Увидел, как оно мрачнеет, как брат смотрит на него волком, налитыми кровью глазами. Неожиданно Трифун выхватил из кобуры пистолет. Павел увидел вспышку огня и почувствовал, как ветер хлестнул его, точно кнутом, и сбил у него с головы треуголку. Треуголка свалилась в траву, а Павел все еще чувствовал на темени словно бы удар кнута.

Трифун целился ему прямо в голову и промахнулся на какой-нибудь палец. Выстрел был неожиданным, быстрым и страшным. Павел провел ладонью по лбу, думая, что сотрет кровь. Левой рукой он едва удержал коня, чуть не свалившего его в кювет. В тот же миг он увидел, как гусар схватил Трифуна за руку и вокруг него сразу закричали. Видимо, Трифун пытался выстрелить из другого пистолета. Павел успокоил лошадь и, сам не зная зачем, застыл перед Трифуном по стойке «смирно» — ни дать ни взять деревянный турок, на котором сирмийские гусары упражнялись в стрельбе из пистолета.

Вокруг Трифуна возникла свалка. Внезапно Трифун, вырвавшись из рук своих людей, ударил кулаком ставшую на дыбы лошадь и поскакал прочь. Слуги что-то закричали Павлу, замахали руками и ускакали вслед за Трифуном. А длинная вереница кибиток, не остановившись, продолжала, словно гусеница, ползти дальше.

Крик стоял истошный.

Душа Павла замерла в тихой безмерной скорби.

Он уже не смотрел ни на удалявшегося Трифуна, ни на бедолаг из Махалы, что устало шагали за долгой цепочкой кибиток. Ему казалось, что он видит самого себя, видит, как он, будто раздвоившись, идет за Трифуном, за возами, за длинной их вереницей и исчезает.

Конь под ним дрожал и шарахался.

Тут только Павел спрыгнул на землю и поднял свою треуголку.

И, глядя на прогоревшую в ней дыру, он вспомнил, как на поляне Текла бросила его треуголку в костер и на ней была точно такая же дыра.

Павел долго сидел на пороге своего дома, обхватив руками голову. На его губах играла безумная улыбка, которую Варвара впервые заметила в Токае и которая так удивила Анну и Юрата. Он что-то бормотал и шептал себе под нос.

На другой день при помощи почтмейстера Павел купил несколько локтей шелка. Добавив некоторую толику талеров, он оставил все это стиравшей и приносившей ему белье горничной Хурки.

Почтмейстер же раздобыл и серебряные застежки для пояса, которые Исакович отослал Юлиане и Дунде с несколькими прощальными словами.

Через два дня после отъезда Трифуна Павел Исакович расплатился за постой и отбыл из Токая, не простившись с Вишневским.

XX

Путь в Россию вел в вышину

В семье Исаковичей говорили, что после приезда в Россию в Павле Исаковиче произошла большая перемена. Изменился он и характером и душой.

И улыбался по-другому. Улыбался как безумец.

След о том, как жил Павел в России, сохранился частично в письмах, которые он отправлял из России своему отчиму Вуку и больному родственнику Исаку Исаковичу в Неоплатенси.

Сейчас нам также известно, что́ произошло с Павлом Исаковичем в России потом, как ему там жилось и чем он закончил свое земное поприще.

История эта странная и невероятная.

Отъезд Павла из Токая его родич отмечает по старому календарю днем мученика Аверкия, то есть 22 октября 1752 года. У папежников в Неоплатенси это был день святого Карла Боромейского, которого, как и Аверкия, никто не знал.

Была пятница и для одних и для других.

В четверг в Токае было полнолуние.

Исакович в тот день встал рано и выехал на заре.

Вишневский через почтмейстера Хурку послал Павлу карету, которая должна была отвезти его самого и его багаж, и также дал адрес, по которому он может остановиться в Уйгели.

От Уйгели Исакович ехал верхом на низкорослой горной лошадке, походившей на спокойного мула, а точнее, поскольку спокойных мулов не бывает, на спокойного осла, какие встречаются в горах. Впереди Павла ехал вожатый, который должен был проводить его в Польшу до Ярослава. Как прежде провожал Юрата и Петра.

Это был очень подвижный, но молчаливый словак. Ехал он молча, молча ел, а далеко опередив Павла, только махал ему рукой.

Поэтому у Павла создалось впечатление, будто он безмолвно поднимается в горы и его молча ведут куда-то в вышину.

За ним потихоньку следовал возок брата.

Человека, шагавшего рядом с возком, тоже нанял Хурка.

До Уйгели путешествие было нетрудным. Дальше до Дукли дорога без конца петляла и становилась все тяжелее и круче.

Они ехали, сокращая путь, лесными дорогами. А только что проложенный Карпатский большак походил скорее на корчевье, чем на царский тракт.

Поздней осенью из Венгрии со всех сторон собирались в Дуклю ехавшие в Польшу путники, старавшиеся как можно быстрее перевалить через Карпаты. Все боялись, что их застигнет непогода, которая, как говорили, в горах ужасна. Бурям, ливням, наводнениям, по рассказам путешественников, нет конца. А еще через месяц все занесет снегом. Все превратится в мертвую, безлюдную ледяную пустыню.

Медведи среди бела дня станут выходить на тракт.

В сумерках стаи волков начнут провожать путников своим воем.

Однако проезд Исаковича не был отмечен ни в книгах почтмейстеров горных селений, ни в церковных книгах, где записывают покойников, которых хоронят на сельских кладбищах. И в трактирах никто не приметил этого одиноко путешествующего человека.

Одинокий проезжий не оставляет за собою следа.

Возом больше, возом меньше на большаке — кто запомнит?

А если запоздалый путник и замерзнет среди снегов, то лишь весной люди наткнутся на человеческие кости близ дороги или пару обглоданных волками сапог.

И тут уж не угадаешь, что за человек закончил таким образом в Карпатах свой жизненный путь.

Однако Павел Исакович, выехав из Уйгели, очутился среди прекрасной, почти идиллической природы, в краю с мягким климатом, среди еще зеленых лесов, сходившихся к обочинам дороги, которая, уходя вдаль, постепенно поднималась в гору. Все вокруг зеленело, золотилось, алело, сверкало, блестело в лучах осеннего солнца.

Осень в том году выдалась погожая, сухая и теплая. Солнце всходило над Уйгели огромное, ясное, небо было таким синим, что казалось, оно останется таким навеки.

И только далеко в горах с вершины на вершину прыгали легкие облачка.

Австрийские талеры Марии Терезии в те времена принимали по всей Европе с охотой, они были в цене, но Хурка все-таки уговорил Исаковича купить такие вещи, которые, по его словам, ценились в России в два, а то и в сто раз больше.

Этот смиренный тихоня в черном костюме перед отъездом Павла накупил для него в обедневших за время войны дворянских домах Токая ворох всевозможных вещей, которые ценились в России дороже серебра.

Павел вез целое богатство: новые гусарские русские попоны, доломаны, чикчиры, сапоги, шпоры, какие он видел только у Вишневского. Несколько новых пистолетов, среди которых два французских. Уйму серебряных пуговиц, застежек, ножей, трубок. Были тут и рубахи, и кальсоны, и портянки. Кроме того, Хурка купил ему, вернее продал за полцены, как продают только краденое, несколько дорогих колец, перстней, медальонов. За них, уверял Хурка, офицерские жены в Киеве платят баснословные деньги. Все это, по словам почтмейстера, он раздобыл в окрестных венгерских дворянских усадьбах.

На возке было также несколько бочонков знаменитого толчванского вина — не от Вишневского, а тоже купленного Хуркой для Исаковича. Эти бочонки, уверял почтмейстер, отворят в Киеве капитану и те двери, которые не могут отворить ни слезы людские, ни золото.

Исакович взял все это без всякого желания, как по принуждению.

Но позже он убедился, что почтмейстер, бог знает почему, оказал ему великую услугу. В Киеве Исакович вскоре прослыл богачом.

Но беззаботность Павла и внутренний покой, обретенный им после того, как он уехал из Уйгели, имели совершенно иные причины. Дело было не в покупках, не в осязаемых вещах, не в реальности, а в его душевной настроенности. Павлу казалось, будто он идет куда-то вверх, в вышину. Дорога, поднимавшаяся в горы, вела в Россию!

И солнце сияло над горными вершинами так ярко!

Как некогда уроженец Корфу, обер-кригскомиссар Гарсули, так и Павел внезапно увидел яркий свет, силу, мощь, красоту солнца, которое всех нас греет и дает нам жизнь. Но если кастрат Гарсули обожал солнце потому, что оно согревало его отекшие ноги, то Павлу оно представлялось сверкающей над головой саблей. Сидя верхом на лошади, он то и дело поднимал голову. И так и ехал, подставив лицо солнцу.

Часа через два начался лес. Павел что-то бормотал от избытка чувств и лошади, и самому себе. Он вдруг попал в незнакомый, невиданный им прежде мир, который показался ему еще удивительнее того, в котором он жил раньше. Как и другие его соплеменники, Исакович никогда не размышлял о природе, никогда не вглядывался в лес. Он привык жить среди природы. Лес как лес. Но сейчас, отправляясь верхом на лошади в чужие края, он с удивлением наблюдал, как перед ним возникают огромные, точно церкви, дубы, буки с переплетенными ветвями, с толстенными кряжистыми узловатыми стволами и целым дождем желтой и жухлой опадающей листвы.

В тот день его поначалу поразило солнце — огромное и сверкающее.

Потом — лес, показавшийся непроходимым зеленым океаном.

В тот день Павел был задумчив еще и от сознания того, что, хоть и едет один, отныне он не одинок, а лишь один из многих, кто едет в Россию.

За несколько месяцев, проведенных в Вене, у Павла действительно появилась на висках седина, и высокий стан его чуть сгорбился, — а ведь ему еще не исполнилось и сорока; однако на пути в Россию он снова выпрямился.

Он уезжал с чувством, что навсегда покидает мир, в котором жил прежде, что оставляет не только свой дом в Темишваре, не только родичей, могилу жены в Варадине, но целый народ, с которым связан кровью. Павел все с большим удивлением углублялся в чащу переплетающихся деревьев с черными стволами и корявыми ветками, нависавшими над головой, все тут было для него новым, необычным, словно он видел лес впервые в жизни. Лучи осеннего солнца освещали пестрый ковер зеленой и желтой листвы, переливающейся золотистыми, красными, коричневатыми и темно-бурыми красками. Над Павлом вместо неба склонились в осеннем уборе деревья. А лес становился все гуще, деревья поднимались все выше и уходили все дальше в горы. И когда, сидя в седле, Павел оглядывался, ему казалось, будто лес покрывает землю не только Токая, откуда он выехал, но подбирается к предместьям и крышам Вены, где он был, и к незабвенному, милому его сердцу Дунаю. Будто он покрывает всю венгерскую низменность, захватывая и Буду, и Рааб, и запомнившийся ему Визельбург.

Но свет осеннего солнца пробивался не только на корчевье под ногами лошади Исаковича, но и падал на его треуголку, доломан, грудь и веки, когда он их закрывал.

Горная лошадь, не торопясь, спокойно покачивала его, как ребенка в люльке, и легко поднимала его быстрым и верным шагом в гору. Пни она обходила, едва касаясь их своим длинным хвостом.

В лесу его удивляло не только причудливое переплетение ветвей и стволов, необычны были и тени на земле. Целый мир теней — на траве и в кустах! Павел никогда до сих пор не обращал на это внимания.

Когда он сходил с лошади, чтобы размять ноги, и шел пешком, шум листвы под ногами казался ему еще более удивительным. Листья взлетали, кружились в воздухе и падали, словно подхваченные ветром желтые, красные, коричневые мертвые бабочки, которые уже не машут крыльями.

Чем выше поднималась дорога в горы, тем толще становился на земле ковер опавших листьев. Стволы и ветви деревьев, будто причудливые руки, все теснее переплетались в темной чаще. А вдали уже показались горные хребты и голые пастбища.

За далекими вершинами синело лишь небо.

Павла не покидало странное ощущение, что путь в Россию — это путь в вышину.

То ли от какой-то сонной одури — он давно уже недосыпал, — то ли от того, что его укачивало в седле, когда Павел снова садился на коня, весь путь через Карпаты казался ему бесконечным расставанием с прошлым.

И подобно переплетенным, изломанным ветвям в лесном сумраке среди бесчисленных теней, перед его мысленным взором опять проносились все те мужчины и женщины, с которыми он недавно расстался.

Он видел в черной карете одетого в черный бархат обер-кригскомиссара Гарсули, видел его таким, каким тот был в Темишваре, когда приказал заковать его, Павла, в кандалы. В Вене Исакович долго разыскивал его при помощи Агагиянияна, но так и не нашел.

Видел упрямца Копшу, сидящего на трехногом табурете в своей конторе, Павлу он представлялся как бы в стеклянной витрине, где на красном бархате выставлены талеры.

Пришел ему на память и Агагияниян, глубоко опечаленный тем, что Волков ударил его тростью, такое с ним случилось впервые с тех пор, как он служит у русских.

Вспомнился и Волков, которого, как ни странно, Павел всегда воображал рядом с г-жой Божич и который был ей «совершенно под пару». В ушах Павла звучало его обычное: «Ну, капитан! Не грустите о прошлом!»

А когда перед глазами Исаковича возник лощеный, бледный и красивый Вишневский, он даже отвернулся.

Но вскоре заулыбался, вспомнив Кейзерлинга, вельможного старика, который вечно страдал от насморка и держал ноги в тазу с горячей водой.

Божич явился ему преступником под личиной благообразного старика. Впервые Павел увидел, сколько зла может таиться в человеке, даже соплеменнике.

Божич следил за ним исподлобья.

Зло в его соплеменниках, именно зло, казалось Исаковичу на пути в Россию главной причиной бед и несчастий в том мире, в котором он до сих пор жил.

Наконец, перед его глазами предстала и Евдокия — обнаженная, красивая, обольстительная, черноволосая, безумная, задыхающаяся от страсти. Он даже услышал ее вздох и стон наслаждения. Услышал так явственно, что понурился и опустил голову.

А ее дочери он весело крикнул: «Стой, егоза!»

Так он иногда называл Теклу, потому что она вечно куда-то спешила.

Ее смех доносился к нему из прошлого, как журчание фонтана, и по-прежнему действовал на него, точно бальзам — на раны.

Павел спрашивал себя, увидит ли он в Петербурге фонтаны, столь любимые Петром Великим. Фонтаны Вены показались ему настоящим чудом.

И он подумал, что с удовольствием послушал бы еще хоть раз в жизни смех дочери г-жи Евдокии Божич.

Не прошло и полугода с тех пор, как этот высокомерный, суровый и непреклонный моралист выехал из Темишвара, а как же он переменился!

Сквозь дрему вспомнился Павлу и Трандафил из Буды.

Он что-то пробормотал и мысленно простил Фемке ее безнравственность. «Единственное, что достойно человека, это жить весело», — подумал он.

Перебирая в памяти родичей, он с жалостью думал об оставшемся в полном одиночестве тесте Петра, сенаторе Стритцеском. О том, что этот богатый, надменный человек, наверно, не перекинется и словом со своим состарившимся, как и он, слугой. А сидит в полумраке при свете свечи один со своими собаками и думает о дочери, об уехавшей в далекую Россию Варваре.

Но, разумеется, и в семействе Исаковичей не всегда грустили.

Павел вспомнил о стоявшем напротив дома Стритцеского доме тестя Юрата, сенатора Богдановича. У отца Анны постоянно собиралось веселое общество. Часто засиживались до полуночи за стаканом вина и сирмийские гусары, наперебой ухаживая за женой сенатора, Агриппиной Богданович — известной красавицей, которой только-только стукнуло сорок.

Все эти молодые лейтенанты и секунд-майоры являлись якобы для того, чтобы спросить об Юрате, своем товарище по службе, на самом же деле чтобы поухаживать за госпожой сенаторшей. Разумеется, в пределах нравственных правил, принятых в народе. Когда сенаторша начинала млеть, а лейтенанты — вздыхать, наступала полночь и пора было уходить. Гусары вежливо прощались, целовали ручку хозяйке, которая закатывала при этом глаза, и сенатор провожал их до ворот.

Вернувшись, он заставал свою супругу задумчивой.

Она брала его под руку и шептала:

— Яша, милый, приласкай меня!

И сенатор, которому уже перевалило за шестьдесят, не знал, что и делать.

Юрат трясся от смеха, рассказывая тайком от Анны об этом Павлу.

Вот так, поднимаясь верхом на лошади в горы над Уйгели, среди желтеющего леса, Исакович навсегда прощался со своим Сремом.

Все ушло в прошлое, кануло в вечность.

Самым поразительным в той прошлой жизни, которая сейчас приходила ему на память, была переменчивость человеческой судьбы. Счастье было таким зыбким. Достаточно было внезапного переезда, болезни, семейной невзгоды или ссоры, недостачи в деньгах или долгов — не говоря уже о роковой любви, как счастливый человек становился таким обездоленным, словно никогда ему судьба не улыбалась.

Люди теряли счастье, как нищие — торбы, когда их травят собаками.

Вспомнив Трифуна, Павел насупился.

В памяти встал одеяльщик Гроздин, Трифунов тесть, с которым он простился в Руме. Гроздин признался Павлу перед его отъездом: он знает, что Трифун загубил Кумрию и что она оставила мужа, хотя родила ему шестерых детей и жили они счастливо.

Сказал он еще, что ему и жить больше не хочется. Так старик и остался сидеть, укутавшись в плащ, под шелковицами.

А Павел себя спрашивал: как размыкать горе человеку, который попал в такую беду? Он-то, Павел, тешил себя мыслью, что найдет отраду в России, куда все они едут и где начнут новую жизнь. А что прошло, то быльем поросло.

Первый ночлег на пути в Дуклю был на окраине бедного русинского селения в бревенчатой избе, сквозь щели которой просвечивал месяц. А рядом, в перелеске, его лучи создавали настоящее чудо — казалось, сверкали и горы и небо.

С некоторых пор Павел каждую ночь вспоминал свою покойную жену. Только теперь он понял, как она его любила.

Покойная жена не раз являлась ему на пути в Россию в Карпатах, при этом черты ее облика каким-то образом соединились с наружностью г-жи Божич, которую он не любил.

Лежа на соломе под возом, Павел во сне шептал что-то, беспокойно ворочался и просыпался весь в слезах, хотя днем ни при каких обстоятельствах не проронил бы и слезинки.

Тут, на опушке этого перелеска, в сиянии месяца ему представлялись ворота дома сенатора Богдановича, тестя Юрата, в Нови-Саде, куда он частенько хаживал. А на противоположной стороне улицы — ворота дома сенатора Стритцеского, чья дочь приглянулась Петру.

Однажды, проходя мимо этих ворот, Павел увидел Варвару с суджуком[26] в руках; испугавшись высокого расфранченного офицера, она, глядя на него как завороженная, на какой-то миг застыла. А в следующее мгновение кинулась бежать, словно боялась, что ее похитят.

В ту же минуту Павел услыхал доносившийся из окна смех и увидел лицо молодой женщины, серьезное и грустное. Оно мелькнуло лишь на какое-то мгновение и тотчас скрылось.

Он помнил каждую черточку этого лица и видел его сейчас при свете месяца, видел в воде, а порой и на стеклах окон в домах, где приходилось останавливаться. Лоб этой красивой женщины был точно мраморный, а губы — красные, словно она ела вишню. Глаза были такие темные и с такими длинными ресницами, что казалось, они смотрят вкось и будто подернуты дымкой грусти.

Дочь унаследовала от матери, известной красавицы Петричевич, нежную прелесть овала лица и пышные черные волосы; это было лицо женщины, которая долго выбирает, но если полюбит, полюбит безумно и молча.

Когда у Павла зашел с братом разговор об этой девушке, Петр сказал, что это приемная дочь Стритцеского. Катинке скоро тридцать, ее охотно выдадут замуж, она красива и добра, но бесприданница и, как говорят, глуховата.

Петр первым из Исаковичей вошел в дом сенатора-католика.

И вот теперь здесь, в Карпатах, на ночлеге, Павел вспоминал, как впервые увидел на улице свою будущую жену — стан ее оказался под стать лицу.

Быстрой серной, приподняв юбку, она пересекла улицу и исчезла. Павел разглядел только ее грациозную фигурку и красивые ноги — в тот день прошел сильный дождь и еще стояли лужи. И хотя Павел не был бабником, он почувствовал, до чего она порывиста и легка, до чего элегантны ее походка и бег. Катинка промчалась из одного дома в другой, точно перебегающая через перекресток тень.

Павел успел только заметить водоворот юбок вокруг ее ног и открытые загорелые плечи. В тот день она была в летнем платье.

Не заметив его, она скрылась в доме Анны.

Вблизи же он увидел ее, войдя впервые в дом сенатора с Петром. Но и тогда еще не перемолвился с ней ни словом. В тот день было полно народу, и бедная родственница сенатора вышла к гусарам, чтобы оставить Варвару и сенатора наедине, поскольку полагала, что офицеры явились не на ее, а на Варварины смотрины.

Катинка села с растерянным видом у стены, возле зеркала, она была в голубом кринолине, с черным веером в руках. Грудь ее, согласно моде того времени, была открыта. Когда он вошел, она посмотрела на него не мигая.

И хотя Исакович не был ловеласом, его ночная богиня из театра научила его многому, научила различать, что у женщин — уродливо, а что — красиво. У кого накладные волосы и локоны, а у кого подушка на заднице. Кстати, мужчины в те времена надевали на голени искусственную мускулатуру, а женщины с плоской грудью клали под кружева клубки ниток.

Однако разница между его богиней ночи, актеркой, семью которой он содержал, и этой бедной девушкой была разительная. Павел сразу ее распознал. Белокурая венка была жрицей любви, и только; для нее не были новостью ни поцелуи мужчины, ни страстные вздохи, ни объятья. Луна давно уже прошла сквозь огонь и воду и медные трубы в театре, который содержал граф Дураццо.

Кирасиры видали ее и голой.

А стройная, черноволосая девушка, приближавшаяся к тридцати годам, — это было чистое золото, к которому никто еще не прикасался. Когда ей сказали, что офицера сирмийского полка привели в дом на ее смотрины, она смертельно побледнела.

При одной мысли, что ее выдадут за него замуж, ее розовые ноздри сжались так, что она с трудом дышала.

Катинка стояла как вкопанная, когда он прошел мимо, и выбежала, замирая от счастья, на зов сенатора. Сердце ее стучало, отдаваясь даже в ушах, щеки пылали огнем.

Когда она и Варвара выходили замуж, Катинка говорила своей родственнице, что стоит Павлу подойти, как у нее от смущения подгибаются колени, так будет, наверно, и после замужества. Заметив, что его бедная родственница не сводит с Павла глаз, сенатор сразу же решил устроить малый пропой в Варадине.

Со своего первого ночлега в Карпатах Исакович уехал рано утром после бессонной ночи.

К воспоминаниям о жене перед рассветом примешались мысли о Евдокии. Ему стало стыдно и захотелось поскорее уехать.

Осенний день опять выдался теплый, но сегодня все утопало в какой-то розоватой мгле. Этой мглой были залиты и перелески вдоль большака, и поднимавшиеся в небо и уходившие в розовую даль горы. И листья опадали в этой мгле.

В садах небольшого селения, через которое он проезжал под крики конюхов и тупые удары корчевавших лес дровосеков, цвели поздние цветы.

Горы, леса, деревья на обочине дороги, повозка — все перед ним и за ним было затянуто этой необычной, прозрачной мглой, в которой осенний пейзаж то и дело менял свои краски.

Сначала все было розовым, потом — желтым, коричневым, а наверху почти черным, внизу же, в долине, — голубым, словно на землю спустилась небесная лазурь. Долину реки Ондавы Исакович и запомнил по этим чудесам.

Там он увидел серебристый тополь.

Увидел золото листвы.

Сверкающие, как драгоценные камни, вершины утесов.

А когда мгла поредела, на одном из хребтов он увидел снег.

Он ехал через эту необычайную мглу, еле сдерживая слезы.

И вспоминал, как, умирая, жена безмолвно смотрела на него глазами, полными слез.

На пути к перевалу Павел впервые задал себе вопрос, куда он и его братья едут? Какая судьба ждет Юрата и Анну, Петра и Варвару? К Трифуну он не испытывал ненависти, но, думая о нем, проводил рукой по лбу, словно хотел снять с глаз невидимую пелену.

Исакович знал, что в Киеве их ждут родственники Шевичи, что Киев полон их соотечественников. Собираясь в Россию, Павел искренне желал, чтобы их семейство объединилось там с соотечественниками, разделило их судьбу и поселилось в одном месте.

И вот сейчас внезапно Павел почувствовал, что, пока он добирался в Вену — к Бестужеву и Кейзерлингу, он оторвался от своих.

Ему хотелось поселиться в России, найти уголок, где никто не будет его женить или сватать за него своих дочерей и своячениц. Где его оставят в покое и не станут допытываться, как это он живет вдовцом, без жены. Ему было хорошо.

Он мечтал о том, как его представят императрице, как он преклонит перед нею колено, поцелует руку и расскажет о муках, которые претерпел сербский народ. Как он будет умолять ее, чтобы русские войска появились в их Црна-Баре или хотя бы на подступах к Сербии. Весть о том, что императрица приняла серба, была бы воспринята теми, кто переселяется в Россию, как высочайшая милость, которая может быть оказана человеку по приезде в Россию.

Вишневский смеялся, когда Павел говорил ему об этом.

Это было не желание выдвинуться или прославиться среди своих соплеменников, а последняя надежда Павла на то, что в России, в самых верхах, услышат о бедах сербов.

На пятый день после отъезда из Токая, в Дмитриев день, Исакович прибыл на Дукельский перевал.

Путь в Польшу через Карпаты оказался легче, чем он ожидал и чем его изображали.

Трудно было только на спусках и подъемах, когда приходилось тормозить жердями. Дорога зигзагами поднималась в гору до самой польской границы.

Можно было бы двигаться и быстрей, но он не хотел мучить людей и чужих лошадей, привыкших к неторопливой езде. Рассказы о головокружительных пропастях и вершинах под самые облака оказались сильно преувеличенными.

Под вечер того дня каменистый большак привел их на поляну под скалою. Вдали виднелись австрийские пограничные форпосты, а в долине — деревенька с бревенчатыми избами, из которых клубился дым. Там же мирно щипали траву овцы с длинной темной шерстью. Пахло созревшими еловыми шишками.

Из деревни им что-то крикнули.

Проводник, ехавший все время шагов на сто или на двести впереди, привстал в седле и, махнув рукой, подал знак остановиться.

Павел придержал коня и повернулся, чтобы поглядеть на свою повозку. Рядом с ней неторопливо вышагивал возница, которого нашел ему Хурка. И хотя у Павла там, можно сказать, было целое состояние, он и думать о нем позабыл. Возок медленно полз вверх. Лошади тянули из последних сил.

Далеко на самом горизонте высились, упираясь в небо, крутые пики и утесы Бескидов, а здесь, у их подножья, горы были ниже, с пологими вершинами. Внизу синели долины. Меж лесов и полей в глубокой долине извивалась быстрая и чистая, как горный поток, Ондава.

На Дукле, куда они наконец добрались, царили мир и покой.

Справа от перевала заходило солнце.

В небе будто полыхал пожар. Алели высокие вершины гор, а на них в розовом зареве зеленел бор.

В долинах леса были черными и казались непроходимыми. Вечернее зарево заливало долину Ондавы золотистым прозрачным маревом, в котором все дрожало и как бы струилось. Этот закат солнца на пути в Россию вселил в душу Исаковича торжественный покой.

В том пожаре для него навеки сгорала страна, которую он покинул, а с ней — все воспоминания прежней жизни. Он уже не надеялся когда-либо увидеть Евдокию или зверем смотревшего на него Божича и знал, что уже не встретит Волкова. Не отправится на аудиенцию к Кейзерлингу. Все навеки сгинуло в пурпурной вечерней тишине.

Повернувшись лицом к солнцу, согревавшему ему грудь, Павел чувствовал, что и он тоже сгорит и исчезнет. Превратится в пепел, который солнце развеет по опавшим листьям на пройденном им пути.

Очарованный закатом, Исакович так и замер в седле, прощаясь со своим прошлым. Солнце, заходившее в тот день среди безоблачного неба Карпат, пробудило в нашем путнике ощущение собственной малости — он как песчинка в этом бесконечном розовом зареве! А позже в России, в Бахмутском уезде, уже в своем доме, он часто рассказывал братьям, как там, в Карпатах, оставил всякую надежду хоть что-нибудь изменить в их судьбе.

Павел тронул коня и отъехал в кусты, чтобы дать дорогу поравнявшемуся с ним возку. Возок бесшумно прокатил мимо. Тишина кругом стояла такая, что ему даже послышалось, будто одно колесо опасно поскрипывает.

Возница Хурки, шагавший теперь перед лошадьми, утер пот со лба рукавом и крикнул:

— Ну, наконец приехали!

Исакович довольно улыбнулся. За все это время он не мог пожаловаться на Хуркиных людей. Они были неторопливы, но исполнительны.

Проводник нашел ему приют в бревенчатой избе возле австрийской заставы. Изба как изба, но когда он вошел в просторную комнату с низким потолком и высокими белыми кроватями и поднял голову, на матице он увидел четыре буквы, написанные некогда на кресте на Голгофе. Возница сказал, что по этому можно узнать, что ты в русинском доме.

И хотя Павел не понял ни слова из того, что говорили мужчины и женщины, встречая его у крыльца с поклонами, он почувствовал, что эти кряжистые, рослые мужчины и румяные женщины — люди тихие и смирные. Поначалу ему показалось, будто они все в сапогах, но потом он увидел, что на ногах женщин не сапоги, а грязь и земля.

Никакими силами нельзя было смыть с босых ног этот след рабства.

Когда у братьев позже зашла о том речь, Юрат заметил, что диву давался, до чего белые у них ноги, когда они чуть повыше поднимали юбку. Там, сказал он, уже нет следов рабства.

Исакович провел вечер, ругаясь с сержантом, которого привел проводник и который заявил, что придется несколько дней подождать. Есть распоряжение задержать капитана. Начальник форпоста спустился в город по этому делу. Сержант сказал, что Петр и Юрат уже проехали, а о Трифуне он ничего не знает. Ни Трифун, ни его люди на Дукле не появлялись. Однако Дукля не единственное место, успокаивал он Павла, через которое путники следуют в Польшу.

Поначалу Павел в бешеном гневе схватил было сержанта за грудки, однако быстро пришел в себя, поняв, что ссора может только все испортить, и смирился. Солдаты окружили было дом, но, когда стемнело, разошлись.

В этом русинском доме, будто в медвежьей берлоге, Исакович прожил почти две недели, ругаясь про себя, по ночам страдая бессонницей, а днем отсыпаясь под пихтой на траве за домом.

И хотя все люди вокруг говорили на близком ему языке, ни он их, ни они его не понимали. Когда он, чтобы скоротать время, заводил с ними беседу, они слушали его, кротко улыбаясь, и молчали.

Свирепея все больше от того, что приходится терять время в этом захолустье, Исакович целыми днями сидел в комнате. А если и выходил, то проводил время, возясь с лошадьми. Принялся учить свою горную лошаденку стоять на задних ногах и очень смеялся, что она упрямится и «балует».

Солдаты приходили и предлагали на продажу дичь, за которой охотились в окрестностях.

От них Павел узнал, как проехали его братья.

Юрата, говорили они, офицер пропустил тут же, двух слов не сказали.

Томясь от безделья, Павел привязался к старику крестьянину, который учил его резьбе по дереву. Как сделать на спинке кровати розы или на воротах солнце.

И очень скоро твердое тяжелое дерево стало в руках Павла податливым, а перед отъездом он мог уже с легкостью вырезать восходящее солнце, словно резал не дерево, а яблоко.

Только 9 ноября, в день мучеников Онисифора и Порфирия, приехал наконец офицер в смазных сапогах и в перепоясанной ремнями темно-синей шубе и сообщил, что все в полном порядке и капитан может утром беспрепятственно пересечь границу.

Это был лейтенант Игнац Штуцен — высокий, как жердь, с рябым лицом и желтыми глазами пьяницы. Он заикался и после каждой фразы кивал головой.

— Пусть русский офицер меня простит, — извинялся он. — Много тут проходимцев шляется на границе, и мне уже надоели сообщения о том, что опять едет некий Изаковиц. Откуда их, думаю, столько с одинаковыми фамилиями?

Но и он тоже ничего не мог сказать о том, когда и где прошли Трифун Изаковиц и его люди.

Павел вскипел было при виде этого простофили, но когда тот добавил, что Вишневский уполномочил его, если понадобится, помочь капитану, пришел в хорошее настроение.

Самым интересным было то, что Штуцен не потребовал таможенного досмотра и не пожелал даже проверить у русского офицера бумаги. Павел выкладывал на стол свои паспорта с большими австрийскими черными двуглавыми орлами, но лейтенант твердил, что в этом теперь нет никакой надобности.

Ему известно, что Павел — важная персона в русской армии.

Распростился он с Исаковичем довольный. Получил даже талер Марии Терезии солдатам на вино.

День отъезда Павел назначил в канун своей славы, которую Исаковичи с давних пор праздновали, хотя и не знали, кто и кем был святой Мрат. В ночь перед отъездом Исаковичу снились тяжелые и дурные сны, которые запомнились ему надолго.

Хотя на Дукельском перевале уже похолодало, Павел спал, подобно всем Исаковичам, голый. Вечером он наелся плававших в масле вареников с творогом и, отяжелев, лежал на животе. Всю ночь он просыпался от холода, что-то бормотал и натягивал на спину подушки, которые то и дело сползали на пол.

И здесь, на перевале, продолжалась игра, которую с ним затеяли черти на пути в Россию.

Чуть ли не каждую ночь ему снилась покойная жена. Она являлась ему голая, вся в слезах, а он утешал ее и целовал.

Впервые она приснилась ему в Темишваре, когда Гарсули велел заковать его в кандалы и бросить в тюрьму и лишь депутация сербских коммерсантов, пришедшая к Энгельсгофену во главе с сенатором Маленицей, спасла его от виселицы.

Эта молодая женщина, которую он, можно сказать, позабыл, спустя год после смерти стала приходить к нему во сне. Она трепала его по затылку, гладила по голове, целовала.

На пути в Вену, куда он ехал добывать паспорт, его мучили подобные же сны. Не прекратились они и после глупой интрижки с г-жой Божич в Вене. Напротив, покойная жена посещала его во сне все чаще, становилась все краше и обольстительней, все более страстной и пылкой в своей любви, из-за которой его виски начали седеть и в которой он никому не смел признаться.

И хотя ее красивое лицо с неизменно грустными глазами порой путалось во сне с лицом Евдокии, а ее стройное изящное тело — с могучими формами соперницы, мертвая белотелая красавица каждый раз одерживала верх над г-жой Божич и утром, в момент его пробуждения, оставалась с ним одна.

Она была так прекрасна, так пылка в своей неудержимой страсти, что Павел просыпался в смущении, замирал и дурел от блаженства.

И долго сидел, уронив голову на грудь.

Его ужасало, что сон неотличим от яви.

В последнюю проведенную в Карпатах ночь Павел впервые подумал, что его покойная жена приходит к нему во сне как живая и сны эти становятся все явственнее и прекрасней.

Она приходила откуда-то издалека, совершенно неслышно, в прозрачном голубом кринолине, словно спускалась по водопаду, залитому лучами заходящего солнца. И неизменно с черным веером в руках. И этот водопад блаженства всегда был неслышный, прохладный и приятный.

Он не слышал ее призрачных шагов, видел только, что она приближается к нему, улыбаясь. Потом она наклонялась над ним и что-то шептала — утром он не мог вспомнить ее слов — и была такой же стыдливой и страстной, как в первые дни супружества.

Она смотрела на него своими грустными темными глазами, загоравшимися страстью.

И хотя в течение дня Павел старался обо всем позабыть и хотя начинал подумывать, что это дьявольское наваждение, во сне он каждый раз убеждался, что Катинка не идет ни в какое сравнение ни с венкой, представлявшей на канате богиню ночи, ни с г-жой Божич, что так бесстыже навязалась ему ночью в Визельбурге. Поцелуи покойной жены становились все страстнее, все слаще, какое-то пьянящее сияние исходило во время объятий из ее груди.

Ее ребра светились, словно вспышки молнии.

Он весь дрожал, когда она покрывала его своим телом.

Утром, придя в себя, он думал, что сходит с ума.

Павел пытался не спать, выбросить ее из головы, но она являлась к нему почти каждую ночь. И вот здесь, на последнем ночлеге в Карпатах, ему впервые приснился новый сон, который был еще прекраснее, еще сладостнее прежних.

Она пришла, принялась его обнимать, целовать, потом прильнула к нему, и он вдруг почувствовал, что они уже не на земле, что они летят.

Под ними была долина Ондавы, скалы Бескидов, Дукля, полет их был такой приятный, неслышный, легкий, словно им не нужно было махать крыльями.

Летели они в теплом сиянии луны, поднимаясь все выше. Легко, будто желтые листья, несомые ветром через дорогу, перелетали горные вершины, паря высоко в голубом небе, над землей, которая со своими горами, лесами и долинами осталась далеко внизу. Этот полет с вершины на вершину был самым прекрасным, самым приятным переживанием в жизни Павла.

Они таяли, подобно облачкам, летя в сторону заходящего солнца над высокими скалами и лесами, где опадала желтая листва. Павел чувствовал, что она обнимает и ласкает его в каком-то экстазе, а он, совершенно потрясенный, думал только о том, что они летят, что земля далеко внизу. И его охватывала боязнь упасть вместе с ней в мрачную долину Ондавы, уходившую от них все дальше и дальше. Но страх прошел, когда он увидел ее глаза. От наслаждения она откинула голову.

Этот новый сон был так упоителен, что, проснувшись, Павел не знал, где он и что с ним. И случись это в горах, он бы наверное стремглав полетел вниз, думая, что сон продолжается, что с ним ничего не может случиться и он не разобьется.

Однако тут, на Дукле, к нему привязались и злые духи. Накануне отъезда мучительный кошмар совсем доконал его.

Ему приснилась умирающая жена.

Из ее груди вырвался душераздирающий крик: «Не отдавай меня!» И, рыдая, она все время повторяла, что все кончилось слишком быстро, что жизнь коротка, что они не успели даже привыкнуть друг к другу, что она хочет родить.

Павел никогда не проявлял на людях нежности к жене, никогда ее не обнимал и не целовал при посторонних.

Исаковичи обычно своих чувств не выказывали.

Но когда начались роды — а родила она на седьмом месяце беременности, когда она со стоном упала на землю и стала извиваться, Павел, потрясенный тем, что произошло, понес жену в дом мимо остолбеневшей Варвары и подбежавшего Юрата, целуя и успокаивая ее. В ту пору женщины сами себе были повивальными бабками, а роды где-нибудь на задворках случались даже в богатых и почтенных семьях.

Павлу и в голову не приходило, что жена может умереть.

Она же в первую минуту почувствовала, что это — конец, что пришел ее смертный час. И лишь молча смотрела на мужа расширенными от ужаса глазами, а на рассвете, после страшной ночи, сжимала ему руку и, корчась от боли, что-то шептала. Тело ее то и дело напрягалось в родовых схватках; ее страшных криков уже никто, кроме Юрата, не мог вынести, но как только боль немного отпускала, она снова и снова повторяла: как мало они пробыли вместе! В воспоминаниях Павла ее речи, шепот, стоны уже не походили на человеческие и жалобы уже не были ясными, а скорей напоминали шум леса, шорох опавшей листвы под ногами. Потом она лишь часто-часто дышала и безмолвно шевелила посиневшими губами.

На руках у мужа, который что-то шептал ей, целовал ее, не обращая внимания на посторонних, словно его поцелуи могли уменьшить дикую боль, она под вечер родила. Ребенок был крошечный, синий, мертвый.

Ей ничего не сказали.

Катинка потеряла сознание, из нее хлынула кровь, и остановить ее никто не мог.

Перед смертью она пришла в себя и едва слышным голосом прошептала: как мало она жила, как ужасно мало, как быстро все кончилось, ведь они только поженились, лишь год прожили вместе!

И этот ее прерываемый криками шепот о краткости и быстротечности жизни так глубоко врезался в память Павла, что он просто сходил с ума, оставшись ночью один.

Перед женитьбой Павел расплатился и распрощался со своей венкой, словно станцевали полонез и разошлись. А когда овдовел, отдавая дань природе, ограничивался любовью служанок. Но и это ему было противно. Г-жа Божич обольстила его, как красивая потаскуха обольщает здорового, сильного мужчину. Но, побывав у нее в семье, увидев ее навязчивость, он отвернулся от нее, как отворачиваются от пьяного товарища, когда он начинает вопить так, что впору затыкать уши.

Слова о том, что жизнь коротка, что они пробыли так мало вместе, твердил и он сам в бесконечных вариациях тех же и других слов, но впервые он услышал их, точно с того света, во сне, на ночлеге в Дукле.

Этот простоватый, кичливый наемный воин, привыкший к жизни среди гусар, к лошадям и конюшне, содрогался душой при виде осеннего увядания природы, при встрече с любым горем; после этой ночи в Дукле он понял, что такое в человеческой жизни любовь и смерть.

И если в Темишваре и Варадине досточтимый Исакович полагал, что женщина и любовь существуют лишь для удовлетворения естественных потребностей мужчины, что это все равно как случка жеребца с кобылой, то на пути в Россию Павел понял, что любовь мужчины и женщины должна быть вечной и что другой такой женщины, на какой он был женат и какую схоронил, он уже никогда не встретит!

Он вспоминал, как на ее губах, — прежде таких сочных, ярко очерченных и красных, словно она ела вишню, — когда он утирал ей пот со лба и с лица, с последним шепотом о быстротечности жизни выступили капельки крови.

Мучась, она впилась в них зубами.

А когда боли утихли и муки миновали, ее лицо снова стало красивым, как в минуты счастья.

Крупные, светлые слезы блестели на ее ресницах.

Во сне он, казалось, видел за ней заходящее солнце.

Голова ее свесилась с подушки и напомнила ему большой красно-белый цветок, похожий на те, что у них были в саду; в Варадине их смешно и трогательно называли сережками.

Он был совершенно спокоен и не позволил женщинам ее трогать.

Обмыл ее сам.

Под тусклое мерцание упокойной свечи.

Исакович очнулся от кошмара в день своего отъезда из Дукли весь окоченевший от холода.

Придя в себя, он решил, что на дворе, наверно, уже светает, хотя в смрадной избе, где он спал, было темно. Ночник угас, а сквозь завешенные овчиной деревянные створы окна́ без стекол свет почти не проникал.

Он оделся, выбежал во двор и замер, ослепленный.

Все вокруг было залито светом, мир будто преобразился.

Луга, овцы, его возок, рощи, далекие леса, горные вершины, скалы Бескидов — все было покрыто инеем. Землю затянула белая, снежная паутина. Всюду расцвели, засверкали ледяные цветы.

В лесах, где еще вчера опадали желтые листья, где еще царила золотая осень, иней серебряными мерцающими звездами усыпал густые сплетения ветвей на деревьях.

Какая-то небесная чистота снизошла на землю.

Исакович, уезжая отсюда, тоже был какой-то преображенный. Его возница и собравшиеся вокруг него из соседних домов люди с удивлением смотрели, как он прощался со своими хозяевами и крестьянами, прежде чем сесть на лошадь.

Что-то бормоча, он расцеловался со всеми, словно какой возчик или проводник.

Пограничный пост находился за укрепленным рвом, на поляне.

Исакович на минутку остановился у своего возка и, убедившись, что никто его не трогал, двинулся в путь.

В сотне-другой шагов, у обочины дороги, в бревенчатой избе помещалась застава польских пограничников, которые наблюдали за проводами. Они были в синих шинелях нараспашку, в сапогах, в черных папахах, с кривыми саблями на боку. Их волосатая грудь тоже была покрыта инеем. Офицер только улыбнулся, когда Павел предъявил бумаги и паспорта с черными австрийскими и русскими орлами.

— Не нужно, — сказал он.

Он слышал уже о капитане.

И не станет его задерживать.

Счастливого пути в Ярослав!

Шагов через двести — триста перед Павлом открылся широкий вид на утопавшую в тумане долину, в глубине которой текла среди мокрого леса Ясолка.

Начался трудный спуск.

То и дело приходилось тормозить, и люди громко кричали и кряхтели. Пришлось сойти с лошади и Павлу.

До тех пор спокойные, медлительные и усердные кони вдруг начали дурить, показывать свой норов, грозя перевернуть повозку. Возница попросил Павла остановиться и дождаться солнца.

И только когда солнце разогнало туман, они продолжили путь.

Отъехав подальше, Павел улегся у обочины дороги под деревьями, еще покрытыми инеем, и задремал.

Но иней вскоре начал таять, и он проснулся, точно окропленный слезами.

И хотя Павел уже привык коротать время в томительной дремоте, ему опять стало не по себе. Никто в его семействе не отличался религиозностью, и Павел, считая смерть жены величайшей несправедливостью, представлял себе «божью волю», отнявшую у него жену, в образе свиной головы, пожирающей все, что подвернется на пути. Потом в воображении промелькнули его лошади, оставленные в Темишваре Трифуну на продажу; деньги, которые ему ссудил Трандафил и получил с лихвою обратно; дом, купленный у него богачом Маленицей. А затем все вместе с Кейзерлингом и г-жой Божич вылетело из головы, будто растворилось в тумане.

Мужчины и женщины из его прошлой жизни проносились перед его глазами, как некогда в Темишваре летучие мыши с наступлением сумерек. Мелькнут перед глазами тенью и сгинут в темноте.

Как ни странно, но Павел Исакович, человек весьма упрямый, переваливая через Карпаты, захотел перемениться, позабыть обо всем, что было, и прибыть в Россию возрожденным. Только тоска по умершей жене оставалась в нем неизменной.

Он все больше привыкал в дороге что-то бормотать. Появилась скверная манера разговаривать вслух с самим собою — ни дать ни взять помешанный. Вспомнив бедных крестьянок в русинской деревне на границе, которые босиком шлепают по грязи, Исакович принялся рассказывать об этом Юрату, хоть тот был далеко от него.

«Не знаю, — говорил он, — кто забрал у женщин постолы. Одни мужики щеголяют в сапогах, родной матери обувки не дают. Вот как мир устроен! У меня, толстяк, просто душа изболелась, такая страшная нищета в Карпатах».

Юрат, когда Павел ему потом признавался, как он с ним разговаривал, только смеялся.

В пути Исакович все больше приходил к убеждению, что все его счастье на земле заключалось в одном-единственном существе: в жене, которую он похоронил. И о каком-либо счастье в будущем не может быть и речи. Потому он все чаще повторял слова из своего сна: «Слишком коротка жизнь человеческая! Мучимся мы, толстяк, все мучимся. Столько людей там, на Дукле, от холода и голода перемерло. А жизнь у людей короткая. Лишила меня жизнь всего моего счастья. Хотя бы это, толстяк, забыть мне в России!»

Очнулся он от дремоты, когда солнце выкатилось из-за гор.

Перед ним верхом на лошади посреди грязной дороги стоял проводник и внимательно смотрел на него. Потом подвел ему коня. Павел сел, и они двинулись дальше.

Дорога раскисла и превратилась в сплошное месиво.

Так Исакович и поехал в Польшу, словно привязанный к седлу мертвец. И покачивался он, как мертвец.

Известно, что Павел Исакович прибыл в Ярослав под вечер пятнадцатого ноября упомянутого года. В понедельник. В первый день рождественского поста.

Ярослав на Сане в эту пору года утопал в грязи и во мраке. Лишь в немногих домах богатых коммерсантов-контрабандистов даже в снежную вьюгу бывало весело.

Здесь проживало и несколько генеральских вдов; их мужья, владевшие в свое время в Венгрии дворцами и поместьями, участвовали в заговоре Ракоци{23}.

Кое-кто из них потом подался в Турцию, чтобы умереть там. А кое-кто — поближе, в Польшу.

У Вишневского в Ярославе был перевалочный пункт для людей и для бочек с вином, которые он пересылал в Киев. Занимался этим делом стекольщик Йозеф Пфалер, торговавший сначала венецианским, а с некоторых пор — триестинским стеклом. В ту пору стекло было редкой и дорогой вещью. Пфалер был родом из Вены.

Два года тому назад он приехал с транспортом стекла к Вишневскому в Токай и потом неизвестно почему поселился в Ярославе. Тут он, торгуя хрусталем, прекрасно прижился и вскоре получил известность. На хрусталь в те времена был большой спрос.

Поначалу Пфалеру как иностранцу было в Ярославе нелегко. Но окрестная шляхта его полюбила, да и церковь ему покровительствовала. О его связи с Вишневским, верней с Хуркой, мало кто знал. Он купил заброшенный купеческий дом на Сане. А в городе открыл гостиницу.

Дом его был всегда полон женщин и шумного веселья.

Прибывших путников Пфалер старался поскорее отправить в Краков или в Киев, у себя же принимал лишь тех, кого ему рекомендовал Вишневский, то есть Хурка. Вот почему и Павла уже в потемках отвели в дом Пфалера.

Исакович рассчитывал с его помощью нанять в Ярославе лошадей.

Дом торговца стеклом был настоящим чудом: первый этаж — каменный, второй — орехового дерева. Хозяин уверял, что ореховое дерево лучше всего защищает от холода. До того, как начать торговлю хрусталем, он, мол, делал ореховые шкафы.

В саду, спускавшемся к реке, стоял павильон. Весь из стекла. В нем было два выхода. Один соединял его с домом, другой вел к реке.

В доме Пфалера останавливались Юрат и Петр с женами. По словам Пфалера, они перешли польскую границу и прибыли в городок под названием Желеговка, где собираются все путники, едущие в Россию.

О Трифуне Исаковиче Пфалер ничего не слыхал.

Павла он устроил в павильоне.

— Переночуете, — уверял Пфалер, — как граф. Я пришлю вам горничную. Красавицу!

Исакович поторопился распрощаться с хозяином, который, подобно почтмейстеру Хурке, униженно кланялся и был одет в черную пару, в которых в те времена ходили почтмейстеры, священники и музыканты.

Павел сказал только, что хочет посмотреть его лошадей, которых Хурка так расхваливал. И что завтра же он уедет.

А о горничной не захотел и слушать.

— Я привык себе сам готовить постель и не нуждаюсь в женщине.

Пфалер лишь заискивающе улыбнулся, а горничную все-таки прислал. Она пришла взять в стирку белье и приготовить ему постель. Кровать здесь стояла огромная, широкая, под балдахином из шелка и стекляруса, показавшимся Павлу настоящим чудом: это был не обычный полог из ткани, а из длинных, вроде сосулек, рядов стекляруса, и, когда входили под балдахин, он звенел, как струны арфы.

Сунув под подушку кошель с деньгами и драгоценностями, который он носил с собой, Исакович отпустил удивившуюся, что ее выпроваживают, горничную.

Павел долго не мог уснуть в отведенных ему в городе Ярославе покоях. Ночь была темная. На дворе гулял ветер, а в павильоне позванивал стеклярус, и казалось, что кто-то перебирает руками струны арфы. Заснул он только на рассвете. А проснулся от необычной тишины.

За ночь весь Ярослав покрылся снегом.

Так сбылось предчувствие Павла, что он уедет в Россию по снегу.

Утром кузнец — под ритмичные удары молота — поставил возок с колес на сани. Хозяин согласился дать внаймы из своей конюшни приглянувшуюся Павлу тройку вороных. Но когда Исакович сказал, что хочет купить этих лошадей и готов заплатить за них хорошие деньги, Пфалер онемел. Напрасно он лепетал, что они, собственно, принадлежат Вишневскому, что это — татарские кони, что они сущие чудовища, Павел их купил.

В день пророка Авдия, 19 ноября, Пфалер получил депешу о Павле из города Броды, а спустя день — из Кременца.

И хотя Исаковичи в своей Сербии были знакомы и с лютыми морозами и метелями, воевали они обычно весной и летом, а на зиму возвращались домой. Студеные ночи и долгую зиму Павел пережил только раз, когда гнал французов из Праги.

В Россию же он день за днем ехал по снегу. Ехал на санях, и будто не ехал, а летел.

Перед ним неслась закованная в лед бесконечная зима в белом и голубом уборе. Он впервые узнал, что такое русская тройка. В Црна-Баре Исаковичи тоже запрягали по три коня, но пристяжной считался обычно лентяем, повесой, который только притворялся, будто тянет, а на самом деле просто бежал рядом. В Руме говорили: «Отвесил губу, как пристяжная постромку!» Здесь все тянули ровно. И тройка мчалась так, что покрытые инеем гривы лошадей развевались, как белые крылья. Всегда холодный и надменный Исакович точно с ума сошел. Выхватив порой вожжи у ямщика, он вставал, гикал и пел.

Впервые после стольких лет горя и печали смеялась и пела его душа.

Снег простирался перед ним ковром без конца и края, точно белое небо, по которому он мчался куда-то ввысь.

Нанятый Пфалером русин тоже вскакивал и начинал что-то кричать по-русински, петь и смеяться.

Выбранные в Ярославе вороные с огненными ноздрями среди белого царства снега очаровали Павла еще больше. В скованной морозом, занесенной снегом степи не было дорог, дорога была там, где они ехали, дорога была всюду. Они гнали через поля, корчевья и замерзшие реки.

О том, что под ними мост, Павел догадывался только по перестуку копыт.

В этой бешеной скачке их сопровождал серебряный звон бубенцов.

Их монотонный звон звал, манил все дальше, пронизывал душу. И Павлу казалось, будто он слез с саней и, как огромный великан, мчится по снегу, мчится куда-то вдаль, к какой-то радости, в далекую небесную синь.

Когда братья увидели его с башни форпоста в Желеговке, они подумали, что за ним гонится стая волков.

XXI

В России — мечте Павла

Штаб-квартирьер бригадира Витковича оставил в протоколе запись, что Исаковичи прибыли в Киев в декабре 1752 года. Сначала Юрат и Петр, а затем Павел. О Трифуне там никаких сведений не имеется.

В бумагах Вука Исаковича после его смерти найдено письмо, в котором Виткович пишет, что Петрова кибитка привезла красоту и печаль, а Юратова — дурака и вояку. О Павле в этом письме говорится, что он привез много денег и драгоценностей и прибыл в штаб-квартиру на тройке вороных с бубенцами.

Виткович шутя замечает в письме своему родственнику Вуку, что Исаковичи приехали в Киев с прочими сербами для того только, чтоб и в Киеве были шалые семьи.

Анна — по рассказам его жены — должна родить в апреле.

Вук в то время жил на пенсии в Митровице, с родичами встречался редко. И выезжал только в монастырь побеседовать с преподобным Стефаном Штиляновичем, к своему же патрону, святому Мрату, охладел. Охладел он и к Исаковичам и даже писем их не хранил. Вук страдал недугом, в то время называвшимся грудной жабой. Понимал, что состарился, что скоро умрет и никогда России не увидит.

Полковник Вольфганг Исакович, овдовев и выдав дочерей замуж, ожидал смерти, испытывая тихое отвращение к людям вообще и к родичам в частности, подобно всем тем, кто много воевал и в старости мучался одышкой.

В то время все едущие в Киев должны были пробыть в карантине шесть недель в Желеговке, в Василькове либо в другом русском форпосте. Кто знает, каким образом, но Юрат с Петром и Павлом избежали карантина. Страх перед чумой — а она была частым явлением на юге Австрии, особенно на границе с Турцией, — охватил всю Европу. Каким образом Исаковичам удалось избежать карантина и прямо прибыть в Киев, осталось невыясненным. Юрат, когда его позже об этом спрашивали, только отмахивался. Пропади, мол, пропадом тот, кто думает, будто он мог привезти чуму!

Как бы то ни было, в штаб-квартире Исаковичей приняли хорошо. Было известно, что их, как и капитана Пишчевича из Шида, держали в тюрьме, — Пишчевич это все описал, — как и многих других сремцев.

Виткович подыскал родичам в Киеве дом.

И ту зиму Исаковичи прожили в доме купца Жолобова.

Юрат освоился на новом месте скорее всех и лучше всех. Где, говорил он, есть хорошее общество, там и наше государство. Тяжело живется лишь тем, у кого нет своего общества. В первый месяц жизни в Киеве он трижды побывал крестным отцом. Двери всех сербских домов были для него открыты. При встрече Юрат весело целовался и с сыном бригадира Витковича, и с сыном генерала Шевича, и с сыном генерала Прерадовича. Целовался, будто родной брат, и с женами этих молодых офицеров, отцы которых в Киеве насмерть рассорились.

Анна только сердито на него посматривала.

Павлу, хоть он сильно изменился после Вены и дороги в Россию, Киев, куда он прибыл дня на два или на три позже братьев, очень понравился.

Ему казалось, будто это тот самый город, в который он давно стремился и в котором когда-то жил.

Занесенный снегом Киев и его окрестности напоминали ему Белград и милый его сердцу Варадин, а берега Днепра походили на Црна-Бару.

Киев принадлежал к тем городам, где и чужое воспринимается как родное.

Это была какая-то чудесная фата-моргана в снегу.

Замерзший широкий Днепр, столь похожий на Дунай, уходил куда-то далеко-далеко, а красавец город сказочным маревом стоял на высоком правом берегу, точно на облаке. Чистые, завеянные снегом здания, покрытые ледяным покровом, будто спускались прямо в воду. Вдоль левого берега простиралась равнина, словно залитая паводком Бачка.

Купола церквей на Горе походили на купола в Среме.

После жалких хат и караулок с крытыми соломой кровлями, где он ночевал по дороге в Киев, крепость, церкви и здания Горы напоминали сверкающую русскую царскую корону, которую в ту пору сербские офицеры представляли себе сплошь усыпанной драгоценными камнями.

На Софийский кафедральный собор, Андреевскую церковь, Печерскую лавру, Золотые ворота в первые дни переселенцы смотрели как на плод причудливой фантазии, созданной из снега и льда, а не как на дело рук человеческих.

Павел не знал, что город строили русские зодчие по проектам итальянского графа Растрелли, приехавшего в Россию и мечтавшего создать там новую Италию в снегу.

Но тем сильнее ужаснулся Павел Исакович, когда увидел, как живут в Киеве их земляки-переселенцы.

Несколько тысяч мужчин и женщин в ожидании решения своей дальнейшей судьбы обрели пристанище в Киеве и пригородах, вплоть до самого Миргорода. Те, что еще не сумели устроиться и ждали назначения в армию, поселились внизу, на Подоле, в жалких хатенках, землянках, конюшнях, а кое-кто даже остался под открытым небом.

Под сверкающими золотом великолепными церквами верхнего города жили весьма небогатые, а скорее бедные литовцы, евреи и армяне; ютившиеся на Подоле переселенцы и вовсе не знали, куда податься. Ждали весны.

Многие из них обнищали, затосковали, начались пьяные ссоры и драки.

Не успели Исаковичи поселиться у Жолобова, как им рассказали, что их соплеменники собираются перед Киевской комендатурой и громко протестуют, а по ночам нападают на мясные лавки и грабят богатых купцов.

Исаковичи, особенно Павел, распродавший все свое добро, привезли с собой в поясах немало денег. И не вмешивались в интриги и распри трех сербских генералов, которые главенствовали в Киеве над ними и старались где лаской, где таской собрать вокруг себя или склонить на свою сторону как можно больше народу.

В ту зиму интриги и свары между Хорватом, Шевичем и Прерадовичем дошли до такой степени, что просто не давали жить киевскому генерал-губернатору Ивану Ивановичу Костюрину. Редкая ночь у него проходила спокойно. Обычно, проснувшись среди ночи, он ругался и только диву давался, в какую историю попал. Сербы превратили Киев в осиное гнездо.

Костюрину приходилось решать их армейские дела.

Впрочем, нелегко пришлось и артиллерийскому генерал-поручику Ивану Федоровичу Глебову{24}, который занимался расселением сербов.

Хорват получил позволение сформировать гусарский полк. Такое же разрешение получили Шевич и Прерадович.

Хорват обосновался в шанце Крылов. Его брат, Михайло, встречал и заманивал туда переселенцев. Исаковичи отказались ехать к нему. Они ждали возвращения генерала Шевича, который, как и Прерадович, уехал жаловаться в Москву и застрял там. Исаковичи еще в Среме внесли свои имена в его список.

Юрат и Петр с женами из дому не выезжали, но сани Павла весело пролетали черед Подол под крики прохожих, которые останавливались и смотрели им вслед. Вороные Павла Исаковича были на языке у всего Киева. Стало известно и то, что он вдовец.

Жених!

Однако от радостного настроения, с которым Павел приехал в Киев, в первые же дни не осталось и следа. По улицам Подола бродили его соотечественники в чернеющих среди снега лохмотьях. Непривычная для киевлян одежда женщин вызывала насмешки подольских юнцов, особенно зубоскалили молодые бурсаки-богословы над пестрыми головными уборами, которые были закреплены длинными булавками, словно воткнутыми в голову. Они улюлюкали, смеялись и дразнили их цыганками. Бедные женщины в вечернюю пору убегали от нахальных юнцов. А Исаковичи вместе с мужьями этих женщин недоумевали: «Неужто все это происходит в братской, православной стране?»

Тем временем в Петербурге шли дебаты: где поселить направленных Бестужевым в Россию сербов, которые упорно требуют самостоятельной территории и армии. В этом между Хорватом, Шевичем и Прерадовичем разногласий не было. Тут они действовали сообща.

И дружно просили назвать отведенную им территорию «Новой Сербией».

В челобитных они писали и «Новая Мезия», как называли Сербию во времена римлян.

Из окон стоявшего на склоне горы дома купца Жолобова, как из птичьего гнезда, видно было далеко. Все покрывал снег. Бастионы и развалины на Горе, церкви на кручах. На белом снегу сновали, подобно черным муравьям, земляки в поисках хлеба. Чтобы не вмешиваться в распрю генералов, Исаковичи отсиживались дома. Митрополия прислала в Киев извещение, будто Исаковичи приняли унию. По городу пошла молва, что они привезли с собой одну католичку — жену Петра, Варвару.

Оппозицию против генерала Хорвата возглавлял в то время протоиерей Булич. Он потребовал от Исаковичей уведомить его, какую веру исповедует Варвара. Православную ли? Будучи в смертельной вражде с Хорватом из-за его наветов, протоиерей старался, где только мог, ему насолить.

Среди сербских офицеров, переселившихся в те годы из Австрии в Россию, было несколько католиков, так как ходили слухи, что переселенцев тут же повышают в чине.

Обрушиваясь из своего Миргорода на генерала Хорвата, протоиерей Булич обрушивался и на них. И ни сном ни духом не виноватые католики очутились в трудном положении.

— Я привел в Россию сто офицеров, — доказывал русским Хорват.

— За мою партию голосуют и царь Константин, и царица Елена, и благочестивая царица Пульхерия, и Ирина, и сто православных мучеников. Здесь наше царство, — кричал протоиерей Хорвату. — Где заслуги ваших предков?

Если в католической Вене на подозрении был каждый православный офицер, то в Киеве на подозрении был каждый католик.

Протоиерей Булич утверждал, что Иван Хорват де Куртич никогда сербом не был, а дабы скрыть свое происхождение, женился на сербке.

Закаленный в битвах Хорват грубо и зло замечал в ответ, что у Австрии нет лучшего друга, чем сербский митрополит, что, не будь попов, за ним пошла бы еще тысяча офицеров.

Вернувшись в Киев, Хорват тут же уехал в Крылов, где вместо себя оставлял своего брата. Хорват предложил называть формирующиеся полки пандурскими, как они назывались в Австрии, а не сербскими. В командиры одного из новых полков он прочил своего сына, шестнадцатилетнего юношу. На что протоиерей Булич поспешил обратить внимание русских.

Таким образом, семья Хорвата стала на какое-то время для сербов богом и дубинкой.

Хорват получил разрешение набирать в свои полки людей в королевстве Польском, в Болгарии — словом, всюду, где пожелает.

Тем временем Шевич писал своим родичам в Киев, что на сумасбродства Хорвата следует ответить требованием самостоятельной территории и для Шевичей. И предлагал русским назвать ее не Новая Сербия, а Славяносербия. Так и было сделано.

В те дни Шевич задумал выдать дочь за майора Петровича, который утверждал, что он родом из Черногории, с тем чтобы направить туда зятя для набора солдат.

Так хотел Шевич ответить Хорвату.

Русским быстро надоела эта их Новая Сербия, и через двенадцать лет она была переименована в Новороссию.

В своей борьбе с Хорватом Булич затронул и семью Исаковичей. «Какую же наконец веру исповедует женщина, которую привезли Исаковичи? Православная она или католичка?»

Юрат кричал, что поломает попу ребра, однако на семейном совете подумывали о том, что Варваре следует переменить вероисповедание. Петр открыто грозил застрелить из пистолета всякого, кто заставит плакать его жену. Павел ласково утешал Варвару:

— Не плачь, Шокица, ты ни в чем не виновата. Пусть себе протопоп разоряется. Я знаю, в чем воля божья. Воля божья — это наша любовь к тебе и твоя любовь к Петру. Говорил мне Текелия, сын капитана Ранко и внук знаменитого Ивана Текелии, как, по рассказам отца, дед его годами вел смертельную борьбу с мадьярами. И клялся, что если поймает мадьярского князя Ракоци, то сдерет с него живьем кожу. Ракоци тоже не собирался, если захватит Ивана, кормить его смоквами. И какова же была воля божья? Сербы потеряли белградский дистрикт{25}, и турки опустошили всю страну. Участь Ракоци тоже была не лучше: он потерял Венгрию и ушел к туркам — есть горький хлеб изгнанника и поливать его горючими слезами. И вот прошло много лет. Однажды, проезжая через Турцию, Иван услышал, что князь, его кровный враг, живет на берегу моря, в городе Родошто. И Текелия нанес Ракоци визит. Не для того, чтобы его оскорбить или посмеяться над ним, а чтобы посидеть и поговорить о прошлых позорных, полных бессмысленной ненависти днях. Князь принял его хорошо. И два старых кровных врага мирно сидели, вспоминая былые времена, и слушали, о чем рокочет море, которое плескалось у их ног.

Юрат, не любивший нравоучительных рассказов Павла, попытался прервать проповедь брата и, улыбнувшись, заметил, что эти два смертельных врага сидели словно бабы, потому что стали старыми и глупыми, а если бы молодость еще светилась в их глазах, они бы так не сидели. И, кстати, хорошо бы узнать, о чем же это рокочет море?

Павел спокойно ответил, что негоже смеяться над стариками.

А о чем рокочет море, пока молод, не поймешь.

А в старости уж и понимать поздно.

Одно только правда, что два кровных врага встретились, не тая зла в душе.

На глазах у всех Павел погладил Варвару по волосам и сказал:

— Любовь тебя с нами связала, и ее не сможет порушить и все российское воинство. Только наша смерть в силах это сделать.

После этой истории и крещения Варвары Исаковичи уединились в нанятом доме.

И зажили в Киеве, как жили в Варадине и свободном королевском городе Неоплатенси.

В любви и согласии.

Так, по крайней мере, казалось тем, кто посещал их семейство.

Между тем прошел декабрь, а о Трифуне не было ни слуху ни духу. Словно навеки сгинул человек в снегу.

В начале января 1753 года в штаб-квартиру бригадира Витковича пришла бумага, в которой запрашивали о службе и офицерских чинах Исаковичей в австрийской империи.

Когда Юрат услыхал, что ему и в Киеве придется писать объяснения, он пришел в неистовство. И поскольку в это время он учил наизусть титул генерал-губернатора Киева, Костюрина, готовясь идти к нему на прием, Юрат помянул мать его высокопревосходительства советника Санкт-Петербургской Государственной Военной Коллегии, господина генерал-поручика и кавалера Ивана Ивановича Костюрина.

Тщетно Павел предостерегал брата, что, если русские услышат, его засыплют свинцом. И убеждал, скрепя сердце, спокойно объяснить штаб-квартире в письменной форме, какова разница в статуте сербов, который поначалу был военным, а в последнее время стал «провинциальным»{26}. Что раньше сербы находились Austrico Politicum[27], а сейчас от них требуют, чтобы, находясь в Австрии, они стали Hungaricum provinciale![28]

И покуда трое Исаковичей пребывали в неизвестности, сидя в занесенном снегом доме Жолобовых и ожидая назначения в заново формирующиеся в России сербские полки, бушевали метели.

Свара между сербскими генералами Хорватом, Шевичем и Прерадовичем разгоралась все больше.

Хорват после возвращения из Москвы и Санкт-Петербурга вошел в такую силу, что с Шевичем и Прерадовичем не пожелал ни встречаться, ни переписываться.

«С сего времени, — сказал он, — буду разговаривать только с русскими!..

С русскими генералами и сенаторами…

В крепости Крылов открываю собственную канцелярию…

С шестью отделениями…»

— У меня, — передал он Исаковичам, — найдутся для вас места! Я тут же повышу вас в чине.

Правда, Хорват немного сник, когда из Санкт-Петербурга пришла весть, что на общем заседании сената и Военной Коллегии 20 ноября императрица утвердила в генеральском чине не только его, но и Шевича и Прерадовича.

Исаковичи записались в штаб-квартире к Шевичу и Прерадовичу. А вскоре и война между генералами поутихла.

Зато началась свара из-за офицеров между полками Шевича и Прерадовича. Кто больше привлечет на свою сторону переселенцев? Полком Шевича командовал старший сын генерала секунд-майор Живан. И полком Прерадовича командовал его сын, премьер-майор Георгий.

Тихая война велась и между их супругами.

Выпытывали, какая из офицерских жен хорошая мать, какая плохая, какая падка на русских, а у какой — каменное сердце.

Юрат ругал и Хорвата, и Шевича, и Прерадовича, ругал и Киев и святителей Киева. А когда Павел спросил, чем перед ним провинился Киев, Юрат ответил:

— Тем, что в Киеве повивальных бабок раз-два и обчелся!

Тем временем рыжекудрая Варвара оправилась, и ее лицо засветилось особой спокойной красотой беременных женщин.

Петр ходил вокруг нее петухом и горланил на всех перекрестках, что жена у него забрюхатела и, судя по цвету лица, родит сына!

Варвара льнула к мужу, пока боялась выкинуть и умереть от выкидыша. Но окрепнув и поздоровев, опять поглядывала на него насмешливо, как на индюка. «Ребенок, сущий ребенок!» И все-таки явно наслаждалась его молодостью, а молод он был не по летам. Наслаждалась его красотой майской розы. Ясно было и то, что в Петре она находит молодого супруга-любовника, как и то, что хочется ей чего-то другого и кого-то другого. Она залилась веселым смехом, когда Юрат однажды заметил, что с женщиной нельзя обращаться так, будто она цветок, который впору сломать любому ветерку. Петр и Варвара влюблены друг в друга, как ягнята. Это никуда не годится! Вот Трифун и Кумрия любили друг друга как два борца. Так и надо!

Павел жил все это время среди них как чужой, словно они ему и не родня. То, что он очень переменился, заметили и Анна и Варвара.

Целыми днями он где-то бродил. Дома его никогда не было.

А когда его спрашивали, куда он ходит и кого ищет, Павел говорил, что ищет женщину с зелеными глазами и ресницами пепельного цвета.

Анна со служанками варила для всех обед и частенько видела, как Павел, сидя дома в ожидании офицера из штаб-квартиры Витковича, целыми часами смотрит в огонь и на лице его блуждает безумная улыбка.

Замечала она и то, что Варвара к Павлу теперь более равнодушна и лишь изредка погладит его по затылку, но целовать больше не целует. Зато Павел стал относиться к Варваре с нескрываемой нежностью. Хотя в его нежности не было ничего похотливого и Петр не ревновал его к жене, Анну охватывал страх. В нежности Павла ей виделось что-то безрассудное, совсем не свойственное этому весьма холодному и надменному вдовцу.

«Женщину иной раз сравнивают с цветком, у людей это вызывает смех, — говорил он. — Но я так и думаю: женщина — цветок!»

Даже слепому было ясно, что ничего недозволенного между Павлом и Варварой нет, и все-таки у Анны холодело на сердце, когда она видела, как Павел смотрит на Варвару и как старается ей угодить.

Между тем счастливая пора в отношениях супругов миновала. Воскресшая было в Токае любовь и душевная теплота снова сменились холодной сдержанностью Варвары к мужу.

К счастью, Петр видел лишь то, что его жена беременна, и не замечал, как она все чаще с досадой на него поглядывает.

Павел всячески старался сблизить их, будто чувствовал себя виноватым в холодности жены к мужу. Он мирил их, развлекал, расхваливал, уверял, что они счастливейшая пара, словно был их и братом и сестрой.

Если Петр и Варвара вспоминали о каких-либо неприятностях или недоразумениях в дни медового месяца, Павел обычно восклицал:

«Было и быльем поросло!»

А когда им приходило на ум что-то хорошее, веселое, он вдруг склонял голову и говорил тихо-тихо: «Было и быльем поросло».

Но иногда Павел, сидя в кругу семьи, уставившись в одну точку, вдруг замолкал, точно прислушивался к чему-то далекому, и начинал без всякого повода улыбаться. Исаковичи поспешно осеняли себя крестным знамением. Как-то вечером Анна сказала, что Павла следует свозить в монастырь и прочитать над ним молитву, а также под каким-нибудь предлогом тайком отвести к знахарке, чтобы снять с него заговор.

— Какие-то женщины навели на тебя порчу, — сказала ему однажды Анна. — Со вдовцами такое случается.

И все были потрясены, когда Павел, улыбнувшись, воскликнул:

— Правильно! И не одна, а две — мать и дочь!

Днем Павел ничем не отличался от всех прочих нормальных людей, но вечером у очага взгляд его становился безумным, как у сумасшедшего. Время от времени он весело и радостно улыбался, а когда Анна спрашивала, чему он улыбается и не вспомнил ли он ту мать и дочь, Павел отвечал:

— Нет, озорника Бркича!

Родичи испуганно переглядывались и расходились спать озабоченные.

Однажды вечером Павел смеясь объявил, что, кроме него самого, все люди, которых он встречал на пути в Россию, не в своем уме.

Один, например, вообразил себя Карпатами!..

Лишь Россия его, Павла, не разочаровала.

Она ему кажется совсем непохожей на Срем, Темишвар, Варадин, где они до тех пор жили. Россия — словно бесконечная снежная зима, а во сне она видится ему огромной, могучей рекою, с которой он по ночам разговаривает. И этот сказочный исполин, который является ему во сне, говорит, что в Темишвар он, Павел, уже не вернется, если бы даже захотел.

Русский див, с которым он ведет беседу в снегу, говорит, что их дома там опустели. «Ваш дом, — говорит он, — пустой дом!»

Этот див в облике громадного медведя уверяет, будто у себя на родине они уже чужаки: «Вы иностранцы там!»

Но утешает, что он, Павел Исакович, отныне здесь всем людям брат. «Вы брат мой здесь!»

Исаковичи к январю уже научились кое-каким русским словам, по этому поводу было немало смеха. Когда Павел, рассказывая свои сны, вплетал русские слова, все хохотали.

И только Анна смотрела на него испуганно.

Позже она говорила, будто тогда еще ей впервые пришло в голову, что все эти сны, о которых Павел так весело и беззаботно рассказывал, плод фантазии помешанного человека.

Но она не посмела сказать об этом прямо.

А Павел рассказывал, что у русского исполина в его снах лик холодной луны.

Дом купца Жолобова стоял под горой, на которой белели киевские церкви, и Павел днем и ночью слышал перезвон колоколов. Он нравился Павлу. Это было его первое в Киеве незабываемое впечатление.

Глубокий звон этот убаюкивал, казалось, не только его, но и Подол, и Киев, и весь мир, землю и людей, как морской прибой.

Другое незабываемое впечатление оставил в нем снег.

Снег был повсюду — на сколько хватал глаз, в Киеве, вдоль Днепра. И он все шел и шел, как будто собирался идти вечно.

Снег приносил с собой немую тишину.

«Ночь все глуше, день все безгласнее, да и сама человеческая жизнь и ее страдания как будто становятся тише среди снега, — говорил Павел. — Шаги прохожих едва слышны. А идут они тихо, веселые ли, подвыпившие или со слезами на глазах. Никто их не слышит. В Киеве я впервые вижу покрытые снегом тополя. До чего они спокойны! Стоят словно замерзшие».

Наконец, было и третье впечатление, но о нем Павел рассказывал только мужчинам. Оно было связано со служанкой Жолобова, которую им оставил купец.

Павел поселился в комнате, где Жолобов держал весы, но там было удобно и тепло. Огонь в большой глиняной печи угасал только на заре, а жар покрывался горкой пепла. Утром приходила служанка и снова разжигала огонь.

В первое утро Павел, проснувшись, с удивлением увидел молодую широкоплечую женщину, которая, заискивающе улыбаясь, смотрела на него. Потом она взялась раздувать печь, фукая на жар с силой настоящего урагана. Павел никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь так фукал.

Он просто онемел от удивления.

Лучина вспыхнула за две-три секунды.

Потом в полумраке женщина вышла, но Павел навсегда запомнил силу, с какой она раздувала огонь. И это было его третье впечатление в России.

В те дни в штаб-квартире им было предложено подать письменный рапорт о своей жизни в Австрии, о воинской службе и чинах.

Бригадир Виткович советовал отпускать побольше комплиментов русской армии и ни в коем случае не хвалить французов или пруссаков. Капитан Марианович из Чанада получил секунд-майора только благодаря таким комплиментам да еще потому, что приехал в Россию с шестью сыновьями.

Юрат, который терпеть не мог писать рапорты, да и вообще писать, сказал, что ограничится объяснением, как поступил в австрийскую, армию корнетом и как быстро продвигался в чинах во время войн. Петр считал, что следует упомянуть про их отчима Вука: тот был депутатом при избрании митрополита и воевал против французов и пруссаков. А о себе он скажет, сколько взял в плен неприятельских офицеров. Клянчить он не намерен.

Павел собирался написать о том, как хорошо вооружена австрийская армия и какие в ней плохие офицеры. Не умолчит и о том, что французы под Прагой задали сирмийским гусарам немало хлопот. Упомянет и красоту их мундиров, и храбрость их офицеров. А о пруссаках скажет, что они идут в бой стеною и никогда не показывают неприятелю спину.

Юрат сердился на эти фанфаронады Павла и уверял, что тот с самого начала испортит отношения с русскими. А если станет так расхваливать неприятеля, Костюрин может счесть всех их шпионами. Решит, что Исаковичи предрекают поражение России в войнах.

Однако Павел, улыбаясь, разбил доводы Юрата, сказав, что, по его мнению, Костюрину полезно услышать правду. Юрат и Гарсули не сказал того, что следовало. Пришлось Павлу вместо братьев резануть тому правду-матку в глаза.

А Россию победить нельзя!

Войска пруссаков, французов, шведов или турок могут воевать против русских, сколько хотят, могут даже выигрывать сражения, если русские будут плохо вооружены, но в конце концов победа останется за Россией.

Юрат сердито спросил его, уж не прочитал ли он это по звездам?

— Нет, не по звездам! Просто видел, как служанка купца Жолобова раздувает по утрам огонь в печи.

Дует, точно буря.

Русским стоит только дунуть, и всех врагов унесет, словно снежным бураном.

В тот день в семье Исаковичей шептались, что у Павла ветер в голове. Точно рехнувшись, он опять вспоминал красавицу черногорку с зелеными глазами и пепельными ресницами.

В конце февраля морозы отпустили. В затишке в Матвеевском заливе начал ломаться лед. В эти дни из штаб-квартиры Исаковичи получили распоряжение нанести визиты русским офицерам Киевского гарнизона. Костюрин хотел до производства познакомить офицеров-переселенцев с русскими.

Молодых людей предполагалось направить в русские хоры.

В то время в Киеве стоял 5-й гренадерский полк. Основан он был в 1700 году и являлся одним из старейших регулярных армейских полков. Его первый командир, князь Николай Репнин, прославился не только своей смелостью, но и богатством, пышностью своих балов и маскарадов.

Исаковичам, разумеется, и не снилось, что спустя семь лет они бок о бок с этим полком будут погибать под Берлином.

Из Исаковичей русским офицерам больше всего нравился Юрат.

А их женам полюбилась больше всех Анна.

Варвара произвела фурор среди мужчин, а Петр пользовался большим успехом среди дам.

О Павле же, с легкой руки Вишневского, который так характеризовал его в рапорте Костюрину, говорили, что капитан Павел Исакович — ментор. Настоящий ментор!

Павел об этом не знал.

И вот угрюмые неучи впервые увидели великолепные фейерверки, посещали балы и вечера. Особенно смущало Исаковичей безудержное русское гостеприимство, какого им нигде не доводилось встречать. Стоило похвалить чью-либо шубу, лошадей или сани, как русские говорили:

— Они ваши!

Если русские ехали на санях, то сломя голову, даже среди ночи и в любой буран. Если скакали, то барьерами служили и заборы и ворота. Если кутили, то по три дня. Если играли в карты, то могли проигрывать и деньги, и дом, и даже любовниц. А если пили, то до бесчувствия.

Юрат прослыл непобедимым борцом «на пояски».

Никто из гренадеров не мог с ним совладать, он же валил всякого. У Юрата левое ухо было изуродовано, и поэтому одна княгиня заключила, что его мучили турки. Но Юрат без тени шутки сказал, что турки тут ни при чем. Просто однажды за ним не досмотрела нянька, и он, совсем еще ребенком, случайно заполз в свинарник. Вот свинья и отгрызла ему пол-уха.

Павлу предложили поступить в русский полк, но он отказался.

И проиграл.

В среду восьмого марта, накануне дня усекновения главы Иоанна Предтечи, Исаковичи были приглашены к бригадиру Витковичу, который должен был сообщить им, в каких чинах они приняты в русскую армию.

Юрату дали лишь чин капитана, а не полученного им в Варадине титулярного майора. Костюрин собственноручно написал, что и капитанский чин для такого молодого человека слишком высок.

Петру присвоили чин лейтенанта, который он имел уже давно.

Павла так и оставили капитаном.

Лишь Трифуна записали майором.

Только тут они узнали, что, переходя через Карпаты, он заблудился, попал на молдавско-турецкую границу, набрел на русский форпост и участвовал в стычке с турками. Лично водил своих людей в атаку и потерял нескольких человек убитыми.

Исаковичи, онемев, пунцовые от возмущения, выслушали, какие даются им чины.

Петр подписал акт, Юрат и Павел отказались. Виткович их утешал, уверяя, что все это можно исправить, когда они прибудут в места назначения.

Самым горьким было услышать то, что все это устроил их родственник, секунд-майор Живан Шевич, когда заменял в Киеве отца-генерала.

А они-то было совсем позабыли о завистливости сербских родичей.

После этого несколько дней Исаковичи только о том с грустью и толковали.

В доме купца Жолобова наступила тишина, словно умер кто-то близкий.

Только Петр посмеивался, громко заявляя, что через это просто надо переступить, что он уже переступил. Он подписал бы акт, дай они ему даже только чин корнета. Не следует, мол, фордыбачить в чужой стране, на первых же шагах.

И уговаривал Юрата и Павла подписать акт и не жаловаться.

Это, мол, в интересах их семьи.

Он слыхал в штаб-квартире, что Костюрину приказано готовить войска к войне с Пруссией. Похоже, что она вот-вот возобновится. Весной полки Шевича, Хорвата и Прерадовича начнут маневры и учения. Надо смириться.

— А на войне на нас, Исаковичей, посыплются офицерские чины, как зрелые груши. Я точно баба испугался, что меня настигнет проклятье тестя. Но сейчас решил скрепиться и доказать тестю, что и без него смогу счастливо прожить с женой в России даже как лейтенант. Дождусь приема у Костюрина и попрошу, чтобы меня представили императрице в Санкт-Петербурге.

Любопытно, что Петру, которого в семье никто всерьез не принимал, удалось-таки уговорить братьев подписать акт о чинопроизводстве.

Юрат ругался:

— Из-за Павла поперся в Россию. И вот на тебе!

Павел подписал молча.

А Петр, то ли почувствовав себя уверенней, заключил, что может стать главой семьи, как Белград стал главой Сербии, то ли произошло это случайно, но он по-мальчишески, хотя ему стукнуло уже тридцать, взялся поучать Павла:

«Слышал я в штаб-квартире, что Трифун в Киеве. Стал лагерем в Подоле, а сам поселился в доме Шевича — не пожелал присоединиться к семье. И я полагаю, что надо пойти к Трифуну и сказать ему, чтобы не позорил семью и возвращался к нам! Мы пойдем с Анной, Варварой и Юратом. А тебе, Павел, на денек-другой придется отойти в сторонку, чтобы с Трифуном ненароком не встретиться. Он такой, что дело может и до драки дойти. Нельзя позорить свой род в России.

Столько наших земляков на Подоле живет в нищете и горе, но терпят, избегают драк. А офицеры привели этих бедолаг в Россию и вот вместо того, чтобы о них печься, ищут ссоры. Ведь и без того известно, что наша семья однажды в прошлом себя уже опозорила, когда брат родного брата ухлопал из пистолета.

Трифун никак не может позабыть свою любовницу.

И хотя ты, Павел, ни в чем не виноват, Трифун может схватиться за пистолет. Может, клянусь богом!

Потому я предлагаю тебе, Павел, некоторое время не показываться на глаза Трифуну».

Исаковичи угрюмо слушали проповедь Петра, сидя в полумраке при дрожащем свете свечи. То, что при представлении, на первых же шагах их жизни в России, они потерпели неудачу и были обойдены в чинах, огорчило их и опечалило.

Все молчали, ожидая, что Павел примет совет Петра.

Однако случилось совсем обратное.

Сначала Павел, насупившись, слушал брата молча, потом зло засмеялся, лицо его налилось кровью, помрачнело, глаза загорелись безумным блеском.

Оттолкнув от себя тарелку так, что она перевернулась, он сказал:

— Я уехал из Темишварского Баната для того, чтобы не видеть, как гонят моих гусар пахать землю богатеям, чтобы не глядеть на проклятых купцов и сенаторов, которые только о мошне и пекутся. Офицерство им больше ни к чему. Им нужно покупать земли, дома, хутора, именья. В Среме я смотрел на вас, Исаковичей, сквозь слезы, а сейчас заглянул вам в душу и вижу вас насквозь. Так для чего же мне прятаться от Трифуна? И где? В какой дыре? Или у тебя, Петр, мозги набекрень? Ты, парень, брат Трифуну! А я нет! Вы одну мать сосали блаженнопочившую! А я нет! Я стал наемным солдатом, и нет у меня ни кола, ни двора, да еще и жену схоронил. Нет у меня семьи! Была и быльем поросла! Так зачем мне бегать от Трифуна? Если Трифун не хочет срамиться, то и я не хочу. Но если Трифун начнет на меня орать здесь, в Киеве, аще господь бог не сотворит чуда, убью его, как последнюю курву. Так и скажи своему брату. Клянусь богом!

И хотя после этих страшных слов Павел спокойно вышел из комнаты, Исаковичи поняли, что в их семье появился безумец.

В его холодных, ласковых голубых глазах таилось безумие.

XXII

Сербия переселиться не может

В начале марта 1753 года в Киеве началось расселение сербов, прибывших в Россию из Темишварского Баната и Срема прошлой осенью и зимой.

Генерал-губернатор Киева Костюрин намаялся с ними немало. Горемычный сербский народ ждал от России помощи и мечтал о том, что будет трудиться на ее земле. Однако переселиться могут только люди, отечество переселиться не может. И потому среди переселенцев, несмотря на все старания Костюрина, было много горя, недовольства, много пролитых слез. И в трудные минуты порой потоком лилась сербская разухабистая площадная брань.

Тяга к России в сербском народе была не новой, и разговоры о переселении велись с русским посланником в Вене Нефимоновым еще при патриархе Чарноевиче, который жаловался, что его народ — это корабль среди бушующего моря, гонимый во мраке ночи непогодой. Видя, как мечется его народ, а бог ему не помогает, в письмах старик выразил даже сомнения в самом существовании бога.

А когда русскому думному дьяку Возницыну не удалось освободить графа Георгия Бранковича, сербы заподозрили неладное. Бранкович так и умер в тюрьме.

Печский патриарх Анастасий уже не надеялся на русского посла — Бестужева — и не писал ему. Молчал и митрополит Аксентий Паликуча. Не смогли они остановить и реформу в австрийской инфантерии, которая предписывала резать сербам слишком длинные волосы, украшение их головы.

И потому не удивительно, что появление Бестужева в ту пору, когда переселялось семейство Исаковичей, вызвало общенародную радость.

В русском после в Австрии сербы обрели человека, который сумел стать для них отцом и матерью.

За время пребывания Бестужева в Вене народ наконец двинулся в путь, точно река в паводок. Сербы восхищались Бестужевым, благословляли его и думали, что все перемены к лучшему — дело его рук. Они не знали, что временный успех Михаила Петровича Бестужева объяснялся тем фактором, что в Санкт-Петербурге был еще один Бестужев{27}, выполнявший роль подметного туза, которого держат в рукаве, — его родной брат, канцлер императрицы, Алексей Петрович, определявший, по существу, в течение многих лет, с какой страной России быть в добрых отношениях, а с какой — воевать.

Вот и получилось, что один Бестужев направлял в Киев тысячи способных носить оружие людей, а другой селил их на границах с Турцией и татарским ханством. Хорвата же он намеревался посадить на границу с Польшей, куда бежали люди от ига крепостного права, не ведая о том, что на землях шляхты Речи Посполитой их ждет другое иго. Во всяком случае, расселение чужеземцев двигалось быстро. Указом от 20 ноября 1752 года Хорвату было даже дозволено выселить с отведенной сербам территории всех малороссов и казаков, словно то была испокон веку сербская земля. И переселенцы хлынули туда из Киева лавиной. За переселение с Хорватом в 1751 году проголосовало около трех тысяч душ, с Черноевичем из Арада — около семисот. И только позднее выяснилось, что с Хорватом прибыло всего лишь двести восемнадцать человек. Полковник Иван Хорват объяснял эту заминку в переселении вмешательством духовенства. А полковник Иван Черноевич интересовался не местом поселения, а путями, которые ведут в лейб-гвардию императрицы.

Перед приездом Исаковичей Костюрин как раз занимался распределением их по населенным пунктам. И когда речь заходила о сербах, генерал начинал браниться на чем свет стоит, а по ночам, все чаще не смыкая глаз, ворочался в постели.

Правда, он постарался, елико возможно, переложить все заботы на плечи артиллерийского генерала Ильи Александровича Бибикова{28}.

Бибиков должен был позаботиться о поселении Шевича и Прерадовича.

Центром поселения была крепость Бахмут.

Юрат и Петр получили земли в районе, отведенном Шевичу, у Донца, а Павел — в районе, предназначенном Прерадовичу, неподалеку от Бахмута.

В ожидании назначения они вдоволь нагляделись на горе и беды, которых среди семей простых солдат их эскадронов было гораздо больше, чем среди офицеров и генералов. В Киеве на Подоле в начале марта звенели еще песни переселенцев, но звучали также и приглушенные женские рыдания.

После трудной зимы, которая прошла в лишениях, болезнях и ссорах, разместившийся в темных сараях, конюшнях и землянках люд, покинувший свое отечество, был полон отчаяния. И страшно бедствовал.

Это была пучина несчастья!

Особенно доставалось женщинам, их безрадостная, полная забот и работы жизнь оказалась труднее, чем у мужчин. На Подоле было много крика, визга, побоев, немало браков было расторгнуто.

Общая беда оборачивалась личной бедою для сотен людей.

Даже в семье Исаковичей в начале марта среди супругов не было прежнего лада. Жена Юрата, Анна, услыхав, что в Киев приезжает или уже приехал Вишневский, а с ним его жена Юлиана и невестка Дунда Бирчанская, ходила по дому как в воду опущенная.

Ей все представлялась Дунда на коленях у Юрата. Анна была на восьмом месяце, и бедную женщину каждую минуту тянуло съесть лимон или выпить кисленького. Ревность съедала ей душу.

Хотя зима была на исходе, внезапно налетели предвесенние сильные ветры, так что Исаковичам пришлось класть на крышу камни и поленья. И метели напоследок особенно свирепствовали.

И эти метели словно бы меняли характер Анны и Варвары.

С виду Юрат Исакович, казалось, не переменился, стал только еще шире, грудастее, сильнее. И все же это был уже не тот человек, которого в Варадине и Темишваре товарищи знали как рубаху-парня.

Юрат уже не мог спать на майорше и потому на ночь укладывался на татарских подушках в ногах жены, словно она, прости господи, ему мать. И уже не смеялся так часто и не был таким веселым, как в своем отечестве.

Ни полученный им чин, ни поселение на Донце его не радовало, очень беспокоился он и за жену. Юрат нашел ей повивальную бабку, маленькую, кругленькую женщину, которая уверяла, что в ее руках ни один новорожденный ребенок еще не умирал. В штаб-квартире судачили, будто при крещении детей порой случаются и казусы. У священника замерзнут руки, он и выронит ребенка.

И хотя то была глупая офицерская шутка, новоприбывшим это казалось вполне правдоподобным, потому что говорили об этом с самым серьезным выражением лица.

Анна ждала родов в следующем месяце.

И она была уже не такой веселой, как на родине.

После пяти лет счастливого замужества, в которое она вступила семнадцатилетней девушкой, ее влюбленность в мужа несколько угасла.

Она непрестанно целовала мужа, словно была ему не жена, а любовница. Она была по-прежнему хороша, несмотря на беременность, и по-прежнему красивы были ее глаза и губы, но источником радости и веселья в доме Анну уже не назовешь.

Она боялась рожать на чужбине. Когда муж вечером приходил из штаб-квартиры и укладывался после ужина у ее ног, она, бросив на него взгляд, быстро отводила от него глаза, словно они чужие.

Часто Юрат заставал жену у замерзшего окна — она дышала на покрытое ледяными узорами немецкое (в те времена редкое в Киеве) стекло, протирала его пальцами и смотрела на лютующую зиму.

Тщетно он себя спрашивал, что она там высматривает и о чем думает?

А когда однажды Юрат укорил жену за то, что она так к нему переменилась, Анна повернулась к нему, как тигрица, и запальчиво проговорила:

— А ты чего хотел бы? Чтобы я обо всем забыла и плясала бы от радости, глядя на свою немощь? Радовалась, что не вижу своих детей, которых оставила в Нови-Саде и кто знает, когда увижу! Дома у матери я легко рожала, сын и дочь, точно цыплята, вылупились. А здесь, на чужбине, кто знает, что меня ждет?

На другой день, во время ужина, когда вся семья сидела при слабом свете свечей за столом, Анна повторила это при всех.

Юрат, не любивший, чтобы жена касалась семейных дел, хотя сам он о своей семейной жизни и семейной жизни братьев говорил не стесняясь, напомнил Анне, что она в Киеве и что рядом с ней муж, который ее любит, заботится о ней и убережет ее от всякого зла во время родов, как, собственно, и положено мужу.

— Глядите-ка на него, — воскликнула Анна, — какой праведник! Сущий святой! А ты забыл, толстяк, что было в Токае? Как Бирчанская у тебя на коленях сидела? До чего распалил, а?

Досточтимый Юрат Исакович был огорошен, когда жена все это выпалила в присутствии родных, и с большим трудом кое-как ее унял.

В тот вечер они легли спать, не сказав друг другу ни слова.

На другой вечер все повторилось сызнова.

Бедняжка Варвара пыталась успокоить невестку, хвалила Юрата, говорила, что он хороший муж, но он и сам заметил, что стоит ему подойти к Анне, как ее охватывают гнев и тоска.

Он давно уже позабыл, как они бродили в подвалах Вишневского между бочками, позабыл и грудастую Бирчанскую, которая, выпив вина и расшалившись, села к нему на колени.

Сколько раз пытался он образумить жену.

«Все это по молодости лет и от страха рожать на чужбине, — думал он. — В семнадцать лет ее выдали замуж, как выдавали и других девушек из богатых домов. А теперь вот ей надо рожать без матери среди чужих людей в незнакомом городе! Неизвестность, снег и холод и подействовали на нее. Все это пройдет!»

А поскольку он уже не мог засыпать на майорше, впрочем теперь уже не майорше, а капитанше, Юрат принялся ластиться к жене днем и всячески уверял все семейство, что нет на свете человека, который бы так любил свою жену, как он Анну. Что его любовь — навеки! Что союз между мужем и женой может разорвать только старость и смерть!

Но и это не успокоило Анну.

Она капризничала и днем.

И окидывала его презрительным взглядом.

Юрат обычно на каждой вечеринке, перед тем как уйти домой, танцевал с женой полонез. А танцевал он его так, как пляшут коло. Покрикивая и повизгивая.

Затем он церемонно целовал Анне руку и громко, во всеуслышание, восклицал:

— Ни у кого нет такой жены в Неоплатенси!

Однако, когда на следующий день за ужином он попытался повторить это свое утверждение, Анна едко бросила:

— Гляди-ка, гляди! А что было в подвале, уже позабыл? Я перчатки своей не позволила Вишневскому поцеловать, а ты? Вспомни, кого ты, как турецкий паша, сажал на колени? Знай, никогда я этого не забуду!

Юрат, начавший в России добавлять к своему имени фамилию «Зеремский», взялся объяснять родичам, которые уже разбавляли свою речь русскими словами, что́ по-сербски означает упомянутая Анной «перчатка».

Ему хотелось слова Анны обратить в шутку, не придавать им в глазах братьев значения.

Однако Анна повторила все сначала.

Тогда Юрат перестал есть, окинул умоляющим взглядом присутствующих, каждому заглянул в глаза, словно искал защиты у христиан в борьбе с невидимым чудовищем, но при свете мигающей свечи не прочел в них никакого ответа. Почувствовав себя одиноким за этой семейной трапезой, он выругался, чего при жене никогда еще не делал.

Но в ближайшие же дни все повторилось снова.

Анна упрекнула его грудастой Бирчанской не только во время ужина, но и в спальне, когда они остались одни. И расплакалась.

Юрат лишь перекрестился.

Он никак не мог себе представить, что их супружеская жизнь, протекавшая пять лет в любви и согласии, может омрачиться из-за такой чепухи. Расстроиться из-за того, что подвыпившая девица плюхнулась к нему на колени, когда они сидели среди бочек. Ведь это была шутка. И не села же Дунда к нему на колени в рубахе! Да и просто не было возможности и времени ей помешать.

Неужели какая-то вертихвостка может расстроить брак мужа и жены, которые во взаимной любви народили детей и чувствуют друг к другу бесконечную супружескую привязанность?

Да и та девка из Токая вовсе не помышляла о худом.

Во всяком случае, сейчас, в Киеве, Юрату казалось, что Анна делает из мухи слона. Все это чистая чертовщина. Шутки старого ненавистника рода человеческого — сатаны!

Юрат снова попытался образумить жену, доказать, что их хочет поссорить нечистая, темная сила. И ласково принялся еще и еще раз объяснять, что произошло в Токае.

Но все было напрасно.

Анна, грустно на него поглядывая, отворачивалась и говорила, что она не слепая и все хорошо видела. Это не каприз, но их любовь не хуже и не лучше, чем у всех прочих на свете. Она или Бирманская, ему все равно!

Юбка как юбка!

Лучше было бы им там, среди бочек, в Токае умереть.

Тщетно просил ее Юрат вспомнить, как счастливо они прожили пять лет, не сказав друг другу дурного слова, как любили друг друга. За эти пять лет у него и в мыслях не было пожелать другую женщину.

Ему не в чем себя упрекнуть.

А весь свет знает, что у пьяной снохи и деверь на уме.

Анна — единственная женщина, которую он будет любить до конца своих дней!

Однако Анна плача отвечала, что она жалеет, что не может теперь же оставить его, как Кумрия — Трифуна, и уехать к своей матери.

И громко зарыдала, словно ей сообщили, что ее мать при смерти. Услыхав имя тещи, Юрат вышел, хлопнув дверью.

После этой стычки они три дня не разговаривали даже в присутствии других. На четвертый день вечером Анна завелась пуще прежнего.

Все мужчины, говорила она, настоящие турки. Чтобы не сказать жеребцы. И сидящий тут, за столом, майор, ее дражайший супруг, ничуть не лучше. Любовь мужчины! Все, что болтают о мужчине-однолюбе, это чистые сказки, турусы на колесах. Ее Юрат был бы счастлив только в гареме, как и все мужчины. Чтобы можно было выбирать, у какой глаза ярче горят. Сегодня эту, завтра ту. Ей-богу!

За столом наступила тишина.

Казалось, муж ударит ее.

Глаза у Анны лихорадочно блестели.

Ни Варвара, ни Петр, ни Павел не ожидали такого от Анны и молча опустили носы в тарелки. Однако Юрат сдержался.

Он встал из-за стола, молча посмотрел на жену, повернулся и, не произнеся ни слова, вышел из комнаты.

Переполох настал страшный.

Анна громко рыдала.

Петр, как только все немного успокоились, ушел спать.

Павел еще какое-то время посидел, глядя, как Анна вся трясется от рыданий, и тоже ушел. Варвара осталась с Анной, и они долго о чем-то шептались в полумраке, среди тишины.

Юрат вернулся после полуночи. Он был весь в снегу.

Анна встретила его со слезами на глазах: где он шатался? Уж не ходил ли с визитом к невестке Вишневского, Дунде, которую он называл ангелом? Их любовь после того, что произошло в Токае, уже не может быть прежней. Так пусть же отпадает то, что и так висит как оторванный лоскут!

Однако Юрат Исакович не сказал жене в ту ночь ни одного грубого слова. Он помог ей улечься на татарские подушки, на которых они спали, и даже погладил ее по щеке, как гладил своих детей.

И только страшно таращил глаза.

Такие глаза Анна видела у мужа лишь тогда, когда лежала в его объятиях. Теперь же в них таилась еще и тупая боль, словно Юрат хоронил близкого человека. В черноте его зрачков была какая-то мрачная решимость.

Когда он гладил ее по щеке, Анне показалось, что он ударит ее.

Но он поправил подушки, укрыл ее, как ребенка, и, будто баюкая ее, заговорил:

— Когда я женился на тебе, я думал, что ты уже женщина, а оказалось нет. Ты еще девчонка. Скоро родишь третьего, а больше двадцати тебе не дашь. Ошибся я, милая, в тебе! Взял на себя немалую заботу! А ерунду болтаешь, потому что сенаторская дочь!

Анна зло ответила, что, когда они венчались, он клялся ей в вечной любви.

Расплетая свои густые, буйные душистые волосы, она поднялась и заявила, что не хочет спать.

Но Юрат снова уложил ее на мягкие подушки.

— Ложись, милая, ложись, спи и не читай мне проповедей! Я не мать, а тебе сейчас больше всего мать нужна, а не муж! Госпожа Агриппина Богданович. Ты ее детище!

Тут Анна вспомнила, как ее мать, госпожа Агриппина Богданович, утверждала, — и совершенно была права, — что он не умеет деликатно и нежно обращаться с женой, что он просто сремский бугай.

Юрат и на это не рассердился.

— Многие наши, сама видишь, здесь в России среди снега и морозов отказываются, ради жены и детей, от хлеба насущного. А ты жалуешься! И я обеднел, остался гол как сокол, но решил уехать, чтобы твоя мать меня не пилила. И вот очутился с братьями здесь, во мраке неизвестности, в надежде, что будет лучше. Кругом кричат: «Богатый зять!» А я молчу.

— Все было бы хорошо, если бы мы не повстречали эту Бирчанскую, — вставила Анна.

Юрат сказал, что и эта девка, наверно, не из самых худших. К чему и говорить о ней?

— Наши люди тут в Киеве мучаются от холода и голода, а ты только и думаешь об этой Бирчанской да о том, будто у твоего мужа одна забота — как бы завести шашни с Дундой. Вот, уж и правда, бабий ум!

— А почему тогда Вишневский и эта Бирчанская в Киев приехали? — спросила Анна. — Ты ждешь не дождешься, чтобы их повидать. Пойти к ним в гости!

Юрат снова погладил ее, спокойно и нежно поцеловал в обе щеки и сказал:

— Ты ведь знаешь, что тебя ждет. Роды. Опомнись. Смотри, чтобы нас нечестивый навеки не разлучил! Чтобы потом не каяться! Спи сейчас и забудь эту Бирчанскую, забудь, что было, а завтра, как засияет утренняя звезда, и думать забудь о недобрых словах, которые мы друг другу сказали, и о том, какой мы кувшин разбили. Заткнем уши пальцами, чтоб не оглохнуть, и запоем во все горло, как мы были счастливы и друг друга любили в запрошлом году.

Анна все еще продолжала плакать, и Юрат взял жену на руки и начал ее баюкать. Плач ее становился все тише. Когда она успокоилась или сделала вид, что засыпает, он погасил свечу.

И улегся у ее ног в ожидании сна.

На следующий день вечером у Анны начались родовые схватки.

А утром в первый день второй недели великого поста она легко родила девочку.

Ночью полная луна заливала Киев серебром.

В ту пору верили, что ребенок, родившийся в полнолуние, будет либо славным генералом или принцессой, либо дураком или дурой.

В воскресенье Исаковичам было приказано прибыть рано утром в штаб-квартиру Витковича. Костюрин пожелал их видеть.

Во времена всех этих переселений в Россию, в середине восемнадцатого столетия, сербские офицеры, переходящие из австрийской армии в русскую, знали ее плохо.

Исаковичи тоже о многом не имели понятия.

Только в патриархии да в монастырях было известно, что сербско-московские связи длились уже столетия. Когда Исаковичи уезжали, можно было по пальцам пересчитать тех, кто когда-либо в жизни встречал живых русских. Купцов, приезжавших из Киева и продававших жития святых, да странствующих монахов, которые появлялись на богомолье в Хиландаре{29} и снова уходили вдаль, в снега.

Русский царь Петр Великий был первым, которого поминали в семье Исаковичей. Великий — он казался им настоящим великаном — в три раза выше обычного человека. Всемогущий. К нему первому взывали с Балкан, дабы он простер свою могучую десницу (думали, что она может покрыть целую страну) и принял под свою защиту их, одиноких и слабых, пребывающих в рабстве.

О Москве рассказывали только те черноризцы, которые уходили в глубь этого огромного царства просить на церкви. Покуда русские послы в Вене — во время войн с турками — не посетили Срем, никто и не помышлял о переселении в Россию. И о вступлении в русскую армию. По пальцам можно было перечесть тех, кто ушел туда раньше этого. Только во времена Петра Великого в Россию устремились целыми полками. Вся Черногория готова была тронуться с места. Офицеры стали мечтать о том, как их сабли будут волочиться за ними не по венским, а по московским мостовым.

Докучливые стихотворцы посвящали Петру оды.

Они не знали, что Петр Великий, этот великан, заболел и сидит с очками на носу в своей России, словно на огромном корабле, который плывет через ледяные моря в небеса, видит перед собою смерть, а позади — необъятную, как Россия, пустоту. И спрашивает себя, что останется из того, что он сделал, когда он уйдет?

И, как водится, не находит на этот вопрос никакого ответа.

И хотя в те времена европейские королевства, в том числе и австрийская и русская империя, уже начали создавать регулярную армию, все офицеры этой изысканной эпохи, в том числе и неученые Исаковичи, знали, что они и их полки — личная собственность полковников и генералов, в большинстве своем графов, маркизов, баронов и князей.

Низшие офицеры оставались наемниками, так же, как и шпионы.

Лейтенант самой великолепной французской армии с уверенностью мог рассчитывать лишь на дневной рацион в виде бараньей лопатки.

Все прочее — высшие чины, ордена, бриллианты — получали маркизы.

Будущее низших офицеров зависело не столько от их смелости и ран, полученных во время войны, сколько от знакомства с каким-нибудь вельможей или великосветской дамой, очарованной в постели их мужскими достоинствами.

И хотя милиция на турецкой границе в Австрии в какой-то мере отличалась от прочих европейских армий, Исаковичи знали, что их будущее зависит от милости какого-либо урода со страусовым пером на шляпе.

Который берет с собою в бой бинокль…

Который новых офицеров в полку при представлении разглядывает в лорнет.

Поэтому Исаковичи с горечью готовились к приему у Костюрина.

И подобно тому, как они с марта стали мешать сербские слова с русскими, так и в головах их начала образовываться каша из слышанных ими в штаб-квартире Витковича рассказов о русской армии.

Рассказ о штурме Перекопа для Витковича, хотя он в нем и не участвовал, был словно укроп, которым он сдабривал за обедом любой суп. А командующие войсками прежнего суверена — Миних и Остерман{30} — иностранцы, да еще не православные, казались ему посланцами самого сатаны!

Юрат, слушая Витковича, ругал их, словно видел воочию.

Для Петра же названия городов, где происходили сражения во время Крымской кампании, были предметом шуток. Он делал из них прозвища. Когда Петр говорил Ставучаны или Бахчисарай, это означало не город, под которым гибли русские в войне с турками, а было прозвищем Витковича.

Виткович был Ставучан.

И Петр громко хохотал над тем, что можно обернуть в шутку любую кровавую битву.

Павел слушал бригадира с задумчивым видом. И хотя с такими историями он был уже знаком и в военной науке был самоучкой, он обратил внимание на то, что в рассказах бригадира Витковича неизменно повторялся один мотив — эпидемия. Русские победы в войне против турок на границе Молдавии и татарского Крыма заканчивались эпидемией, уносившей тысячи русских солдат. Морозы и свирепые эпидемии омрачали победы, одерживаемые в сражениях.

Павла это удивило и огорчило.

Виткович обычно заканчивал свои рассказы о русской армии историей восшествия на престол царствующей императрицы Елисаветы.

Гвардейский корпус в Санкт-Петербурге — лейб-гвардии Преображенский, Семеновский, Измайловский и конные полки, по выражению Юрата, de facto несли русский престол на своих плечах.

Царица была всемогущей самодержицей, однако из собственных рук потчевала гвардейских офицеров вином. Двенадцать лет тому назад от этих гвардейских полков зависело, кто сядет на престол Петра Великого. А командовали ими генералы-немцы. Виткович, подвыпив, кричал, что Исаковичам не мешает знать, что с этим навсегда покончено!

Впредь будет властвовать православие! Сейчас в армии дует русский ветер. Костюрин несколько раз ему уже об этом говорил! Двенадцать лет тому назад, ноябрьской ночью, красивая, сильная, молодая дочь Петра Великого пришла в казармы Преображенского полка с непокрытой головой в кирасирских латах, точно богиня Паллада, повела за собой солдат и взяла Зимний дворец.

Елисавета, императрица всея Руси, vivat!

Виткович недавно вернулся из Санкт-Петербурга и изо всех сил напутствовал Исаковичей, как им держаться с Костюриным. Он рассказывал шепотом, что в русской армии вводятся жесточайшие строгости, что за одно неосторожное слово наказывают усекновением языка. Рассказывал, до чего богат и кичлив граф Петр Иванович Шувалов{31}, от которого в армии зависит все, в том числе и судьба сербов. Но генерал-фельдмаршал Александр Иванович Шувалов еще страшней{32}. Его тайной канцелярии известно все.

И хотя Павлу было не совсем ясно, почему Миних и Остерман — пророки Антихриста, а о Шувалове он запомнил лишь то, что у графа жирный подбородок, красивые, как у женщины, губы и большие красивые глаза, слушать бригадира было грустно, потому что все это, как две капли воды, походило на подобные же истории о престольной Вене и австрийской армии. Готовясь к аудиенции с Костюриным, Павел не знал, что ответит, если его спросят, зачем он приехал в Киев и на что здесь рассчитывает, и был встревожен гораздо больше, чем братья.

А кто такая богиня Паллада, он понятия не имел и не стал спрашивать.

После всех разговоров и напутствий бригадира Витковича Исаковичи остались наконец одни, чтобы подготовиться к аудиенции, которая должна была состояться на второй неделе великого поста по русскому календарю. Погода стояла в тот день ясная, снег сверкал на солнце.

Родившаяся на заре девочка поплакала и заснула.

Юрат расхаживал по комнатам и ворчал.

После рождения третьего ребенка он злился еще больше, что не получил повышения в чине. Павел тоже был огорчен, но молчал. Петр с сонным видом, позевывая, смотрел, как горничные Жолобова до блеска начищают ему пуговицы. Все трое Исаковичей поднялись рано.

Но беда не приходит одна, беда поездом ходит. Получил весть об одной, жди наверняка и другую. В тот же день, когда им сообщили, что повышения в чине они не получат, из штаб-квартиры Витковича принесли первую почту.

Сенатор Стритцеский грозил дочери в своем письме из Неоплатенси, что, если она не приедет, он лишит ее наследства. Ждет ее летом. Не может жить без нее. Умрет, если она не приедет!

Варвара с досадой читала письмо всей семье.

То, что тесть написал из Неоплатенси Юрату, было неожиданным. Сенатор Богданович сообщал, что дети живут хорошо и по родителям не скучают. Разбаловались. И вскользь заметил, что его жена, госпожа Агриппина Богданович, забеременела.

Анна выслушала это, покраснев до корней волос. После двадцати с лишним лет! Только этого еще матери не хватало! Юрат лишь махнул рукой.

Павел получил через токайскую миссию письмо от Агагиянияна. Письмо было написано по-немецки, долго блуждало и было распечатано. В нем кир Анастас своим каллиграфическим почерком сообщал, что умер от заворота кишок господин Копша. Что конференц-секретарь Волков недоволен тем, что Вишневский из Токая писал первому секретарю Чернёву о Павле. О себе Агагияниян сообщал, что ему удалось войти в доверие к графу тем, что он нашел в одной из венских аптек мазь для ращения волос, которая якобы лечит облысение. Он жалел, что Исакович так ничего ему и не написал. («Ohne Nachrichten, Ihro Gnaden, geblieben zu sein!»)[29]

И словно бы между прочим добавил:

«Сербские семьи в Вене потрясены тем, что произошло в доме майора Иоанна Божича. Божич ударил жену ногой в живот. А потом вышвырнул на улицу, и она вернулась к отцу.

Дочь она взяла с собой.

Иоанн Божич опять под арестом, но не из-за жены, а из-за каких-то лошадей, которых купил генерал Монтенуово. Какие-то денежные делишки».

Письмо было адресовано в Токай.

Кто-то приписал: «Zu der kaiserlichen reussichen Armée Kijev, abgegangen»[30].

Кир Агагияниян приписал о госпоже Божич что-то еще, но кто-то, может быть он сам, это вычеркнул.

Офицерам, которые в те времена являлись к генералу на рапорт, приходилось нелегко. За одну пуговицу, плохо отглаженный мундир, за малейшее пятнышко отправляли на гауптвахту. А найти отглаженные кружева или белое жабо было не так-то просто. Во всей огромной русской армии в ту пору портных было еще меньше, чем в Киеве повивальных бабок.

Один только Петр постепенно приходил в хорошее настроение.

Он принялся втолковывать Павлу, что, по его сведениям, в штаб-квартире будет и Трифун, и он, Петр, надеется, что Павел примет во внимание его неоднократные просьбы и, как вдовец, поймет, до чего было тяжело Трифуну: он потерял любовницу, к которой был привязан всем сердцем. Эту их несчастную родственницу, которую Павел видел последний, перед тем как она утопилась в Беге.

Трифуна жизнь не очень баловала, и потому на многие его поступки следует смотреть сквозь пальцы. Ему пошел пятьдесят третий год — старость и смерть на носу, потому и не удивительно, что личанка показалась ему луной на канате, месяцем среди еловых ветвей. Он, Петр, надеется, что Павел будет избегать ссоры с Трифуном.

Павел, которому Петр давно уже надоел, сунул ему в руки тряпку и масленку и попросил почистить саблю.

Молодой, самодовольный красавец без слова послушал Павла, что было лучшим подтверждением жизненности установленного еще Вуком беспрекословного повиновения старшим.

Он добавил только, что встречался уже с Трифуном в штаб-квартире.

Одеваясь, Павел, холодно глядя на Петра, заметил, что чувствует себя старше Трифуна, хотя он и моложе его на тринадцать лет. Они с Трифуном могут спокойно пройти мимо друг друга и не оглянуться, будто никогда не проливали вместе слез по родителям. Он поздоровается с Трифуном, как это было в вюртембергской казарме, в Белграде.

Было и быльем поросло.

В то утро бригадир Виткович, их родич в Киеве, прислал им из гренадерского полка парикмахера.

Петр отошел в темный угол комнаты, чтобы там чистить Павлову саблю, а парикмахер, расположившийся тем временем посреди комнаты, принялся расставлять свои тазы. Потом он усадил Павла, словно на престол, на треногий стул.

В ожидании своей очереди присел и Юрат.

Парикмахер работал спокойно, но быстро.

Запрокинув подбородок Павла, будто для того, чтобы тот поглядел на проплывавшее в небе облачко, парикмахер, то и дело подтягивая свои штаны, щелкал ножницами и закладывал гребешок за ухо.

Павел развалился на стуле, закрыл глаза, покорно отдавшись в руки парикмахера, ни дать ни взять будто причесывают покойника. Он был потрясен сообщением Агагиянияна.

И все время спрашивал себя, что могло случиться в Вене, почему Божич выгнал жену?

Он весь содрогался, представляя себе, как эту страстную красавицу муж бил ногой, точно потаскуху в извозчичьем трактире. И хотя после отъезда из Вены он думал о Евдокии не часто, при одной мысли о том, что эту женщину били и выбросили на улицу, на глазах у Павла выступили жгучие слезы.

С того дня, как он получил это письмо, ему все реже снилась покойная жена и все чаще — Евдокия. Жена появлялась на миг, точно бледный призрак в прозрачном платье, где-то в темноте на заднем плане, а красивая и страстная госпожа Божич, обнаженная, лежала в его объятиях.

И хотя обе они во сне походили друг на друга, Павел понимал, что одна воплощает в его жизни ангела, а другая — дьявола. Одна была сущая невинность и стыдливость, другая — похоть.

Так, по крайней мере, ему казалось.

Тело жены, воскресавшей во сне, было милым, прохладным, приятным, убаюкивающим, как тенистый сад, как пена бьющего вверх фонтана. Тело Евдокии, крепкое как у юноши, было полно дикого, мрачного пыла и звериной силы. И хотя фигуры их были схожи, они приходили к нему по-разному. Глаза жены были грустными и мутными, а полные страсти глаза Евдокии смотрели неподвижно, словно хотели убить его взглядом. Глаза жены вспыхивали только в его объятиях, а у Евдокии они похотливо горели днем и ночью, длинные ресницы напоминали черных бабочек, которые то раскрывают, то складывают крылья. В объятиях Павла Евдокия обычно хотела заглянуть ему в глаза и открывала их пальцами, если он закрывал их. Дрожа от наслаждения, она в то же время свои глаза от него прятала. И только громко и бесстыдно выкрикивала его имя.

Измученный этими воспоминаниями, Павел в самом деле задремал и уронил голову на грудь.

И если бы парикмахер случайно в эту минуту не опустил руку с бритвой, он невольно его зарезал бы.

— Я вовсе не желаю, чтобы меня повесили за убийство! — отчаянно крикнул он и показал на свою дрожащую руку. — Беда да и только!

Кое-как расчесав Павлу косицу и привязав ленты, он заявил, что продолжит работу только в том случае, если Юрат согласится выйти во двор. В комнате слишком душно и жарко.

Заснет, чего доброго, на бритве.

Павел извинялся, а Петр хохотал.

— Утомила тебя, наверно, та самая, что раздувает из-под пепла огонь, — сказал он. — Надо тебе, апостол, жениться, а не жить как пес. Вдовец бежит за каждой юбкой, сучка хвостом вильнет — и он тут как тут. Вот так-то!

Петр Исакович хотел показать Павлу, что и он умеет поучать. Прежде уже сказав брату, что видел в штаб-квартире Трифуна, он, когда парикмахер вышел, начал передавать свой разговор с ним. Он, Петр, попросил его, пусть, мол, признается теперь, когда Махала уже за горами и все позади, зачем он привел в дом ту женщину? Трифун и сейчас по-прежнему твердит, что не он привел эту женщину, а сам бог!

— Трифун уже спокойно вспоминает происшедшее.

Увидев, что Павел молча его слушает, собираясь на аудиенцию, Петр, вероятно чтобы привести его в хорошее настроение, принялся рассказывать, что, по словам Трифуна, они хорошо сделали, переселившись в Россию. В Темишваре уже потеряли всякую надежду перестроить Банат по плану графа Мерси. Когда Трифун уезжал, все оставалось по старинке, а беспорядки в сербских селах не уменьшаются, а увеличиваются. Он слыхал, будто произошли столкновения в Араде, в Сомборе, в Земуне, знает также, что были кровавые стычки в Карловацком округе.

— Ты, апостол, был прав! Если бы мы остались там, кто знает, что бы с нами случилось?! Один Стритцеский, к сожалению, не может этого понять.

Потом Петр стал уверять, что Трифун наверняка не набросится на Павла, когда они встретятся в штаб-квартире.

— Ну и что? — рявкнул Павел.

— Слушай, апостол, как это: «ну и что»? — крикнул Петр, заливаясь краской. — Говорю тебе по-хорошему, что старый Трифун угомонился. И чего ты на меня орешь? Я же не виноват. Мы с женой не сегодня-завтра уедем. Дайте нам уехать из Киева, а там таскайте друг друга за вихры хоть по всему Киеву.

Петр Исакович все то время, пока Варвара болела, боялся до смерти, чтобы у жены не было выкидыша. Он отправлялся в штаб-квартиру бледный, утомленный, рассеянный. Дважды уже случалось, что на него на всем скаку едва не наезжали сани. Кони, так сказать, были уже над его головой. Русские офицеры, оказавшись в канаве, кричали и ругались, а Петр грустно улыбался и просил прощения. Однако с тех пор как Варвара поправилась и окрепла, Петр ожил и даже помолодел. Словно его согревало сквозь серую снежную мглу невидимое солнце.

Нечего ему бояться проклятий Стритцеского!

Павла он перестал ревновать, но и не уважал его. В тот день Петр собирался появиться в штаб-квартире весь в серебре и то и дело кричал Юрату или Павлу:

— Чего приуныли? Хорошо в Киеве! Нам бы приехать два года тому назад, когда первые переселенцы двинулись из Темишвара, а Тешо Киюк поднимал народ на восстание в Глине и Костайнице. И зачем было столько клянчить и писать? Дали бы лучше этому Гарсули ногою в гульфик…

Павел не знал, что такое гульфик, и не стал спрашивать.

Потом Петр рассказал, как Живан Шевич, помогая ему составлять рапорт, уверял, что в Австрии он прошел через все и испытал все и диву дается, как только смог это вытерпеть. Ведь каждый, кто прибыл из Осека, привез вещи самое большее на одной подводе. А при отъезде требовал не меньше десяти подвод. И зачем им надо было столько ждать и сетовать на судьбу? В Киеве он чувствует себя преотлично. Если жена родит мальчика, он никогда не пожалеет, что оставил Нови-Сад.

— Ты, апостол, был прав! Надо было давно уехать. До сих пор я, каланча, тебя слушал — так уж от Вука повелось. Но отныне все буду делать по собственному разумению, как нашептывает мне моя тыква. Не боюсь я проклятий тестя! Вот так-то!

Павел слушал Петра краем уха. На лице его играла бездумная улыбка.

В то утро ему было нелегко. Когда брат ушел к парикмахеру, Павел еще какое-то время сидел понурившись. С тех пор как пришло письмо от Агагиянияна, он чувствовал себя усталым и разбитым.

Поднялся он рано утром после мучительной бессонной ночи, невыспавшийся, собираясь помыться и надеть чистое белье, и долго сидел на постели, что-то бормоча себе под нос. Досточтимому Исаковичу казалось, будто в доме Жолобова ненависть ушла и его охватывает глубокая печаль.

Среди женатых братьев он все больше ощущал свое одиночество. А комната напоминала ему тюрьму в Темишваре. Но надежды засадить в нее когда-нибудь Гарсули уже не было. Видно, во всех городах, во всех трактирах, как и в домах Киева, тоже есть такая комната, в которой особенно чувствуешь свое одиночество. Оно, это одиночество, не становится меньше, когда тебя окружают люди, — в Вене, например, когда вокруг тебя море голов, множество мужских и женских лиц, когда ты идешь вдоль бесконечной вереницы окон, дверей и заборов.

Вчера ночью рожала Анна и в доме всюду горели свечи, Павел время от времени смотрел, отодвинув занавес, как торопливо снуют по дому Варвара и повивальная бабка. Потом он возвратился в свою натопленную комнату, где пахло мукой и хлебом, и ему почудилось, будто на широкой русской лежанке его ждет жена — белая, голая. И грустно на него смотрит.

— Наш ребенок, — сказала она, — родился мертвым.

И спросила: куда он все ходит и почему вернулся?

И вот сейчас, утром, опустив голову в ладони, Павел устало смотрел на стол из липового дерева с остатками еды, по которому бегал мышонок. Мышонок забирался и в его забытую на столе офицерскую треуголку. Забирался и выбегал снова, словно в треуголке была дыра. Наконец, затеяв игру с сидящим за столом человеком, мышонок то становился на задние лапки и смотрел на Павла черными бусинками глаз, то прятался в треуголку, откуда торчал только его хвост.

Павел не тронул мышонка.

Он не торопясь надел парадный мундир, а на побеленной печи и бревенчатой стене видел уже не свою покойную жену, а Евдокию и ее дочь Теклу.

Благородную, великосветскую кокетку, о которой он совсем забыл.

Собираясь на аудиенцию к Костюрину, Исакович после письма Агагиянияна испытывал к Евдокии и ее дочери какую-то щемящую жалость. «Божич сволочь, он продает дочь и выбрасывает на улицу жену, за которой взял богатое приданое». В ту минуту Исакович считал мать и дочь несчастными и очень добрыми существами. Ему вдруг захотелось вернуться к ним. Обе они были такие веселые, казалось, все на свете им улыбалось. Как же, думал он, им сейчас трудно приходится!

Обе часто смеялись.

Но он-то знал, что ночью, под покровом темноты, они плачут. Страдают от неосуществимости своих желаний. Днем же источают столько лжи, сознавая, что это ложь. А оставшись наедине во мраке и вспомнив, что они мать и дочь, поверяют друг другу горькую правду. Их жизнь, такая легкая и приятная с виду, полна фальши, которую приходится скрывать, горька и тяжела.

При всей своей красоте Евдокия не смогла изгнать из сновидений Павла покойную жену. Катинка — невидимая между живыми — жила с ним уже целый год во сне как нечто прекрасное, и тем более прекрасное, что было утрачено навсегда.

Таким образом, досточтимый Исакович во сне снова влюбился в свою покойную жену, несмотря на то, что недавно встречался с другой.

Впервые он задумался над тем, что супруги должны быть связаны между собой более крепкими узами, что им надо рождаться и умирать в один и тот же день.

И все-таки после письма Агагиянияна Павел не мог выбросить из головы воспоминаний о г-же Божич, как не прогоняют из гнезда ласточек, когда они возвращаются туда весной. Он понял, что никогда до конца не освободится ни от этой женщины, ни от ее дочери и никогда не расстанется с ними навеки. Случай, который свел их в дороге, был не случаем, а перстом судьбы.

А никому еще и никогда не удавалось избежать своей судьбы.

В ту вторую неделю великого поста в Киеве душа Исаковича опять пришла в смятение, хотя о венском обществе, из которого он вырвался, он нисколько не сожалел. В его народе каждая семья хорошо знала, что значит счастье, что в жизни позволено и что нет. Что красиво, а что постыдно. Что такое радость и что такое горе. Эти два понятия не смешивали и не путали. Ни мужчины, ни женщины внезапно, ни с того ни с сего не менялись, было известно, кто есть кто и что от кого можно ждать. В обществе г-жи Божич все было так переменчиво!

Словно все носили на лицах маски!

Она не захотела ехать с ним в Россию, потому что, очевидно, боялась остаться на улице. И вот просвещенный, сверкающий серебром майор бьет ее ногой. В живот! Как лошадь!

К тому времени, когда сани из штаб-квартиры бригадира Витковича прибыли за Исаковичами, Павел, раздумывая о г-же Божич, расстроился не на шутку. Он зашел на минуту взглянуть на Анну. Она спала. На ее лице, точно роса, поблескивали капельки пота. Спал и ребеночек.

Когда Исаковичи садились в сани, проглянуло солнце. Небо очистилось от туч, снег таял, было тепло.

Павел заметил, что Юрат вышел из дому, не зайдя даже поглядеть еще раз на жену и поцеловать новорожденную дочурку.

Он упрекнул его.

Юрат ничего не ответил.

Петр крикнул:

— Придется тебе, толстый, ставить угощение! Никогда в жизни не видел ребенка краше. Кажись, ты, хвала богу, красавицу сделал!

Но Юрат вполголоса зло и грубо бросил:

— Чего болтаешь, чего я там сделал? Ребенка? Говоря по чистой совести, сделай я теленка, тогда было бы чему дивиться. А ребенка? Сколько их рождается? Как звезд на небе! Нашел чем гордиться!

Вот так, в воскресенье, на второй неделе великого поста 1753 года Исаковичи отправились на аудиенцию к генералу Костюрину.

Позже, когда братья Павла — Юрат, Петр и Трифун Исаковичи — рассказывали о том, как их принял в Киеве генерал Костюрин и как их поселили в Новой Сербии, рассказывали они всегда по-разному, и рассказы их были сумбурными и бессвязными.

Впрочем, и Павел описывал это не лучше.

Штаб-квартира бригадира Витковича, по их словам, находилась на горе, над Подолом, между бастионами и развалинами, рядом с так называемыми Золотыми воротами, совсем как в Варадине. Павел говорил, что ему показалось, будто он идет к Энгельсгофену.

В штаб-квартиру проходили между двумя башнями, не старинными, а вновь построенными. С их островерхих голубых крыш капал тающий на солнце снег.

У ворот стояли двое часовых в потрепанном обмундировании. Возле караульного помещения Исаковичей попросили сойти с саней и повели через мощеный двор в штаб. Во дворе никого не было, роты Витковича с утра пошли в церковь. У Исаковичей, по обычаю сирмийских гусар, сабли волочились по мостовой, и их бряцание, такое родное, их развеселило.

Штаб-квартира у Витковича была хорошая.

Генералы Хорват, Шевич и Прерадович ссорились, писали друг на друга доносы, доказывали, кто в Австрии был старше по чину и кто больше привел солдат. Виткович в этих дрязгах не участвовал. И не было нужды. Он приехал раньше и завоевал уже себе в Киеве известное положение.

В коридорах штаба Исаковичам пришлось подождать, вместе с ними ждали еще немало офицеров-переселенцев, которых Костюрин также пожелал видеть.

В киевских штабах, занимавшихся переселенцами, в те годы ликвидировали старую ратную силу и создавали новую. Ликвидировали сербскую милицию, воевавшую вместе с Австрией против турок под лозунгом: «За Христа и христианство!» Новая же создавалась по типу армии, какую некогда создавал Петр Великий.

Первой австрийские цесари посылали благодарственные грамоты, потому что она помогала генералу Пикколомини прорваться в Турцию до Скопле{33}. Другую начали формировать несколько дней назад на основе бывшей петровской армии, и по образцу собственных «янычар» — гвардейских полков в Санкт-Петербурге — готовить к войне в Европе. Эта армия спустя семь лет войдет в Берлин и вырастет до трехсот тысяч человек. Для того времени это была величайшая армия, которая могла завоевать всю Европу.

Войска, из которых ушли Исаковичи и многие другие, просились в Россию с давних пор. Еще в 1710 году Иван Текелия, Хаджи Рашкович и Вулин из Потисья предлагали Петру десять тысяч сербов{34}. Даже спустя шестьдесят лет после того, как этот несчастный народ начал уходить с Балкан, воины не желали превращаться в крестьян и сдавать оружие.

Чуруг ответил Вене так:

«Все мы, как один, раз и навсегда, требуем, чтоб нас оставили солдатами во имя нашей чести; у нас нет ни малейшего желания бросать ружья и, взявшись за орало, превращаться в крестьян. Это вовсе не значит, что мы — разбойники, гуляки, бездельники, что не любим трудиться на земле. Но мы хорошо понимаем, что великая перемена наступит для нашего народа, если мы останемся без оружия…»

Писали Леопольду I:

«Нам не ведомо, в чем мы провинились, чем вызвана эта реформа…»

Они не хотели отдавать крепости, бастионы и шанцы и грозили переселением в Россию уже десять лет назад, когда их начали гнать не только из крепостей в Чонграде, Араде, Чанаде и Заранде, но и выселять из укрепленных городов Поморишья, Потисья и Бачки.

Чего им было бояться в Европе?

В просвещенном государстве, где был суд и судьи?

Но они кричали: «Судьи — наши гонители! Белое называют черным! Мало того что нам отказывают, они скоро нас в жупаниях запирать и бить будут!»

«Как только кончается война, землю — и войсковую — возвращай!»

«Заключен мир — оружие, добытое на войне, отдавай!»

«Добро свое в уплату налогов продай!»

«А на продажу дается шесть недель!»

Почему они кричали? — Отвечают: «Нет сил зло терпеть!»

Что было причиной переселения стольких бедняков? — «Беда нестерпимая!»

В Киеве, где принимали поселенцев, в те годы ощущалось сильное веяние проводимых в России реформ.

Петр Великий послал на смерть родного сына, только чтобы не сел на престол человек, который захочет изменить все им созданное. Одним из последних его изречений перед смертью было: «К чему законы? Их писать напрасно, если никто их не выполняет!»

Его престол унаследовали женщины! У каждой была своя партия.

А меняли их и сажали на престол гвардейские офицеры.

Министры же, сказывают, только и занимались тем, что оглядывались по сторонам, где бы что украсть.

И, как бывает в подобных обстоятельствах, среди охватившего всех безумия и отчаяния, летели головы тех, кто стоял выше всех, как высокие деревья, возвышавшиеся над лесом. В армии это были немцы: Миних, мечтавший завоевать Константинополь; Остерман, мечтавший создать в России флот, который мог бы победить флот шведов, — обоих постигла мучительная смерть в сибирской темнице.

Остался лишь шотландец Ласси{35}.

Однако один из этих иностранцев герцог курляндский Бирон{36} почувствовал, что язва России — ее дворянские полки: Преображенский, Семеновский, Измайловский. Бирон назвал их янычарами. Солдаты и офицеры этих полков должны стать такими же, как и все прочие, и тогда Россия будет непобедима!

Костюрин, генерал-губернатор Киева, был единственным в его фракции русским. Русским медведем.

Исаковичи вскоре испытали это на собственной шкуре.

Русский медведь, которого Павел увидел впервые в то воскресенье, на самом деле оказался поджарым мужчиной с русыми, тронутыми сединой волосами, собранными в сильно напудренную косицу.

На вид ему было лет шестьдесят. Старость только начала к нему подступать.

Бросались в глаза его стройные ноги в великолепных французских сапогах и белых лосинах. Ступал он легко, но твердо, словно ноги его были древками полкового знамени, которое несут, подняв высоко вверх.

Среди сопровождавших его офицеров, которые услужливо старались держаться у него за спиной, были гренадеры в голубой форме и пехотинцы в зеленых мундирах с красными отворотами и белыми кокардами. Костюрин держался прямо, был строен и, видимо, силен, хотя и тонкого сложения. На нем был черный узкий мундир, наподобие французского фрака, расшитый золотом, с большими серебряными пуговицами на рукавах и отворотах. Казалось, генерал весь усыпан золотыми цветами. А пуговицы, пришитые в строгом порядке, напоминали солдат на учении.

Костюрин, несмотря на свой возраст, был еще красивый мужчина.

Судя по носу, он был из крестьян. А судя по зеленым добрым глазам — князь.

Единственно, что в нем было медвежье, это очень густые брови. Выделялась на его красивом лице и кожа, вся покрытая морщинами, жесткая, словно опаленная солнцем и лютыми морозами, обветренная свирепыми бурями.

Темную кожу на лице особенно подчеркивало белое жабо, со множеством сборок и черной шелковой опушкой.

О Костюрине говорили, что он примерный супруг и отец, но во время учений и на маневрах наказывает с жесточайшей строгостью. Эта непомерная русская строгость напугала и опечалила Исаковича и прочих сербских офицеров на русской службе. Она казалась им неожиданной, непонятной и жуткой.

Они со страхом слушали рассказы о том, как членов царской семьи Петра Великого уводили из Зимнего дворца в казематы Петропавловской крепости, как были смещены верховные командующие Миних и Остерман, как их пытали и выслали в Сибирь. Кровь леденела в их жилах, когда они узнали о том, что людям вырезают языки и что жена Бестужева попала в Сибирь.

Наслушавшись подобных рассказов, Юрат принес в дом кнут.

Жестокость эта была тем непостижимее, что по рассказам, которые Варвара и Анна слышали в Киеве, она вовсе не противоречила необычайной нежности и мужчин и женщин. О царице шептали, что ее первой любовью был простой казак, который хорошо пел. Дамы, приехавшие этой зимой из Москвы, рассказывали, что во время представления в театре один маленький кадетик заснул в гардеробной и царица собственноручно раздела его и уложила в постель.

Но самым нелепым было то, что и за такие разговоры — даже шепотом — сажали в тюрьму.

Костюрин в сопровождении бригадира Витковича вышел из гостиной в увешанный знаменами коридор. Сербских офицеров представлял сын генерала Шевича, Живан, громко выкрикивая их имена и чины.

Витковичу хотелось, чтобы Костюрин принял Исаковичей хорошо.

Живан Шевич старался их изобразить повесами, бездельниками и дураками. Он сразу же поставил Исаковичей в дальний угол и всячески обходил их. Список офицеров, представленных Шевичем, готовил некий албанец Шейтани Албанез, которого Павел знал еще по Осеку.

Вместе с отступавшей от Скопле австрийской армией наряду с сербами ушло и довольно много албанцев, поселившихся потом в Среме, немало их вместе с сербами и хорватами прибыло в Россию. Иван Албанез привел 459 человек.

В то утро Исаковичей в списке Шейтани не оказалось. Белокурый статный красавец Шевич улыбался, и дерзкая улыбка не сходила с его уст.

С первой четверкой, представленной Шевичем, Костюрин покончил в две-три минуты. Пока он осматривал застывшую по стойке «смирно» среди мертвой тишины вторую четверку, до сознания Павла дошло только то, что Шевич выкрикивает имена и чины лейтенантов Джюрки Гаича и Михаила Гайдаша, и на какое-то мгновение ему примерещилось, что он спит и видит во сне, как он в Темишваре, в казарме, пришел на рапорт к Энгельсгофену.

Гаич и Гайдаш жаловались, что Хорват ущемил их офицерские права и не выплатил причитающихся им денег. Костюрин приказал подать жалобу письменно и сначала — Хорвату. И вообще не досаждать ему материальными делами. Он, Костюрин, отныне принимает дома только тех сербов, кто приходит по военным делам. А материальными вопросами и легализацией занимается генерал Бибиков.

Потом, смягчив голос, он заметил двум офицерам по-дружески, что это не означает отказа в их жалобах. Пусть скажут в Киеве всем своим, что он хорошо понимает, как трудно молодым офицерам-переселенцам. Особенно тем, кто приехал с семьей. И все же пусть не теряют надежды и не беспокоятся о будущем. О них печется государыня.

Два приехавших с Витковичем офицера, капитан Павел Кнежевич и лейтенант Станиша Кнежевич, просили разрешения подать челобитную, чтобы поехать за семьями и привезти их в Россию.

Костюрин одобрил это с тем, чтобы сначала бумаги послать в Санкт-Петербург, генерал-прокурору Никите Юрьевичу Трубецкому{37}, дабы узнать его мнение. Несколько офицеров, приехав по тому же поводу в Австрию, были арестованы.

Капитан Гаврило Новакович и лейтенант Георгий Новакович покорнейше просили разрешения подать челобитную о переводе в Санкт-Петербург. Им хотелось бы служить в сербском гусарском полку.

Костюрин повернулся к Витковичу и, кисло улыбнувшись, заметил:

— Господа немного опоздали! Сербский гусарский полк служил еще царице Анне. Почти пятьдесят лет тому назад. Господам следовало поторопиться и прибыть в Россию раньше, чтобы служить в столице, в этом гусарском полку. Надо было приехать с Божичем Паной и другими! А сейчас придется подождать.

Следствие покажет, не склонны ли эти господа к чрезмерной дерзости. Он поговорит с ними в следующий раз.

Живан Шевич явно хотел, чтобы Костюрин прошел мимо Исаковичей к ожидавшей его толпе офицеров. Но Виткович прошептал что-то Костюрину и указал на Исаковичей.

Шевич быстро подбежал к ним и приказал выйти вперед.

Тут только Павел увидел Трифуна, которого Шевич подтолкнул так, что тот стал плечом к плечу к нему.

Четверо Исаковичей, выйдя на шаг вперед, застыли, вытянувшись в одной шеренге. Виткович что-то шептал про них Костюрину, тот молча на них смотрел.

Павел слышал почти все сказанное, но не все понял. Офицеры-сербы, которых он застал в Киеве, уже говорили по-русски, и Костюрин обращался к ним только по-русски.

Правда, язык, на котором говорили его земляки, был не русский, а исковерканный сербский с отдельными русскими словами. Смешнее всего было то, что и Костюрин, разговаривая с ними, вставлял в свою речь якобы сербские слова. А заметив это, спохватывался и начинал сердиться.

Когда Трифуна подтолкнули к Павлу и он, даже не взглянув на него, неподвижно встал рядом, Павел увидел, что и брат переменился. Он помолодел, был прекрасно одет и чисто выбрит. На лице не осталось и следа прежней к нему ненависти. Подошел он к брату спокойно. И, не говоря ни слова, встал так близко, что его сабля и рука касались бедра Павла.

Павлу Исаковичу, который представлял себе Костюрина и Киев совсем по-другому, было противно, что Шевич хватает его за рукав и тянет; кто знает почему, ему показалось, будто все вокруг происходящее очень напоминает их встречу с Гарсули. Павел принял небрежную позу и даже погладил свой ус.

А потом сердито зашептал Трифуну:

— Никуда от тебя, Трифун, не денешься! В Банате и в Токае не тронул тебя, честь нашу не хотел марать, но ты и сюда, курва, явился. Целишь в голову, мой благородный и любезный брат, и попасть не можешь!

Какое-то мгновение стояла тишина.

Потом он услышал, как Трифун вздыхает и бормочет, словно через силу:

— Отстань, не морочь голову, вещун! Напророчишь! Деток своих ради ушел я из отечества, а здесь мне незачем, ни к чему и не о ком печься. Для меня мир опустел. Оставь меня в покое, горе мое, брось лаяться!

Павел фыркнул и, кто знает, может, и продолжил бы разговор, если бы к ним не приблизился Костюрин. Он подошел не к старшему по чину Трифуну, а к левому флангу, где стоял Петр. Павел слышал, как Костюрин, видимо предупрежденный, что Исаковичи русского еще не знают, обратился к Шевичу:

— Скажите им, что мне приятно видеть таких людей, как они. Красивые люди! И все на них чисто и аккуратно!

Костюрин сам поправил на Петре перекосившуюся портупею.

Хорват за такое раздавал пощечины даже офицерам.

— Скажите ему, что мне известно, как он, сидя ночью в засаде, в снегу, захватил в плен двух офицеров и был при этом ранен. Молод, но далеко пойдет!

Русские офицеры, знавшие Костюрина, были удивлены. Генерал славился тем, что требовал от молодых очень много и вовсе не вознаграждал их за это. К молодежи он испытывал тайную ненависть, свойственную многим старикам.

Юрату генерал велел сказать, что нахватал он чины слишком быстро, и это нехорошо. Однако, когда приедет генерал Шевич и когда они уедут на Донец, капитан вправе просить повышения. Он, Костюрин, слыхал, что капитан хороший воин.

Когда Костюрин подошел к Павлу, досточтимый Исакович увидел добрые зеленые глаза красивого пожилого человека, которые с удовольствием на него смотрели. Павел был выше Костюрина на целую голову, но легкий, статный генерал, взгляд которого стал грустно-мечтательным, казался высоким, и глаза у него в самом деле были очень красивые. В эту минуту — Павел этого не знал — Костюрин вспоминал свою молодость.

— Скажите капитану, — приказал он Шевичу, — что для такого красавца в Санкт-Петербургском гусарском полку всегда найдется вакансия. Пусть подает прошение, и я переведу его.

Шевич нагло переврал его слова.

Его зависть к родичу была столь велика, что он даже побледнел.

Между тем взгляд Павла случайно скользнул с красивого лица генерала на руку — тот вытащил из рукава платок, чтобы вытереть бровь. Рука в кружевах была корявая и уродливая.

Шевич, стараясь уменьшить любезность генерала, стал путаться и заикаться при переводе, и тогда Костюрин спросил Павла, знает ли он русский? О нем пришли рапорты из посольства в Вене и из токайской миссии.

Павел понял вопрос.

Но, не зная почему, ответил надменно и раздраженно:

— Само сербски знам![31]

В семействе Исаковичей бытовала легенда, будто так именно сказал однажды Иван Текелия.

А досточтимый Исакович, точно сойдя с ума, вообразил, что не только несет в себе дух Бакича и отчима Вука, но и гордый язык, на котором Текелия и с царями говорил.

Костюрин улыбнулся и велел сказать Павлу, что под его началом нет места вдовцам. Капитану надо жениться. На какой-нибудь русской барышне. Она быстро и приятнейшим образом научит его говорить по-русски.

К Трифуну Костюрин подошел как к близкому родичу.

Когда майору вздумается, сказал он, если что будет нужно, Трифун может писать ему лично!

На этом аудиенция у Костюрина была закончена.

Все после этого должны были пойти в церковь на службу.

И хотя Костюрин, подобно многим сановникам при дворе, был атеистом, он не смел о том и заикнуться. Такие разговоры грозили смертью. Как Петр Великий являлся всеобщим отцом и главным управителем б государстве Российском, так бог выполнял ту же роль для всего мира.

Подобно императрице Елисавете Петровне, у которой в церкви обычно пели те же украинские певчие, что потом пели ей и цыганские песни, Костюрин после службы имел обыкновение развлекать своих офицеров. Все они были званы после обеда к нему на стрельбище.

В его резиденцию.

У Костюрина были дочери на выданье.

О резиденции генерала Исаковичи позже рассказывали настоящие сказки. Это, говорили, большой дворец, неподалеку от Печерской лавры над Подолом. С его террасы открывается вид на Днепр и на обширную равнину за островом Трухановым. Потрясающая картина!

Перед дворцом раскинулся искусственный французский пруд. К пруду вели мраморные ступени.

Избегая общества, Исаковичи с удовольствием уселись на эти ступени и принялись разглядывать отражавшихся в воде мраморных нимф и сатиров. На воде и в саду появились первые признаки весны. Показались проталины, солнце грело все жарче.

Этого дворца больше нет. Он тоже отражался в воде, но сгинул, словно был построен на воде.

Таким же всеобщим, как страх перед богом, в существовании которого даже царица не смела усомниться, а тем более это высказать, в Киеве было желание осуществить завет Петра Великого — сделать Россию такой же, как Европа. И как Санкт-Петербург на Финском заливе и Неве строился с оглядкой на Париж и Лондон того времени, так и Костюрин старался, чтобы его дом походил на петербургские дворцы. А дворцы эти строились так, как советовал французский посол маркиз де ла Шетарди, царицын любимец, и привезенные в Россию итальянские архитекторы.

Костюрин хотел, чтобы его резиденция походила на летний дворец польских королей.

Императрица, посетив Версаль, не могла его забыть и мечтала построить второй Версаль среди русского снега.

Те, кто в ноябрьскую ночь возвели на престол императрицу, хотели походить на европейцев и одеждой. И напоминали своими костюмами французов.

Потому и Костюрин носил мундир на манер французского фрака.

Однако как бы там ни было, Елисавета Петровна осталась русской, и посадившие ее на престол тоже остались русскими. Вознаграждением было уже не просто повышение в чине, а гораздо больше. Если верить истории, первым любовником Елисаветы, как мы уже говорили, был простой казак. А сын другого казака, Алексей Разумовский, стал ее любовью до гроба. И тайным супругом. А его брат, Кирилл, был назначен президентом русской Академии наук.

Подпоручик Шувалов стал генерал-майором.

А поручик Разумовский — генерал-лейтенантом.

Сержанты стали полковниками.

Капралы — капитанами.

А то, что все эти люди, подражавшие французам, как двор подражал Версалю, умели, да еще как, беречь свою родину и навязывать свое мнение Европе, доказали братья Бестужевы-Рюмины.

Канцлер Бестужев сжил со свету лейб-медика императрицы Лестока, забравшего силу при дворе. Бестужеву удалось расшифровать письма маркиза Шетарди{38}, и он не упустил случая показать их императрице, чтобы она знала, что о ней думает Франция.

Стиль архитектуры становился все более русским.

Однако в то воскресенье, когда Исаковичи в числе многих других офицеров были приглашены в резиденцию Костюрина, здесь все еще было на французский лад: и статуи на крыше, и скульптуры в саду, и ротонды в парках, и большие, идущие от пола до потолка, окна. Трубки — из эпохи Петра Великого — уже больше не курили даже в резиденции Костюрина. Все высшие офицеры вертели в руках табакерки, набивали ноздри нюхательным табаком и чихали.

Исаковичи расхаживали по дворцу как в сказочном сне.

Павел совсем по-другому представлял себе генерал-губернатора Киева.

Тем временем Костюрин старался как можно лучше принять бригадира Витковича, формировавшего сербский гусарский полк, а также и братьев Исаковичей, родственников бригадира.

Позади дворца, за садом, подстриженным на французский манер, находилось стрельбище. Аллея тополей вела к бастиону с мишенями.

Деревянные мишени показались Исаковичам размалеванными турками.

Им растолковали, что эти деревяшки — точные копии мамелюков египетского эмира Ибрагима Кахи. Ибрагим при помощи своих сторонников и народа перебил своих противников, принадлежавших к партии, которая называлась «Квазими». И вот уже пять лет властвует в Каире во главе партии «Факария», которую русские рассчитывали использовать против турок и татар.

Исаковичи из этого рассказа ничего не поняли.

Цель была обозначена на красных, как червонный туз, носах мамелюков.

А стрелять следовало в переносицу, обозначенную черным, как пиковый туз.

В саду загремели пистолетные выстрелы.

Стреляли в четыре мишени с расстояния в двадцать шагов, стрелял и Костюрин. Он дважды попал, а дважды промахнулся и, смеясь над собой, заметил, что он уже не прежний.

Попадания отмечал и весело сообщал о них Шейтани.

Секунд-майор Живан Шевич не отставал от Костюрина ни на шаг. Он неотступно следовал за генералом, таскал за ним складной стул, убирал его, когда тому не сиделось, и услужливо подставлял, когда тому хотелось сесть.

Исаковичи переглядывались, смеясь над родичем.

Павел с грустью и тревогой смотрел на то, как лакействует перед Костюриным Шевич, да и не только он, но и все присутствующие как сербские, так и русские офицеры. Особенно расстраивал его подобострастный вид русских офицеров, когда Костюрин к ним обращался.

Досточтимый Исакович считал, что подобное подобострастие переходит всякие границы.

Энгельсгофен сразу вырос в глазах Павла.

Костюрин, разумеется, пожелал, чтобы постреляли и братья Исаковичи. Юрат стрелял из пистолета как из пушки, попадал и промахивался, попадал и промахивался. Петр стрелял хорошо. Трифун, кто знает почему, понурил голову.

Павел ему крикнул:

— Стреляй, старик! В голову!

Трифун промахнулся только раз.

Костюрину он явно нравился больше других братьев. И генерал дважды приглашал его посидеть рядом с ним.

И они о чем-то разговаривали.

Бригадир Виткович переводил, хотя Трифун уже понимал по-русски.

Павел стоял, не обращая внимания на ружейную трескотню, и глядел куда-то вдаль. Костюрин, заметив это, указал Витковичу на его задумавшегося родственника.

— Вдовец. Вдовец, вот и витает в эмпиреях, — отозвался Виткович.

Пистолеты были разложены на садовом столе, за которым офицеры сидели на скамейке. Среди сутолоки, громких разговоров и стрельбы Исакович не слыхал, что его зовет Костюрин.

Шевич привел Павла.

На вопрос Костюрина, почему он не стреляет, Павел ответил, что привык стрелять в седле на скачущей лошади, а это совсем другое. Находясь в движении, стрелять в движущуюся цель.

Неизвестно почему, Костюрин спросил, что думает австрийский капитан о том, как стреляют его офицеры? Хорошо ли?

Если бы Костюрин не назвал его австрийцем, Исакович наверно сказал бы какую-нибудь любезность, но тут он обозлился. С какой стати он должен по примеру окружения Костюрина говорить ему комплименты и выслуживаться? И решил сказать прямо, что думает.

— Мне сдается, с вашего позволения, что офицеры стреляют на глазок, быстро, с маху. Может быть, здесь так заведено, но в армии так стрелять вряд ли хорошо. Нужно стрелять спокойнее и внимательнее.

— Скажите капитану, что я составил уже о нем свое мнение по докладу Вишневского, — заметил Костюрин Шевичу, который стоял рядом с Исаковичем и переводил. — И все-таки разве капитан не согласен, что русские стреляют навскидку хорошо? А как стреляют в Австрии? Пусть расскажет.

Сирмийских гусаров, сказал Павел, учили, что многое зависит от упражнений в стрельбе. Хорошим стрелком не рождаются, а становятся в результате упражнений по французской, прусской или австрийской системе, разумеется так же обстоит дело и в России. Он лишь позволил себе заметить, что офицеры стреляли весело, беззаботно, на глазок, с маху. Сирмийских гусаров за это не поощряли и даже наказывали.

Шевич, хоть его никто и не спрашивал, добавил, что все русские стреляют хорошо навскидку, ибо это дар божий, а у всех русских есть этот дар.

Костюрин, нахмурившись, обернулся к Витковичу и сказал:

— Тому, кто не может попасть в цель с маху, лучше вообще не стрелять. Кстати, поглядите, как стреляют мои офицеры.

И Костюрин окликнул пехотного капитана, который, громко смеясь, стоял в двух-трех шагах от стола. Услыхав голос Костюрина, он оборвал смех и громко рявкнул:

— Слушаюсь!

Костюрин велел ему зарядить пистолет и стрелять в первую мишень, быстро, навскидку.

Офицер взял со стола пистолет и начал его заряжать, наставив дуло сначала прямо в грудь генералу, потом в грудь Витковичу и наконец себе в лоб. Потом повернулся, выстрелил и попал в цель. Костюрин засмеялся и спросил Павла:

— Что скажут на это австрийцы?

Павел сказал, что, если бы этот капитан был сирмийским гусаром и так бы заряжал свой пистолет, он получил бы двадцать палок по заднице.

Костюрин сердито встал, но, сдержавшись, спокойно заметил, что многие люди погибли от пистолетной пули, но не тогда, когда заряжали. Крохоборское замечание вовсе не к лицу офицеру.

— Секунд-майор Шевич прав: меткий глаз — дар божий. Кто не родился стрелком, тому не следует стрелять. Кто не родился хорошим стрелком, тому никакое учение впрок не пойдет.

Исакович лишь дерзко ухмыльнулся и сказал, что он многих сирмийских гусар научил стрелять. А те, кого он нынче видел, хоть и часто попадают, но, бывает, и промахиваются. Все стреляли бы лучше, если бы больше внимания уделяли пистолету.

Шевич все это охотно и громко перевел. Даже кое-что и прибавил от себя, ехидно оскалившись:

— Исакович сказал, что главное не человек, а пистолет.

Вокруг генерала собралась целая толпа офицеров; они добродушно смеялись над Павлом, считая, что дело в курьезе: просто растерявшийся серб плохо понимает по-русски. Никому не приходило в голову, что Исакович дерзит.

Тем временем Костюрин заходил взад и вперед, что было признаком явного раздражения. Виткович хотел его увести, но генерал еще раз обратился к Павлу:

— Капитан говорит глупости, но, поскольку он иностранец, следует спокойно его выслушать. А как бы он, если бы это от него зависело, учил свой будущий эскадрон?

Воскресные приемы считались не только знаком благорасположения генерала, но и развлечением. Стрелявшие офицеры начали собираться вокруг стола, где сидел нахмуренный, не сводивший глаз с Исаковича Виткович и прохаживался Костюрин.

Павел, переминаясь с ноги на ногу, сказал, что у сирмийских гусар в первую голову обращали внимание на пистолет.

Хотя он давно уже капитан, он был обязан разобрать по частям пистолеты своих гусар и собрать их снова. Если бы все зависело от человека, а от пистолета — ничего, то знаменитые стрелки не старались бы найти такой пистолет, который бы пришелся им по руке. И будь это возможно, требовали бы пистолеты, «скроенные по себе». Если все зависит от человека и каждый пистолет хорош, то первый выстрел из чищеного пистолета не был бы лучше прочих, а седьмой и восьмой — вовсе не годными. Многое зависит от чистоты ствола. Многое зависит от того, как отлита пуля, правильной ли она формы. А это от руки стрелка не зависит. Важно еще, как действует спусковой крючок.

Костюрин крикнул, что все это мелочи. Важен человек, который стреляет метко и не теряет времени зря.

Исакович возразил, что у гусара всегда есть время на то, чтобы нацелиться и попасть в цель. И когда он на коне, и когда спешивается. А если он вооружен швейцарским или французским пистолетом, то попадать в цель еще легче. Раз меткий глаз — дар божий, то господь бог не может этот дар рассыпа́ть как из мешка. Стрелки навскидку редки. А когда конница пустится вскачь или остановится, чтобы открыть огонь, победу одержат те эскадроны, у которых будет хорошее оружие и которые смогут создать огневую стену. Гусары с метким глазом — одиночные стрелки. А с хорошим оружием и доброй выучкой они точно град, уничтожающий пшеницу.

Человек еще не все.

Хороший стрелок, попадая на горящую улицу, сумеет крикнуть неприятельскому офицеру: «Стой!» И пулю в лоб. То есть попасть из пистолета с двадцати и с сорока шагов. Сирмийские гусары отлично попадали и с восьмидесяти. Но в строю стреляли как пехотинцы в кампании.

Пистолеты начинали, а люди с саблями в руках заканчивали.

Павел выпалил все это по-сербски вперемешку с русским. Он хотел только доказать Костюрину, что сербские гусары будут не без пользы русской армии. И думал, что, подобно ему, те, кто его слушал, искренни.

Служа в сербской милиции и живя среди сирмийских гусар, Исаковичи привыкли к тому, что могут помянуть недобрым словом и мать, и самого владыку. Они не понимали, что перед Костюриным никто и пикнуть не смеет.

Позже они и сами убедились, что лучше проявлять послушание, но по прибытии в Киев они, как необъезженная лошадь под первым седоком, артачились.

Павел вовсе не намеревался сердить Костюрина.

К тому же Шевич, переводя, кое-что еще прибавлял от себя.

Исаковичу и не снилось, что на его счет зубоскалят и он поставил себя в смешное положение.

Его окружили весело смеющиеся офицеры.

Юрат крикнул ему:

— Да замолчи ты! Что проку говорить, как было у сирмийских гусар, только воздух зря сотрясать! Ты в России!

К удивлению Павла, один только Трифун его защищал. Он лучше всех говорил по-русски и громко объяснял окружавшим их офицерам, что его брат хочет лишь сказать, как они стреляли в Австрии, а не умалить русских.

Костюрин тем временем объявил, что стрелять довольно и пора отправляться к лошадям. В школу верховой езды. Австрийский капитан будет иметь возможность убедиться, что Россия нуждается не в оружейных мастерах и слесарях, а в офицерах, которые умеют ходить в атаку!

И через аркаду, где были засыпаны землей и конским навозом розы, Костюрин направился в находившуюся неподалеку от стрельбища школу верховой езды — окруженный дощатым забором ипподром с амфитеатром под азиатским шатром.

Вместо опилок на ипподроме был песок, который вздымался из-под копыт лошадей, точно песчаный фонтан.

На большом кругу были установлены препятствия — живые изгороди, бревенчатые барьеры с рвами, полными воды. А два последних представляли собой массивные, выше человеческого роста, оштукатуренные стены. Смертоносные.

Шестой барьер офицеры так и звали «Стена».

А седьмой — «Могила».

Напротив находилось несколько деревянных лож.

Со стрельбища Исаковичи уходили понурые, считая, что Павел осрамил их перед русскими.

Шевич и русские офицеры поспешили за Костюриным, который шел впереди, точно вожак перед стадом. Потом генерал взял под руку бригадира Витковича, который во всеуслышание извинялся перед ним за критические замечания Исаковича. В русской армии в те времена за такое поведение наказывали кнутом или по меньшей мере тюрьмой.

Однако Костюрин был человек рассудительный.

Сделав несколько шагов, он остановился и, словно желая оправдать Павла, сказал, что капитану из Австрии полезно знать, что в России ценят офицеров, которые стараются изучать оружие, вникают в тайны механики и тому подобное. Не надо также забывать, сказал он, что покровитель их полка, Петр Иванович Шувалов, — великий знаток оружия и заводов. Когда он, Костюрин, был у его высокопревосходительства в гостях, то видел в его мастерской настоящие чудеса. Невиданные пушки, гаубицу собственного изобретения его высокопревосходительства!

Поэтому следует выслушать всякого, особенно же бывших австрийских офицеров, приехавших верой и правдой служить матушке царице и преодолевших для этого столько невзгод. И если Исакович научится еще послушанию и перестанет заниматься пустословием, то в один прекрасный день благодаря своему знанию австрийского оружия заслужит благорасположение своих русских командиров и высокого начальства.

Надо только держать язык на привязи. Исаковичей в России наверняка ждет славное будущее.

А Павел между тем шел за толпой офицеров, и ему казалось, что он спит.

Он совсем приуныл, увидев, что оказался в полном одиночестве, что офицеры стараются держаться подальше от него.

Однако Костюрин, обернувшись, милостиво ему улыбнулся и вошел с группой своих офицеров на ипподром, точно в церковь.

Там готовились к скачкам с препятствиями.

Костюрин и Виткович заняли свои места в одной из лож, а офицеры разбежались по ипподрому к лошадям и конюхам. Светило солнце, и лошади брали препятствия под громкие крики всадников. Русские скакали, точно подхваченные бурей или точно они были дети. Всем распоряжался гостивший у Костюрина гвардейский полковник — он вызывал по списку русских офицеров и приказывал, какие следует брать барьеры. Список сербских офицеров Витковича был у Шевича.

Исаковичей он поставил в самом конце.

Павел стоял один-одинешенек неподалеку от ложи генерала и смотрел, пригорюнившись, на заезды. Как всякий истый кавалерист, долгое время не бравший препятствий, он обращал внимание больше на карусель коней, чем на всадников.

Почти все были хорошими наездниками, но скакали тяжело, применяя силу.

Препятствия же брали как пьяные.

И с лошадьми обращались грубо, бессердечно.

Это были скачки молодых сорвиголов, богатых офицеров, большей частью княжеских сынков, хотя никто из них этого не подчеркивал. Исаковичей они воспринимали как забавный курьез.

В русском посольстве в Вене над капитаном Исаковичем смеялись потому, что он не знал, кто такая Психея. В Киеве над Исаковичами смеялись потому, что они не знали ни одной родословной европейских принцев и графов и без конца твердили о семействе какого-то князя Лазара.

Однако никто, в том числе и лихие князья, не собирался их оскорблять.

Павел больше всего был поражен красотой лошадей, бравших барьеры. Таких скакунов арабских кровей он еще никогда не видел. Особенно понравились ему огромный вороной жеребец и могучая буланая, немолодая, но еще резвая кобыла.

Группа офицеров, окончивших скачки, громко кричала наездникам — те брали препятствия так, словно за ними гнался сам сатана. А если случалось съехать набок и брякнуться на землю, сразу вскакивали и снова садились на коня.

Странно, но ни одна лошадь не захотела взять барьер под названием «Стена», не говоря уже о барьере под названием «Могила».

Скакуны в последнее мгновенье сворачивали на полном карьере в сторону, начинали беситься, не повинуясь даже беспощадным ударам плети.

Юрат, когда пришел его черед, взял все барьеры до «Стены» и трижды тщетно пытался заставить буланую кобылу ее перескочить.

Шум и крик стояли страшные.

Петр скакал дерзко: беря барьеры, высоко взлетал над седлом, так что казалось, вот-вот полетит вверх тормашками. Но и он тщетно мучился, пытаясь взять «Стену». Жеребец, на котором он скакал, каждый раз останавливался как вкопанный, либо сворачивал так резко, что Петр на секунду-другую зависал в воздухе над его гривой.

Группа русских офицеров вежливо хлопала ему в ладоши.

Трифун выглядел величественно.

Он ехал спокойно, выпрямившись, как тому учила австрийская, вернее испанская школа, словно на параде или на прогулке в манеже. Беря барьеры, он сильно пошатывался, но не упал.

Костюрин похвалил запыхавшегося Трифуна.

Поскольку скачки не являлись обязательными, а были своего рода развлечением, Павел не считал нужным скакать подобно другим. Тем более, что он был в офицерском мундире, усыпанном серебряными пуговицами, высоких австрийских сапогах и треуголке.

Своей лошади для скачек с препятствиями у него не было, а понравились ему только черный жеребец и буланая кобыла. Но просить их перед такой уймой зрителей было неловко.

Он считал себя средним наездником в скачках с препятствиями.

Однако Шевич обратил внимание Витковича и Костюрина на то, что Павел Исакович портит компанию, не подошел даже поглядеть на препятствия, не проехался и держит себя надменно с товарищами.

И громко окликнул Павла по имени.

То, что Павел Исакович с первых же дней был дерзок с русскими и тем не менее быстро снискал явное расположение Костюрина, не давало покоя молодому, своенравному Шевичу, который сгорал от желания удержать в своих руках отцовский полк.

Шевич, наподобие француза, считал, что сформированный в России отцом полк — его личная фамильная собственность. Живану Шевичу даже удалось отдалить от Костюрина двух своих родных братьев.

Павел не отзывался на оклики Шевича, и тот принялся его громко вышучивать, причем шутки его граничили с оскорблением. Хладнокровие и надменность Исаковича, не удостоившего его даже взглядом, привели Живана в бешенство.

А Исакович тем временем горящими глазами смотрел на лошадей.

Большинство наездников, сделав по ипподрому несколько кругов, собралось у ложи генерала. Спорили о том, почему лошади так упорно не желают брать опасные препятствия, которые хорошие скакуны вполне в силах взять.

Все наперебой услужливо старались охаять лошадей генерала Бибикова и уверить Костюрина, что его два коня — они называли их по именам — наверняка с легкостью перелетят через эти самые высокие барьеры.

Павлу было противно смотреть на этих униженно подбегавших после скачки к Костюрину людей, напомнивших ему лошадей, что подходят к хозяину, чтобы получить из его рук кусок сахара.

Он стоял в нескольких шагах от Витковича дерзкий, замкнутый, одинокий и в смятении спрашивал: когда же это кончится? Уж очень затянулась эта кавалькада. Ему захотелось вдруг незаметно уйти и посмотреть конюшни.

Досточтимый Исакович совсем по-иному представлял себе первый день у Костюрина. Но когда он направился к конюшням и поравнялся с ложей генерала, тот увидел его и весело крикнул:

— Что это с сербским князем? Разве он не желает показать, как ездили сирмийские гусары? Что с вами, князь?

Костюрин сказал это в шутку, но его слова будто обдали Павла кипятком, потому что генерал ненароком повторил глупую остроту Шевича, который назвал Павла князем во время их первых семейных встреч.

Шевич, услыхав это, поспешил добавить, что его родич чудак, святоша, что научился он ездить верхом в своей Црна-Баре охлябь, на кобыльем горбу, когда водил лошадей на водопой. А сейчас испугался.

Виткович, смеясь, объяснял Костюрину, как ездят охлябь в Мачве и где находится Црна-Бара. Для Костюрина Црна-Бара была в неведомых краях, все равно что на луне.

Придя в хорошее настроение, он все-таки велел передать Исаковичу: совсем, мол, неплохо, что капитан так кичится своим бывшим отечеством и полком сирмийских гусар, в котором служил, но ему все-таки придется забыть Австрию и думать о том, что у него под носом, то есть о России.

Похвально не забывать свою землю, но нельзя любить только одну свою военную часть, свой полк, а не всю армию, предпочитать Сирмию великой Российской империи.

— Отправляйтесь сейчас же в манеж и покажите, как ездят верхом сирмийские гусары! — закончил Костюрин.

Хотя Исаковича это огорошило, он крикнул:

— Слушаюсь!

И попросил разрешения взять вороного жеребца или буланую кобылу.

Он уверен, что эти лошади способны взять самый высокий барьер, надо их только хорошо направить.

Поскольку гость генерала полковник Лейб-гвардии уже уселся на вороного жеребца, Костюрин велел Павлу взять кобылу. Она, правда, уже немолодая, и не скачет как прежде.

Исакович побежал на ипподром.

И жеребец и кобыла были встревожены. Конюхи с большим трудом их сдерживали. Жеребец помчался, точно буря, легко взял первые пять препятствий; когда всадник погнал его к «Стене», он свернул в сторону, а когда тот вонзил ему шпоры в бока, бешено кинулся к «Могиле» и со всего размаха сбросил всадника на препятствие.

Полковника унесли. Он сильно расшибся.

Конюхи с трудом поймали и увели взбесившегося жеребца.

Кобылу тем временем отвели в сторону.

Она вся дрожала.

Сняв треуголку и офицерский мундир, Исакович подошел к кобыле и сам начал ее выводить. Животное опасливо смотрело на него своими черными глазами. Он погладил ей шею и колени.

Кобыла постепенно успокаивалась.

От конюха Павел узнал, что кобылу зовут Лиса, что в прошлом году она еще отлично скакала, но в этом словно сдурела, меняет аллюр, шатается как пьяная, а приблизившись к высокому барьеру, сворачивает и садится.

— Проклятая баба, опасная, — сказал конюх.

Шевич, сопровождавший Исаковича, принялся упрекать Павла за то, что тот не стрелял, а только морочил людям голову пустой болтовней. Чего он добивается? Куда метит? С чего он так задирает нос и превозносит сирмийских гусар? Да и весь этот наш хваленый народ? В русской армии следует помалкивать, он встретит здесь гусар, которым он и до седла не дорос. А насколько ему, Шевичу, известно, кроме полка его отца, конница Прерадовича в битвах австрийского государства ничем не прославилась. Это была обычная пограничная стража.

Секунд-майор Живан Шевич, заменявший отца, генерала, был смертельно оскорблен тем, что Павел поступил не в их полк, а в полк Прерадовича. К тому же ему дали прочесть посланный Вишневским в Киев рапорт об Исаковичах. Вишневский описывал Павла как гордеца и хвастуна, вдовца, который живет со служанками.

Шевич думал, что Павел плохо стреляет.

И наверняка упадет с лошади.

Исаковичи решали обычно свои споры драками.

Шевич жил в России уже больше года, женился на богачке, был принят в высшем обществе. В русских он видел не только братьев, он относился к ним как к высшим существам. Встречу с Павлом, которого он не видел много лет, Шевич воспринял как несчастье, муку и позор. Они знали друг друга с детства по Варадину и Темишвару, но сейчас перед Павлом был законченный подлец без души и сердца, у которого за каждым словом скрывалось злорадство, за каждой улыбкой — гнусность. Ему захотелось при всех ударом кулака сбить фанфарона с ног. Но он сдержался, вспомнив, что у него уже есть один кровный враг — Божич. И только ответил, что наверняка всадил бы ему пулю в лоб с пятидесяти шагов.

И предложил пари: если он упадет с лошади, все, что у него есть, перейдет к Шевичу. Но если возьмет барьеры, то Живан перед собственной женой поцелует ему сапог.

И повернулся к нему спиной.

Потом подошел к кобыле, принялся снимать с нее седло и что-то ей нашептывать.

Словно для него это животное было совсем не таким, как для других.

И в самом деле Лиса в ту минуту Исаковичу была ближе, чем все собравшиеся в школе верховой езды люди. Павел забыл, где он находится.

На лошадей Исакович всегда смотрел иначе, чем прочие.

Он любил их дикий нрав, бешеный карьер и гордую поступь. Любил вздрагивающую гриву, напоминавшую женские волосы. Знал, что это умное, верное животное может быть и ласковым, и страшным, может быть братом и сестрой, что оно может вынести человека с поля битвы и не покинет его даже в смертный час. Исакович с детства скакал на лошади, пригнувшись к шее, легко и беспечно. Шевич тоже был искусным наездником, однако на лошадей смотрел как на взбалмошную, глупую скотину.

— Согласен поцеловать тебе сапог, если одолеешь последний барьер, — сказал он и, уже уходя, насмешливо спросил: — Что ты хочешь доказать, предлагая все свое добро за кобылу и барьер? Что ты слишком хорош для пехоты? Ведь, как сказал Костюрин, весь полк Прерадовича переведут в пехоту.

Исакович крикнул, чтобы он убирался, если не желает драки. А что касается лошадей, то Исаковичи приехали в Киев ради того, чтобы прославить свое имя и род, а не позорить свою нацию, как это делают некие интенданты Шевичи.

Это было тяжкое оскорбление.

В те дни по доносу Хорвата над генералом Шевичем велось следствие по поводу хищения овса и сена и представления неверных счетов. И хотя Шевич вышел из-под следствия чистым и обеленным, все сербские переселенцы верили шепотным слухам, что генерал хотел украсть у русских какой-то провиант.

Вот так обменялись любезностями два родственника, два сербских переселенца, перед тем как навеки разойтись.

Но если Юрат мял своего противника в драке до бесчувствия, если Петр ударял один раз, но саблей, а Трифун пускал противнику пулю в голову, то Павел кусал, бил до бесчувствия, увечил, рубил, душил и отбрасывал от себя труп с добродушным смехом.

Шевич ушел, унося в сердце тревогу.

Исакович же хохотал, словно ребенок, забавляющийся игрушкой.

Он ласкал кобылу, вытирал ее, снова прилаживал седло и, словно воркуя, говорил ей нежные слова, которых никогда не находил для госпожи Евдокии Божич. Русский конюх, ухаживавший за этой кобылой, рассказывал потом, что капитан был пьян. Издавал какие-то звуки, будто пел кобыле.

И повторял ее имя, словно жених.

Когда Павел решался на безрассудство, он обычно минуту-две стоял, закинув одну ногу за другую и задумчиво глядя куда-то вдаль.

«Шевич, — думал Павел, — не имеет о лошадях никакого понятия, но русские знают, что такое лошадь. Они увидят и поймут, что затеял сирмийский гусар».

Три первых препятствия из живой изгороди казались Павлу легкими, и расстояния между ними были достаточными. Так же и два наполненных водою рва. Препятствия были не выше, чем у Энгельсгофена в Темишваре.

Однако «Стена» угрожающе вздыбилась.

А «Могила» в конце была такой высокой, что казалось невероятным, что лошадь в состоянии ее перескочить.

Но Павел брал и такие барьеры.

Когда он сел на лошадь, офицеры почувствовали, что назревает что-то серьезное.

Шевич позаботился оповестить всех, что готовится комедия: Павел будет брать на этой кобыле седьмое препятствие. «Могилу»!

Оба генерала встали в своих ложах. Виткович был обеспокоен. Костюрин уверял, что кобыла не возьмет, не сможет взять это препятствие.

А Исакович, сев в седло, словно застыл. Он больше ни о чем не спрашивал, ни на кого не смотрел.

Как всегда, он остро чувствовал свое одиночество.

Он вспомнил, что жеребец, начав скачку, весь дрожал, словно страдал трясучкой. А кобыла переходила в галоп спокойно. Вспомнил, что обе лошади взяли первые четыре препятствия с легкостью. Что пятое жеребец взял нервно, высоко подкинув наездника, а кобыла внезапно понеслась вскачь, низко опустив голову. И барьер взяла неохотно, с трудом.

Когда лошади поскакали на шестое препятствие, жеребец, как вспоминал Павел, был напуган ударами плети, а кобыла вильнула в сторону так, что всадник очутился чуть ли у нее не на голове.

Павел думал и о том, что в дороге он отяжелел.

Что на нем не легкие гусарские сапоги, а высокие немецкие ботфорты. Он вдыхал запах песка и лошади, вспоминал, как она фыркнула, когда он к ней подошел, как они посмотрели друг другу прямо в глаза, и улыбнулся.

Он собственноручно вытер вспотевшее животное, а удила надевал с удивительной нежностью, будто ласкал лицо любимой женщины.

Лиса пошла под ним спокойно, весело, словно играя. А он гладил ее и приговаривал:

— Лиса, Лиса!

Подбирая поводья, Павел посмотрел на офицеров в амфитеатре, на постаревшего Витковича, на Костюрина, который ему что-то кричал, на трех своих братьев, которые замешались в толпе, словно хотели спрятаться.

Кобыла спокойно перешла в галоп.

Было уже поздно раздумывать о том, что произошло у него в Вене с Евдокией и что его ждет в Киеве. Это была не та Россия, которую он надеялся увидеть, это был огромный Гарсули, который оборачивался то Шевичем, то Костюриным, то Трифуном, неизменным оставался лишь его страшный и мрачный взгляд.

Вдруг ему вспомнилось, как подыхал вороной жеребец Юпитер.

Павел снова перешел на шаг и нежно стал приговаривать кобыле на родном языке, как приговаривал во сне покойной Катинке.

Кобыла слушала, пряла ушами и, казалось, все понимала.

Потом он погнал ее на первый круг.

Лиса помчалась, как вихрь, весело, совсем по-другому, чем прежде, когда он на нее смотрел, и Павел ощутил в ее мягком покачивании желание нести человека и слушаться его. На каждое его едва уловимое сжатие колен она отвечала охотно, быстро, как женщина на поцелуй.

Он понял, что у Лисы, если она захочет, еще есть силы и молодой задор, достаточные, чтобы перескочить стену.

— Лиса! — крикнул он громко.

Кобыла ритмично покачивалась под ним.

Когда он поворачивал ее по кругу, она инстинктивно склонялась к его руке, направо, налево, нагибая свою красивую голову то в одну, то в другую сторону.

Казалось, они танцуют полонез.

И тогда Павел повел ее в легком галопе на первое препятствие.

Лиса пошла радостно, и Павел почувствовал, как она мчится, отбрасывая от себя землю.

— Лиса, Лиса! — звучало в манеже.

В этом человеческом голосе со свистящим акцентом было нечто напоминающее крик.

Человек коснулся ее паха.

Она, словно возрожденная, взяла первый, второй, третий барьеры.

Радостно, будто поднимала в воздух только копыта.

А когда пошла на четвертый — довольно высокую живую изгородь и ров с водой, — зрители заметили, что кобыла переменила свой норов, и захлопали наезднику.

Главным образом — наезднику.

Исакович на этой высокой лошади необычной масти выглядел великолепно.

Кобыла, будто услышав рукоплескания, весело фыркая, перешла в карьер.

Павел почувствовал, что на пятый барьер она несет его по собственной воле.

Перед ним были три бревна, сквозь которые поблескивала вода в глубоком рве.

Времени думать не было.

Лиса перелетела через барьер сильно и безупречно.

Наезднику оставалось только, когда она подкинула задние ноги слишком высоко, отклониться назад.

Довольные зрители захлопали в ладоши.

Лошадь помчалась дальше. Исакович увидел шестое препятствие — высокую стену, которую преодолеть, казалось, было невозможно. Стена приближалась с невероятной быстротой.

Кобыла неслась прямо на нее, словно вот-вот об нее ударится.

На ипподроме стоял сплошной гул.

У Павла было такое чувство, что кобыла рвется у него из рук, и он почти беспомощно прижался к холке. Его голова сама собой склонилась вправо и припала к шее лошади. Они точно слились в одно целое.

В решающее мгновение он подал ей знак, и Лиса взвилась, словно подхваченная ветром птица. Подскакав в сумасшедшем карьере к стене, Лиса красиво и высоко взлетела — барьер был взят.

Все рукоплескали.

Прежде чем Павел успел опомниться и о чем-либо подумать, кобыла устремилась к седьмому препятствию под названием «Могила». Это была еще более высокая стена, стоявшая во рве, который был заполнен водою, выше человеческого роста. Лиса мчалась с такой стремительностью, что, даже если бы он захотел, он не смог бы остановить ее.

Слышно было лишь, как Павел крикнул:

— Лиса!

Офицеры видели, как, словно подхваченная волной, лошадь подняла передние ноги, подобрала их в воздухе и, перелетев через ров, опустилась на землю. Прыжок был таким невероятным, что какое-то мгновение казалось: всадник и лошадь упадут головой вперед. Но кобыла мягко приземлилась, яростно вскинув голову, словно хотела разорвать узду и сбросить с себя и седло и всадника.

Ипподром захлестнула буря криков и рукоплесканий. Павел с трудом сдержал скачущую Лису, которая перестала трясти и махать головой только после того, как он прижался к ее гриве и, что-то нашептывая, стал гладить ей шею.

Ликуя от радости, он еще раз проехал мягким галопом круг и остановился перед ложей; навстречу ему вышел Костюрин.

Шевич подбежал к Павлу, словно хотел помочь ему сойти с лошади. Павел вполголоса по-сербски нехорошо обругал его.

Кобыла наконец остановилась. Разгоряченная, вся в пене.

Павел соскользнул на землю и принялся вытирать ее и гладить. Лошадь дрожала.

Когда подошел конюх, чтобы ее увести, Лиса повернула голову и посмотрела на своего наездника большими черными глазами.

Словно жалела, что они расстаются.

Конюхи кричали капитану, что Лиса принадлежит Бибикову и что его превосходительство будет в восторге, когда услышит о том, что произошло.

Павел направился сквозь толпу окруживших его офицеров к Костюрину. Ему казалось, что он идет с таким чувством, с каким ему уже никогда больше не придется ходить — так в свое время он проходил сквозь шеренги сирмийских гусар, будто его вела вперед колдовская сила.

XXIII

Команда у русских была: в атаку, в атаку, в атаку!

В канун Крестопоклонной недели упомянутого года, в субботу, в день сорока двух мучеников в Аморее, для Исаковичей и их соратников-переселенцев был назначен в Киеве смотр, который в Австрии назывался Fassung[32], связанный с выдачей провианта, порционных денег, оружия, русской формы и вручением русских полковых знамен.

Перед бараками штаб-квартиры Витковича состоялось большое торжество. Костюрин лично делал смотр сербам, теперь уже распределенным по полкам Шевича и Прерадовича.

Около тридцати человек получили назначение в Чернигов в казачий полк.

Большинство переселенцев явились на смотр в своей старой униформе.

На своих лошадях, со своим оружием, с женами и детьми.

Тем, кто пришел без оружия и без снаряжения, раздавали оружие, лошадей и униформу, собранные с бору да с сосенки.

На очищенном от снега четырехугольном плацу штаб-квартиры был воздвигнут небольшой деревянный помост, на котором расположился под охраной киевских гренадеров и в окружении князей и графов генерал-губернатор, чтобы поглядеть на сербов.

В тот день у него было отличное настроение.

Стоя с Витковичем во главе блестящей свиты, он окидывал взглядом пестрые ряды новоприбывших, которых предстояло отвести в Миргород, Крылов и Бахмут и водворить на место жительства с тем, чтобы осенью они явились на маневры.

От картины, на которую смотрел Костюрин, рябило в глазах.

Справа от него стояло более двухсот переселенцев, записанных в пехоту. Эти люди пришли сюда с раннего утра и провели на морозе уже несколько часов. Налево выстроились эскадроны, записанные в гусарские полки генерала Шевича и генерала Прерадовича. Лошади озябли и устали, гусарам разрешили было выводку, но при появлении Костюрина со штабом снова была дана команда построиться. Лошади грызли удила и махали головами, самые ретивые рыли копытами землю. Кавалеристов, в отличие от их земляков, направленных в пехоту, одели понаряднее, но они, отвыкнув сидеть в седлах, приподнимались на стременах и вытягивались, словно хотели и в этом превзойти своих земляков-пехотинцев, которые спокойно стояли на земле, раскорячив ноги. Пехота была в черном и зеленом.

Конница — в красном и голубом.

На правом фланге разместились три роты киевского гренадерского полка, Костюрин привел их, чтобы бросить против сербской пехоты, которую собирался испытать в деле. На левом — сотня казаков, направлявшихся в Чернигов с пиками в правой руке у ноги. Их командир есаул Укшумович ругал вертевшегося перед строем вороного жеребца и бил его кулаком по голове.

За плацем Костюрин видел снежные долины, разлившийся Днепр, несший подтаявшие льдины, а дальше за рекой — бесконечную равнину, покуда еще белую, расчерченную длинными рядами верб и тополей.

На горизонте дрожало марево от припекающего солнца, и казалось, что это поблескивает покрытая снегом земля. А небо в тот день было таким голубым, что казалось, Россия превратилась в Италию.

Костюрин терпеливо прослушал чтение протоколов и списки новых частей с регистром числа солдат и офицеров.

На время чтения он велел Витковичу дать команду «вольно».

Костюрину по данным венской канцелярии графа Кейзерлинга и Коллегии из Санкт-Петербурга было известно, что Австрия, предвидя продолжение войны с Пруссией, реорганизует на границе с Турцией сербские полки и вводит не только австрийскую форму, но и команды на немецком языке. Знал он, что руководящие посты дают по возможности только немцам-католикам. Знал и о ряде сербских восстаний. И хотя и не представлял себе каких-то деталей, как именно сейчас там воссоздают и снаряжают полки из Лики, Оточаца, Огулина, Слуня, Првобани и Другобани, но понимал, что там сейчас хоронят сербскую армию, ту самую армию, которая шла всегда впереди австрийской при вступлении в Турцию и позади, как арьергард, когда та бежала.

Для Исаковичей, наблюдавших, как остатки прежней армии переодевались в русскую униформу, это было, пожалуй, самым тяжким переживанием в их переселенческой жизни.

Армия, сражавшаяся не только на Рейне, но терявшая своих воинов и в Провансе, и в Голландии, и в Италии, была похоронена. Сгинула. Они пришли сюда к русским, точно восставшие из гроба призраки.

Австрийский император Фердинанд величал военачальников этих армий христианами, преподобными, вельможными, благородными и дорогими его сердцу! Так писалось в императорских рескриптах.

То, как они проливали кровь и отдавали жизнь за Австрию, за христианство, ставилось всем в пример. Это был пример, достойный подражания и вечной похвалы! Так писали в посланиях из Вены.

Так говорили о сербской милиции и на общенародном конгрессе в Карловцах в 1731 году. О том же твердила и супруга губернатора Сербии Александра Вюртембергского, принцесса, получившая в тот год в подарок 150 дукатов. То же говорил и Георг Оливье Валлис, что командовал отступлением из Турции. Так писал некогда принц маршал Евгений Савойский, освободитель Белграда. Отец сербов, тот, кому Текелия отворил ворота к туркам.

Александр Карл, принц Вюртембергский, ставший правителем Сербии в 1720 году, в качестве — как писал он в прошении — вспомоществования принял тогда же, когда жена его получила 150 дукатов, 300 дукатов. А генерал, граф Марули, в тот же год — 200 дукатов.

Все они отзывались о сербах самым лучшим образом.

Но если Костюрин знал лишь о нескольких таких или подобных им фактах, доходивших до него в донесениях среди множества всяких мелочей, актов и сообщений о сербах, то Исаковичи видели в этом переодевании частей перст судьбы, глубоко сознавая и предчувствуя, что произойдет с их народом.

Костюрин отвлеченно думал о прошлом этих частей. Он не видел их в этом прошлом.

У Исаковичей это прошлое было в сердце, в глазах, в душах.

И хотя эта орда сербов при отступлении Пикколомини с Балкан была всего лишь ордой голодранцев на лошадях с одними турецкими копьями в руках, она все-таки оставалась страшной конницей, которая налетала, как буря, и производила опустошения в турецких провинциях под Белградом и Темишваром.

И следовала, как стая волков, за турками, когда те отступали от Буды.

На пути сербов, долгом пятидесятилетнем пути, белели человеческие кости.

Их красные гуни мелькали на полях сражений по всей Европе, и их хорошо запомнили. Запомнили в Европе и мужественные лица этих красавцев кавалеристов, которые невесть откуда появлялись и вскоре невесть куда пропадали со своим непонятным языком и печальными песнями, пропадали бесследно.

Исаковичи с детства помнили эти войска.

Когда Австрия спе́шила их армию, она оставила им красные гуни, и теперь уже пехота в своих красных гунях — «ротмантел»[33] — шла через всю Европу, оставляя мертвых на всех полях сражений.

Красный сербский гунь помнили какое-то время многие армии.

Позже, кстати сказать, в пехоте многих стран были введены красные шинели.

Пехотинцы, идущие в бой большей частью в постолах с двумя пистолетами и ятаганом за поясом, вечно расхристанные, запомнились своей статностью, грудью, покрытой буйной растительностью, шрамами от ран и необычными шапками с воткнутыми в них огурцами, морковками, репами, сливами, желтыми листьями или подсолнухом.

Запомнились они и по резне во франко-прусской кампании.

По музыкантам, которые шли во главе войска: барабанщикам, гудочникам, свирельщикам, дудочникам и волынщикам.

Однако после франко-прусских войн они изменились и, словно вернулись древние времена их могущества, появились в серебре, дорогом сукне и бархате. Офицеры щеголяли окованными серебром саблями, серебряными пуговицами, а порой и золотыми браслетами, расшитыми серебром и жемчугом зубунами[34].

Были они высокие, стройные, и их серебряные султаны напоминали павлиньи перья.

Женщины стольной Вены стали их сравнивать с венграми.

А поскольку многие из них были из Хорватии, служили в хорватских войсках и походили на хорватов, их звали раицами и кроатами. Теперь, когда Австрия надела на них одинаковую с австрийцами форму, они потонули в море солдат, которых можно было распознать только по номерам, лицам и языку.

И все-таки их еще узнавали по тому, как они ударяли по земле тяжелыми башмаками.

Каждый австрийский офицер знал, когда проходил Првобанский или Другобанский полк, кто марширует и чей шаг звенит на мостовых Вены.

У них отобрали знамена, которые якобы были церковными хоругвями, отняли копья, потому что в Европе они устарели, лишили команд на их языке, потому что немецкий язык стал языком всех австрийских армий. И никому не приходило в голову, что их нежелание служить в пехоте, их стремление уехать в Россию — явный признак того, что великой некогда армии больше не существует. Они, правда, еще раз появились в австрийской армии, словно воскресли, во время наполеоновских войн. И тогда о них говорили как о чуде. Однако это уже не был народ, взявший в руки оружие. А полки наемников и прислужников. Они и тогда прославились своими штыковыми атаками, но они уже не знали, что такое родина.

Среди них были бароны, графы, кавалеры ордена Марии Терезии, австрийские генералы и фельдмаршалы, но их песня замерла. Полки теперь пели не о битвах, а о юбках. Генерал Давидов, один из элегантнейших кавалеристов австрийской армии, приезжал провести лето в своем селе в Банате вместо того, чтобы принимать ванны на императорском курорте Ишле. Но прощаясь с матерью, посылал ей, точно самой Марии Терезии или какой-нибудь принцессе, Кистихайнд![35]

А мать смотрела на него, как на помешанного, полными слез глазами.

Генерал по фамилии Пувала[36] начал глотать буквы своей фамилии и писать: Пуало. Стыдливо.

Единственное достоинство, ими еще сохраняемое, которым они не решались пренебречь из-за стыда перед земляками, было название своего села, родного места, происхождения. Получив австрийское дворянство или баронство, они брали в качестве приставки название родного села и были их благородие «фон Брлог».

Буда, Гран, Темишвар, Липа, Сента — города, битвы под которыми венчали победу всего народа. А спустя сто лет битвы под Кустоцей и Сольферино{39} уже не были битвами народа, там сражались австрийские части, в которые входили сербские солдаты.

Костюрин на закате того зимнего дня 1753 года хотел лишь убедиться в возможности превратить этих оборванных переселенцев в регулярную армию, которую Россия в те годы создавала и готовила к войне. Потому он и попросил бригадира Витковича показать ему, как будут выглядеть эти патлатые, усатые люди в униформе. Потому и сошел со своего помоста и направился к стоящим тут конным частям. Ходил, расспрашивал.

И потом смотрел и слушал с помоста, как они передвигаются, выполняя первые русские команды, как отвечают и докладывают по-русски своим вахмистрам.

А когда все они разом проорали: «Да здравствует его превосходительство господин генерал-поручик, кавалер и батюшка наш Иван Иванович Костюрин!» — он улыбнулся, и довольная улыбка так и застыла на его устах.

И хотя это приветствие не соответствовало русскому уставу, ему было приятно. И он, обернувшись, похлопал по плечу Витковича.

Офицеры гренадерского полка, присутствовавшие здесь, тоже улыбались и подталкивали локтями друг друга.

Они были счастливы, что эта разношерстная орава уезжает из Киева.

Сербы начали вносить какое-то беспокойство в гренадерскую казарму.

И главное, ругали офицеров.

Костюрин в тот день пришел на смотр в шубе.

В ней он выглядел еще бледнее и утомленней и казался больным, хотя был широкоплеч и статен. Его водянистые зеленые глаза смотрели озабоченно и задумчиво.

Он муштровал солдат перед помостом, словно это были марионетки.

Сербам и во сне не снилось, что он их жалел. Знал, что все они скоро погибнут на войне. Они ему понравились, потому что в большинстве своем были высокие, стройные и потому что держались с достоинством.

Потом они с Витковичем сели, но Костюрин время от времени поднимался, протягивал руку и показывал куда-то вдаль. Садился, снова вставал, молчал и о чем-то думал.

Его уже начинающее стареть лицо, морщинистое и обветренное, казалось опаленным солнцем, которое незримо, но неизменно его освещало.

Пока вновь обученные пришельцы занимали места под громкие, уже русские команды, Костюрин повернулся к своему штабу и заговорил с легкой назидательностью. Как только он обратился к офицерам, около него тут же образовался круг, все старались не пропустить ни слова.

Будто это было для него чрезвычайно важно.

Слушали его и те, кто стоял у помоста.

В том числе Исаковичи.

По мнению Костюрина, задача заключалась в том, чтобы новоприбывшие сербско-австрийские солдаты как можно скорей привыкли к русским командам. А в более широком смысле — в том, чтобы согласно плану Коллегии как можно скорей создать многочисленную русскую пехоту, которая смогла бы противостоять прусской.

Мужик должен научиться стоять на месте и гибнуть не отступая.

Согласно полученным от лазутчиков сведениям, пруссы опять готовятся к войне, а их король, сущий дьявол в человеческом облике, кто знает, какие опять придумает стратегические и тактические уловки в грядущей схватке.

Говорят, будто он учит солдат новой атаке — окружению с флангов.

Будто и артиллерию посылает в авангард.

А пехота будто каждую минуту дает залп.

«Коллегия, — продолжал Костюрин, — считает, что русские идут в атаку так, как ходили шведы в Тридцатилетнюю войну. Некоторые горячие головы в Коллегии требуют, чтобы наша конница отказалась от пики. Главная задача офицеров следить, чтобы пехота не стреляла поверх голов. Для этого вам будут выданы английские упоры, дабы выравнивать залп, снижать его, стрелять прямой наводкой! Французский полк под названием chasseurs de Grassin[37] (Костюрин сказал это по-французски) залпами и егерской стрельбой не допустил окружения и сорвал маневр целой бригады. Ошибка в Крымской кампании заключалась в том, что армия останавливалась перед укрепленными городами. Нужно было их обходить. Идти и идти вперед!

Укрепленные города после падают, как спелые груши.

Коллегия добивается большей быстроты и маневренности, особенно от пехоты.

Битвы в поле! Атаки, атаки!»

Пока Костюрин говорил, генералы и офицеры молчали, хотя тот не только прощал, но и поощрял критику.

Офицерам это неоднократно подчеркивалось.

После этой рацеи несколько рот киевских гренадеров и назначенные в казачий полк сербы во главе с есаулом Укшумовичем произвели учения под командой новых русских офицеров. Из офицеров Шевича первым на очереди был Петр Исакович.

Он подскакал во главе гусар Живана Шевича к помосту.

На лошади он был очень хорош.

Позабыв о проклятье Стритцеского, Петр провел ночь возле Варвары, которая была на седьмом месяце беременности и которая сейчас любила мужа как сестра брата.

Она утешала его, что благополучно родит и что она уже привыкает к киевской жизни. Петр в то утро поднялся счастливый и влюбленный в свою жену.

Костюрин изъявил желание послушать, как он командует по-русски.

Петр пришпорил лошадь — пугливую, глупую артиллерийскую кобылу — и показал несколько эскадронных маневров. Гусары Живана Шевича — командира очень строгого — выполняли все четко, как на шахматной доске. Командовать по-русски Петр уже выучился.

Костюрин был доволен.

Закончив, Петр подскакал на своей кобыле к помосту, Костюрин громко спросил его, какова была бы его команда, если бы с фланга по нему открыла огонь гренадерская пехота?

Петр смущенно ответил, что подал бы команду к атаке.

Костюрин задал еще несколько вопросов, а потом, обратившись к Витковичу, заметил, что офицер этот хорошо воспитан и что понравился его жене и дочерям. Они слыхали, будто жена у него дворянского рода.

— Я намереваюсь оставить его при штабе, когда он вернется из своего поместья на Донце. Уж очень хорош! Красавец!

Петр Исакович тем временем отъехал к стоявшим в жидкой грязи и талом снегу позади помоста вахмистрам и коноводам, которые привели артиллерийских лошадей. Кобыла под ним заартачилась, когда к ней подошел конюх, и тот погрозил ей кнутом. Испугавшись, видимо, мелькнувшего внезапно перед ее глазами красного рукава, лошадь встала на дыбы. Петр съехал набок, ударил кобылу ладонью по шее и хотел тут же спрыгнуть на землю.

Не знал Петр, кого он ударил!

У кобылы была скверная привычка внезапно ложиться на спину и подминать под себя всадника. Петр упал навзничь на землю, а кобыла лягнула его копытом в голову. И хотя удар был не сильный, Петр вскрикнул и лишился чувств.

Подбежавшим коноводам пришлось его унести.

Позванный фельдшер велел везти его домой и уложить в постель. В санях Петр пришел в себя и, услыхав, что его везут домой, стал просить не делать этого: дома у него беременная жена, она очень испугается. В замешательстве никто толком его не услышал, а он снова потерял сознание. И только стонал.

Ни Костюрин, ни Виткович, ни Исакович не видели, что произошло с Петром. И не обратили внимания на его отсутствие.

Падение с лошади на смотре обычно строго наказывалось, но смотр был неофициальным. Для Костюрина это было скорее развлечением.

Генерал знал, что новоприбывшие скачут на чужих артиллерийских лошадях, и он не столько интересовался тем, как они ездят, сколько тем, как они командуют.

Лошади, выделенные артиллеристами, были сущие бестии. Тугоуздые, брюхатые, с длинными хвостами и низко опущенными мохнатыми головами.

Под незнакомым ездоком они лягались, как старые упрямые ослы.

Шевич стоял перед помостом и вызывал по своему списку офицеров; совсем так, как через своих вахмистров вызывал гусаров на чистку конюшен.

Когда пришел черед Юрата Исаковича — ныне Георгия Исаковича-Зеремского, тот подскакал к Костюрину — ни дать ни взять красавец цыган.

Ему предстояло провести боевое учение с двумя ротами гренадерского полка: они стояли с надетыми на ружья штыками, которые были введены лишь в последние годы.

Пехота маршировала, отбивая шаг, прямо на Юрата.

Георгий Зеремский, как он это делал в свое время на парадах, выстроил своих гусаров в две шеренги и двинул эскадрон церемониальным маршем, точно искрящуюся стену, на пехоту.

Приблизившись, гусары по команде дали залп по пехоте из пистолетов. Все заволокло черным дымом.

Потом по его команде гусары выхватили сабли.

Костюрин приказал остановиться.

Обернувшись к своим офицерам, генерал сказал:

«Вы видели прошлое. Коллегия запретила такие приемы. До недавнего времени гренадеры приближались к неприятелю на лошадях. После этого спешивались и готовились к метанию гранат.

Это была сложная операция.

Даже в России больше так не делают.

Конница, приближающаяся к пехоте так, как мы видели, едва ли сможет ее победить.

Капитан выполнил экзерцицию хорошо, так, как ему было приказано. Я хотел только вам показать, что конница без казачьей пики победить не может! Я за пику, хотя Коллегия и возражает.

Пусть же господа запомнят то, что видели, и чтобы ни один офицер не смел и думать привести на маневры кавалеристов, не владеющих пикой!»

Потом, вспомнив вероятно, что этот толстый офицер получал чины за взятых в плен неприятельских офицеров, на которых устраивал засады, он вдруг крикнул, чтобы тот подъехал ближе. А когда Юрат подскакал к помосту, сказал, чтобы он пошире открыл глаза и внимательно оглядел окраины Подола, реку и приднепровскую равнину.

Там, по равнине, к берегу подъезжает штаб неприятеля, наступающего на Киев, их дозорные уже вошли в город и захвачены в плен. Штабу об этом неизвестно. И он движется на санях в сопровождении гусар к берегу.

Где бы капитан устроил засаду?

Юрат, никогда не боявшийся неприятеля, вдруг испугался этого могучего вельможи, от которого, как ему казалось, зависела его судьба в России. И не только его, но и жены и детей.

Юрат полагал, что в маневре с гренадерами он показал, как неустрашимо движется конница на пехоту, показал ее умение залпами стрелять из пистолетов.

И в самом деле, две шеренги его гренадеров напоминали в ту минуту кентавров, их атаки были незабываемы. Ему казалось, что перед этой стеной, лесом всадников, изрыгающих огонь, никакая пехота не устоит.

Услышав новое задание, Юрат вздрогнул, осадил коня, повернул его и перед его глазами встал зимний день, Днепр с лодками, покрытая тающим снегом равнина, испещренная черными деревьями. На Днепре, возле Труханова острова, у берега стояло несколько обледенелых паромов, в шагах в трехстах темнел среди сугробов небольшой сумрачный лесок.

— Там, ваше высокоблагородие, — заорал Юрат. — Я дожидался бы там, пока штаб не погрузится на паромы и не начнет освобождать их от наледи. И налетел! Перебил бы сопровождение, а штабных офицеров постарался бы взять в плен живыми.

Костюрин посмотрел, как толстый Юрат поднялся в седле, поглядел на его тяжелый зад и засмеялся.

Ему понравилось, как Юрат двинул своих гусар стеной на гренадеров. Строй всадников в голубых с черным гусарских мундирах, с белыми русскими кокардами, производил впечатление. Казалось, пехота не сможет не дрогнуть перед наступающими на нее всадниками. И вот сейчас, когда Юрат так быстро нашел удачное для засады место, Костюрин снова остался доволен.

Повернувшись к своим офицерам, он сказал, что этот толстяк вовсе не так глуп, как кажется. Он хороший офицер. Могло бы, конечно, случиться, что подъезжавший к Днепру неприятельский штаб послал бы нескольких гусаров на разведку, чтобы убедиться, не прячется ли кто в этой роще, но это маловероятно. Капитан прав. Лесок — удобное для засады место. И хотя он голый, в его чаще, в снегу можно хорошо укрыться и устроить немалый сюрприз.

Единственно, что вызывает сомнение, это уверенность капитана, что он захватит офицеров живьем. Не следует рассчитывать, что неприятельские офицеры сдадутся. Офицеры-неженки, бонвиваны, может быть, и сдаются. Но русские, — Костюрин поднял голос, — никогда!

Когда пришел черед Трифуна, стало ясно, что Костюрину больше всех из Исаковичей нравится он. Генерал одобрял каждый его маневр, каждую команду. Наконец он позвал Трифуна к себе на помост. И, повернувшись к офицерам гренадерского полка, сказал:

— Поглядите хорошенько на этого офицера. Он уже несколько раз ранен, у него шестеро детей и любимая жена, но он все оставил только ради того, чтобы быть в России, и по пути сюда уже участвовал в стычках с неприятелем.

— Величайшая благодать и счастье, — продолжал он, — что у России в мире есть тайные друзья и братья, о которых она и не подозревает. Я глубоко уверен, что Трифун Исакович будет с честью служить в Ахтырском конном полку, куда отправится заместителем командира, после того как устроится на новом месте. Земли для поселения Исаковичам уже отведены и утверждены, почва там плодородная, чернозем. Зеленый чудесный край на Донце.

Место называют Раевка!

Трифуна, одетого в неприглядный старый русский мундир, нельзя было в тот день назвать элегантным, и все-таки загорелая шея на фоне белого жабо, хмурое лицо, большой нос, усищи, высокий рост и русская белая кокарда на треуголке придавали ему вид настоящего воина.

Он стоял перед Костюриным, расставив ноги и вытянувшись, и смотрел на него своими большими водянистыми глазами стального цвета, устало и опустошенно. И никак не мог понять, почему на первых же шагах с ним так внимателен и любезен этот вельможный и, в общем-то, строгий человек.

Тем временем Костюрин велел ему снова сесть на коня. Он хочет, чтобы офицеры послушали, как Трифун прекрасно командует по-русски.

Трифун побежал к лошади, вскочил на нее и начал с гусарами учения так, словно никуда и не уезжал с темишварского ипподрома.

Он громко и хрипло выкрикивал русские команды.

После каждой Костюрин только кивал головой.

Когда он закончил, Костюрин снова позвал его на помост и спросил:

— А какова будет ваша команда, если вы наткнетесь на кавалерию, которая окажется вдвое сильнее, чем ваш отряд?

Трифун, намотавший себе на ус рассказ Живана Шевича о том, что Костюрин требует, чтобы всегда нападали, заорал:

— В атаку!

— А какова будет ваша команда, если при захвате Киева, среди горящих улиц, вы наткнетесь на гренадеров? — задал Костюрин новый вопрос и улыбнулся.

Трифун снова заорал:

— В атаку!

— Хорошо, а если появится арти…

Не дожидаясь окончания фразы, Трифун снова рявкнул:

— В атаку!

Костюрин подошел к нему и громко засмеялся:

— Правильно! Такие офицеры нам нужны!

Офицеры гренадерского полка за спиной Костюрина подталкивали друг друга локтями и тихонько хихикали. (У них было заведено внезапно спросить у своей жены, или на балу, или во время кутежа: «Ну, князь, какова будет ваша команда?» Об этом Живан Шевич и рассказывал Исаковичам.)

В самом конце учений, когда Костюрин уже собирался на обед — полдень давно миновал, Виткович напомнил ему о Павле Исаковиче, который стоял в толпе офицеров перед помостом.

После скачек с препятствиями Виткович гордился Павлом.

Бригадиру хотелось также выдвинуть родича, которого он считал рассудительным, весьма воспитанным офицером и ценил как приемного сына своего родственника Вука Исаковича.

Костюрин велел Павлу сесть на лошадь и показать, что ему нравится и что, по его мнению, он хорошо усвоил из австрийской муштры.

Павел побежал, вскочил на лошадь и подъехал к помосту.

Он, единственный среди Исаковичей, хотя такого приказа и не было, взял свою лошадь. Это был вороной жеребец, которого он купил у татар на ярмарке на Подоле. Костюрин с удовольствием оглядел жеребца.

В тот день Павел надел новую русскую форму — собственно, она была не русской, ее наспех раздобыли в штаб-квартире Витковича, и все-таки великолепную.

Черный, напоминавший французский фрак Костюрина, мундир, узкий в талии и обтянутый в плечах, с крыльями ниже бедер, с широкими отворотами, обшитый тесьмой, и высоким воротником, который поднимался под самую косицу. В серебряном шитье были и рукава. На голове у него была треуголка.

Павел был в лосинах. Под черным мундиром белело шелковое жабо.

Тускло поблескивали два ряда серебряных пуговиц.

На фоне черного ворота лицо Павла, усы и вьющиеся, цвета спелой пшеницы кудри отливали старым золотом. У Исаковича были голубые глаза, но сейчас они казались синими, цвета фиалки, а черты лица — жесткими, немилосердными, словно он смотрел в тот день в глаза смерти.

Костюрин удивленно взирал на Исаковича.

А Павел, спокойно и уверенно гарцуя на лошади, был точно с картинки.

Костюрин неправильно оценил Исаковича. От Вишневского он получил нелестную характеристику: Павел Исакович якобы надутый австриец, гордец, игрок, человек вздорный, да еще и спит со служанками.

Однако Волков, а вернее Кейзерлинг, всячески рекомендовал этого капитана, и Костюрину не хотелось его ни обижать, ни обходить вниманием. Генерал был хорошим наездником, и он никак не предполагал, что Исакович так блестяще проведет скачку с препятствиями. Он думал, что капитан — простак, выходец из крестьянской семьи, человек завистливый, не умеющий ни танцевать, ни петь, знающий одни карты. Нельзя сказать, чтобы Костюрин невзлюбил Павла, но у него сложилось мнение о нем, как о дерзком болтуне, который хочет выставить себя знающим, а на самом деле всего лишь слепой петух, что иной раз и набредет на жемчужное зерно.

Павлу же Исаковичу вся церемония учения и парадного смотра казалась скучной, смешной и глупой. Он слышал все вопросы и наставления Костюрина, которые окружавшие его офицеры повторяли, точно слова Евангелия. Костюрин представлялся ему педантом, деревянной куклой, а его учения — игрой в солдатики. Кроме того, Павла раздражало, что в его вопросах звучал мальчишеский задор, словно задавал он смешные загадки, особого смысла в которых Павел не видел.

Хотя досточтимый Исакович и был самоучкой, он был не глуп и в последнее время о многих военных проблемах раздумывал не меньше седовласых мужей. Подобно пастухам и крестьянам, что часто удивляют образованных людей своими вопросами и суждениями о звездах, человеческой жизни и смерти, Павел размышлял не только о своем переселении в Россию и о судьбе своих братьев, но и о великих мира сего, о том, как устроена жизнь в целом, почему его народ так несчастен? В чем состоит надежда людей? Отчего столько неправды на свете? Почему столько горя в жизни Трифуна, Петра и Юрата?

Особенно задевала его склонность Костюрина видеть вокруг себя угодливые, подобострастные лица. Павел совсем по-другому воображал себе общество, окружавшее генерал-губернатора Киева.

Брат Юрат Павлу показался в тот день мешком на лошади. А ответы Трифуна — комедией.

Павел краснел, его слушая.

Он помнил о том, что рассказывал Вишневский о Костюрине, и отлично понимал необходимость создания такой русской армии, какую требует Коллегия, то есть создания многочисленной пехоты, состоящей не из парадных гренадерских Санкт-Петербургских полков, а из сотен тысяч крестьян, огромной армии русских мужиков. Исакович сознавал, что азиатская пика — слабое оружие против французских гренадеров и прусской пехоты, которая дает залп каждую минуту. Но, будучи в душе кавалеристом, он не мог согласиться с ликвидацией конницы.

Когда Костюрин спросил, видел ли он маневр, который проводил Юрат Исакович, Павел попросил перевести его превосходительству: сирмийских гусар учили, что французская атака конницы на пехоту и парадный неторопливый марш на ее ряды могут напугать детей, а не солдат, которые готовы умереть, но с места не сойти. Он слыхал, что в последней войне случалось противное: пехота беглым шагом шла в атаку на конницу. Маневр Юрата ему не понравился.

Костюрин улыбнулся и спросил, а как бы нападал он? Пусть откровенно скажет. Для того и смотр. Каждый выходец из чужеземной армии может поделиться своим опытом. И каждого должно выслушать.

— Сирмийские гусары, — сказал Исакович, — и в Венгрии и в Австрии нападают лавой, подобно урагану. Они больше не вооружены копьями, их оружие — сабля. Пистолет лишь вспомогательное оружие в стычках за знамя и уличных боях. Пехота идет в атаку, не останавливаясь. Таких атак не выдерживали лучшие егерские полки. Пехотинцы пробивались сквозь завесу дыма от залпов. Но конница в прошлую войну все еще оставалась царицей полей! Он видел гусар, которые одним взмахом сабли сносили человеку голову. Видел гусар, которые, на полном скаку миновав едущих навстречу всадников, оборачивались и правой рукой наотмашь отрубали саблей голову, как волосок бритвой. У меня в эскадроне были люди, с легкостью рассекавшие человека пополам! Если мне позволят, я покажу атаку сирмийских гусар, которые сейчас находятся в русской армии.

Костюрин крикнул Шевичу, чтобы тот передал капитану командование полком.

И велел Павлу начинать. Он-де тоже кавалерист и разделяет мнение капитана, однако сомневается, что между тем, что показал Георгий Исакович, и тем, что покажет капитан, будет большая разница. Коллегия утратила веру в кавалерию, хотя она составляет треть русской армии. И желает создать артиллерию и многочисленную пехоту по прусскому образцу. Но как бы там ни было, он, по крайней мере, послушает, как командует капитан по-русски. Хотя бы это.

Исакович поскакал к полку Шевича, а Костюрин снова уселся и завел разговор с Витковичем. Этот смотр для него был не только развлечением, но и поводом вспомнить прошлое и посмеяться анекдотам.

Он решил еще подождать и поглядеть на маневр Павла Исаковича, будто это был театральный номер.

Для Костюрина Павел в тот день был явной забавой. Серб, приехавший в Россию с кучей соотечественников, а разгуливает по Киеву как павлин. Вдовец, надеющийся, что в России его ждут богатство и слава!

В ту пору в Россию нередко приезжали славонцы и венецианцы с графскими титулами, купленными в Рагузе. Они женились на русских княжнах и обзаводились белыми жилетами с бриллиантовыми пуговицами.

Однако в Санкт-Петербурге вскоре догадались, что купленные в Рагузе графские титулы — поддельные и вся эта шушера — шпионы на службе Дании, Швеции, Франции и Венеции.

Ни в чем подобном Костюрин Павла не подозревал.

Но он считал его соглядатаем Австрии, человеком, который не может забыть свою императрицу и для которого Вена — центр мира.

Поскольку все чувствовали, что маневр Павла Исаковича — последний номер дивертисмента в программе этого дня, уже терявшая терпение толпа офицеров возле помоста вновь повеселела.

Офицеры штаба гарнизона и гренадерского полка считали своим долгом проявлять любезность к офицерам иностранной армии, которых Коллегия сочла нужным поселить в России.

Поначалу они были любезны и с Исаковичами.

Однако месяца два спустя они перестали приглашать Трифуна, человека явно бедного, молчаливого и озабоченного, а также и Юрата, жена которого не появлялась в обществе. Больше всего им нравился Петр.

Но и Павлу в тот день удалось, как никому из братьев, пробудить к себе их любопытство, потому что после пистолетной стрельбы, скачек с препятствиями от него можно было ждать любых сюрпризов. Сейчас офицеры спрашивали друг друга, не отмочит ли этот надутый, надменный серб еще что-нибудь смешное, не выкинет ли и сейчас какой-нибудь фортель. Они кричали ему: «Будь разумен!» — и, как бы в шутку, старались помешать выполнению данного Костюриным задания. «Остановись! Остановись!» Потом кинулись к Живану Шевичу и стали выспрашивать его, последний ли это маневр сербов.

Тем временем Павел, даже не взглянув на Шевича, поскакал в дальний конец плаца, который тянулся в длину шагов на пятьсот — шестьсот и упирался в пушечные ниши. Поле со стороны реки было еще под тонким слоем наста. Павел выбрал левую его сторону и остановился в ожидании гусаров Шевича.

Большинство из них знали и помнили его.

Некоторые из бывших сирмийских гусаров спешились.

Другие, сидя в седле, делились друг с другом своими горестями, сетовали на то, что остались без семьи и дома, и даже регулярных порционных денег. Каждый день велись разговоры о том, что царица отпустила им много золота, что им выделена земля, что они получат оружие, но пока все кончилось тем, что их одели в русскую форму, а для безлошадных пригнали табун бешеных татарских коней.

Из того, что им было выдано, хороши были только сабли.

Сверкающие, острые, новые, с чеканкой, непривычные, кривые, азиатские.

Тут раздалась команда Павла:

— По коням!

На своем вороном жеребце Исакович был виден издалека — он стоял на краю поля, покрытого коркой наста. Голос у него был громоподобный, истинный голос пастуха, часто встречающийся в сербских семьях, в которых пастухов давно нет.

Даже Костюрин его услышал.

Генерал поднял бинокль — в последнее время они вошли в моду среди военачальников — и принялся наблюдать, как собираются всадники вокруг капитана.

Он не понимал, что именно готовит Исакович.

А Павел повел своих всадников за ниши, где плац постепенно спускался к кручам Днепра.

Прежде чем Костюрин успел позвать Шевича и спросить, что задумал Исакович и не собирается ли он увести гусаров домой на обед, Павел появился впереди всадников, которые шли легкой рысью, но не в две шеренги, а лавой.

И тут же прозвучала команда:

— В атаку!

С легкой рыси лава с шашками наголо перешла в бешеный карьер и помчалась прямо на помост, где сидел Костюрин.

Костюрин увидел впереди Павла, он скакал на вороном жеребце, его сабля сверкала, за ним летел шальной табун лошадей, люди, завывая и размахивая саблями, кричали:

— Ура! Ура!

Казалось, земля дрожит под копытами бешеных коней.

И эта страшная лава неслась прямо на него, к помосту, как ураган, как паводок, который сметет на своем пути все — и его, и стоявших перед трибуной офицеров. Кто задержит эту сумасшедшую орду всадников с саблями наголо?

Костюрин опустил бинокль и схватился руками за ограду помоста. Рот у него приоткрылся, но он не вымолвил ни слова. Вытаращив глаза, он смотрел на конницу, которая мчалась на него. И вспоминал свою молодость. Да, это была его молодость! Его сабля. Его атака из времен последних турецкой и прусской войн. Это была русская конница.

Сирмийский гусар Павел Исакович еще раз воскресил его прошлое!

Неистовая лавина людей и лошадей была уже в нескольких десятках шагов от помоста. Среди стоявших впереди офицеров началось движение. Казалось, Исакович сметет и помост и офицеров. И все кончится страшнейшей свалкой покалеченных людей и лошадей, сломанных столбов и досок.

Отступать было стыдно, и все-таки в последнюю секунду стоявшие впереди офицеры, смеясь, начали уходить и даже взбираться на помост к Костюрину.

Никто не мог себе представить, что эта кавалерийская лавина способна остановиться в двадцати шагах от помоста.

Но она остановилась, остановилась совсем близко к Костюрину.

Вороной жеребец под рев команды Исаковича взвился на дыбы и остановился в нескольких шагах от помоста. За ним, поднимаясь на дыбы, встали, храпя и дымясь, следовавшие за Павлом кони, несшие всадников с саблями над головами.

Все кончилось благополучно под общий смех, под возгласы и тупые удары копыт, из-под которых высоко вверх взлетали комья земли пополам со снегом.

Среди общего веселья послышался голос Костюрина:

— Господа, сейчас вы видели перед собой безумца, который командует однако отлично и заслуживает повышения в чине. Мне очень приятно, что прибывший к нам офицер доказал: кавалерию еще рано сбрасывать со счетов. Русская конница еще покажет себя на полях сражений.

Исакович прошел через толпу офицеров, которые, смеясь, хлопали его по плечам и спине, и предстал перед Костюриным.

Генерал обернулся к Витковичу, похвалил Павла и уже громко добавил, что Хорват, Шевич и Прерадович предлагают сформировать из переселенцев четыре полка: два пехотных и два кавалерийских, но он, Костюрин, всех сербов посадил бы на лошадей!

И генерал, точно машина, тут же принялся закидывать Павла вопросами, хотя тот еще не успел отдышаться и был явно этим раздосадован.

— Скакать, конечно, хорошо, а что если бы вместо помоста тут стояли две шеренги пехоты и они открыли бы огонь? Какова была бы команда? В атаку?

Исакович, уходя от прямого ответа, сказал, что в кавалерийской атаке, как его учили, главное — внезапность, поэтому он и посчитал нужным выскочить из-за пригорка: стоящей в две шеренги пехоте требуется две-три минуты, чтобы зарядить ружья для первого залпа, и она наверняка бы такой атаки не выдержала.

И потом кавалерия обычно завершает сражение.

— Так, так, — согласился Костюрин, — но что бы вы, капитан, сделали, если бы пехота появилась внезапно и с фланга?

Павел заметил, что кавалерию используют в открытом поле и, случись такое, он увидел бы эту пехоту с фланга до начала атаки и у него было бы время принять решение.

— Так, так, ну а если бы ваш эскадрон внезапно обстреляли с тыла?

Исакович не ответил.

Костюрин улыбнулся и сказал:

— Команда все равно была бы одна: «В атаку!» А что бы вы приказали, капитан, если бы, кроме пехоты со лба, флангов и тыла, стоявшие перед вами пехотинцы пропустили артиллерию и она открыла огонь? Какова бы была команда?

И вдруг этот человек с обветренным и покрытым морщинами от морозов, солнца и битв лицом чем-то напомнил Исаковичу Вишневского, который грозился стать перед ним как Карпаты. Все это глупая игра судьбы, поставившая его перед новым Гарсули.

От своей беды никуда не уйдешь.

Павел думал, что Россия с ним будет говорить иначе.

Однако Костюрин был в хорошем расположении духа и повторил свой вопрос.

— Я бы отдал команду: «На молитву!» — брякнул Павел.

Тут же наступила тишина, слышалось только хихиканье молодого прапорщика Киевского гренадерского полка.

Костюрин открыл рот и, вытаращив глаза, сверлил ими Павла. Казалось, он не знал, что думать. Что стоит за словами капитана — бессилие, глупость или шутка? Шутка на его счет? Он осмелился шутить над вопросом генерала Костюрина?

Однако серб стоял перед ним «вольно», по-гусарски закинув одну ногу за другую. В глазах Павла, так по крайней мере показалось Костюрину, светилась отчаянная тоска и, пожалуй, ненависть.

Костюрин не знал, что эти простые люди, офицеры сербской милиции, весьма чувствительны и в них нет страха перед сильными мира сего. Что они могут в гневе, отчаянии или просто от распущенности обругать не только владыку, но и самого митрополита, графа Мамулу или фельдмаршала Валлиса.

В ту минуту Костюрин воспринял слова Павла как личное оскорбление. Придя в ярость, он повернулся к Витковичу и бросил:

— Передайте капитану, что учения в русской армии состоят не только в подаче команд, но и в испытании характера и нрава офицера. Послушания старшему, какие бы ни задавал тот вопросы. Я не приму никаких мер. Не хочу ни наказывать капитана, ни закрывать перед ним двери в Россию на первых же шагах. Я знаю, что он вдовец, что сидел в тюрьме и что оказал услугу Кейзерлингу. Но его карьера — имеющий уши да слышит! — закончится усекновением языка, кнутом и тюрьмой. Сейчас я не стану его наказывать. Пусть идет на все четыре стороны и на глаза мне больше не показывается. Двери моего дома для него закрыты!

В наступившей тишине оцепеневшие офицеры штаба напоминали деревянных солдатиков. Костюрин повернулся к Павлу спиной и сбежал с помоста, словно его ужалила змея. Виткович последовал за ним, размахивая руками, а Шевич услужливо кинулся расчищать генералу дорогу среди огорошенной толпы офицеров и крикнул, чтобы подавали экипаж.

Вместе со всеми ушли Трифун и Юрат.

Возле Павла Исаковича, который все еще стоял на помосте в прежней позе, не осталось никого.

Он слышал только, как звучит русская команда и конница покидает плац, как уходят и гренадеры.

Полдень давно уже миновал, и солнце спускалось к днепровской долине.

XXIV

Раевка утопала в акациях и пчелином жужжании

Перед пасхой, в день, когда господь наш Иисус Христос вошел в Иерусалим, 28 марта по старому календарю уже упомянутого года, вместо метелей зарядили дожди. В Киеве наступила весна.

Снег растаял, а Днепр в вербную субботу разлился так, что затопил прибрежные улицы на окраине Подола. Примерно в полночь полые воды ворвались в дома, опрокинули кровати и столы, сорвали кое-где двери и унесли кое-какие сараюшки или даже крыши.

В конюшнях испуганные, взбесившиеся кони громко фыркали, становились на дыбы, ржали, рвали недоуздки, метались среди луж по дворам, перескакивали через заборы и мчались в гору.

Днепр выступил из берегов, с шумом катил к морю свои воды, и казалось, сам превратился в море. Река в бешеном водовороте уносила вырванные с корнем деревья, лодки и паромы, мертвых коров, овец, а порой уже разбухший и посиневший труп старухи, которую во сне смыло с ее лежанки.

Во мраке ночи ревели волы, мычали коровы, завывали собаки и кричали съехавшиеся в Киев на ярмарку люди, поселившиеся на Подоле. Перед рассветом причитания женщин, взобравшихся на крыши домов, слились с грозным шумом мутной беснующейся стихии.

К счастью, в ту ночь была полная луна. Жители Подола, спасаясь от наводнения, взбирались на пригорки. Рыбачьи лодки сновали по улицам. Рыбаки снимали с крыш женщин и детей, баграми подхватывали, словно бурдюки, утопленников, которых вертела вода.

Однако уже в полдень на следующий день вода стала опадать, наводнение пошло на убыль, засияло солнце.

В доме купца Жолобова, где жили Исаковичи, все было спокойно. Дом стоял высоко и накатная волна разбушевавшегося паводка до него не дошла. Чистый, белый, он, казалось, прислушивался к грохоту, гулу и воплям соседей, чьи дома стояли ниже. Слушал протяжные, отчаянные, хриплые крики о помощи.

На другой день Исаковичи из своих узеньких маленьких окон могли видеть, что́ натворило наводнение.

Подол, где поселились прибывшие из Австрии из Поморишского и Потисского сербского диштрикта люди, походил на пожарище. Пустые дома с сорванными крышами, дворы без ворот — и ни живой души. На улицах бродили по колено в воде люди и искали своих домочадцев. Разыскивали в тине и грязи свой скарб.

От церкви святого Андрея, печатая, как на параде, шаг, спускались две роты Киевского гренадерского полка. Офицер с обнаженной саблей шел впереди. Кивера белели, точно сахарные головы, в такт шагам.

Перед строем шел глашатай.

Он объявлял, что каждый пойманный в воровстве будет расстрелян на месте.

Мещане, застигнутые на улице с каким-либо имуществом, должны были каждый раз доказывать, что оно принадлежит им.

Исаковичи в тот день на улицу не выходили. Как мокрые галки, собрались они в полумраке комнаты, по соседству с которой лежал Петр. К нему заходила, словно рыжекудрый призрак, одна лишь Варвара.

Петра лечил фельдшер штаб-квартиры, грек с острова Корфу по имени Спирос Трикорфос, человек невысокого роста с непомерно большой головой. Он-то и не позволял никому, кроме жены, заходить к больному.

Больной, мол, должен спать.

Сон все лечит.

Этот лекарь, которого прислал Костюрин, успокаивал Исаковичей, уверял, что за жизнь Петра можно не волноваться. Он будет жить!

Только вот левый глаз беспокоит. Как бы Петр не потерял его.

— От падения с лошади и от удара копытом могут быть, конечно, и другие последствия, — твердил фельдшер, когда Варвара выходила. — Бедная женщина! Бедная женщина!

В доме воцарилась гробовая тишина.

Через два дня картина, которую Исаковичи видели на Днепре, совершенно переменилась. Все было залито солнцем. Вздувшаяся река вошла в берега и спокойно несла свои воды, а бесконечная равнина на левом берегу почти совсем просохла. Лишь кое-где еще поблескивали, точно зеркала, отдельные снеговые лужи.

За ночь вдоль берега зазеленели вербы.

Все покрылось нежной зеленью — и деревья в Киеве, и необъятная до самого горизонта равнина. Полые воды широкой реки по-прежнему таили в себе страшную силу, что могла, казалось, унести и Киев, и кручи на правом берегу, и всю землю вокруг, но сила эта уже не была такой свирепой, как в ту ночь три дня назад, сейчас она скорее улыбалась.

Теплое и ласковое солнце еще не согрело землю, но в наступившей тишине у церквей, бастионов, ипподромов, жилых кварталов слышалось щебетанье птиц. Невидимые, маленькие, они были где-то тут, среди ветвей, в траве, на земле, где забелели подснежники со своими бубенцами.

Колокола в Киеве умолкли, но, точно тюканье огромных дятлов, со звонниц возвещали пасху удары клепал.

Солнце сияло над Днепром, Киевом и Подолом.

Сияло оно и над рубленным из липовых бревен домом купца Жолобова.

После посещения больного в день мученика Артемона, который в то же время день и других мучеников, фельдшер Трикорфос разрешил братьям заходить к Петру. Он, Трикорфос, дескать, свое дело сделал. Остальное завершит молодость и природа. Но если начнутся обмороки и приступы буйства, следует его тотчас позвать.

После падения с лошади Петра привезли домой в санях. В бессознательном состоянии его внесли и положили на кровать под истошные крики перепуганной Варвары, решившей, что она осталась накануне родов вдовой.

Дрожа за его жизнь, молодая женщина говорила Анне, будто она чувствует, что все произошло из-за отцовского проклятья.

А позднее — спустя несколько лет — шепотом признавалась Анне, что в ту пору в Киеве лелеяла безумную мечту: если муж, несмотря на все ее заботы и пролитые слезы, умрет, она выйдет за Павла. Она давно уж любит его, как родного брата, которого у нее нет.

И хотя знала, что это невозможно, все-таки мечтала о нем.

Анна даже спустя много лет, вспоминая ее слова, осеняла себя крестным знамением.

В тот злосчастный день Юрат вернулся из штаб-квартиры Витковича поздно, не имея понятия о том, что лошадь ударила Петра в голову. Все решили: упал человек с лошади, эка невидаль в жизни кавалериста. Трифун же прибежал только под вечер, когда за ним послали.

Еще позже пришел Павел.

Он не представлял себе, что ждет его дома.

Когда он появился, поднялась суматоха.

К больному его не пустили.

Трифун загородил ему дорогу, сверкнув по-волчьи глазами и опустив голову, словно под тяжестью несчастья, постигшего семью.

Потом схватил Павла за рукав и заставил сесть на стул.

— К Петру не ходи, — сказал он. — Ты уговорил нас всех переселиться в Россию, и вот что из этого получается.

Правда, грек-фельдшер утверждает, что падение с лошади неопасно, нестрашен и удар в голову. Все, мол, пройдет. Он знает много случаев, когда люди падали с седла, когда их лягали в конюшнях кони, и все потом опять скакали как ни в чем не бывало.

Состояние-де, в котором сейчас находится молодой офицер, разумеется, не из приятных, но все пройдет. Необходим только полный покой.

Весь этот переполох может гораздо больше повредить Варваре и ребенку, который появится на свет через месяц.

Трифун полагал, что разговаривать Павлу с Петром не следует, чтоб не раздражать его. Петр по наущению Павла внес свое имя в список Шевича, а здесь его чуть не записали корнетом. Да и проклятье тестя на нем висит.

Никакие Варварины письма не могут умилостивить сенатора Стритцеского, который, точно баба, продолжает из Неоплатенси обрушивать на его голову проклятья.

Павел спокойно выслушал Трифуна.

Потом легонько оттолкнул брата в сторону и пошел в комнату больного с таким выражением лица, с каким входят к умирающему.

У двери его встретили Анна и Юрат, внезапно появилась вся заплаканная Варвара. Она подошла, сдерживая рыдания, к Павлу, обняла его и нежно поцеловала. Ее лицо покрывала бледность, глаза были широко открыты.

Павел впервые видел брата таким. Петр лежал высоко на подушках, желтый как воск, и, казалось, спал. Выглядел он будто на смертном одре. Просветленный и неподвижный, словно уже был на том свете.

Однако, когда Павел подошел к нему, он вздрогнул и чуть поднял левую руку, как бы показывая, что рука у него двигается. Павел нагнулся и поцеловал его в щеку, Петр взял его за рукав той рукой и совершенно внятно произнес:

— Ты чего, апостол, подходишь ко мне точно к умирающей бабке? Я все нос задирал и фанфаронил, а смерть-то за плечами стоит! Вот так-то!

А когда жена его погладила, добавил:

— Не бойся, Шокица, нынче я впервые хлебнул горького.

Павел опасался, что Петр не пожелает его видеть. Боялся, что он каким-то образом откроет другим их взаимную неприязнь. Но Петр встретил его сердечно, словно они никогда и не ссорились.

Более того, когда братья испуганно расселись вокруг него, больной принялся весело шутить, не отрывая взгляда от Павла. Его левый опухший, налитый кровью глаз, казалось, навсегда останется неподвижным. И этот глаз пугающе смотрел на Павла.

Павел только позже заметил, что этот грозный глаз немного косил. Он принялся неловко утешать брата и уверять, что он наверняка выздоровеет. Что так говорит и кир Спирос Трикорфос.

От этих слов Петр будто еще больше повеселел.

— Не было у меня случая, Павел, рассказать тебе, как я и Юрат были у Костюрина, который, точно кот, не спускал глаз с Варвары! Вот так-то! Он расспрашивал нас долго и подробно: «Как это вы приехали в Россию на пяти подводах, а ваш дражайший брат Павел распространялся в Вене, что двинет в Россию и Дунай и Саву. Дескать, весь народ умирает от желания переселиться в Россию». А я жду, хочу услышать, что скажет толстяк, главный наш умник. А он ни гугу, только меня подталкивает: «Скажи, мол, что я не Моисей! Двинулись в Россию тысячи, а откуда я знаю, сколько их еще в пути? Нигде не написано, что Георгий Исакович-Зеремский обязан отвечать за своих земляков!» А Костюрин спрашивает: «Как же так: чин у вас секунд-майорский, а в бумагах Шевича об этом ни слова?» «Ах! — говорит Юрат, — ваше превосходительство, это длинная история». А генерал не унимается, все спрашивает, спрашивает. Спросил и меня. Я ему сказал: «В список Шевича я вписан как корнет, а в Осеке был мне обещан капитанский чин, брату же моему — майорский. Обманули нас в империи австрийской, надеемся, хоть в империи российской не обманут, ваше превосходительство». Тот и замолчал. Вот так-то!

Устав от этого короткого рассказа, Петр снова умолк и долго лежал молча, склонив голову к левому плечу.

И только его вздутый, кривой, почерневший глаз смотрел на всех дико и страшно.

Прежде чем Петр снова заснул, он опять приподнял левую руку и вполголоса, но довольно ясно пробормотал:

— Покуда я в здравом уме и твердой памяти, я хочу сказать Павлу свою последнюю волю: Шокица после моей смерти пусть идет не в твой дом, а к Юрату или Трифуну. Чтоб имя наше не позорить. Ты, каланча, после моей смерти им не досаждай, не ходи к ним ни в гости, ни под каким другим видом. В свое же отечество после смерти своей возвращаться я не хочу. Тут, где моя жена и будущий ребенок, пребывать мне и мертвому. И да будет этот мой завет выполнен.

Слушали Петра в полной тишине.

Все словно окаменели.

Потом Павел вдруг встал, наклонился над братом и снова поцеловал его в щеку.

Затем молча повернулся и неторопливо вышел из комнаты.

За ним выбежали Трифун, Юрат и Анна. Им надо было поговорить с ним о прочих бедах, которых было немало, но Павел, не слушая их, спокойно, словно Петр ничего не говорил и они ничего не слышали, объяснил, что Трикорфос велел держаться с больным весело и не показывать ни раздражения, ни обиды, ни злости.

Грек сказал: «Петр не создан для России. Он, мол, знает москалей отлично. Дикий, необузданный народ, а когда скачут на коне, совсем сумасшедшие. В Киев — да извинит его Исакович — только дикарям приезжать. У Петра сложение точно у девушки, и хорош он, что твоя девушка».

Грек уверял, что Петр скоро выздоровеет, но до лета им не следует трогаться с места. Мостов нет, через реки перебираются вброд или на паромах. Ехать лучше всего в июле. А если так уж необходимо, пусть, говорит, едут мужчины, а женщины останутся. Он не позволил бы своей жене сейчас перебираться через Днепр или Ингул.

Так сказал Трикорфос.

Что же касается его, Павла, то он скорее всего вернется в Токай и примет миссию. Ему предлагали.

Он готов выйти в отставку и оставить армию.

Будет просить у Витковича пенсию по инвалидности.

А когда Анна заплакала и спросила, что он собирается делать в Токае, Павел улыбнулся и сказал, что отправится искать по свету мать и дочь, а может быть, и женщину с пепельными ресницами.

Как это бывает в молодости, в сердце Петра в тот день закрались предчувствие смерти и ревность к тому, кто останется жить возле любимой жены. Тайная ревность к Павлу не была грязным подозрением, что жена за его спиной спутается с двоюродным братом. Душа его возмущалась другим. Почему Варвара и Анна отдают всю свою нежность не им, а этому долговязому, почему, при всей своей верности мужьям, он остается для них каким-то непонятно желанным?

Юрат не обращал на это никакого внимания — все равно как если бы Анне нравился какой-нибудь вороной жеребец. А Петра наклонность жены к другому мужчине, хотя в ней ничего не было дурного, глубоко оскорбляла. И думая об этом, он горько усмехался.

Трифун вовсе не придавал этому значения.

Мол, по женской своей доброте хотят как-то скрасить жизнь вдовца.

Однако, несмотря на предчувствие близкой смерти, к которому склонны многие молодые люди, Петр жил долго, а от удара копыта в голову вскоре оправился.

Уже спустя несколько дней отек глаза прошел, обмороки прекратились и братья выносили его во двор полежать на солнце.

И если в ночь разлива Днепр был страшен, над неоглядной равниной под Киевом громыхал гром, сверкали молнии, наводящие смертельный ужас, то теперь река, неся последние остатки снега и льда, весело поблескивала и, казалось, улыбалась.

За одну ночь распустились деревья, степь до самого горизонта покрылась изумрудным ковром травы. На жирном черноземе в зеленый наряд убрались не только вербы вдоль могучей и широкой реки, которая вошла в берега, но и тополя, акации, сады в городе и на окраинах. Утром солнце вставало над долиной пылающим факелом, а вечером садилось за домами, церквами, башнями на холмах города багряным пожарищем.

Весна в Россию прискакала как на тройке. И солнце прикатило будто на вороных.

Все блистало, шумело, распускалось, все излучало тепло, веселилось. Ярмарка на Подоле превратилась в хоровод, лотков, торговцев и покупателей: киевлян, армян, евреев, татар и переселенцев-сербов, которые уезжали в эти дни на места нового поселения.

Зима была забыта.

Жаркое солнце прогревало землю, воду, холмы, накаляло крыши, ограды. Люди упивались теплом.

Исаковичей потрясло щедрое раздолье русской весны.

Со двора купца Жолобова открывалась широкая панорама, и Петр на своем диване мог любоваться необъятной далью. Он лежал неподвижно на высоко подложенных под голову татарских подушках в окружении собак Жолобова, которые так и остались в доме. Глаза его были широко раскрыты.

Он глядел и не мог наглядеться на днепровские просторы.

И только Варвара, хорошо знавшая голубые глаза мужа, порой замечала, что левый глаз вдруг замирает и, закатившись, как-то странно смотрит в сторону, словно косит.

Спустя две недели жарко и неустанно светившее солнце вернуло силы больному, и Петр поднялся, как поднимается согнутая ветром и дождем ветвь, как поднимается градом побитый колос. И начал ходить.

Варвара взвизгнула от страха, увидев, как он встал с постели и пошел по двору, но муж, улыбнувшись, продолжал ходить, гордо вскинув голову.

И кричал, что никакие проклятья ему не страшны.

Спустя два дня, в праздник явления животворящего креста, он отправился в штаб-квартиру.

И мало того, даже проехался верхом.

Потом пошел к орудийному дворику, попросил артиллеристов-офицеров дать ему ту кобылу, которая норовит вместе со всадником опрокинуться на спину, и вывел ее на ипподром, на то место, где она его сбросила.

Конюхи оторопело смотрели, как он крепко и жестоко ее замундштучил. Потом сел на нее и, когда она начала щерить зубы, стал бить ее плетью по морде. Он спрыгивал с седла и снова садился. И несколько раз молча стегал дрожащую всем телом лошадь.

Обезумевшая кобыла наконец смирилась.

Петр сел на нее снова.

Кобыла стояла спокойно.

Тогда он соскочил с нее и словно оттолкнул от себя.

Дома он никому ничего не сказал.

Словно чье-то невидимое огромное ухо услышало, что Исаковичи, как только в Киеве засияло солнце, хорошо заговорили о Киеве, о России, о Костюрине, из штаб-квартиры Витковича посыпались на них как манна небесная добрые вести, которых они уж и не ждали.

Петр получил назначение в полк Живана Шевича на должность, которую обычно занимает капитан. Юрат направлялся в Миргород в полк Шевича в чине секунд-майора. Трифун — в Ахтырский в чине премьер-майора. Наказание Павла свелось лишь к порицанию, и он был назначен в штаб-квартиру Витковича капитаном, с тем чтобы через год ходатайствовать о повышении в чине.

Приказ был подписан лично Костюриным.

После величественного пасхального перезвона Исаковичи неожиданно для себя тоже некоторым образом отпраздновали воскресение. Веселило их и быстрое выздоровление Петра, и эта дружная раздольная русская весна, так не похожая на весну в Среме и Варадине, где наступление ее было менее стремительно. Новую волну радости вызвало и то, что Петр, встав на ноги, в первую голову разыскал Павла и обнял его, словно между ними никогда и не было ничего плохого. Восхищенная Варвара, смеясь, как всегда повторяла: «Ребенок, сущий ребенок!»

Она, словно Петр был ее сыном, сейчас перед своими первыми родами вся светилась от счастья, что муж остался жив, цел и невредим, и держалась с ним ласково и с материнской нежностью и любовью. Она садилась с ним рядышком и ворковала, совсем как в медовый месяц.

Позже Исаковичи часто вспоминали, как прекрасна была их первая весна в России. Словно бы и они тоже вместе с травой прорастали на новой земле, возрождались к новой жизни. И это воскресение коснулось не только их семьи, но всех переселенцев.

На Подоле по вечерам гремели сербские песни.

Почти каждый день, получив экипировку, оружие и порционные деньги, из Киева уезжали сербские части. Офицерам выплатили солидную компенсацию за издержки и расходы, связанные с переселением, и недоплаченное жалованье. Исаковичи, как и все прочие, только диву давались. После пережитой нужды, полной неразберихи, все кончилось так, будто они попали на свадьбу к щедрым родичам, которые не жалеют денег.

И не считают их.

Костюрин словно бы и сам воскрес, освободился от своей строгости и почти каждый день, улыбаясь, лично осматривал обученные части, направлявшиеся в Миргород. И части эти, точно очнувшись от дурного сна и очутившись на веселом празднике, тоже переродились.

Подтянутые, чистые, выхоленные, откормленные, веселые — любо-дорого поглядеть!

Люди, до сих пор вытворявшие на Подоле черт знает что, горькие пьяницы, драчуны, превратились в стройных осанистых солдат. Костюрин восторженно приветствовал уходящие части, а воины были один к одному, серьезные, высокие и дружные как братья. С того мгновения, как им выдали униформу и оружие, солдаты без всякой команды держали и вели себя с достоинством. С женами и детьми, следовавшими за ними в крытых повозках, намучились порядком, крик стоял оглушительный, но принаряженные части были безмолвны и послушны, как на параде.

Среди них царила любовь, словно они были детьми одной матери.

Не возникало никаких ссор.

Из Киева уходили с песнями. На русские знамена сербы нацепили какие-то ленты, будто и на самом деле собрались на свадьбу. Когда Костюрину доложили, что ленты эти взяты из церковного убранства, он временно разрешил и их. Генерала больше всего восхищала статность и рост сербских солдат. В армии в то время это особенно ценилось. Понравилось ему и то, что солдаты и без офицеров с одними вахмистрами шли в поход, словно их вели невидимые генералы. Он не верил своим глазам, что это те же самые люди, которые затевали на Подоле драки, грабили мясные лавки и доносили друг на друга.

Сопровождавшие Костюрина офицеры потом рассказывали, что, глядя на уходящие части, генерал только и кричал Витковичу: «Чудеса, черт возьми!»

Живан Шевич, не любивший лошадей, наглый, завистливый подхалим, проскакал на коне, вытянувшись и гордо приосанившись, с саблей наголо. Бахрома его эполет падала на плечи, точно первые весенние серебристые подснежники, ни дать ни взять персонаж из сказки.

Костюрин в мае тысяча семьсот пятьдесят третьего года экипировал и поселил вдоль татарской и польской границ немало сербских офицеров и солдат из Поморишья, Потисья и Темишвара. Три тысячи сто двенадцать солдат и офицеров. В их числе были Исаковичи.

Среди сербских переселенцев было немного хорватов и венгров, а по соседству с Новой Сербией вытянулось селение под названием Арнаутка. Там жили албанцы, пришедшие в Срем с войсками Чарноевича{40}.

Никому из них не было известно, что ждет их впереди.

Не знали, что их ждет, и Исаковичи, когда им в ту весну выделили землю. Человеку никогда не ведомо, что его ждет.

И хорошо, что не ведомо.

В последние дни перед отъездом Исаковичи были потрясены мощью и величием русской весны, которая казалась им беспредельной и всепобеждающей. Не очень сведущие в истории и географии, они по распоряжению Костюрина как раз в эти дни изучали в штаб-квартире Витковича географические карты России и получили, насколько это было возможно, представление о необъятных просторах российских земель.

Павлу Исаковичу пришла в голову мысль, что грянувшая в Киеве весна наступает на Сибирь и дальше — до самого Ледовитого океана, Китая и Камчатки.

Они были просто ошеломлены всем этим.

Пасха и весна в Киеве обернулась в мозгу сербских переселенцев огромным призрачным видением, светлой верой, что существует на свете страна, которой нет конца и края. Досточтимый Павел Исакович ощутил особую радость жизни, когда это увидел. Он был счастлив, что переселился в эту огромную Россию и что придет день, когда эта Россия двинется… в Сербию!

Юрат сейчас отдавал Павлу должное и признавал, что тот был прав, уговаривая их уехать из Австрии, и не ошибся, когда обещал вывести их из Темишвара из-под власти Гарсули на бесконечные российские просторы.

Они воскреснут!

Петр и Трифун молчали, не возражая Юрату.

Юрат уехал первым.

В день его отъезда все четверо Исаковичей были еще уверены, что, прибыв в Россию, они стоят на пороге большого счастья.

Юрат Исакович — ныне Георгий Исакович-Зеремский — отправился в отведенные ему угодья на Донце под начало генерала Бибикова в мае, в тот самый день, когда Павел год назад уехал из Темишвара.

Сладчайшее православие вполне уживалось у Исаковичей с исконным суеверием.

Это был день преподобного Пахомия Великого.

Пятнадцатое мая.

Юрат уезжал со своими пятью гусарами теперь уже на трех тройках. Подводы были доверху нагружены кроватями, перинами, подушками, одеждой, оружием, сбруей и всяким домашним скарбом.

В первой крытой повозке, склонясь над люлькой дочери, сидела Анна. Она уже оправилась после родов и стала прежней красавицей смуглянкой, гибкой, как тигрица.

Правда, лицо ее покрывала бледность, и оно носило следы какой-то перемены. Не было уже в нем былой жизнерадостности.

Лицо, казалось, уменьшилось и помолодело. А большие черные глаза с поволокой, прежде такие ликующие, теперь настороженно поблескивали из-под густых сросшихся бровей, напоминавших черных гусениц. Только губы оставались такими же пунцовыми и спокойными.

Эта молодая женщина, выданная замуж в семнадцать лет и сохранявшая в течение шести лет искреннюю привязанность к мужу, вдруг охладела к нему. Охлаждение, может быть, и незаметное для постороннего глаза, но оно не ускользнуло от родичей.

Поначалу Исаковичи объясняли эту холодность обидой Анны, потому что Юрат, когда родилась дочь, только мельком взглянул на девочку и даже не поцеловал ее. Он сердился, говорил, что произошло это по чистому недоразумению, он был по горло занят делами. Но Анна не могла этого простить мужу и была уязвлена до глубины души.

Анна сама кормила ребенка, хотя Юрат и нанял кормилицу. Муж снова спал с ней, и Анна этой весной металась между младенцем, которому приходилось давать грудь и ночью, и красавцем цыганом, чьи объятья были для нее по-прежнему желанны.

Но как-то утром со слезами на глазах она призналась невестке, что уже не так счастлива, как прежде. Юрат стал к ней холоднее, не было уже былого обожания, восторга, которые она вызывала в нем, восхищенных вскликов, которыми она так тешилась. Любовь этого красивого смуглого толстяка не утратила своей силы и страстности, он оставался таким же сильным и неунывающим, как прежде, но он уже не испытывал восхищения и преклонения перед женой, превращавших ночь в фейерверк света.

Юрат и сейчас иногда засыпал, держа ее в объятьях, но это случалось все реже.

Удовлетворив свое желание, он теперь обычно отправлялся спать в угол на диван, подальше от свечи и от колыбели.

Перед родами Анна и сама было охладела к мужу. Дунда Бирчанская гвоздем засела у нее в голове. Перерыв, наступивший в их супружеской жизни перед родами, был Анне даже приятен. В те дни она просто ненавидела мужа.

Однако заметив, что и он к ней охладел, стал менее внимательным, часто равнодушным, Анна поначалу удивилась, но постепенно ее удивление перешло в испуг.

Она спрашивала себя, не значит ли это, что их былая любовь ушла навсегда? Умерла? И осталась лишь голая страсть? А она стала для него такой же, как прочие женщины?

От этих мыслей ее пронзала дрожь.

Тогда-то она все и рассказала Варваре, втайне надеясь, что та как-то ее разубедит.

Остальные члены семьи, разумеется, не видели эти едва уловимые признаки возникшего между супругами охлаждения, но Петр, которому Варвара кое-что рассказала, да и Павел начали подмечать, что отношения Юрата и Анны уже не те, что пять лет тому назад. Петр старался почаще возиться с их дочкой, а Павел решил поговорить с Юратом. Трифун не пожелал вмешиваться.

Перед отъездом из Киева между Юратом и Анной произошло несколько мелких, но приметных для других стычек. Анна упрекнула мужа, что он не только не пожелал взглянуть на новорожденную — поскольку хотел сына, — но даже и сейчас не проявляет привязанности к дочери.

«Петр все время твердит, что краше ребенка он не видел. А отец молчит, хоть бы слово ласковое сказал».

Анна со слезами на глазах рассказывала Варваре, что муж с полным безразличием отнесся к ее желанию поехать нынче летом к родителям в Нови-Сад за детьми. А когда она спросила, как же он останется один на чужбине, где они только-только начали обживаться, он сказал, что как-нибудь переживет. У него, дескать, есть и другие дела, кроме как в няньках ходить.

Анна жаловалась Варваре, что Юрат в Киеве очень переменился:

— Словно оглох и онемел, ни тебе приголубить, ни тебе приласкать, смотрит исподлобья, как на чучело гороховое. Прежде свою женушку до небес возносил, хвастался перед чужими, а теперь не поухаживает, даже оставшись наедине. Сдается мне, раньше-то обожал и хвалил, а потом под гору как дуру свалил. Ничего от нашей любви не осталось.

Она не может с этим смириться, ей все кажется, что в Киеве сам дьявол унес их счастье. Юрат бросает ее одну-одинешеньку с малым ребенком на руках.

Тщетно невестка твердила, что все это глупости, что Юрат только и думает о доме, в котором поселит ее с детьми. Тщетно уверяла ее, что в штаб-квартире он не обращает внимания ни на одну женщину, у него лишь одно в голове: где, мол, жена, пришла ли она, куда села? Все прочие женщины для него как сестры. В Киеве лучшего мужа, чем Юрат, не сыскать.

На это Анна лишь сказала, что они с мужем перестали друг друга понимать.

Ее любовь была, как огонь, горячая и яркая.

А сейчас ее словно водой залили. Тлеет, точно мокрая солома. Дым без огня.

Когда муж ложится к ней в постель и потом уходит, у нее такое чувство, будто она играет чью-то роль. Она чувствует себя униженной.

Что-то произошло в их отношениях на пути сюда и происходит здесь, где им придется отныне жить. Что-то она в пути, кто знает из-за чего, потеряла. Жизнь продолжается, они уедут из Киева на отведенные им земли, но их первая любовь умерла и никогда уже не воскреснет.

А когда Варвара стала утешать Анну, уверять, что она счастливая женщина, что у нее дети, хороший красивый муж, Анна горько улыбнулась и сказала, что всякий брак — потемки и не увидишь в них ни прошлого, ни будущего, да еще и женщины стараются скрыть, что было и что происходит. Она уезжает в Миргород, начинает новую жизнь, которая, конечно, продолжает прошлую, но теперь она твердо знает, что той большой любви между мужем и женой, о которой она мечтала, не существует. Любовь, которую питает к ней сейчас муж, невелика. Нет любви на свете! Ее любовь перейдет к детям, как перейдет к детям и жизнь, но любовь к мужу оборвала великая печаль. Надежды ее не оправдались, она разочарована и останется разочарованной до самой смерти.

Анна хотела дождаться родов Варвары, но Юрат потребовал, чтоб они, не мешкая, ехали в Миргород. Есть у него, мол, и другие заботы. В армии. Он не собирается до смерти сидеть в секунд-майорах. Он решил получить полк и вовсе не намерен всю жизнь тянуть лямку у Шевича, Хорвата или Прерадовича.

Поэтому Юрат и Анна уехали из Киева с такой поспешностью.

Не посчитавшись с желанием родственников.

Рано на рассвете Юрат со своими пятью гусарами и тремя тяжело груженными подводами выехал со двора купца Жолобова.

В едва забрезжившем небе еще не погасли звезды. Лаяли встревоженные собаки.

На первой повозке, кутаясь в черный дорожный плащ, сидела Анна, склонившись к люльке, в которой спал завернутый в белое одеяло ребенок. Варвара, хоть и ждала со дня на день родов, вышла проводить невестку. На глазах ее были слезы.

Трифун и Петр помогали брату оседлать коня.

Когда Юрат уселся на лошадь, Павел укорил его, что он груб с женой и зря не позволил ей остаться в Киеве и дождаться родов Варвары.

Юрат, прощаясь, ответил ему так, что Исаковичи это надолго запомнили и не раз пересказывали.

Пусть, мол, апостол чепухи не говорит. Он вдовец и не знает, каковы жены! Что еще нужно этой сенаторской дочке? Чтоб он молился на нее как на икону? Ему, Юрату, его обязанности известны, но нянькой он не станет. Анна насмотрелась, как ее мать, г-жа Агриппина Богданович, сделала из своего мужа пентюха, и сейчас пытается превратить своего мужа в дьякона, который будет ей кадить, точно она сошла с небес. А у него немало своих забот. Он свои обязанности знает, другие женщины ему не нужны. Он тащит на своем горбу эту красотку из Нови-Сада уже пять лет и будет тащить ее по свету и дальше. А ее дело заботиться о детях и о муже. Но если она надеется ездить на нем, как ездит ее мать на сенаторе, то пусть запомнит, что это у нее не выйдет. Многому он, Юрат, научился на пути в Россию. Говорят, что жена у него красивая и пахнет от нее все равно как от богородской травки.

— И отлично! Ты меня, апостол, прости, но чужие жены тоже недурно пахнут! Другие женщины ничуть не хуже ее, ничем она не лучше их. В самом деле. Чего она хочет? Быть единственной и несравненной, как будто на свете нет больше красивых и порядочных женщин? Э-э, такого не бывает! Разве она не видит, что мы в изгнании и что вкупе с другими женщинами и детьми несчастны!

Он будет ждать их в Миргороде, а там что бог даст! День, кажется, выдался погожий, теплый, и ветерок свежий подувает!

Юрат пришпорил коня и, ни разу не обернувшись, ускакал.

Когда небольшой караван с возницами-татарами тронулся под собачий лай со двора купца Жолобова, веселее всех проводил Юрата Трифун.

Имея многолетний супружеский опыт, он тоже заметил, что в семейной жизни Юрата и Анны возникла какая-то зловещая тишина и что между ними что-то происходит. Но, не живя вместе с братьями в доме Жолобова, Трифун, занятый своими делами, полагал, что разлад этот — временный и связан он с прибавлением семейства, которое приносит и радость и горе.

Петр ждал от жизни и от бога в то время только одного: Варвариных родов. И думал, что это новые приятели из семьи Шевича, с которыми в Киеве Юрат особенно якшался, испортили его. Брат огрубел, все чаще проводил время в компаниях и все реже с семьей. И даже как-то вечером небрежно бросил Павлу: «Эх, апостол, семья там, где друзья и веселая компания. Слюнявая семья — не семья, а горб на спине. Слава богу, нет в Киеве тещи, некому меня есть поедом и доводить до бешенства. Россия пляшет и поет! И я с ней!»

В последнее время один только Юрат мог развеселить Петра, и Петр, умирая от страха в ожидании жениных родов, прилепился к нему всей душой. То, что Юрат не позволил Анне дождаться родов и помочь Варваре, глубоко его обидело. Это было большим испытанием братской любви, неизменно глубокой, чем-то новым, что оскорбило и опечалило Петра.

Павел проводил Юрата молча.

С тех пор как Костюрин неожиданно повысил братьев в чинах, дал деньги и земельные наделы на Донце, авторитет Павла в семье снова поднялся. Жизнь показала, что он был прав, когда первым, по совету Вука Исаковича, предложил уехать из Австрии. Павел не хотел ссориться с братом в присутствии Петра и Трифуна. Он только с грустью смотрел вслед молодой женщине, которую выдали пять лет тому назад семнадцатилетней девушкой и которая думала, что ее замужество не в пример прочим — неземное счастье. А любовь — единственная на свете. Эта молодая, изящная, смуглая и гибкая, как тигрица, женщина была Павлу не менее дорога, чем Варвара, хотя она далеко не была так ласкова к нему, как рыжекудрая красавица, которая, будучи католичкой, подобно его покойной жене, чувствовала себя более чужой в их семье. Особенно хороша была Анна, когда стояла, склонившись над колыбелью ребенка, со своими смоляными косами, широко открытыми черными глазами и выражением глубокой материнской нежности на лице. Павел почувствовал, что Юрат совершает ошибку, не понимая своего счастья, что любовь для Анны — это любовь до гроба. Один только Павел понял, что для этой женщины даже случайное объятие мужа со свояченицей Вишневского совсем не пустяк.

Дольше всех глядела вслед Анне Варвара. Она плакала, вспоминая темные от печали глаза невестки, словно та кого-то или самое себя схоронила в Киеве. Но и повозка, и черный, будто траурный, плащ, и Анна вскоре скрылись в утренних сумерках.

Весь май Варвара провела в ожидании родов и наконец, в Духов день, на заре, родила Петру Исаковичу сына.

Но если роды у Анны прошли легко, то Варвара промучилась целый день и целую ночь. От ее криков и воплей Петр совершенно обезумел, вообразив, что сбывается проклятье тестя и ребенок родится мертвым.

Увидав наконец младенца живым, он без ума от радости принялся отплясывать и не только в душных комнатах купца Жолобова, но и во дворе, насмешив служанок и перепугав стоявших в конце двора коров, которые смотрели на него, подняв головы, своими большими черными глазами.

Позднее по поводу Варвариных родов в семье Исаковичей было много разговоров, сохранились и письма об этом событии.

Анна, родившая в материнском доме дочку и сына, тряслась от страха, что ей придется разрешаться от беременности на чужбине, без матери. Однако роды у нее прошли легко: она лишь чуть сильнее сжала руки Юрата, испустила два-три стона да на лбу выступили горошины пота, которые утер муж.

Родила она девочку — кровь с молоком, черный хохолок спадал на лобик. На редкость здоровенькую.

Варвару же всю дорогу до Токая тошнило, ей хотелось пить, а от Токая до Киева она умирала от усталости. Ее часто рвало. Она не знала, ни когда зачала, ни когда родит, и, когда начались родовые схватки, не понимала, что с ней происходит. Лежала полумертвая, как в обмороке, боролась с повивальной бабкой, которую Юрат разыскал в Киеве, и вопила от боли. Ее широко раскрытые глаза вышли из орбит и уставились в матицу, на которой ножом было вырезано имя Христа. Ей чудилось, будто на нее навалились дом с крышей и чердаком, весь Киев и вся земля. Ей не хватало воздуха и представлялось, будто ребенок сломает ей ребра.

Когда Варваре показали ребенка, глаза ее наполнились слезами.

Только она одна увидела, как мал, слаб, некрасив и жалок новорожденный, совсем как голубенок-слепыш в голубятне.

Чутье матери тотчас подсказало ей, что ее первенец не жилец на этом свете. Но она не стала ничего говорить Петру, а лишь долго смотрела на вырезанное на матице солнце, у которого были глаза и большой рот.

Совершенно неожиданно и при странных обстоятельствах Варваре при родах оказала помощь женщина, на которую та меньше всего могла рассчитывать. Это была Юлиана, жена Вишневского.

Исаковичи слышали, что глава русской миссии в Токае находится в Киеве и выдает свояченицу за переселившегося в Россию офицера. Слышали и о том, что Вишневский — частый гость Костюрина, но волею случая ни разу с ним там не встретились. Словно по какому-то волшебству они приходили тогда, когда Вишневские уже ушли или уходили перед их приходом. Петр, не имевший понятия, что произошло с его женой в доме бывшего серба, а теперь русского, интересовался Вишневским. Юрат боялся встретиться с Дундой и отошел от компании, с которой водился в Токае. А Павел скрежетал зубами при одной только мысли, что встретит Вишневского и не сможет схватить его за грудки. И поэтому, когда в один прекрасный день веселая и улыбающаяся Юлиана в сопровождении Петра внезапно пришла к ним с визитом, Павел просто онемел.

Варвара просила его молчать о том, что произошло в Токае.

Он, мол, успеет еще расквитаться с Вишневским. И без того в семье достаточно огорчений, а сколько забот в Миргороде! Когда они пустят корни в русской земле, тогда и расправится с Вишневским.

Застигнутая врасплох, Варвара согласилась принять Юлиану. И даже была с ней любезна, как бывают подчеркнуто любезны светские дамы, когда им приходится разговаривать с гулящей женщиной.

Юлиана сказала, что ей стало известно о близящихся родах Варвары и о том, что невестка оставила ее одну. Вот она и пришла, чтобы заменить ей мать, сестру, невестку и подругу. Все женщины, дескать, сестры.

И самым удивительным было то, что жена Вишневского, которой Варвара гнушалась, внесла в их семью какую-то радость, которой давно не было в доме. Ее смех несколько дней звучал в их доме, словно она стала членом их семьи.

Удивительно было и то, что эта надушенная, роскошно наряженная женщина проводила у изголовья Варвары целые ночи без сна и наравне с повитухой выполняла малоприятные обязанности, о которых муж не имел понятия. И хотя Варваре было неудобно, потом она рассказывала, что лишь эта женщина помогла ей родить, только она облегчала страдания и, не будь ее Варвару нашли бы возле повитухи мертвой.

Свою умелость в обращении с роженицей Юлиана объясняла одиночеством, в котором она провела много лет. Ей, когда она рожала, никто не помогал. Она сама перегрызла пуповину. И лежала одна-одинешенька с ребенком на груди в темноте. Вишневский только спустя месяц удостоил ее своим посещением.

У нее, кроме сына, нет никого на свете.

Когда после благополучного исхода родов Юлиана ушла, у Исаковичей осталось впечатление, что это опасная обольстительница, по которой мужчины сходят с ума. Стройная, не первой молодости, черноволосая, похожая на цыганку женщина, с утра наряженная в роскошный кринолин, была весьма привлекательна, а по вечерам, когда играли в фараон, просто неотразима. Утром она сидела полуголая на постели роженицы и показывала из-под желтой нижней юбки свои крепкие цыганские ноги, а вечером открывала свою красивую загорелую грудь, когда со смехом поправляла волосы и вдетые в них красные гребни. Варвара сразу же заметила, что Петром она нисколько не интересуется и расставляет свои сети Павлу. Он должен был поднимать ей платки, снимать с плеч и надевать шаль, водить под руку, сидеть у ее ног, пока она разматывает клубок, и покорно сносить, когда, подкравшись сзади, она обнимала его за шею и закрывала глаза своими длинными тонкими и смуглыми, как у цыганки, пальцами.

— До каких пор этот человек будет ходить по свету вдовцом и притворяться при встречах с женщиной? — спрашивала она громко. — Варвара, право! Его давно уже следовало оженить.

Что эта женщина явилась в дом не без причины, выяснилось в день ее ухода. Но Варвара об этом не знала. Юлиана устроила так, чтобы после обеда остаться с Павлом наедине.

Она отправилась в комнату, где поселился Павел, чтобы якобы посмотреть весь дом, который после их отъезда она бы охотно сняла для Вишневского. Петр весело сопровождал ее, благодарный за помощь при родах Варвары. Впрочем, в присутствии жены других женщин для него не существовало. С Трифуном Юлиана очень быстро завязала теплую дружбу. Она даже заставила его как-то плясать.

Павел, несмотря на все ее обаяние и привлекательность, относился к ней презрительно, и, будь его воля, он выгнал бы ее, из дома как последнюю шлюху.

Смех этой женщины казался ему омерзительным, отвратительна была ее красота, разговаривать с ней ему было противно. Когда они на какое-то мгновение остались наедине, Павел хотел выйти, но она, расставив руки, преградила ему дорогу. И стояла так в своем черном, сильно затянутом в талии шелковом платье, словно черная тень на белой стене, вперив в него неподвижный взгляд, как поднявшая голову змея. Ей надо, сказала она, с ним поговорить. Она к нему хорошо относится и знает, что он всегда и всюду оставался честным и порядочным человеком. Между тем Вишневский сказал ей вчера вечером, что намеревается засадить его, Павла, в каземат, откуда его уже не спасут ни Костюрин, ни Виткович и никто другой. Вишневский сильный, властный человек, подлый и коварный. Распутник, даром что отец ее ребенка, он и с ее сестрой жил. Сестра сейчас вышла замуж. Нашла дыра заплату! Пусть же он берется за ум и остерегается Вишневского. Если Вишневскому удастся спровадить его в каземат, не поможет ему ни бог, ни ее, Юлианы, мольбы и слезы. Лучше всего покориться Вишневскому. Если Павел этого не сделает, то он будет не первым, которого загубит ее муж. А Вишневский о нем, Павле, высокого мнения. Очень его ценит!

Павел стоял перед этой красивой женщиной у порога своей комнаты, словно онемев. Юлиана напоминала ему г-жу Божич, а Вишневский — ее мужа. Однако Исакович был не из тех людей, кого может испугать тень на стене.

Что Вишневский — распутник, ему известно, сказал Павел, хоть он перед ним в Токае и бахвалился и уверял, что для него он, дескать, гора, под стать Карпатам. Но и она шлюха, это тоже не секрет. И сводница, руку мужа своего держит. Деревенская тетеха в шелках, которая разыгрывает барыню. А кто под арест попадет, еще неизвестно. Пусть лучше Вишневский поостережется, чтоб не пришлось мылить себе петлю на шею. Так пусть и передаст, а он, Исакович, не для того сбросил ярмо одного тирана, чтобы на него надели другое. Вишневский — мелкая сошка, будь их даже трое, а не один, что к тому же посылает свою жену его запугивать. Пусть сам явится. Ее величество позвала нас, Исаковичей, в Россию не к Вишневскому и людей наших из Австрии — не для блуда Вишневского, а дабы всему крещеному народу протянуть могучую руку помощи.

Юлиана побелела как полотно. Она, мол, передаст его слова Вишневскому, но то, что он сказал о ней, не передаст никому, а говорит он, точно надутый индюк, привыкший к ласкам тех, кто стирает ему белье. Знает она от почтмейстера Хурки, в чьих объятиях в Токае он наслаждался любовью. Не была она шлюхой до тех пор, пока Вишневский не отправил под арест и не загубил ее мужа, а ее, беззащитную, не задержал в Токае. Ходила она вдоль реки с рассвета до ночи, все искала омут поглубже, себя оплакивала, да не смогла, не хватило духу в воду прыгнуть. Молода была.

Исакович услышал это в ту минуту, когда начал было подталкивать Юлиану, вежливо, но решительно, к выходу, услышал и обмер. Перед его глазами встала Джинджа Зекович, которую он заставил кинуться в Бегу, когда вот так же осудил ее любовь. Он отпрянул как ошпаренный, потом взял Юлиану под руку и вышел с ней из дома с таким видом, что и Петр и Трифун не могли понять, куда это он отправился.

Юлиана удивилась внезапной перемене в Павле. Но, хотя она и не поняла, что с ним произошло, ей было приятно. Исакович провожал ее под расцветшими в Киеве акациями совсем так, как бывало провожал в театр Энгельсгофена Кумрию, внимательно следя за тем, чтобы ему, такому голенастому, идти с дамой в ногу, а при расставании даже поцеловал руку. Павел совсем было позабыл покойную Джинджу Зекович, которая кончила жизнь в Беге, и вот сейчас, вспомнив ее здесь, в Киеве, он поклонился Юлиане, словно перед ним в кринолине Юлианы была та самая несчастная молодая утопленница-махалчанка.

Юлиана сказала, что Вишневский собирается на днях в Санкт-Петербург, а она останется в Киеве.

Хорошо бы поговорить наедине у нее в доме, о чем следует похлопотать для Исаковичей у Костюрина. Она сделает это, потому что часто бывает в гостях лично у госпожи Костюриной.

Прощаясь, она весело смеялась и долго не выпускала его руку.

Глаза ее смеялись от счастья, когда она слушала, как Исакович говорит ей все то, что сказал бы Джиндже, если бы мог вырвать ее из рук смерти, которую она нашла в водах Беги. А говорил он хорошие, нежные и утешительные слова.

Таким образом, Вишневский через жену восстановил дружбу с Исаковичами.

В конце мая Варвара встала и, хотя очень ослабела, была по-прежнему красива. У Анны перед родами на лице появились пятна — верная примета, что родится девочка, лицо Варвары было чистым.

Помыв голову, она обычно садилась во дворе на диванчик, на котором незадолго до этого грелся на солнышке ее муж, и сушила волосы. Ее рыжевато-золотистые распущенные густые волосы падали до самой земли, и потому приходилось подстилать простыню. И казалось, что, освещая эти волосы, солнце, становившееся день ото дня горячее, возвращает молодой женщине силы.

Петру и в голову не приходило, что прохожие останавливались перед домом и заглядывали в щели забора, чтобы посмотреть на волосы его жены, о которых в Киеве было столько разговоров.

В те дни он точно с ума сошел от радости. И не позволял жене пеленать сына, говоря:

— Что ты знаешь, сенаторская дочка? Я его сам запеленаю, как пеленают наших детей на Саве, в Белграде.

По ночам, когда мальчика надо было кормить, Петр приносил его жене и, чтобы Варвара могла спокойно спать, потом уносил подальше, в другие комнаты, и там его убаюкивал. Не спускал его с рук, нянчил, носил, точно каплю воды в ладони, укладывал в люльку и все что-то бормотал, напевал и нашептывал.

И днем он неустанно расхаживал по дому с ребенком на руках.

А ребенок часто плакал и кричал.

Мать, кормя сына, смотрела на него озабоченно.

Бедняга Петр не замечал, какой он слабенький, желтый, щупленький, настоящий заморыш. Повитуха, обкладывая его теплой черепицей, только крестилась исподтишка, чтобы не видел отец.

В начале июня, в день Тимофея еп. Прусского, в Киев прибыл фендрик Симеон Хрнич, родич майора Феодора Чорбы, и явился в штаб-квартиру Витковича. Он приехал из Срема и привез много новостей. Рассказал, что его просили дать знать Исаковичам, что сенатор Стритцеский, тесть премьер-лейтенанта Петра Исаковича, скоропостижно скончался в Нови-Саде.

Первым об этом услышал Трифун.

Он пришел с фендриком к Павлу, хотя по возможности его избегал. Павел долго колебался, сказать ли об этом Петру и если сказать, то как? Весть о смерти сенатора потрясла Петра.

Этот тридцатилетний офицер, собственноручно убивший из пистолета двух человек, а может быть и больше, в той жаркой схватке, когда он с двумя свежими ранами стрелял в тучах порохового дыма, вертясь на лошади, сейчас стоял перед братьями точно онемев. Вся радость испарилась, словно в Киеве погасло солнце, все веселье оборвалось, будто кто-то перерезал ему горло, когда он смеялся.

Он заклинал их ничего не говорить Варваре.

И, словно боясь, что мать возьмет из его рук сына, отнес колыбельку в комнату Павла. И просил отвлечь Варвару, что-нибудь ей наврать, пока он не придумает, как и что делать. Он хотел утаить от Варвары смерть отца. Тщетно Трифун доказывал, что он неправ, что нельзя скрывать от дочери смерть отца, что он, Трифун, не станет врать Варваре. Сенатор ей отец, и она должна все узнать.

Тогда Петр повалился на стул и заплакал.

— Я убил тестя! — сказал он. — Вот ведь как бывает. Приходишь бог знает откуда, вступаешь в чужой незнакомый дом, уводишь у отца дочь и оставляешь старика в смертный час одиноко подыхать среди собак и слуг без единой родной души.

Он как раз собирался написать письмо в Нови-Сад. Жена умрет, услыхав, что отец скончался вдали от нее один-одинешенек. У нее испортится молоко.

Павел молчал.

Но рыдания Петра только взбесили Трифуна.

— Что ты хочешь? — спросил он. — Чтобы дочь новопреставленного отца расхаживала по Киеву и хохотала бы, как дура, над всяким пустяком, не зная, что ее отец отправился на тот свет? Разве у зятя есть такое право? И в этом ли соучастие мужа? Я не желаю и слышать об этом и скажу Варваре всю правду.

Петр между тем продолжал свои причитания.

Он вспоминал, как впервые вошел в дом сенатора, как Стритцеский хорошо его принял, как просил не уезжать к москалям, не переселяться на чужбину, не увозить от него дочь. Она, мол, единственная его утеха в жизни. Зачем ему дом, богатство, если придется провожать закат солнца с одними собаками и с ними же просыпаться поутру? Разве мало того, что дочь уже не сидит у него за столом, что умолк в доме ее смех? Неужто ему не дано будет видеть ее даже время от времени, хотя бы раз в году? За что же?

Разве не могут они подождать, пока он спокойно навеки смежит глаза, а потом уж ехать.

Неужто придется ему остаться одному и одному зажигать свечу на могиле жены? А ведь в той могиле не только его жена, но и ее мать.

— Ужасно, ужасно! — бормотал Петр. — Натворили дел! Приспичило сирмийским гусарам жениться, когда в Посавине еще села горели, а человеческие кости белели на дорогах к Белграду. Взял я у него дочь да еще заставил старика плясать на свадьбе. А потом вот увез ее, и остался он в свой смертный час один-одинешенек.

Успокоившись, Петр вместе с Трифуном поручили Павлу сообщить Варваре о кончине ее отца. Петр твердил, что ему говорить Варваре об этом опасно. Как он может ей сказать, когда они только позавчера писали сенатору и рвали написанное, потому что письмо казалось им недостаточно веселым, а писали они о том, что в Киеве у него родился внук, что они приедут его показать, лишь только он немного подрастет, осенью или в следующем году.

Петр вспоминал, как Стритцеский твердил ему при расставании: «Погоди, придет время, раскаешься и будешь готов слепить меня хоть из глины, только бы видеть живым, будь ты проклят!»

Павел, боясь, что зайдет Варвара и застанет Петра в таком виде, от чего положение в семье станет еще хуже, взял на себя миссию сообщить дочери о смерти отца.

В те дни он был молчалив и угрюм и совсем перестал смеяться. Целыми днями, а порой и по вечерам его не было дома. И к Варваре он не заходил. Она стыдилась при нем кормить грудью ребенка.

А Петр, сияя от счастья, смотрел, как Павел укачивает его сына. Над люлькой отец пристроил маленькую красную клетку с птичкой, которая прыгала и весело чирикала.

Петр даже пеленки стирал сам.

Когда повивальная бабка обкладывала ребенка в присутствии Павла нагретой черепицей, он стоял будто онемев. И только локтем проверял теплоту черепицы.

И, словно предчувствуя, какое Петр получит известие о тесте, Павел не раз при этом нежно мурлыкал о том, что одни Исаковичи умирают, а другие рождаются И так будет продолжаться вечно.

Возле этой колыбельки, когда ее выносили во двор, Павел разговаривал с Трифуном, вежливо, мирно и доброжелательно, будто они за всю жизнь не сказали друг другу худого слова.

Трифун смеялся.

— Шестеро их у меня было, знаю, как я их сделал, но вот, что из такого крохотного жалкого существа, которое любой ветер может унести, вырастает мужчина, что способен одним ударом шашки рассечь человека, это для меня непостижимое чудо! Кабы моя из Румы не спуталась с тем мальчишкой и не раззвонила об этом на весь Банат, я бы, пожалуй, позабыл прошлое, верни она мне шестерых детей. Кто знает, где мне, одинокому, придется сложить свои кости?

Варвара в тот день устала и прилегла.

Чувствовала она себя неважно.

Дождавшись ухода служанки, доложившей о нем, Павел вошел в комнату. Варвара лежала, прислонившись к изголовью кровати, у открытого окна, за которым цвела акация и рос шафран. Она расплела свою косу.

За ее головой в проеме окна виднелся Днепр, теперь такой спокойный, и остров Труханов с неподвижными, отражавшимися в воде тополями. У острова, где стояли паромы, деревья уже покрылись зеленью, но кой-какие были еще в цвету.

Справа высились стены Андреевского собора, строившегося по итальянскому проекту уже несколько лет, но еще не законченного. Нижние его окна поблескивали на солнце.

За стоящим на горе собором с золотыми куполами румянилось марево весеннего дня.

И хотя дом купца Жолобова с его узкими оконцами, деревянными ставнями, дощатыми верандами и конюшней на задах не отличался особой красотой, природа вокруг была так хороша, что Павел надолго сохранил в памяти этот погожий весенний день. И Варвару тоже.

Когда он вошел, она улыбалась.

Павел вспомнил, как заставал эту рыжекудрую, улыбающуюся красавицу, которая, по уверению мужа, сохраняла улыбку даже во сне, в Варадине, когда жена или Петр куда-нибудь уходили, а он случайно появлялся.

В его сознании Варвара неразрывно связывалась с покойной женой, а тем самым и с ним, чувство его к ней не назовешь страстью, и тем не менее оно было прочно и неизменно.

Павел сказал, что ему нужно с ней поговорить, и погладил ее по щеке.

И хотя в глазах Варвары вот уже несколько месяцев Павел замечал все меньше той любви, которой они светились в Темишваре, все-таки, усевшись у ее ног, он понял и по голосу, и по ласковым прикосновениям ее рук, что эта женщина и сейчас чувствует к нему влечение, которое ни он сам, ни семья не могли понять и одобрить.

Варвара сказала, как ей было тяжело, когда Петр и он смотрели друг на друга волком, позоря и себя, и все ее семейство, и как приятно, что сейчас Петр все позабыл, разговаривает с Павлом и отправляется его искать, если он не приходит к ужину.

Павел объяснил, что часто бывает у казачьего есаула Укшумовича, у которого купил лошадей. Тот обещает ему дом в Бахмуте. Чудесный дом, они о таких домах до сих пор и понятия не имели. Из липового дерева. Сначала вытесывают бревна, потом из них складывают дом и сверху покрывают крышей. И все. Ни дать ни взять голубятня.

Укшумович клянется, что через месяц, как в сказке, его уже будет ждать готовый дом.

Варвара весело сказала на это, что и в Токае, и здесь, в Киеве, он отлично их устроил, без него не было бы у них крыши над головой ни в Токае, ни в Киеве.

Петр — плохой хозяин, она тоже никакая не хозяйка.

Им бы только болтать, танцевать полонез да транжирить отцовские дукаты.

Павел опустил голову.

А Варвара заговорила о том, что Петра нельзя принимать всерьез.

«Мотылек, воробей, петушок, красавчик, он наверняка кинулся бы на Вишневского с ножом, но у него ребячье сердце, доброе, отзывчивое, оно не может долго таить зло. А что он сердится, так это из-за меня, потому что я по глупости и чистоте сердечной рассказала ему, что, когда он меня сватал, я ничего не знала о супружеской жизни, кроме того, что покойная Катинка по вечерам, когда мы ложились спать, мне говорила. Петр был красив, мил, сват его привел в дом, но в то время, по правде говоря, я толком даже не знала, за кого выдают Катинку: за Петра или за тебя, Павел. Клянусь могилой матери, несколько дней в голове моей была сплошная путаница и неразбериха, это я помню. Сейчас у меня сын и я счастлива, но, к чему скрывать — и что здесь зазорного, — я люблю и тебя, Павел, словно во мне сидит еще одна Варвара. Я и Кумрия часто поминали судьбу недобрым словом за то, что она так играет нашей жизнью. И, смеясь, всегда признавали, что еще бы немного и одна или другая вышла бы замуж за тебя, Павел».

Такова уж женская доля.

И Варвара громко рассмеялась.

Она вспомнила об этом, когда рожала и когда к ней пришла та сводница, которую она презирает, но ненавидеть не может, потому что и у Юлианы сын не от того, кого она сама избрала, а от того, кого ей судьба судила.

Она хочет, чтобы он знал это.

Она стояла одной ногой в могиле, когда рожала, и вернулась в жизнь, сама не знает почему, может быть потому, что его, Павла, жена не вернулась.

Сейчас, когда у нее сын, Петр, наверно, перестанет оскорблять и подозревать ее, увидит, что она добрая и преданная жена.

И, наверно, не станет больше срамить ее перед людьми и звать пустовкой.

После первого ребенка — так, по крайней мере, ей говорили — другие пойдут легче, и она будет здесь жить, как живут другие женщины, смирившись после первых родов, но, покуда она жива, останется в ней — она этого не скрывает — и та склонность, которую она питает к нему.

Но она умоляет и его, Павла, и мужа не позориться и ее не позорить ревностью, словно она кобыла, гулящая девка, за которой нужен глаз да глаз. Им должно быть стыдно. Пусть берегут свое доброе имя.

Она католичка, со стороны в их семью пришла.

И потянулась за ними, как гуска в туман, но сейчас у нее сын и она не потерпит оскорблений Петра из-за него, Павла, и вернется к отцу, сенатору Стритцескому в Нови-Сад, если еще хоть раз из-за нее возникнет ссора в семье и она услышит непристойные слова. Пусть все это знают!

Павел был удивлен и смущен тем, как встретила его Варвара, и тем, что она ему, спокойно улыбаясь, наговорила. Он встал со словами, что пришел не для того, чтобы слушать пустые разговоры, а с худыми вестями.

Она помнит, что они, Исаковичи, уезжая из Сербии, видели, как люди оставляли трупы матерей и сожженные села, сам он так и не знает, где похоронен его отец. Смерть сильнее всего сближает людей, а особенно родных. Замявшись, он добавил, что и она, родив ребенка, должна быть готова вынести все ради этого маленького беззащитного существа, которому дала жизнь и которое не смогло бы жить, если бы она отняла его от груди.

Пусть же скрепится и достойно встретит смерть дорогого ей человека, которого больше нет и чью память она не имеет права оскорблять напрасными и ненужными рыданиями.

Варвара изменилась в лице, поднялась с подушек, побледнела.

— Ты принес известие о смерти отца? — спросила она.

Павел спокойно сказал, что в штаб-квартире Витковича он узнал от фендрика Симеона Хрнича, приехавшего только что из Варадина, что ее отец скончался.

Павел боялся, что Варвара начнет биться в безумных рыданиях, но она только вздрогнула, будто ее ударили кнутом, вскочила с кровати и молча залилась слезами.

Потом, ни слова не говоря, снова легла, зарывшись лицом в волосы.

Ее тело тряслось от рыданий.

Сам не зная почему и откуда ему это пришло в голову, Павел пробормотал, что следует помнить о ребенке, ей нельзя плакать.

И добавил, заикаясь, что служанки (а не Петр) ему сказали, будто от слез у матерей портится молоко и для ребенка это вредно.

Тогда она подняла голову, будто боль от удара кнутом прошла, и, обливаясь слезами, принялась рассказывать, что в последнее время несколько раз видела во сне отца, он все ласкал ее и благословлял. Но ей даже в голову не приходило рассказать мужу, что каждый раз отец проклинал зятя.

— А как мы мучались позавчера, когда писали с Петром отцу письмо, которое хотели послать с лейтенантом Боянацем, который собирался ехать в Темишвар.

Сдерживая слезы, Варвара сказала, что предчувствовала смерть отца и потому решила еще в этом году, после того как родит, к нему съездить.

Некоторое время она молчала, потом тихо, совсем тихо зашептала, что, выйдя замуж и решив ехать в Россию, она стала совсем чужой старику отцу. Но все-таки он был где-то рядом. Из соседней комнаты доносился запах его трубки, к ней ласкались его собаки. И когда она заходила к нему, отец был у себя. Живой. И она всегда могла на него рассчитывать. Последний раз он долго смотрел на нее глазами, полными слез. И сказал, что она похожа на мать, которую она едва помнит. У нее был на свете родной человек. До сих пор ей казалось, что она еще может его встретить на улицах Киева. Издалека узнать по старческой, но еще быстрой и уверенной походке, хотя он и опирался на трость как на третью ногу. Сможет, различив его среди сотен людей, сказать: «Вот мой отец».

Теперь, значит, она никогда его уже не увидит. Никогда!

В семье Петра Исаковича после рождения ребенка многое изменилось. Варвара сидела у колыбели и не спускала с новорожденного глаз. Петр ходил по штаб-квартире как чумной, подписывал бумаги, готовился к отъезду на новое местожительство, но мысленно весь день был с маленьким сыном. Чтобы поскорей добраться домой, он ехал верхом. Люди на улицах Подола поспешно расступались, давая дорогу этому сумасшедшему всаднику.

Трифун и Павел тоже были словно прикованы к этой люльке.

Ребенок стал центром, вокруг которого вертелся мир в доме купца Жолобова.

А визг и плач маленького существа становились все сильнее.

Ни мать, ни нянька, ни Трифун, ни Павел не могли успокоить ребенка. Он просто заходился от крика, точно от какой-то никому не ведомой боли.

Отец целыми ночами носил его на руках, тенью бродил по комнатам, тетешкал его, бормотал ласковые слова, неделями не раздевался.

После бессонной ночи он выходил нередко со слезами на глазах. Случалось, что, несмотря на дела, не шел в штаб-квартиру, а, оставшись во дворе, часами сидел на диване, среди зелени акаций, склонив голову над колыбелью ребенка, который, прокричав всю ночь, засыпал с восходом солнца на свежем летнем ароматном воздухе, в тени, когда умолкали собаки. В такие минуты Павел заставал брата в надвинутой на брови треуголке с потемневшим лицом и усталыми, как у отпетого игрока, глазами, которому и жизнь немила.

Жизнь шла дальше, молодой офицер оставался таким же статным, красивым, как эфеб, стройным, как ель, с писаным, точно майская роза, лицом, только ноздри его не трепетали, как раньше от гнева или смеха, и он часто тяжело дышал, словно его душил неведомый страх.

Варвара заметила, что голова у ребенка растет несоразмерно телу, и пришла в ужас, но молчала. И Петр это видел и тоже скрывал от жены охватившее его недоброе предчувствие.

Он прижимал к груди своего маленького заморыша, словно от кого-то его прятал. С каждым днем Петр все с большей нежностью относился к этому крохотному созданию, а мальчик смотрел на него своими пустыми, водянистыми глазками и зевал, глядя на собак, которые лежали у его ног, на подсолнухи вдоль забора или на белую бабочку, которая порхала над вынесенной под деревья за складом Жолобова колыбелью.

За домом стояли амбары, дальше к горе тянулся фруктовый сад с клумбами душистого шалфея, полевых маков и двумя рядами подсолнухов вдоль забора. Мимо конюшен и навозной кучи вилась тропинка к купе акаций, под которыми стояла скамья. Откуда-то доносилось резкое повизгивание натачиваемых кос, а над головой без конца монотонно ворковали голуби.

Словно у него не было на свете другого дела, Петр целыми днями сидел на подушке, как в седле, хотя жена заставляла его идти к Витковичу, а у колыбели сажала няню.

Когда Трифун и Павел обнаруживали его в тени акаций, неподвижного, безмолвного, и начинали укорять и уговаривать оставить ребенка на попечение няньки, Петр сердито сдвигал тонкие, красиво очерченные брови, начинал щуриться и зевать. «Я, — говорил он, — не нуждаюсь в утешении и уговорах. Отвернулось от меня счастье. Куда бы ни уехал, куда бы ни спрятался, везде меня отыщет проклятье тестя!»

И как помешанный хватал в страхе ребенка, поднимал его, начинал перепеленывать, и братья видели, до чего сморщенно, жалко и тщедушно это маленькое желтое тельце.

Голова была тяжелая и водянистая.

Подняв его с несказанной нежностью и целуя маленькие ножки и худые коленки, Петр говорил ласковые слова и будто показывал сына и горе, и лучам, и дому, и хатам внизу на Подоле, и Днепру, и далеким ивнякам, и всей сливавшейся на горизонте с небом долине.

В глазах молодого статного офицера в эти мгновения было столько нежности и любви к этому крошечному человечку, что ради этого ребенка он готов был пожертвовать и домом, в котором жил с женой, и пригородом там, внизу, заселенным его земляками, и всеми паромами, лодками, хлебными амбарами и складами на берегу, и этой рекой, и всей киевской равниной, которая раскинулась без конца и края, и красотой летнего дня с его голубым небом, и даже собственной жизнью.

Перед отъездом из Киева Юрат говорил им, что и он привязан к своим детям, но стыдно и глупо любить ребенка так, как это намеревается делать Петр, если Варвара родит ему сына. Детей на белом свете, что песка в Непре (так Юрат называл Днепр). А брат хочет, чтобы его сын был эдакой одинокой звездой в небе.

Такого на земле не бывает.

В мире детей великое множество.

И вот в начале июля предчувствия Петра начали сбываться. Ребенка, когда он плакал, начинало корчить в страшных судорогах. Петр его обнимал, а Варвара, плача, убегала, не в силах на это смотреть.

Незадолго до этого Петр назначил день отъезда в Миргород, где должен был принять под свою команду эскадрон гусар Шевича и затем участвовать в маневрах, назначенных Костюриным на сентябрь в окрестностях Миргорода и Киева.

А у ребенка сводило лицо, дрожали губы, дергалось все тело. И все это сопровождалось диким ревом.

И каждый раз казалось, что наступает конец.

Но ребенок, напоминавший в эти минуты ободранного ягненка или зайчонка, успокаивался в объятиях перепуганного насмерть отца, который убаюкивал его на руках.

На Петра было страшно смотреть.

Но вот начинался новый приступ, и Петр опять пытался унять судороги, в которых билось маленькое существо, поцелуями и объятьями. Он то поднимал его вверх, словно ждал милости с неба, то становился с ним на колени и прижимал к себе, словно ждал, что их поглотит земля.

Трифуну и Павлу с трудом удавалось успокаивать Петра в те дни, когда трясучка усиливалась и ребенка корчило больше, а однажды Павлу пришлось силой отнять у совсем обезумевшего Петра ребенка.

Тщетно старались они его образумить.

Петр прижимал ребенка к себе, уверенный, что только у него на груди эта страшная болезнь может отступить, и не чувствовал, с каким неистовым отчаянием он стискивал ребенка.

Семь лет тому назад Павел видел Петра лютой зимой после битвы, когда они по снегу ходили в атаку на гусар генерала Шевера, отступающих из Праги. Среди сирмийских гусар в этих стычках не было более хладнокровного, спокойного, храброго и полного достоинства офицера, чем молодой корнет Петр Исакович.

А сейчас перед ним был обезумевший от горя, заплаканный, коленопреклоненный человек с поднятым к небу ребенком, бранящий все на свете, хулящий и бога и небо.

Полковой фельдшер Трикорфос, которого к вечеру привез Трифун, утешал отца и уверял, что лихорадка не так страшна и все обойдется. Это, дескать, козни дьявола. Печать нашего происхождения.

Шутки дьявола над родом человеческим.

И предложил пустить Петру кровь.

А ребенку прописал какие-то порошки и мак, чтобы тот спал.

Все, мол, пустяки. Пройдет!

Однако, оставшись наедине с Павлом и Трифуном, фельдшер признал, что опасения их небезосновательны, если у ребенка голова останется налита водой, следующей весной мальчик вряд ли дождется ласточек.

Грек оставил за собой тень смерти и аптечный запах порошков. А уходя из дома, он тихо, чтобы не слышала Варвара, словно жалея ее одну, твердил:

— Бедная женщина!

Тем временем Юрат сообщил из Миргорода, что землю Петру, Трифуну и ему отвели отличную, все три надела огромные, целые поместья. Идут вдоль Донца друг за другом, так что они и в России смогут жить одной семьей или ходить друг к другу в гости. И весь край до того красив, столько в нем деревьев, цветов, певчих птиц, что его и зовут так: Раевка.

«Днем тебя усыпляет жужжание пчел, а ночью — благоухание акаций!

Подавать жалобу я раздумал. Чин секунд-майора наверняка получу. И хотя Миргород напоминает село, это очень красивое место, и жить здесь, покуда нам не выстроят дома, будет весело. Царица этой зимой была в Москве, и поговаривают, будто летом посетит Киев.

Анна чувствует себя хорошо и начала играть на арфе, как в Неоплатенси.

Арфу пришлось отдавать в починку. Треснула при переезде. Наверно, прижало о грядку».

Почерк Юрата напоминал следы сорочьих ног на болоте.

Тем временем визиты Юлианы продолжались, и сам Вишневский просил передать, что жаждет посетить своих милых токайских знакомых в Киеве. И усиленно приглашал Петра и Варвару к себе. Виткович предупредил их, что Вишневский — человек сильный и вошел в милость к Костюрину. Ходят слухи, что, поскольку Коллегия не может найти Вишневскому заместителя, Костюрин подал рапорт с просьбой послать в Токай молодого офицера, который помогал бы ему отправлять караваны переселяющихся в Россию сербов. И в штаб-квартире говорили о том, будто Вишневский прочит туда Петра.

Вишневский-де срочно готовится к отъезду в Санкт-Петербург и потому торопится их повидать.

Павел передал ему, что будет ждать его дома в любое угодное для него время. Варвара, услыхав об этом, ночью уговорила мужа ехать как можно скорее. Ждет, мол, не дождется повидаться с невесткой.

Она, мол, потеряла отца. Сейчас, кроме мужа, у нее единственный на свете настоящий друг — Анна.

Петр решил выехать четвертого августа, в день семи отроков в Ефесе. Так записано в синодике, в который Варвара впоследствии заносила имена своих живых и умерших детей. Этот синодик после долгого блуждания попал к одной ее родственнице из Сомбора, которая приехала на похороны Стритцеского и получила в наследство Варварину обстановку, верней обстановку ее покойной матери. Эта родственница по имени Эмилия была замужем за его благородием капитаном граничарских войск Кузманом Гвозденацем в Осеке.

Петр уехал из Киева в Миргород на двух повозках с двумя гусарами в упомянутый день с еще большей поспешностью, чем Юрат.

Не понимая, почему они так спешат, Трифун все-таки поддерживал желание Варвары.

«Негоже, совсем негоже торчать столько времени в Киеве. Надо как можно скорей обживать эту дарованную русскую землю: ведь Костюрин может и передумать, и придется нам голоштанным прозябать с двумя-тремя дукатами в поясе. Раз уж нам улыбнулось счастье, надо его не упустить».

Он не собирается брать обратно жену-потаскуху, но детей своих вытребует. Их шестеро и носят они фамилию не одеяльщика Гроздина, а Исаковичей, которые проливали свою кровь на полях сражений. И будут проливать ее за Россию на русской земле, а не на сукне и дерюге. Виткович обещал, что русские вытребуют его детей, они ведь тоже будут солдатами. И начхать ему на митрополита.

Павел же говорил брату, что ехать сейчас, когда луна в последней четверти, не следовало бы. Негоже выезжать в канун Преображения.

Трикорфос снабдил Петра всевозможными порошками для ребенка и письмом к фельдшеру, которого привез Хорват и поселил в Миргороде. И снова его утешал, что трясучка, мол, болезнь излечимая, а впрочем, ежели первый ребенок и умрет, не надо хулить бога: жизнь идет своим чередом и госпожа Варвара Исакович народит еще и других детей.

Если и умрет первенец, то, кто знает, может, еще народится и семеро и восьмеро.

Петр, щурясь и бледнея, смотрел на грека.

Его ноздри сжимались от бешенства так, что он едва дышал.

— Если мой ребенок умрет, — сказал он, — недолго проживет и Трикорфос.

Грек ушел, с трудом передвигая заплетающиеся ноги, и только диву давался, как его угораздило встретиться с эдаким народом в Киеве.

Ребенок внес в отношения Петра и Варвары новую волну любви и нежности. Они жили точно голубь с голубкой. Передавали с рук на руки ребенка, прижимали его головку к плечу. Оба одновременно склонялись к лицу ребенка, который, вероятно, их даже не видел.

А когда он вдруг улыбался, или это им так казалось, принимались вокруг него отплясывать.

Варвара говорила Павлу, что у нее один сын в колыбели, а другой — измученный, исстрадавшийся муж. Видно было, что она очень жалела Петра. Когда он опускал голову, она гладила его по лицу.

Бедный отец от страха, что ребенок умрет, сам превратился в ребенка.

— Боюсь подумать, — говорила Варвара, — что будет с Петром, если малыш умрет. Ведь неизвестно, смогу ли я еще родить. Жду не дождусь, когда наконец увижусь с Анной и устроюсь в своем доме.

В день их отъезда из Киева утром снова начался приступ — ребенок закричал, лицо задергалось, тело с новой силой охватили корчи. К счастью, припадок быстро прошел, и ребенок, пососав грудь, уснул.

Солнце только взошло, когда Исаковичи перебрались на левый берег Днепра. Трифун и Павел верхами провожали их довольно далеко. Варвара ехала в повозке, Петр — на коне. В Миргород вел широкий пыльный тракт то через тучные пажити, то мимо болот.

И хотя было известно, что Трифун, а спустя несколько дней и Павел тоже отправятся в Миргород, Варвара и Петр простились с ними с замиранием сердца, что ясно читалось на их лицах.

Петр расцеловался с Трифуном, тепло поцеловал Павла и потом, словно позабыв о своем горе и житье-бытье, выразил надежду, что братья не прирежут друг друга на обратном пути, когда останутся одни.

— Вы уж погодите, — сказал он, — вот обживемся на новом месте, тогда можете и резаться за милую душу.

Дорога, по которой укатила расписная повозка — навстречу ей время от времени попадались всадники, вероятно направлявшиеся в Киев, — утопала в высокой траве, и братья еще долго видели ее белый верх.

Павел почувствовал при расставании, что Петр не верит, что сын будет жить, и боится, как бы он не умер еще в дороге. И надвигал на глаза треуголку вовсе не для того, чтобы защититься от солнца, а чтобы спрятать свое горе.

— Знаю, — сказал он, — все впустую, проклятье старого сенатора не минует меня.

Трифун окликнул наконец сопровождавшего его гусара и сказал Павлу, что спешит. Поэтому он оставляет его, да и разговаривать им после всего, что между ними произошло, не о чем. Однако, как ни странно, ускакал Трифун без всякой злости и ненависти, и даже перед тем заметил, что завидует Павлу, что тот один на свете.

— Бывают минуты, когда так и подмывает уйти в разбойники на большую дорогу, чтобы никто тебя не ждал, никого у тебя не было бы и можно было бы повернуть коня в любую сторону.

Таким образом, проводив Петра, Павел неожиданно вернулся в Киев один.

Трифун ускакал в степь, как на разведку.

XXV

Трофим Исакович требует вернуть ему детей

Хотя Варвара и Петр заставили Трифуна и Павла помириться, свое примирение они показывали только на людях. Оставшись наедине, Трифун и Павел расходились, обругав друг друга.

Трифун был уступчивей, но Павел неизменно дерзок и заносчив.

Он жалел Трифуна и одновременно презирал его.

Ему было жаль брата только в те минуты, когда он видел, как тот останавливал на Подоле какого-нибудь ребенка, ласкал его и что-то нашептывал ему. «Похож, — говорил он, — на моего, который остался далеко в Среме».

После отъезда Юрата и Петра Павел и Трифун встречались только в штаб-квартире Витковича и, перекинувшись несколькими словами, шли своей дорогой, словно никогда не плакали в объятьях матерей, бывших невестками.

Больше всего задевало Павла то, что Трифун, как только в Киеве появился Вишневский, пристроился к нему и следовал тенью за Дундой Бирчанской, вокруг которой табуном ходили молодые офицеры. Ясно было, что он сошелся с этой грудастой молодой девкой, которая уже успела оставить в Токае ребенка. А когда Трифуна спрашивали, не стыдно ли ему, пожилому человеку, переходить дорогу молодым, он отвечал, что решил бить только по юнцам. И по их молодухам.

Трифун жил в Киеве в доме, предоставленном ему Живаном Шевичем, у некоей капитанской вдовы, у которой была молоденькая дочка.

— Я слыхал, — сказал он как-то Варваре, — что Павел болтает о какой-то матери и дочери. Преподобный и подлый братец в своей сплетне целится на мать. А я решил приударить за дочкой. Моя шлюха, Кумрия, подала мне хороший пример, бросив меня, мужа, отобрав детей и подкинув их деду. Сама спуталась, как говорят, с каким-то сопляком фендриком. А чем я хуже? Всякая баба, которой перевалило за тридцать, истаскана. Многого не стоит. Такая рухлядь пойдет за мной и на тот свет. Теперь надо, пока можно, искать то, что останется и после меня любоваться весной да солнцем, когда я уже буду тлеть в земле!

Одним словом, Трифун в России интересовался только молодыми.

Этим он ославил и себя, и всю семью Исаковичей.

Павел больше его не видел и знал о нем лишь по слухам.

И в самом деле происшедшая с Трифуном на пути в Россию и в Киеве перемена была непостижимой и невероятной. Он привел с собой почти всех своих граничар, которые с ним и с попом Тодором ушли из Сербии и поселились в Хртковицах. Понравился он Костюрину, потому что по пути в Киев, заплутавшись, случайно попал на молдавско-турецкую границу и принял участие в кровавой стычке. И таким образом с первых же дней в России дорога к блестящей военной карьере была ему открыта.

Слава богу, это произошло даже помимо его воли.

Он нес на плечах груз своих пятидесяти трех лет, но в Киеве этот понурый старик, каким братья привыкли его видеть в Темишваре, распрямил плечи. Весь как-то раздался и шагал так широко, что никто не мог за ним угнаться, словно и ноги у него выросли.

Поначалу Трифун разгуливал по Киеву в русском пехотном мундире зеленого цвета с алыми отворотами. Вишневский, однако, раздобыл ему перед его отъездом в Миргород голубой, шитый серебром доломан, какой носил князь Репнин. В те времена рядовой русской армии получал в месяц семьдесят копеек. Капитан — пятьсот рублей в год, а полковник — восемьсот. Костюрин выдал Трифуну порционных, дорожных и компенсационных денег в три раза больше. И Трифун все спустил в карты, истратил на лошадей и женщин. Его цель, говорил он, отныне и до самой смерти следовать формуле Вишневского: «В себя, на себя и под себя!»

И лицо у Трифуна в Киеве переменилось. Стало жестким, точно выточенный из опала профиль. И был он теперь похож не на старого мерина или барана, а на хищного зверя: носатый, с глазами, отливающими уже не пепельно-серым, а серебристым цветом. Всегда надушен, с ухоженными и напомаженными усами, которые он больше не макал в суп.

Стыдясь своих крупных желтых зубов, Трифун начал чистить их пеплом и полоскать рот гвоздикой. И больше не сидел в облаках трубочного дыма, а по примеру других нюхал табак, сморкался и громко чихал. А чихнув перед дамами, вежливо говорил:

— Ах, извините! Прошу прощенья!

Так, дескать, положено вести себя в высшем свете!

Будто он слышал это от Вишневского.

Трифун, согласно приказу, должен был отправиться в Миргород 12 августа, в день святого Фоки. Он, как и его братья, получил земельный участок на Донце. К осенним маневрам он должен был явиться в Ахтырский конный полк.

Судя по письмам Павла и его братьев, Трифун вел себя в Киеве весьма безнравственно, однако, по более позднему признанию Павла, в то же лето он затеял тяжбу с женой, чтобы отсудить у нее детей и получить развод.

Священник отец Тодор и протопоп Булич в Миргороде утверждали, что церковь, по всей вероятности, поможет ему вернуть детей, но о разрешении на новую женитьбу нечего и заикаться, пока жива его венчанная жена. Виткович и Костюрин уверяли, что детей он получит обязательно. Вишневский советовал Трифуну обвинить жену в краже его достояния и вытребовать детей на основании выданного австрийским двором паспорта. Не может жена задержать записанных в русский паспорт детей, которые являются русскими с того момента, как они внесены в паспорт.

Костюрин пообещал написать об этом Кейзерлингу в Вену и уверял, что Австрия обязана выдать его детей.

Самым забавным, как уверял Виткович, было то, что фендрик, или корнет Вулин, бросил Кумрию беременной. Такое якобы пришло сообщение в штаб-квартиру на имя Исаковичей в ответ на запрос Трифуна в комендатуру Осека. Виткович и Костюрин были бы рады помочь Трифуну, но приходилось принимать во внимание положение Вулина. Его дед Вулин Потисский получил от Петра Великого медальон, когда предложил с десятью тысячами сербов поступить на службу к русскому царю. Правда, медальон у него украли, и Шевич — выдав за свой — привез его в Киев, но дело это было темное и запутанное.

Приходилось проявлять осторожность, дабы не усложнять вопрос о Трифуновых детях.

Тем более, что Кумрия заявила в Варадинской комендатуре, будто готова привезти детей к отцу в Россию.

Накануне отъезда из Киева Трифун дал знать Кумрии, с которой прожил десять лет и которая родила ему шестерых детей, что ей лучше всего утопиться в Беге. Он предпочитает видеть ее мертвой, чем в России, привозящей ему детей. Пусть передаст детей профосу!

Досточтимый Павел Исакович обо всем этом слышал и не только ужасался человеческой низости, но и той легкости, с какой удалось Вишневскому охмурить и обольстить Трифуна, которого в Токае он не пожелал и видеть. Трифун привязался к нему, словно их кормила молоком одна мать.

В то же время Виткович получил письмо от Вука Исаковича, в котором старик писал, что болен и хотел бы перед смертью знать, что Павел не бродит по свету как бездомный пес, а женился. Пусть передаст ему, что такова последняя воля его приемного отца, последняя его просьба.

Павлу и без того было нелегко.

Юрат, в первом письме изображавший селение на Донце как земной рай, где благоухают цветы и жужжат пчелы, теперь предупреждал Павла, что приедет он на плодородную, но пустынную землю и неизвестно, будет ли у него в эту зиму крыша над головой.

Окольные запорожские казаки грозят налетами.

Формирующиеся полки, похоже, будут проливать кровь на границах. Костюрин собирается направить полк Хорвата на польскую границу, а их полк — охранять рубежи от крымских и очаковских татар. Пусть он, Павел, передаст все это Витковичу.

У Витковича настроение было мрачное. Он твердил, что вот уже восемь месяцев не получает жалования, сердился на дурные вести и кричал, что если Павел не может сообщить что-нибудь хорошее, пусть не мозолит ему в доме глаза, а отправляется в штаб-квартиру.

Тогда Павел махнул рукой и на Трифуна, и на Витковича, и на Костюрина. И засел один как сыч в доме купца Жолобова.

До него больше не доходили вести о расселении сербов на границе Турции и Крыма, он даже не знал о поступавших в штаб-квартиру указах, из которых было ясно, что им предстоит охранять польскую границу, поскольку украинцы, несмотря на запреты, бегут в Польшу.

Павел знал, что неподалеку от Миргорода строится крепость, которая будет носить имя императрицы, и что они со своими воинами займут места от устья Каварлыка до верховья Тура, с верховья Тура на устье Каменки, от устья Каменки на верховье Березовки, от верховья Березовки по вершине реки Амельника до самого устья в Днепр{41}.

В штаб-квартире Павел проходил мимо географических карт, которые чертились для Костюрина, словно это его не касалось. Словно он и знать не желал, куда поселят его и братьев. Он только слышал, будто еще неизвестно, дадут ли им земли как помещикам, или по нормам, установленным для ландмилиции, или как отставным русским офицерам.

Между тем грамота о постройке крепости, согласно плану артиллерийского генерал-поручика Ивана Федоровича Глебова, в самом деле вскоре пришла, как и дарственная Хорвату на шанец Крылов; как и Шевичу на Славяно-Сербию с шанцем Донецкое, датируемая пятым, а согласно указу — двадцать девятым мая.

Императрица, таким образом, свое обещание сдержала.

После этого прошения сербов поступали к Костюрину в течение всего лета.

По большей части это были просьбы о повышении в чине и о возмещении убытков при переселении, поскольку уезжая, они распродавали свое имущество за полцены. Костюрин в каждом прошении читал: «Заступитесь за меня».

Год тому назад, в феврале месяце, Хорват уверял сенат в Санкт-Петербурге, что православные народы — сербы, македонцы, болгары и валахи — желают служить России оружием и кровью. План его был таков: создать из переселенцев два гусарских полка и два пехотных, каждый по 4000 штыков и 1000 гренадер.

В мирное время он просил разрешения торговать в Крыму, Молдавии, Польше и России.

Хорват настаивал, чтобы на территории от Каменецка до польской границы никакой другой народ не поселялся. Чтобы каждая гусарская или пандурская рота имела право на собственные трактиры, мясные и прочие торговые лавки. Чтобы крепости строились по трудовой повинности.

И настоял.

План был подписан.

Тем, у кого не было оружия, выдали карабины и по два пистолета.

Глебов получил инструкции осуществить этот план.

Беда была в том, что Хорват обещал новые тысячи переселенцев, а уже в 1753 году в летние лагеря и приемные пункты в Киеве никто не прибывал. Вернее, прибывали единицы, которые, подобно улиткам, несли свой дом на спине.

Австрия запретила всякое переселение.

Подполковник Йован Шевич еще в 1742 году ездил с депутацией в Вену и первый возбудил вопрос о переселении сербов в Россию. В ноябре 1750 года был разрешен первый народный плебисцит на Поморишской и Потисской границах{42}. Тщетно генерал-аудитор Харер подавал жалобы на Шевича.

Сербские переселенцы уже в 1723 году участвовали в походе России на Персию.

За четыре года до Исаковичей уехал и Петр Текелия.

Австрия наконец спохватилась.

И начала задерживать переселенцев — где лаской, где таской.

В штаб-квартиру Витковича прибывали офицеры с вестями о тех, кто отказывался от переселения и был щедро вознагражден. Фендрик Никола Дудварский получил в Аде сорок четыре ланаца земли. Фендрик Гаврило Илиевич — сорок четыре ланаца. Столько же получили фендрики Максим Мирилович и Вуя Войнович. Все трое в Фельдваре.

Лейтенанты Савва Карапанджич, Макса Нинчич, Лазар Меджанский получили по пятьдесят восемь ланацев в Каниже.

Несмотря на союз, заключенный между Австрией и Россией в 1746 году{43}, обе империи ломали копья из-за маленького несчастного народа, который ничего, кроме своей крови, дать не мог.

Императоры Австрии, заманивая сербов из Турции в Хорватию, писали, что с великой охотой дадут как заслуженную награду каждому согласно отличиям столько, сколько они смогут захватить полей, уездов, крепостей! Agris, pagis et castellis con, digna praemia! Разрешили и крестные ходы, но только в церковном дворе. Соглашались платить жалованье священникам, которые будут причащать умирающих на поле боя.

Таким образом, Австрия уже в 1718 году дошла в Сербии до Моравы, а в Валахии — до Алуты.

А после заключения мира сербам запретили строить церкви, а выморочное имущество забирали в казну.

В то время как переселение в Россию шло полным ходом и Мария Терезия ему не препятствовала, заключив союз с русской императрицей, которая, мол, ту же веру исповедует, что и они, при австрийском дворе разрабатывался проект перевести сербов из православной веры в униатскую — «Das Elaborat neben den Plan einer verbesserten Einrichtung der Unionswerkes»[38]. Спустя несколько лет забыли и об этом.

Всыпали сто палок попу Алексе Гачеше в Огулине!

А чтобы скрасить жизнь, генералы сажали на обочине дорог шелковицы.

Шелковицы в Банате!

И палки «an der Uniaschen Grenze!»[39].

Но палки не вредили этому народу; и ликские, оточацкие, огулинские, слуньские и банийские полки прибывали с униатской границы в Вену. И на них было любо-дорого поглядеть.

То, что этого потрепанного жизнью капитана, титулярного майора пограничной милиции Трофима Исаковича так в Киеве изменило, было не что иное, как тяга к жизни, прораставшая в нем, точно зерно, из бесчисленных колосьев живых и мертвых в его народе. Тысячи и тысячи его земляков так же бы воскресли из мертвых, как Трифун, если бы только кто-нибудь протянул им руку помощи и накормил бы их.

Тщетно говорил ему Юрат, что старику молодая жена — готовая беда. Трифун отвечал, что жену можно и спровадить; отныне и до последнего его вздоха в женах у него будет не та, что родила шесть раз, а та, у которой еще набухают груди и лопается лиф.

Что хотел Вишневский от Трифуна, Павлу стало ясно, когда он узнал, что Вишневский подал генералу Костюрину челобитную о назначении Трофима Исаковича главой миссии в Токае.

Поскольку тот благородного происхождения, знает Австрию и разбирается в винах.

И как только освободится от брачных уз и вернет своих детей, женится на его, Вишневского, свояченице, Дунде Бирчанской фон Мол.

А когда Павел стал упрекать своего родича бригадира Витковича, как он может спокойно смотреть на этот позор, Виткович грустно заметил, что не в силах тягаться с Вишневским, который втерся в доверие к Костюрину и, кто знает, может быть, когда-нибудь сядет на его место. Вся долина Днепра сто лет тому назад принадлежала владетельным князьям Вишневецким. Вишневский утверждает, что это его предки. И даже предъявляет как доказательство своей правоты какие-то бумаги.

Все ему верят, даже Костюрин.

Павел пришел в ужас:

— Я знаю, кто такой Вишневский, знают его и два брата Ракосавлевичи в Буде и Трандафил. По отцу он серб. Из села Вишницы. В России он такой же пришелец, как и все прочие. Об этом надо сказать русским.

— Говорили, но они не верят. Берут мзду. Деньги. А кто из земляков хоть слово сказал, тех Вишневский засадил в тюрьму, где они и сгниют в кандалах.

А когда Павел стал возмущаться, что стыдно, дескать, о подобном молчать и надо сказать Костюрину всю правду, Виткович крикнул ему:

— Иди и скажи!

Вишневский не первый и не последний среди их единоплеменников, который в России плетет байки. Объявляет себя дворянином, шляхтичем. Немало и таких, что раздобыли в Рагузе за деньги графские титулы и как венецианские графы разгуливают теперь по Москве и Санкт-Петербургу, даже императрица их принимает.

Услышав об этом, Исакович онемел. Неужто возможно такое в этом сильном, великом государстве, где иной раз за пустяки усекают языки и бьют кнутом?

Это значит, что когда они с русской армией пойдут мстить за Косово, во главе будет скакать какой-нибудь Вишневский — лжец, трус и блудник. Значит, вот кому доверено похоронить сербскую милицию в России, снять с них сербские красные гуни и надеть русские мундиры? Так вот куда они, голодранцы, прибыли, люди, которые кровью прокладывали путь в далекие земли Прованса и Испании? Так вот каков конец славной, хоть и несчастной армии, которая честно и доблестно боролась в Голландии, Пруссии и на Рейне?

На их лицах еще не высохли слезы, еще не умолкли рыдания матерей и сестер, но их вот-вот снова поднимут, оденут и поведут Вишневские.

Несколько лет тому назад за соль в Киеве платили копейку, а нынче летом она стоит шесть копеек.

Значит, таким образом готовятся к войне?

Однако Исакович напрасно возмущался. Вишневский собирался в Санкт-Петербург и велел передать Павлу, что если тот не явится к нему на поклон, он засадит его за оскорбление ее величества в тюрьму, откуда тот живым уже не выйдет!

И словно желая добавить в полную чашу горечи каплю смеха, Вишневский нашел уезжавшему в Миргород Трифуну хорошую компанию в лице своей свояченицы Дунды и некой госпожи Андреович, жены капитана. А самого капитана задержал у себя.

И Трифун в самом деле двинулся из Киева в Миргород, весело посмеиваясь.

День, когда Трифун Исакович с госпожой Софикой Андреович и ее двумя дочерьми выехал в Миргород, приходился на четвертую лунную четверть августа. Трифун велел передать Павлу, что это самое лучшее время для вдовцов. И когда на первом ночлеге госпожа Андреович уложит детей, он придет, чтобы по-отцовски их приголубить.

А мамаша будет ждать этого с нетерпением!

XXVI

Чудеса природы и человеческой жизни

Досточтимый Павел Исакович — ныне уже Волкович — остался в Киеве после отъезда Трифуна в Миргород один-одинешенек. И для него, привыкшего жить с родными в семье, как живут ласточки или волки, это одиночество оказалось намного тяжелей одиночества, которое он испытывал раньше среди своих домашних.

Дом купца Жолобова опустел, умолк смех, раздавались лишь тихие шаги служанок и слуг да тяжелый топот Павловых сапог, что глухо отдавался на липовом полу, словно кто-то стучал в калитку.

Август в том году в Киеве выдался жаркий, и все окна в домах были всюду распахнуты настежь. Разгуливал ли Павел по комнатам или сидел в тени под деревьями, перед ним неизменно открывался вид на реку, ивняки, перелески, ряды тополей, паромы и бескрайнюю зеленую равнину на противоположном берегу.

С восхищением и изумлением Павел наблюдал за чудесными переливами плавно и раздольно несущего свои воды Днепра; ночью, утром, в полдень, вечером он принимал другой вид и был другого цвета — то серебрился в лунном свете, то отливал золотом в лучах заходящего солнца. И только, подойдя совсем близко, Павел слышал, как он шумит и рокочет.

«О чем он рассказывает? — думал Павел, глядя как-то вечером на Днепр. — Что напоминает? Смех или плач?»

Настоящим чудом казались ему бесчисленные паромы, челны и парусники с белыми крыльями парусов, изо дня в день бороздившие его воды. И долгий-долгий ряд словно застывших тополей. И бескрайняя зеленая украинская степь в вечернем румянце заката, вместе с которым на землю опускался покой.

Все это, — размышлял задумчиво Павел, — так похоже на них, Исаковичей. Мечутся, приходят, уходят, смеются, плачут, и никто не знает, кто их гонит, чего они ищут и как отыскивают свой путь, спокойные, огромные, намного больше людей.

Томясь от безделья, он сидел дома, как в свое время сидел, попыхивая трубкой, Трифун в Махале, когда почувствовал развал семьи. И Павел не расставался сейчас со своими трубками и вечно сидел в облаке дыма. В доме будто все вымерло, никто к нему не приходил, никто не нарушал его одиночества.

В жизни его теперь все устоялось.

После стольких мук, испытаний, борьбы, шумных ссор и дрязг, разлук, разговоров и договоров, прошений он достиг желаемого — попал в Россию, куда стремились Исаковичи уже годами. А все то, к чему он все это время мысленно себя готовил, пошло прахом, развеяно ветром. И эти его разрушенные мечты наводят грусть, хотя они и невидимы, как невидим ветер. Он подбил братьев уехать из отечества, а оказалось, что путь этот привел ко многим бедам. Петр, обезумев от постыдной ревности, теряет все, что было у его жены; Варвара родила полумертвого ребенка. Другим человеком стал Юрат, ради повышения в чине он, кажется, готов бросить и жену и детей. Анна до самой смерти будет тужить о потерянной любви и плакать по своей матери. А Трифун, старый хрыч, убей его бог, прежде примерный, седовласый и почтенный отец семейства, превратился в жеребца.

А сам он?

В нем живут его дед и отец, ушедшие с австрийцами из Сербии, от них — его бунтарство. Они не могут смириться с ложью венского двора, христианского мира, который вовсе и не христианский, не могут смириться с турками в своей Мачве, плачут по своей Сербии, которую с тех пор, как ушли из Срема, и не видели. И что? Разве их несчастный народ, уйдя из убожества и мрака, не утонул в болотах Бачки, в Сирк-Баре, куда поселили попа Тодора? Или, может, Сирк-Бара в христианском государстве превратилась в эдакий райский уголок, в котором цветут цветы и жужжат пчелы, краснеют маки и зреет желтая тыква?

А когда миновали войны, им предложили стать паорами.

И что ж? Надели они сверкающее оружие и победоносно вернулись с войны, подобно архангелам в серебряных касках, на свои земли?

Черта с два!

Пришли разрозненными кучками, как голодранцы, как нищие.

Даже Виткович, даром что бригадир, ждет жалованья восемь месяцев!

А Сербия?

Прибывают из Токая в штаб-квартиру люди с Савы и говорят, что в Сербии сейчас мир и тишина, но для тех, кто защищал Вену, кто последним отступал под натиском турок, кто первым, не щадя своей жизни, подошел к Белграду, для тех возврата нет.

Умолкли барабаны янычар, но турки остались в Сербии, и, когда заходит солнце, там по-прежнему славят Аллаха муэдзины, как славят уже триста лет.

Соплеменники опять забились в землянки, а их села превратились в пепелища, и не звонит больше ни один колокол. Нет и попов, чтобы утешить умирающих и похоронить умерших. А новые, прибывшие из Греции, даже живым молитвы читают по-гречески.

К тому ж дерут деньги с бедняков, и когда родится человек, и когда испускает дух, покрываясь смертным потом.

Однако никто здесь, в Киеве, Сербией не интересуется.

А посылают их сторожить польскую границу.

И даже слухи ходят, будто великий князь Петр собирается их муштровать по-прусски{44}, чтобы затем передать прусскому королю.

Все оборачивается не так, как загадываешь.

И здесь, в России, все получилось не так, как он ожидал.

Его родич, Виткович, обещал ему помочь уехать из Киева, как только у Костюрина утихнет гнев. А покуда устроил ему через грека-фельдшера отпуск по болезни до осени.

Бригадир требовал от Павла только одного — жениться.

Требование это было не только в письмах Вука Исаковича, приходивших из Срема. Кто раньше, кто позже, все стремились его женить, оборвать нити, связывавшие его с покойной женой. «Надо наконец о ней забыть» — было общее мнение. Он должен жениться.

Все, кто узнавал, что он вдов: и гренадеры, и земляки, и подоляне, и киевляне, и штаб-квартира, и дамы — все хотели его женить.

Казалось, все вокруг него превратились в сватов. Он не мог ступить шагу, не мог остановиться, не мог присесть возле какой-нибудь девушки, чтоб ее тотчас не начали расхваливать и предлагать ему в жены.

Грех, дескать, перед богом и людьми оставаться вдовым.

Виткович утверждал, что Костюрин отходчив и быстро прощает, хотя наказывает ужасно строго. Когда в сентябре под Киевом начнутся маневры, Виткович обещал Павлу снова представить его Костюрину и уверял, что все хорошо кончится.

Август проходил, Павел старался как можно реже попадаться на глаза бригадиру и Костюрину. Был редким гостем в штаб-квартире. Не часто появлялся и на прославленных ярмарках Подола. Сидел дома и почти все время проводил на конюшне со своими вороными.

А по вечерам служанки видели, как он при свете свечи сидит с книгой.

Это было житие Иоанна Златоуста.

Книгу ему прислал Вишневский.

И хотя в Темишваре в семействе Исаковичей водились скабрезные книги с французскими иллюстрациями, над которыми женщины взвизгивали и ахали, книги, которые приобретались в Вене преимущественно неженатыми кирасирами, Исаковичу житие Иоанна Златоуста понравилось.

И он не отослал его назад.

Исаковичи, особенно Павел, хотя и покупали упомянутые немецкие книги, больше любили книги святого, неземного, необычного содержания.

А пуще всего чудеса.

И Павел, этот статный, широкоплечий мужчина в свои тридцать восемь лет остался, как и его братья, в глубине души ребенком, с нежностью относясь к женщинам и мечтая об иной, более совершенной жизни. Интерес к чудесам, к святым угодникам, ко всему сверхъестественному у этих грубых, полуграмотных кичливых офицеров вполне уживался с их повседневной жизнью, как их православие уживалось с суеверием.

Они верили, что сердце матери при виде мертвых сыновей может разорваться от боли. И хотя эти люди ходили по своим надобностям за амбар — в том числе и женщины, все они жаждали трогательной любви, человеческой доброты и если любили, то любили до гроба. И подобно тому, как они могли отдать последние деньги за роскошную табакерку с эмалью, красивые пуговицы, шикарный венский камзол, серебряный с перламутром пояс или венское душистое мыло, они готовы были отдать жизнь за любимую женщину.

В ужасе, что жена не перенесет трудных родов, Петр, глядя на ее мучения, взывал к богу, чтоб тот взял его, а ее оставил жить.

Трифун, стрелявший в Павла, не убил на войне ни одной женщины. Не убивали женщин и его гусары.

Серб-переселенец читал в елизаветинской России житие Иоанна Златоуста не как богословское произведение, а как рассказ о жизни, полной чудес, как сказку. Вишневский послал книгу, чтобы посмеяться над Павлом, но тот просто наслаждался, читая житие Иоанна Златоуста.

И если служанка купца Жолобова с могучими легкими заставала его вечером при свете свечи за этой книгой, он лишь мельком взглядывал на нее как на призрак и снова погружался в чтение.

Или отворачивался, и она тихо уходила.

Когда свеча угасала, Исакович сквозь мрак ночи видел, как мерцал и переливался Днепр, видел Подол, откуда до зари неслись песни его земляков.

Небо было усыпано звездами.

И Павел принимался размышлять о том, где и как закончится его жизнь, столь не похожая на житие Златоуста. И разве не чудо, что никому не дано предсказать будущее даже самого скромного и бедного человека?

Луна с каждым днем увеличивалась, и в конце августа, в субботу двадцать седьмого, на преподобного Пимена Великого, началось полнолуние.

Накануне этого дня Павлу приснился сон: к нему пришла жена и, лаская его особенно нежно, сказала, что любит его и что Варвара его тоже любит А сейчас Варвара плачет, потому что она потеряла сыночка.

Которого назвала Павлом.

И хотя Исакович не верил в сны, и, подобно своим соплеменникам, говорил, что страшен сон, да бог милостив, он проснулся с тяжелым чувством. Его охватило предчувствие какой-то беды. Судьба никогда не баловала семью Исаковичей.

Открыв глаза, Павел увидел, что на небе еще мерцают звезды, выстраивая геометрические фигуры, точно эскадроны, проводящие учение в небе, только это были не всадники, а лунный свет и жемчуг. Среди звезд он узнал денницу.

Перепуганный и огорченный приснившимся сном, он, еще не совсем придя в себя, спрашивал, почему порой так искрятся и сверкают звезды? Правда ли, что когда падает звезда, кто-то покидает мир? Неужто смерть, о которой поп Михаил толковал утешительно, как о сущем пустяке, как о песчинке, такое событие, что уход одного-единственного человеческого существа отмечается исчезновением звезды на небе?

Под вечер того же дня в штаб-квартиру пришло сообщение, что в Миргороде умер сын премьер-лейтенанта Петра Исаковича.

Павла как громом поразило. Сон был в руку.

«Так, — думал он, — будет прерываться и продолжаться жизнь Исаковичей и здесь, в России, где неизвестно, что их ждет, и где все идет не так, как они думали и надеялись. Перед ними — неведомая даль».

Исаковичи, покинув сожженную Сербию, разбрелись по Срему и Темишвару, а теперь разбредутся, конечно, и по Киеву.

Его братья Юрат и Петр и их жены молоды и у них, наверно, родятся еще дети, и они еще будут радоваться и звездам и луне. Только он один останется одиноким бездетным вдовцом.

С ним умрет одна из лоз Исаковичей.

Женщина, которую он любит, мертва.

И ребенок их тоже мертв.

Смерть сына Петра впервые вызвала у Павла Исаковича ощущение, что вдовство недостойно человека и что оно великое горе и несчастье.

Он вспоминал, с какими трудностями его семейные братья собирались в дорогу и все-таки уезжали весело. Юрат, Анна, Петр и Варвара покидали Темишвар, смеясь над дурными снами и дурными приметами.

Смеялись над тем, что уезжают по календарю Юрата в июле, а по Варвариному, католическому, в августе. Даже это казалось им забавным.

А Павлу сборы в дорогу его нищих соплеменников, сопровождаемые руганью, пьянками, ссорами, представлялись ужасными.

Его держали в Киеве точно в тюрьме.

А Юрат и Анна, Петр и Варвара, и даже сумасшедший Трифун укатили точно на свадьбу. Время в ту пору стояло погожее. Садились они на лошадей или в повозки с легкой, хоть и чуть грустной улыбкой, с которой молодые пары отправляются в путь или переселяются.

В последних числах августа Павел с утра до вечера торчал в конюшне.

У него было несколько слуг, но он собственноручно расчесывал хвосты и гривы своих вороных, которых уже знал весь Киев.

Целые дни Павел проводил на своем дворе.

Жизнь для него, казалось, остановилась.

Однако, как это часто случается, вдруг все сдвинулось с мертвой точки.

Совершенно неожиданно на третьи сутки после сообщения из Миргорода о смерти сына Петра Костюрин в день Александра Невского весь киевский гарнизон погнал в церковь.

Совершенно неожиданно Исакович, хотя он и числился больным, попросил разрешения присутствовать на смотре. Костюрину это понравилось. И он распорядился, чтобы Исакович находился среди офицеров штаба.

Таким образом, Павел видел маневры в окрестностях Киева и Миргорода, начавшиеся в среду седьмого сентября, в день святого мученика Созонтия. Видел он в Бахмуте и свой уже готовый дом из липового дерева, срубленный по заказу капитана Укшумовича, того самого, с которым он покупал у татар лошадей и перепродавал их в Киеве. Дом стоял в балке среди акаций.

Вокруг росли кукуруза и подсолнухи выше человеческого роста.

С крыльца открывался вид на Бахмут. А за ним раскинулась необъятная степь.

Павел намеревался провести в нем зиму.

Поскольку Павел был прикомандирован к штабу и присутствовал на смотре, то, находясь возле Витковича, он видел в тучах пушечного дыма на Ингуле и притоках Днепра Глубочице и Лыбеде и маневры воинских частей.

Костюрин на этих речушках обучал солдат стычкам на понтонах и штыковому бою.

При одной такой карусели конницы и пехоты Павел углядел в пятидесяти шагах от себя Трифуна.

Тот сошел с лошади и с саблей в руке вел в атаку роту гренадеров, которых во время боя, то есть маневров, взял под свою команду наряду с ахтырцами.

День выдался невероятно знойный и душный. Трифун шагал сквозь тучи пыли под удары барабанов, как на параде. Треуголку он потерял, и его рыжие волосы спадали на лоб, а косица болталась на шее. За ним, отбивая шаг, маршировали триста солдат и как безумные кричали: «Ура! Ура!» Неодолимой стеной они наступали на какой-то лесок.

Никогда еще Трифун не был одет так блестяще.

Он шел в обтянутых лосинах, словно танцуя.

Сапоги его были начищены до блеска.

Сабля сверкала.

Он казался моложе на двадцать лет.

Позже офицеры рассказывали Павлу, что у Трифуна молодая любовница, барышня, которую он выиграл в фараон и теперь прячет у себя в шатре.

Костюрин в своем бюллетене для Коллегии дважды упомянул Ахтырский полк.

Павлу довелось увидеть на Ингуле и Юрата.

Его эскадрон застиг врасплох пехоту из шанца Крылов, загнал ее в реку, и солдаты бежали вдоль песчаного берега (глубоко в воду они зайти не могли), как стадо овец. А Юрат немилосердно их преследовал, врезавшись в перепуганную толпу спотыкавшихся людей, и, хотя это были только маневры, с каким-то зверским упоением молотил их плашмя саблей.

Павел с отвращением смотрел на вошедшего в раж широкогрудого толстяка, которому никогда не дашь его тридцати лет, будто он уже достиг полковничьего возраста.

Костюрин считал, что Юрат потопил бы и посек всю эту пехоту до последнего человека.

Петр вызвал у Павла глубокую жалость.

Новосербский полк Прерадовича был захвачен врасплох в одном селе, и полуэскадрон Петра вместе со всем полком оказался зажатым среди заборов и домов, попав в безнадежное положение. Пехота Хорвата, которую тот называл молдавской, настигла полк во время сна, неподалеку от угольной шахты. Живан Шевич орал во всю глотку и обвинял во всем Исаковича, который якобы не выставил дозоров, и Костюрин грозил наказать всех офицеров, а кой-кого понизить в чине.

Павел видел, как Петр стоял с тремя офицерами у забора.

Шевич подвел их к Костюрину, который, спешившись у небольшой деревянной церквушки, собирался перекусить на свежем воздухе.

Петр стоял бледный, осунувшийся и явно подвыпивший.

На губах его играла глуповато-грустная улыбка.

Павел никогда еще не видел его таким.

После маневров Костюрин с генералом Бибиковым разбирали в Бахмуте поведение каждого офицера. А на другой день вечером в Миргороде был дан большой бал.

С обязательным присутствием жен офицеров округа.

Согласно строгому распорядку, царившему в то время в русских войсках, Павел не имел права во время маневров встречаться с родными. И потому видел их лишь мимоходом.

Он был обязан неотлучно находиться при штабе Костюрина и Витковича, а ночью в постели — один.

И первое знакомство с Бахмутом и Миргородом запечатлелось в памяти Павла как узоры в калейдоскопе. Хорвата, Шевича и Прерадовича он видел лишь мельком.

С родичами провел минуту и мог перекинуться с ними лишь несколькими словами. Как во сне.

Анну Павел встретил на балу в Миргороде. Она поднималась со старой госпожой Шевич по деревянной лестнице, ведущей в зал, где пили, ели и танцевали. Все помещение было украшено полевыми цветами. Среди зелени краснели увядшие и опавшие маки. От маков и полевых трав воздух в зале был спертый. Дышалось трудно.

Анна показалась ему красивой. Она давно уже оправилась после родов, но рядом со старой мегерой выглядела невеселой. Это был первый выход в свет Анны в Миргороде, и ей пришлось даже танцевать полонез.

Юрат танцевал не с Анной, а с женой генерала Бибикова. Улучив минуту, Павел остался с невесткой наедине, они поднялись над танцующими на деревянную галерею с ложами, откуда доносился смех парочек, скрытых балюстрадой, увешанной подсолнухами, похожими на маленькие солнца. Анна, смахнув с глаз слезинки, взяла его под руку.

Она боялась, что вот-вот заплачет.

— Дочка здорова, — сказала Анна. — И до того хороша, что в Миргороде твердят, будто красивей девочки они не видели.

Павел поглядит на нее, когда приедет в Бахмут.

Бибиков твердит, что стоит поглядеть и на маму!

Юрат получил бумаги от Шевича, из которых ясно, что ее отец, сенатор Богданович из Неоплатенси, просит разрешения привезти детей. Следующей весной она их увидит.

Сейчас их уже трое.

И со странной и вовсе не веселой улыбкой заметила, что их, разумеется, будет больше. Все ей говорят, что это воля божья. И родители должны быть счастливы, ибо в родных детях находят свое продолжение. Что касается ее, то она этого не видит, да и Юрат тоже, не видит она и той любви, что была в Среме.

Нет дня, чтобы Юрат не оставлял ее одну — то играет в карты, то уходит на охоту, то в компании офицеров с госпожой Бибиковой отправляется верхом на прогулку. Он, не позволявший раньше жене танцевать полонез с посторонними, сейчас, в Миргороде, рад-радешенек сбагрить ее какому-нибудь офицеру.

«Пляши, мол, покуда молода и еще не ушло твое время. Потом, когда вырастут дети, уже не придется!»

Их семейная жизнь уж не та, что была прежде.

Павел попытался утешить Анну. Юрат, как ему кажется, понимает, что основал семью, пустил корни в русской земле и теперь думает о будущем, а это вовсе не плохо. Заботится о своих детях. Он хороший отец.

На что Анна только прошипела:

— Неужто?

Юрата волнует только его военная карьера, а не семья и жена. «Мне, дескать, Бибиков лично привезет из Санкт-Петербурга через год-другой полковничью, а там и генеральскую ленту. Не хочу отставать от русских. Хочу жить по-человечески, а не сидеть с пустыми руками!»

— Значит, он не только хороший отец, но и муж!

— Я отдала бы все эти русские генеральские ленты за одну улыбку Юрата, за то, чтобы увидеть его склоненным над колыбелью дочери. А он не успеет взять ее на руки, как уже храпит. Всю Россию отдала бы, чтобы только разок посмотреть, как он нежно целует ее маленькую ручонку, как он целовал, бывало, старших. Еще разок услышать, как он говорит: «Какую-то ворожбу или порчу напустили на капитана Радоевича. Снятся ему заколотые французы, являются во сне, хватают его, режут. Он просыпается весь в поту и кричит: «Чур меня, чур меня!» А я, как ребенок, засыпаю, стоит только опустить голову на твою, Анна, грудь».

Анна стояла перед Павлом в своем черном кринолине с красными бархатными бантами на груди. Ее длинные черные косы были обвиты вокруг головы и стянуты серебряной сеткой. Черные глаза горели каким-то диким огнем. Она была похожа на татарку.

Павел обещал как можно скорее приехать к ним.

— Далеко ты, милый, от нас! — шептала Анна. — Привел нас сюда и бросил. А я рассказала бы тебе о многом, о том, чего никто не знает. Не о генеральстве я пекусь и, да простит меня бог, не о детях. Вышла я замуж по любви, о ней больше всего тоскую. Для чего мне Юрат, если нет любви!

Павел хотел объяснить Анне, что не в силах ничем помочь, что сидит в Киеве как под арестом и что надо набраться терпения.

Тем временем старая госпожа Шевич громко позвала Анну, и Павел, так ничего и не сказав, расстался с невесткой.

Анна бросила на него грустный взгляд и ушла.

А госпожа Шевич собрала дам среди зала вокруг офицера, который с длинной палкой, завершавшейся букетом цветов, под крики и замечания публики, раскорячив ноги, показывал, кривляясь, новый танец.

Это был первый менуэт в Миргороде.

Павел об этом не знал.

Он еще раз увидел Анну, такую молодую и бледную, среди сборища дам, и тут же она затерялась в толпе.

На другой день в прозрачном вечернем сумраке при помощи казачьего есаула Укшумовича, Павел разыскал хатенку, в которой временно, пока ему отделают дом, жил в Миргороде Петр Исакович.

И Петр, и Юрат, и Трифун получили большие земельные угодья под стать поместьям. Но на тех землях, на Донце, кроме душистых, высоких трав, акации и лип, ничего не было. Не было и живой души. Лишь изредка на горизонте маячили всадники. Все офицеры ютились в Миргороде, где Хорват, Шевич и Прерадович продолжали свою свару.

Миргород, судя по письмам Юрата тестю, был в те времена чудесный, уютный городок, с деревянными церквушками, укреплениями, казармами и каменным зданием комендатуры.

«Большая деревня, — писал Юрат, — в которой живут князья и княгини».

Центр Миргорода был точно парк.

Больше всего Павлу понравились источники под липами и акациями; вода, якобы лечебная, была чистая как слеза и доступна каждому.

Родники неустанно шумели и рокотали в прозрачной ночной тьме.

В Миргороде в сентябре пахло отцветшей липой, левкоями и шалфеем.

Петр Исакович поселился в доме, принадлежавшем Шевичу. По сути дела, это был флигель посреди огромного двора, где жили слуги Шевича. Старая Шевич дала Варваре, которую терпеть не могла, кое-какую обстановку, чтобы было только на чем спать и есть.

Варвара сидела у единственного окна и смотрела на слуг и служанок Шевича, которые в конце двора разложили костер и пели и плясали вокруг него.

Таково было распоряжение хозяев в честь приезда Костюрина!

Проходя по двору, Павел бросил взгляд на пестро разряженную дворню. Люди весело перепрыгивали через костер и кружились в хороводе, совсем как в Среме. И ему пришло в голову, что они, Исаковичи, приехали в Россию и вертятся вокруг Костюрина в Киеве, а русских людей, о которых столько было разговоров в Темишваре, кроме слуг и служанок, еще по-настоящему и не видели. Павел услышал песню, как две капли воды походившую на те, что пели в Хртковицах.

Укшумович, потрепав его по плечу, пошел обратно. Павел двинулся дальше, и тут Варвара повернула голову и радостно вскрикнула.

Потом плача кинулась к нему на шею и, крепко обняв, повела в дом.

Когда она подняла шандал со свечой, чтобы показать место, где ему сесть, Павел с грустью увидел, что она в трауре, показавшемся ему еще черней в свете мерцавшей в углу лампады.

Он ясно различал только распущенные рыжевато-золотистые волосы и большие испуганные глаза на бледном лице.

Она не знала о его приезде. И не ждала его. Петр еще не вернулся.

Позже Павел рассказывал, что ожидал услышать плач и причитания.

Однако молодая женщина быстро взяла себя в руки, осушила слезы и заговорила грустно, но спокойно и здраво.

Лишь время от времени у нее на глазах снова наворачивались слезы и она повторяла, что в те дни на нее навалилось слишком много, будто каменная лавина обрушилась.

Она расспрашивала его: почему он так задержался в Киеве, когда приедет, чтобы опять им быть всем вместе? Но говорила обо всем рассудительно, без воплей и причитаний. И только грустно улыбалась.

Она не утратила своей красоты.

Напротив. Креп, который она надела, оттенял ее рыжевато-золотистые волосы. И лишь приглядевшись внимательней, он заметил у нее необычную синеву под глазами. Варвара тихо рассказывала, как Петр обезумел, когда однажды утром после ужасных корч, плача и одышки, которыми так страдал их малыш, вдруг увидел, что ребенок, которого он обнимает и баюкает, мертв.

С Петром было очень тяжело.

Весь день и всю ночь он не хотел верить, что ребенок мертв.

Он обнимал его, сжимал в своих объятьях, целовал и кричал.

С большим трудом протопоп Булич уговорил его отдать ребенка.

С тех пор Петр ни разу по-человечески не ел и не пил.

А напился, когда Юрат приехал за ним верхом.

Усмехнувшись, она рассказала, как страшны детские похороны; Петр нес гробик с телом сына под мышкой.

А каково ей было слушать, как Булич утешает Петра, что это, мол, лишь первый ребенок, а первенцы часто умирают. Умирают и у других людей. У него, мол, молодая и красивая жена, и бог поможет им народить еще шестерых детей. Время есть.

Сказала, что держалась хорошо. Теперь она знает, что когда в доме смерть и плач, непременно кто-нибудь скалит зубы.

Павел спросил, неужто они не могли поселиться вместе с Анной?

— Нет, — сказала Варвара, — и это к лучшему, что не нашлось такого дома. Я не хочу, чтоб мужа видели в таком состоянии. Не хочу, чтоб даже Юрат, родной брат, его видел. Петр совсем потерянный. А Юрат слишком веселый. Больше всего Трифун помогает.

— Каким образом? — удивленно спросил Павел.

— Ну, скажем, Трифун спрятал пистолеты Петра, как только пришел. Не спускал с него глаз и даже вместе с ним плакал, хоть было видно, что он плакать не умеет, а только сопит.

Сейчас Петр, как безумный, твердит, что он ей, Варваре, приносит одни несчастья и хочет вернуть ее домой, в семью. Твердит, что обездолил ее, что он во всем виноват и что он вообще ей не пара.

«Поезжай, — говорит, — со спокойной душой в Неоплатенси к отцовской могиле, а я останусь здесь, у могилы сына».

— Никогда бы не поверила, — сказала Варвара со странной улыбкой, — что такое со мной случится. Заладил муж одно: «Иди и живи счастливо и богато в Бачке. Для чего тебе я? На мне лежит проклятье! Не хочу, чтобы говорили про меня: «Он сделал ее несчастной!» А Трифун сердится, укоряет: «Услышат такое люди и обвинят не нас, Исаковичей, а ее. Неужто ты желаешь жене позора да еще в то время, когда она ходит с тобой на могилу ребенка до сороковин?

Ее место в Миргороде!

Чего ты хочешь? Прогнать ее с могилы сына? Если есть проклятье, борись с ним сам, не переноси на жену. Неси свою ношу сам. Не позорь семью. Бог тебе дал жену, красивую, как цветок! За такую я бы с радостью и сто проклятий вынес!»

— Неужто Трифун так ему и сказал?

— Да, так старик и сказал, да еще добавил: «Ты, Петр, ей сейчас вместо и отца, и матери, и ребенка. А что может быть лучше этого? Береги ее, — говорил Трифун, — такие женщины с неба не падают как манна небесная, дуралей ты эдакий! Разве не видишь, что сенатор проклял, а бог наградил тебя счастьем, как никого из нас? Уезжайте отсюда и живите счастливо на другом месте».

Павел предложил Варваре дом в Киеве.

Но Варвара ласково отказалась.

Не знает он, вдовец, женского нрава. До того, как ей пришлось пережить такое, она никогда и представить себе не могла, даже и сейчас смешно об этом подумать, что муж предложит ей уехать. Ей ясно, что, если она уедет, Петр с тоски по ней здесь подохнет, как последняя собака. Трифун хорошо говорил с ним и оказался из всей семьи самым добрым, когда ей это больше всего требовалось, но и он не знает, что Петр не из тех людей, кто может заменить жене отца и мать, он ей только ребенка заменяет. Она же должна заменить Петру сына. Не может она допустить, чтоб его списали в инвалиды, ведь Петр так радовался России! Не может допустить, чтоб он повис тяжелым бременем на шее Шевича, спился или проигрался в карты. Она помнит, каким красивым, молодым, веселым пришел к ним в дом. Годами его мучила мальчишеская ревность. Ведь он сущий ребенок! Никогда она не забудет его левый глаз, как этим глазом он на своего мертвого сыночка глядел. Думал, что сможет привязать ее к себе, что она сильнее будет любить его, если родит от него ребенка. Смерть сына связала их теперь гораздо крепче. Не уедет она. Что ей делать без Исаковичей? Не вернется она к мертвому отцу. Конечно, люди кое-что растаскают из домов в Неоплатенси, Варадине и Субботице. Родственники всегда воруют, когда кто-нибудь умирает. Все равно хватит. Патерам в Митровице все известно, они сохранят остальное. И Петр, покуда она жива, не будет ходить по Киеву и просить милостыню. Увидит она еще своего мужа на коне, увидит, как женщины будут оглядываться на красивого гусара.

Когда Павел торопливо собрался уходить, Варвара тихо заплакала, а когда проводила его во двор, заросший высокой травой, за спиной у нее теплилась свеча да мерцала лампада. Почему она тихо плачет, досточтимый Исакович не понимал да и не спрашивал. И только с ужасом смотрел на эту красивую женщину, заброшенную сейчас так далеко от того города, где он увидел ее первый раз и где потом видел так часто. Сейчас она мало чем походила на ту молоденькую девушку, которую он привык считать своей младшей сестрой, когда она носилась и ненастной осенью, и цветущей весной по Варадину вместе с его покойной женою. Прощаясь, Варвара, как и Анна, сказала, что они будут его ждать и что он опять бросил их. Потом, нежно поцеловав, прибавила, что знает: смерть стоит между ними. Вероятно, она думала о смерти его жены. Но теперь ей известно и то, что смерть соединила ее с Петром. Ребенок он, дитя малое, но в жизни женщины и это кое-что да значит.

Исакович впоследствии вспоминал, что Варвара смутила его в тот раз и что и в ней он почувствовал перемену, происшедшую в России.

В тот же вечер он встретил Юрата. Тот играл в карты и выигрывал.

— Майора, — сказал Юрат, — я получу наверняка.

Бибиков лично разрешил ему прибавить пять лет в своей метрике. Старого Бибикова интересует не его возраст, а его жена Анна.

Просто с ума по ней сходит.

Юрат легче и веселее своих братьев перешел рубеж из их прежней жизни в настоящую. Подобно протопопу Буличу он чувствовал себя в Миргороде, как в Среме и Банате. И хотя этот толстяк не знал ни того, что напишет о Петре Великом офицер Джюлинац, ни того, что напишет об Украине, этой колыбели славянских народов, ученый архимандрит Раич{45}, Юрат чувствовал себя в России как у себя дома. Сербия и Россия очень скоро для него отождествились. До самого Киева можно было ехать через села, которые назывались именами бачских, сремских и славонских сел. Куда ни пойдешь, всюду звучит сербская песня, даже и в Арнаутке натыкаешься на старых знакомых.

И акация на Донце и на Беге одна и та же.

Юрат поселился в доме Шевича, который, казалось, был построен специально для него.

Старая генеральша Шевич — сухая, седая мегера с холодным взглядом желтых глаз, совсем белая, точно поднялась из гроба, с черной бархоткой вокруг шеи, управлявшая железной рукой всем семейством, только с Юратом была готова на любую шутку и забаву.

Он же научил ее танцевать полонез.

Толстяк стал любимцем и всех молодых женщин в доме Шевича. И хотя Юрат не позволял себе ни скабрезных словечек, ни каких-либо вольностей, он взял себе в обычай каждой шепнуть, что не будь она ему родственницей, кто знает, что было бы. «Аница, Смиляна, Савка, Алка, не будь ты мне родственницей, мы бы с тобой о-го-го!» Юрат не был силен в грамоте — терпеть не мог писать, кривил при этом губы, помогал себе языком, но шутки ради писал девицам записочки, которые они находили у себя под подушкой, написанные якобы от имени какого-либо знакомого офицера. Все они неизменно начинались так: «Сел я, мой ангел, на скамеечку, взял перо я в рученьку…» А почему в рученьку? Чтобы догадались, что пишет не ухажер, а он, Юрат, и посмеялись.

Юрат, который ненавидел Австрию по многим причинам, но больше всего осуждал ее за то, что в этой стране без бумаги шагу ступить нельзя, теперь больше всех бегал, просил, проталкивал бумаги, которые должны были обеспечить приезд детей Трифуна в Россию. Он не верил вестям, приходящим из сенаторского дома в Неоплатенси, о его невестке. Трифунова жена, по его разумению, хотела отомстить мужу и малость загуляла с фендриком Вулиным, но это так — дым без огня.

Иначе Кумрия не связалась бы с мальчишкой. Ей надо было пустить про себя молву.

Да такую молву, чтобы она дошла до ушей Трифуна.

Негоже сейчас требовать у нее и детей.

Но услыхав, что Вулин бросил Кумрию и она от него беременна, Юрат несколько дней ходил огорошенный. Этого он никак не ждал.

Подобно братьям, он был весьма чувствителен ко всему тому, что говорилось о его семействе, и теперь ходил, боязливо озираясь на каждого новоприбывшего земляка. И все-таки Юрату не хотелось уезжать на только что вспаханную, еще пустую землю, и он рассчитывал, что Бибиков задержит его в Миргороде, а поместье — как называл он эти земли — пусть возделывают крестьяне, которых привел Трифун.

Любовь к ближнему ограничивалась у Юрата узким кругом родственников. Нет такого закона, что он должен заботиться о чужих. До Киева Юрат следовал, подчиняясь плану и наказу Павла. В Киеве он перестал думать о Гарсули и даже не вспоминал его. А Срем и Неоплатенси вспоминал лишь тогда, когда честил свою тещу, госпожу Богданович, которая уже бабка, а до сих пор детей рожает и уменьшает его долю в приданом Анны. Он больше не говорил о Дунае или Црна-Баре, или Цере, не поминал Сербию, ее небо, ее леса, сливовые сады, забыл и своего родича Исака Исаковича, которого оставил в Неоплатенси. Поминал только тестя, которого сейчас очень ценил и жалел.

Сенатора Яшу, пентюха этого.

О Петре он говорил Павлу нахмурившись:

«Совсем сник после смерти ребенка. Угораздило его на маневрах заночевать с эскадроном в селе среди плетней с острыми, как пика, кольями. Ни одна лошадь их не перескочит. Влез в мышеловку и дал себя захватить во время сна унтер-офицерам. Хотел бы я поглядеть на того унтер-офицера, который бы осмелился взять меня в плен на маневрах. Я бы ему сразу голову расшиб. И ведь не спал Петр. Бессонница его мучит. Даже за пистолетом не потянулся. Сдался, как ягненок. Опозорил семью.

У кого первенцы не умирали? Пусть малость потрудится. На этом первом ребенке у Петра с Шокицей крестины не кончатся. Это только начало. Петр лишь получил от Варвары первый приказ, Шокица дала ему знак, что может рожать. Сейчас дети пойдут, как у Трифуна, будут вылетать, точно пилюли из аптеки патеров в Митровице».

Петр, по его мнению, должен перевестись на Кавказ. Там живется хорошо, а чины прямо падают с неба. Петр Текелия был всего лишь обер-лейтенант, когда четыре года тому назад получил в Вене паспорт, а сейчас на Кавказе вон каких высот достиг. Что Петру здесь делать?

Если до Киева Юрат шел за Павлом ради доброго имени Исаковичей, а из Киева в Миргород пошел потому, что там поселяли сербов, то в Миргороде он думает об одном: о генеральской ленте!

Павел встретил Юрата в углу соседней, примыкавшей к залу комнате, где тоже танцевали и шла крупная карточная игра, тут же в окружении офицеров сидел генерал Бибиков, наблюдая за танцующими. Эта комната не была украшена зеленью, полевыми цветами и подсолнухами, только пол устлали свежей травой, расставили игорные столы в форме звезды да занавесили узкие двери тяжелым татарским пологом. Почти со всеми играющими в фараон сидели женщины — свои или чужие офицерские жены. Все время, покуда Павел стоял и перешептывался с Юратом, за игорными столами царила мертвая тишина.

Стены были побелены простой известкой. На их фоне Павел и Юрат казались черными тенями.

И все происходившее в комнате тоже казалось игрой теней на стене. Когда кто-нибудь переставлял на столе свечи, тени на стене перемещались, точно замурованные живые существа, превращенные в человеческие тени. Когда Павел вспоминал позднее встречу с Юратом в Миргороде, перед его глазами вставали только эти тени.

Расстались они довольно холодно.

Юрат обещал, когда Павел окончательно переедет сюда, представить его Бибикову. В танцевальном зале, где стоял тяжелый запах полевых цветов, генералы Хорват, Шевич и Прерадович прятались от Костюрина, точно зайцы перебегали от дуба к дубу. А тот разгуливал как царек.

За ним рекой текла толпа офицеров.

Вернее, она текла за его весьма хорошенькими дочерьми, которых отец держал в большой строгости. Каждый офицер, желавший с ними танцевать, должен был сперва испросить разрешения у отца, крича при этом так, словно ему срочно требовалась артиллерия.

Офицеры знали, что Костюрин считал бестактным, если какой-нибудь молодой офицер приглашал на танец его жену, но ему было приятно, если у него просили разрешения пригласить дочь.

Офицеры следовали за этими девушками, как голуби за голубками.

Генерал время от времени устало садился, снимал парик, но не ушел с бала до рассвета.

У него было обыкновение в такие дни, дождавшись ухода жены и дочерей домой, садиться на лошадь и отправляться прямо на маневры или на смотр.

В Киев он возвращался в экипаже в сопровождении эскадрона драгунов и всего штаба. Офицеры наперебой старались попасть в его свиту. Трифун попал туда случайно, благодаря благосклонности, которую проявлял к нему Костюрин.

Услыхав, что и Павел в свите, Трифун разыскал его и, схватив за рукав, повел в небольшой палисадник за конюшни комендатуры, которой Павел вовсе и не видел.

С первой же минуты он понял, что речь пойдет не о какой-либо ссоре или драке, а напротив, брат хочет спокойно, вдали от людей, в укромном месте поговорить. Трифун только буркнул, что должен сказать ему что-то важное.

Проходя мимо горящего фонаря, Павел снова обратил внимание на то, как помолодел Трифун, какой он подтянутый, разодетый, как надушил свою косицу, которая так и лоснится. Он даже усы подбривал — француз да и только! А то, что от них осталось, напоминало две жиденькие французские зубные щетки, расчесанные вправо и влево. Через грудь шла белая с голубым шелковая перевязь заместителя командира Ахтырского полка.

Когда они сели на скамью, Трифун спросил, знает ли брат Вишневского и знает ли, что Вишневский его, Павла, смертельный враг?

Павел спокойно ответил, что Вишневского он знает хорошо и неужто Трифун позвал его лишь затем, чтобы спросить об этом!

Кто чей смертельный враг, никогда не известно.

Он, Павел, тоже смертельный враг Вишневского.

И кто кого зароет в землю, еще надо будет поглядеть.

Трифун заметил, что у него нет времени для долгих разговоров, он хочет только сообщить ему то, что услышал из женских уст — но думает, что это правда, — Вишневский готовит какую-то каверзу, чтобы лишить Павла не только сабли и доброго имени, но и головы. Как именно, он не знает, неизвестно это и той женщине, но связано это с поездкой в Санкт-Петербург и Черногорию.

Павел сказал, что не собирается ехать ни в столицу, ни в Черногорию. И ничего об этом не знает.

Женщина, ему это передавшая, утверждал Трифун, совершенно уверена, что жизнь Павла в опасности. И взволнованно, задыхаясь, продолжал на том настаивать.

Павел понял, что Трифун не на шутку обеспокоен и встревожен.

Трифун тяжело дышал.

Павел, мол, должен либо поклониться Вишневскому, либо встретиться с ним в Киеве на поединке. И хотя Вишневский с ним, Трифуном, очень любезен, он готов этого господина разделать так, что его и родная мать не узнает.

Тогда Павел вкратце рассказал Трифуну, как Вишневский преследовал Варвару. Трифун ужаснулся и рассвирепел. Павел же, как и Петр, в минуты опасности становился задиристым, насмешливым и веселым и потому принялся подтрунивать над братом.

— Как же так? — начал он назидательно. — Ты готов Вишневского живьем сжечь за то, что он хотел изнасиловать твою невестку. А ты сам? Что было с госпожой Софикой Андреович на первом ночлеге, когда ты ходил убаюкивать ее деток?

Трифун ответил, что это не одно и то же.

Вишневский подло домогался чужой жены.

А он — соломенный вдовец, без жены, отец шестерых детей, договорился с ней полюбовно.

Первое следует карать смертью. Второе — как весенний дождик: был да прошел.

Увидев, что Павел повеселел, Трифун, видимо желая показать, что разыскивал брата не только по этому поводу, завел речь о своих детях, об их приезде в Россию.

— Но есть загвоздка, я записал в русском паспорте не только детей, но и Кумрию. Вишневский говорит, что ты, Павел, сможешь в этом деле помочь, если согласишься послать прошение в Вену русским, которых ты там хорошо знаешь.

При расставании Трифун опять загрустил.

— Если понадобится, я приеду в Киев и отделаю Вишневского под орех, пусть только тронет кого-нибудь из нашей семьи. К зиме соберемся в Бахмуте и снова все будем вместе. Костюрин дал мне высокое назначение в Ахтырском полку, через год-другой прыгну еще выше, но какой толк, если одеяльщик не вернет детей? Сяду за стол, начну есть — кусок в горле застревает. Сразу на ум приходят шестеро ребят. А когда иду за Костюриным в церковь, вспоминаю младшенького, он еще сосал, когда я его последний раз видел. Если бы мог, убежал бы от них в Сибирь. Да разве убежишь? Приходят во сне греть мне спину. Не знал я, что меня ждет, когда их делал. У Петра бог взял сына. Петр с богом боролся. А у меня? Дочь одеяльщика Гроздина и сам Гроздин детей отобрали! Что скажет бог на это?

После торжественного бала штаб Костюрина и его свита разошлись на покой кто куда. Большинство офицеров устроилось на стульях и на полу в танцевальном зале.

Было известно, что тот, кто утром проспит отъезд Костюрина, навсегда закроет для себя двери в его дом. И в соответствии с законами, действующими на маневрах, пойдет под суд. За то, что спал на часах.

Павел улегся на траве, подложив под голову седло, перед комендатурой, рядом с журчащим в осоке ручейком. Хорошо выспавшийся гусар, им разбуженный, укрыл своего офицера одеялом, под которым до сих пор сам спал, и остался сторожить лошадей.

Одеяло для этого гусара в Среме было единственной крышей над головой, когда он женился. И сейчас он таскал его с собой по свету вместе с женой и детьми, с которыми поселился на Подоле, следуя за Исаковичами в Россию.

Звали его Маринко Мойсилович, родом он был из Голубинцев.

В ту ночь, перед зарей, Миргород освещала луна в первой четверти.

Кругом все утихло.

Гусар в ожидании Павла спал возле лошадей как зарезанный, потом, вертя по сторонам головой, поглядывал на офицера, к которому был приставлен коноводом. Тот вздрагивал, крутился и бормотал во сне. А на рассвете Маринко увидел, что Павел лежит неподвижно под натянутым до носа одеялом и словно бы не спит. Лежит с открытыми глазами. И смотрит на месяц.

Потом на Подоле Маринко рассказывал, что Исаковичи спят с открытыми глазами, сам, дескать, видел.

Костюрин отбывал из Миргорода не верхом, а со своей семьей в экипаже, запряженном четвериком. Офицеры почтительно сопровождали его верхами, подобно тому, как Маринко сопровождал Павла, ворча по дороге что-то себе под нос.

Комендатура в Миргороде в то время находилась на главной улице, длинной и прямой, утопающей в зелени лип и акаций, под которыми выстроились в две шеренги деревянные расписные дома, увитые вьюнками и обсаженные подсолнухами и боярышником. Все это уже увядало, высушенное жарким, затянувшимся летом.

Заросли репейника, высоко поднявшись над землей, заглядывали в каждый двор. Утром в Миргороде пахло коровами. В центре города великие события в России оставили неизгладимый след и знак, напоминающий людям о том, что произошло с народом и целой страной. Это была большая аркада с подстриженными, как в Версале, деревьями. А внутри — гранитная барочная клепсидра в виде сухого колодца. Памятник, поставленный сто лет назад, увековечил — должен был увековечить — присоединение Украины к России.

Торжественная церемония проводов генерал-губернатора Киева происходила здесь.

В то утро возле памятника, под высоким флагштоком, с которого свисал вышитый на желтом шелку черный двуглавый орел Российской империи, стоял на часах Псковский драгунский полк, в котором служили и сербы.

Толпы переселенцев Новой Сербии и русских мужиков из окрестных сел собрались к восходу солнца поглазеть на парад и на отъезд Костюрина. Среди них было немало казаков и татар.

Поднявшись, Исакович направился прямо к комендатуре, где умылся у колодца. Потом зашел внутрь, чтобы его почистили, надушили и заплели косицу. Костюрин в окне еще не показывался. Павлу заплетали косицу, когда пришел Мойсилович и доложил, что его у ворот ждет брат.

За воротами Павел увидел Петра; тот стоял у его лошадей, прислонившись, словно в изнеможении, к дереву. Весь всклокоченный, бледный, похудевший, будто его всю ночь трепала лихорадка.

Треуголка съехала набок, мундир у ворота разорван, сапоги грязные. Петр был явно пьян. Ни сабли, ни офицерской перевязи.

Когда Павел подбежал к нему, Петр сказал, что разыскивал его вчера вечером, а сейчас выскочил на минутку — он под домашним арестом — с одной просьбой.

Голубые глаза Петра стали зелеными и сверкали бешенством.

Он стоял, словно чем-то кичился.

Павел схватил его за рукав и увел в густую заросль.

Петр сказал, что хочет отослать жену. И просить помочь уговорить Трифуна и Юрата, чтобы они не препятствовали этому и не позорили семью на чужбине. У Варвары в Бачке есть состояние. В Славонии живут ее родные тетки. Бедствовать она не будет.

Она молодая, выйдет замуж.

Их ребенок умер.

Тесть его проклял.

И ему не уйти от этого проклятья.

Он не желает таскать жену из лиха в беду.

Что было, то было, но он хочет умереть в одиночестве.

Не нужна ему жена из милости!

Павел попытался его прервать и уговорить продолжить этот разговор в Киеве, или когда он приедет в Бахмут, а приедет он скоро.

Однако Петр сердито оборвал его:

— Я прошу тебя еще похлопотать у Витковича, чтобы меня не вызывали на суд, не показывали, как медведя на ярмарке. Пусть лучше лишают чинов и увольняют в отставку. Не желаю, чтобы меня допрашивали и потом судачили на мой счет да жалели. Не нужна мне и земля. Пусть только оставят меня в покое.

Не он командовал, а Шевич. Шевич выбрал место для кавалерии. Не он назначил ночлег в селе, другие послали его в мышеловку. Будь его воля, он воевал бы иначе. Вечно ему приходится страдать по милости других. Корнеты, лейтенанты, премьер-лейтенанты, капитаны, секунд-майоры, премьер-майоры, подполковники, полковники — все топчутся друг за другом по кругу. Командуют. А генералы ведут — направо, налево, вперед, назад, стреляй, не стреляй… Да если бы ему дали свободный казачий курень под команду, он, Петр Исакович, готов поклясться и побиться об заклад, что доскакал бы до самого Азова.

Не надо его учить, что такое война. Он сам кого угодно научит. А то привязали его к лейтенантскому чину, как к колотушке, потому все так и кончилось. Скорей бы уж сбросить гусарский мундир!

Знает он и то, что Живан Шевич распускает слухи, будто у него не все дома после того, как конь ударил его копытом в голову. И как мужчина, мол, неполноценный стал. Ладно, ладно, кто-нибудь за все за это поплатится. Говорят, будто Павел опять попал в милость к Костюрину. Вот он и просит брата выхлопотать ему в Киеве отставку. Это его последняя просьба.

Павел обнял его и попросил дать ему неделю срока. Пусть Петр ни о чем не беспокоится. Он, Павел, даст взятку кому следует. О суде и речи быть не может. Но пока Петр должен молчать как рыба.

— И, кстати сказать, если бы на суде прочли, каким ты был сирмийским гусаром, всем стало бы стыдно. А что касается Варвары, не расставайся с ней. Никому из нас бог не дал такой жены. Ты просто ослеп. Протри глаза, посмотри, ведь сотни мужчин не спускают с нее взгляда! Весь Киев готов перед ней расстелить бархат, чтобы она не ступила в грязь. А принадлежит она тебе одному. Какой же ты муж, если сейчас, после смерти твоего ребенка, предлагаешь ее другому, становишься сводником? Или сорока у тебя мозги выклевала?

Какое-то мгновение казалось, что Петр в бешенстве и отчаянии накинется на Павла с кулаками.

Но как раз в этот миг подкатил экипаж Костюрина и остановился у ворот комендатуры. Разгоряченные кони встали на дыбы. Слуги соскочили с облучков и принялись их успокаивать, а рота пехоты стала оттеснять толпу, собравшуюся на другой стороне улицы.

Павел видел только, что Петр опустил голову и надвинул треуголку на глаза, словно ему мешало солнце.

И стоял так перед ним, бледный, осунувшийся, и смотрел на него с тоской. Потом выпалил скороговоркой:

— Слушай, каланча! Ты меня сюда привел, но сейчас, хоть мы и братья, а, как вавилоняне, не можем друг друга понять! Вот так! Гоню я жену, братец любезный, не потому, что это мне приятно, а потому, что потом — поздно будет! Она молода, перед ней все еще дороги открыты. Пусть едет, пока еще молода, пока ей до смерти еще далеко!

Потом Петр быстро повернулся, словно боялся встретиться с Костюриным, и ушел, точно конюх, что сторожил лошадь.

Павел уже не мог ни задержать его, ни пойти за ним.

Усевшись в седло, он поскакал к группе офицеров, что собирались перед комендатурой возле экипажа Костюрина.

В свите Павел ехал в самых задних рядах.

Все, что после этого еще происходило в Миргороде, он воспринимал как во сне.

Где-то за городом гремели пушки.

Звучали команды.

Гусары прорысили под барабанную дробь и песни.

Костюрин у экипажа попрощался с Бибиковым и Глебовым.

Потом он попрощался с Хорватом, Шевичем и Прерадовичем.

Но если Бибикова Костюрин громко титуловал и отдал ему по всем правилам честь, то Хорвату, Шевичу и Прерадовичу откозырял, коснувшись треуголки одним перстом — то ли почесал себе голову, то ли сунул указательный палец под парик.

Хорват что-то крикнул.

Старый Шевич, выпятив грудь и раскорячившись, крепко уперся ногами в землю.

Прерадович поправил Костюрину свисавшую на колесо экипажа перевязь.

Досточтимый Павел Исакович возвратился в Киев с первых своих маневров в России усталый и подавленный.

Три года тому назад он участвовал в маневрах под Пештом, которые почтили своим присутствием его величество Франц I, император римский, и ее цесарско-королевское величество Мария Терезия, императрица римская и королева венгерская. На маневрах в России Павел Исакович был уже совсем другим человеком.

После тех, под Пештом, он возвращался домой молодой, довольный, весело скача на крупном, не знавшем усталости, сером в яблоках жеребце среди ватаги поющих сирмийских гусар.

Он был счастлив, женат на женщине, которая его любила и должна была родить через месяц-другой.

Ничто его не заботило.

На ночлегах он встречался с братьями, которые были тоже счастливы и веселы, и они каждый вечер бешено отплясывали коло с визгом и выкриками.

В такие вечера на околице какого-либо села до самого горизонта в ивняках у воды загорались костры подунайской кавалерии.

Они получали благодарственные грамоты, и им выдавали недоплаченные порционные деньги.

Жизнь казалась чудесной.

Хотя на их величества им и в то время было наплевать, хотя Павел видел Марию Терезию лишь издали, когда вместе с венгерскими офицерами был допущен поближе к украшенному цветами помосту, где среди блестящей свиты сидела толстая и красивая императрица со своим мужем, которого она звала Францл, братья были восхищены блеском австрийского двора. Бедняга Трифун решил, что платье Марии Терезии — из червонного золота, а бесчисленные блестящие камешки на ее платье и шлейфе — настоящие бриллианты. «Такая, мол, наверно, была и царица Милица, владычица сербов»{46}.

Юрат, смотревший на Марию Терезию с пятидесяти шагов, описывал ее женские прелести. Да так, что, если бы кто посторонний его услышал, не избежать бы ему участи Иоанна Божича. Только у Петра, тщетно ожидавшего, что Варвара понесет, возникли неприятности с тестем, но и он утешался тем, что жена исповедует ту же веру, что императрица.

На житейских горизонтах Исаковичей еще не сгущались темные тучи.

Братья были разодеты, расфуфырены, кичливы, и, хотя войны с турками уже прекратились, им все еще казалось, что среди сербов они первые. Они были близки к своим гусарам, ближе, чем нынче думают, — многие приходились им кумовьями и родичами. Всех, кто не воевал, — ремесленников, коммерсантов, чиновников и даже сенаторов в Неоплатенси, — они в душе глубоко презирали. «На Косове, — говорил обычно Юрат, — купцов не было. Лавочников в войске царя Лазара тоже не было».

С маневров возвращались они как с какой-то нескончаемой свадьбы, всюду их принимали точно сватов, будь то Байя, Сириг, Сомбор, Ада или Мошорин. Только в Варадине братья расходились.

И хотя эта земля принадлежала чужому царству и королевству, их это мало заботило, они относились к ней как к своей, отвоеванной у турок «mit dem Säbel!».

По своему простодушию всю эту землю они считали сербской, их землей, и протянулась она далеко, без конца и края. Многочисленные женитьбы и кумовства до того связали и перемешали эти офицерские семьи, что каждый из них в Араде, Темишваре, Вуковаре, Шиде, Митровице чувствовал себя как на своей родине, словно он здесь родился, женился, был похоронен и воскрес. Это не значит, что переселенцы из Сербии не ощущали среди Муцулов, Копшей, Трандафилов, Дарваров своей бедности! Золото и дукаты в армии и в Вене были сильнее сабли. И хотя они скрывали свою бедность и только отшучивались, однако на богатство своих жен смотрели с презрением, как на что-то низменное, не идущее ни в какое сравнение с саблей. Честолюбивый Петр, надменно щуря глаза, говорил жене, когда она хвалила своего отца: «Что поделаешь, Шокица, дай бог тебе счастья, отец он тебе, но не царедворец!»

Для Петра Исаковича только воин был человеком.

Трандафилы были для него торгашами, лавочниками.

Потеря конницы, знамен, крепостей, разрушение церквей Павлу Исаковичу представлялось новой гибелью царя Лазара.

Перевод из кавалерии в пехоту — катастрофой!

После первых маневров в России досточтимый Исакович возвращался в Киев в ином расположении духа. Родные его в Миргороде заметили, что виски его поседели еще больше, хотя ему исполнилось лишь тридцать восемь лет. Уезжая из Миргорода, расставшись с Петром, Павел еще раз виделся с Трифуном. Тот подошел к нему и наспех повторил свою просьбу о детях.

Павел не выспался, устал и был так расстроен, что едва слышал, о чем говорит Трифун. Не знал даже, какой был день, спросил Трифуна, и тот сказал, что суббота, день святой мученицы Софии с дочерями. Павел тут же вспомнил госпожу Софику Андреович, с которой Трифун любезничал, несмотря на Дунду Бирчанскую и свою тоску по детям, и нахмурился. А потом невольно улыбнулся.

Трифун бахвалился, что послезавтра примет должность заместителя командира Ахтырского полка. Ему-де помогает какое-то волшебство, потому что послезавтра, как по заказу, день святого Трофима.

— Чего только в России не бывает! — завершил Трифун.

По дороге из Миргорода в Киев Павел приуныл еще и от того, что увидел, как отличается природа, ландшафт, климат страны, в которой он отныне будет жить, от его Срема. Начало осени здесь было жарким и знойным. Край, через который он сейчас проезжал в свите Костюрина, чем-то напоминал Бачку, и все-таки он навевал грусть. Оглядываясь по сторонам, Павел думал, что вот где он, значит, поселится и закончит свою жизнь. Пришел, значит, конец его скитаниям.

Бесконечная равнина, казалось, была плодородной. Жирный чернозем. Воткнешь сухую палку, как говорится, дерево вырастет. И вместе с тем совершенно безжизненной. И еще содрогалась от воспоминаний о турках и татарах. Только кое-где темнел лесок. Текла речушка. Высился пригорок. Росли акации или виднелась деревенька с неизменными подсолнухами, а дальше — опять трава, трава. Разве что пробежит лисица или проскочит редкий заяц.

На горизонте замаячит всадник и сгинет.

А солнце жарит, жарит, огромное, похожее на подсолнух.

В этой голой степи Павел совсем не слышал песен, а если она вдруг звучала, то вместе с топотом копыт всадников и с ними пропадала. Переселенцы не видели русского народа — несчетного русского народа, о котором столько наслушались в Киеве. Встречали лишь одиночек возле лачуг, речушек. Попался им как-то болтливый старый бобыль, живущий в шалаше на пчельнике, потом молодой мужик с кучей детей — он раскладывал сушить сети на крыше своей хижины и смотрел на них с ненавистью.

Самым непостижимым казалось им то, что на маневрах среди офицеров они встречали несколько немцев, которые с невероятным восторгом отзывались о пруссаках и прусском короле. Открыто, не стесняясь и не таясь. А когда Исаковичи с недоумением спрашивали, как же это так, им советовали помалкивать. Будущий царь всея Руси — пруссак в душе и муштрует гвардию на прусский манер. Братья решили, что они грезят наяву, когда услыхали об этом от Витковича.

Это не укладывалось в их сознании.

Впрочем, когда среди офицеров заходила речь о прославившихся на войне генералах и о том, что весной они приедут на более крупные маневры в окрестностях Киева, то упоминались иностранцы, фамилии которых Исаковичам приходилось слышать и в австрийской армии и которые были ирландскими, шотландскими, французскими, о чем Исаковичи не знали.

Но еще больше удивило Исаковичей то, что все эти немцы, даже из низшего офицерского состава, с которыми они познакомились в Миргороде и Киеве, говорили не по-немецки, а по-русски. Тогда как Исаковичи русского не знали.

Русский, думали они, тот, кто говорит по-русски.

Все эти офицеры, с которыми познакомились Исаковичи, казалось им, стеной отгораживали их от русского народа, к которому они рвались и не могли прорваться. Павел совсем по-другому представлял себе встречу с русским народом, когда они ехали в Россию.

В этом краю, как он слышал, немало уже селений получили сербские названия и немало его единоплеменников здесь поселилось, но селения эти были редки и стояли далеко друг от друга, разделенные огромными пустынными пространствами.

Он не встречал ни сватов, ни кумовьев, ни родичей, не было ни Сирига, ни Титела, ни Овче, ни Борче. И только костры возвращавшегося с маневров воинства и тут горели во мраке до самого горизонта.

Исакович не мог все это выразить словами, он не был достаточно для этого образован, а из прочитанных книг помнил только одну, немецкую, в которой описывалась жизнь на острове блаженства, далеко в океане, но он умел мыслить, умел чувствовать. И ночью, сидя у костра, он понял причину радости и веселья после тех маневров, под Пештом, и печали и подавленности после этих, под Киевом.

Они не родились в этой стране!

Они и там, в Среме, были пришельцами из Сербии, из Црна-Бары, но они пришли к своим соотечественникам. В Новой Сербии, как они называли Срем и Бачку, так же, как и в Темишварском Банате, на берегах Савы, Дуная, Тисы, Мориша и Беги, они застали сотни тысяч своих земляков.

Здесь, в России, они никого не застали.

Несколько тысяч их соплеменников рассеялось по необъятной безлюдной степи.

Чуть побольше их было возле Кривого Рога.

Во время маневров Исаковичи узнали не только то, что их очень мало в этой огромной стране, но и то, что они гонят со своих пепелищ местных жителей, тоже весьма редких в этих обширных цветущих долинах, где всюду пахнут пьяняще травы, растут подсолнухи и громко жужжат пчелы.

Гонят людей, которые здесь, на этой земле, родились.

Вдоль дороги стояли мужики и удивленно смотрели на проходящие войска, которые пели по-сербски.

Проезжая через селения, Павел снова видел этих молчаливых мужиков и их босых жен с красивыми глазами, которые стояли, скрестив на груди руки. У женщин были красивые, сильные ноги, почерневшие до колен от грязи, которую никогда уже не отмоешь.

Они стояли так же, как и те — на отрогах Карпат.

Киевская комендатура по настоянию генералов Хорвата, Шевича и Прерадовича начала размещать сербских переселенцев вдоль татарской и польской границ. Переселенцы требовали отдельной обособленной территории в этой чужой стране.

Они хотели перенести сюда не только руку царя Лазара, но и полагали, что можно перенести сюда и страну царя Лазара.

Выселение коренных жителей из-за размещения людей Хорвата позднее, когда и там перестали воевать с турками, прекратилось, но во время этих маневров еще было в силе. Эвакуация местного населения была остановлена лишь после того, как Хорват, человек деспотичный, начал заниматься вымогательством у своих офицеров, попал под следствие и угодил в тюрьму. Досточтимый Исакович еще видел, как выселяли людей.

Павел проводил ночь со служанкой Жолобова, женщиной сильной, красивой и обладающей чудесной, чисто русской способностью речами, рассказами и песнями разжалобить человека.

Она не была ни так надушена, ни так опытна в любви, как г-жа Евдокия Божич в Вене, но была такая же страстная и неутолимая. Она рассказывала Павлу о своей семье и том крае, куда сейчас поселяли Исаковичей. Рассказы ее были грустными.

Они сгоняли с насиженных мест целый народ — и без того уже измученный!

Заселение немцами с Рейна и из Лотарингии их земель, которые они, сербы, завоевали своей кровью, казалось Исаковичу непостижимой несправедливостью, но такой же величайшей неправдой представлялось ему заселение сербами окрестностей Миргорода и строящейся против турок крепости Елисаветград.

Юрат вместе с чином секунд-майора получил на Донце земли под стать неоглядной банатской степи.

Петр Исакович рядом с ним получил землю на пологом холме; чтобы объехать ее на лошади, требовалось не менее получаса. Люди, там жившие, должны были либо переселиться, либо вместе со своими домами из липового дерева, немногими овцами и свиньями подпасть под иго военно-крепостной зависимости. А это ярмо было потяжелей того, что вводил в Темишварском Банате для демилитаризуемой сербской милиции венский министр Коловрат (этот министр был их соплеменником, а вернее, выродком из семейства Коловратов).

Трифун получил неподалеку от Петра ланацев триста угодьев, пять водяных мельниц и целую деревню русских крестьян, среди которых он поселил и прибывших с ним своих солдат. Те сразу открыли торговлю, продавая привезенные с собой лопаты, косы и мотыги, бывшие здесь в большой цене.

В этом краю, где в недрах лежало столько железа, топоры были редкостью.

Павел, самый из них в Киеве богатый, земли получил меньше всех.

За картами он подружился с весельчаком и очень популярным среди картежников в Киеве казачьим есаулом Укшумовичем.

Этот молодой офицер, земляк Исаковича из простой крестьянской семьи, познакомился на балу с богатой русской девушкой и женился на ней. Есаул был красив, силен и ловок, мог перескочить через двух лошадей. Его всегда смеющиеся глаза умели многое сказать женщине.

Укшумович уговорил Павла заказать себе сруб, как заказывают голубятню, из липового дерева. Дом уже был готов и ждал Павла у околицы Бахмута. Все, кто покидал этот укрепленный город, обязательно проезжали по мосту, откуда вела дорожка к дому Исаковича. Дом стоял в глубине сада, неподалеку от принадлежавшей Павлу рощи. Согласно плану выделенный ему участок, заросший травой, полого спускался к городу.

Укшумович говорил Павлу, что здесь, на пересечении дорог в Бахмут и из Бахмута, через несколько лет все будет засажено фруктовыми деревьями. Поселятся плотники и кузнецы. В Бахмуте же будет стоять его, Павла, гарнизон.

Этот молодой мот и картежник с мальчишескими повадками казался несерьезным. Он говорил Павлу, что у него одна мечта, чтобы жена купила ему четверик и он, как Рашкович, взяв вожжи в руки, доказал бы русским, что следует ездить не на тройке, а на четверике.

Почти неграмотный, он подал Костюрину проект записать всех сербов-переселенцев в казаки.

Пасынка Вука Исаковича Укшумович очень уважал и уговаривал его жениться на русской.

— Хороши, — говорил он, — лучше жен не бывает!

Странное чувство охватило досточтимого Исаковича, когда он во время маневров отправился взглянуть на дом, где будет отныне жить.

Дом, по сути дела, ничем не отличался от прочих домов в Бахмуте и Бахмутском уезде. Крепко срубленный из липовых бревен, еще не утративший запаха липы, он стоял пока без окон и дверей.

Он светился на солнце над дорогой в Бахмут бело-желтым пятном перед тронутой золотом рощей. Первые сгоревшие и увядшие листья опадали с деревьев. Дом как дом, только совсем пустой.

В нем не было ни обстановки, ни живой души.

Укшумович подыскал Павлу двух слуг — сербов, женатых на русских, которые построились тут же на поляне. Они уже начали межевать его землю. Павел объехал на лошади свой надел. На корчевье вокруг дома было много белок.

Малиновки чуть ли не прыгали к Павлу на руки, когда он уселся на пороге.

«Тут, значит, я проведу первую зиму, — думал он. — Тут отныне буду жить».

Этот безлюдный дом, без окон и дверей, среди высокой травы, произвел на Павла гнетущее впечатление.

Как потерянный бродил он по комнатам.

Его шаги по дощатому полу отзывались глухим эхом. И ему казалось, будто за ним кто-то ходит, но держится всегда в соседней комнате.

Павел останавливался у зияющих окнищ.

Внизу лежали поля и город, вверху желтела роща, чернели поваленные стволы деревьев и торчали из травы голые пни.

Никаких соседей поблизости не было.

Когда он в сумерках выглядывал из этих проемов, и Бахмут, и дорога, и тропы, и пожелтевшие рощицы сливались в степном полумраке. На небе рано проклюнулись звезды, но бледные, неясные. В те дни в России, в Бахмутском уезде было новолуние.

Под впечатлением всего виденного Исакович, вернувшись в Киев, почувствовал, что настал конец одной жизни и начинается новая и для него, и для его братьев. Юрат, как предполагал Павел, все больше и больше будет жить армией, своим полком, и только по ночам станет возвращаться к Анне. Трифун все больше будет меняться и найдет смерть в этой новой для него разгульной жизни вдовца, которую Павел скрывал от людей, но которую в то время, не прячась, вели все вдовцы. Когда в Бахмуте появится Андреович, Трифун вместо госпожи Софики Андреович отыщет себе новенькую, но тоже молодую.

Пока где-нибудь не сложит голову или его до смерти не заколотят земляки.

Павел не хотел больше об этом думать.

После маневров он вернулся в Киев с чувством тщеты и бренности жизни, которое обычно на какое-то время овладевает людьми, чьи замыслы терпят крах: все получается не так, как хотелось. Павел думал, что он, а не случай и не судьба заставили Исаковичей переселиться в Россию, и сейчас, увидев, чем заканчивается их переселение и где завершится их жизнь, обескураженно грустил. Этот честолюбивый, запутавшийся человек нисколько не ценил землю и богатство, которые они, по плану генерала Бибикова, получили. Тщеславный Исакович стремился к другому.

Он хотел выдвинуться. Хотел рассказать о страданиях своей Сербии.

Хотел отомстить Гарсули.

Хотел, чтобы в Вене увидели, кого они потеряли!

Как и Петр, Павел лелеял в сердце страстную мечту быть представленным русской императрице Елисавете. Кое-кому из переселенцев это удалось, и Павел тоже на это рассчитывал.

Однако после неприятной истории с Костюриным он начал терять надежду когда-либо попасть в Санкт-Петербург.

Вряд ли его желание, его мечта когда-либо исполнится.

Он чуть было не угодил в инвалиды.

С капитанским пенсионом в триста рублей годовых.

Будущее предстало перед ним в образе Бахмута с его беззаботной жизнью, подобной той, которую вел Укшумович, где главное — карты, верховая езда, охота, маневры.

Тот, кому это не нравится, может отправляться к Азову и резаться по ночам с татарами.

Петр Текелия избрал снежный Кавказ.

Во время маневров под Миргородом досточтимый Исакович должен был признаться, что, во всяком случае, он кое-что постиг, хоть и не был особенно грамотен и начитан.

Глядя на вещи философически, он понял, что́ ждет их всех в России, в том числе и его самого.

Понял, что конец будет таким же, каким бы он был в Австрии.

Одни будут нести службу на польской границе и станут, подобно полицейским ищейкам, хватать крестьян, бегущих с Украины от крепостного права. Другие оставят свои кости на молдавско-турецкой границе. А русский народ, Москву, Санкт-Петербург им так никогда не увидеть и не узнать. Между ними и русским народом стоит какая-то колдовская сила — они так и останутся наемниками и никогда с ним не встретятся, не обнимутся. Их соседи — казаки и татары.

А от своей Сербии они теперь гораздо дальше, чем были в Среме и на Морише.

В какую-нибудь ненастную осень он прольет свою кровь и сгинет в глухой приазовской степи.

Однако ни один живой человек в расцвете сил не отказывается легко от надежды, от мечты, которую лелеял в сердце с юных лет. Пловец, заплывший далеко к противоположному берегу, не может вернуться, хотя и чувствует, что у него не хватает дыхания и сил. Поэтому вторая половина жизни Исаковичей была, как это обычно случается у мужчин, более драматической и волнительной, чем первая. Волнительней, чем в молодости.

Но эта вторая половина жизни Исаковичей нам почти неизвестна.

После маневров под Миргородом б документах того времени Исаковичи еще упоминаются два-три раза, а потом бесследно исчезают, подобно стольким переселенцам, покинувшим свое отечество.

Известно только, что Исаковичи, увидев свою судьбу на Донце, от России не отреклись. Ни в каких документах не говорится, что они вернулись в Австрию. Значит, решили до конца жизни остаться верными своей мечте о России.

И хотя в ту пору русскую армию наводнили иностранцы, нахлынувшие в Санкт-Петербург, сербских переселенцев приняли хорошо. В австрийской армии, что в начале XVIII века освобождала Сербию и занимала Сербию, теряла и предавала Сербию, тоже командовали иностранцы. Принцы Савойские и Лотарингские, Гамильтоны, Марули, Гогенлоэ, Валлисы, Суковы. Так было и в России. Досточтимый Исакович тем не менее не терял надежды, что все это кончится появлением русских в Сербии и Черногории. Ни Хорват, ни Шевич, ни Прерадович в самом деле не могли пожаловаться на то, как их приняли в Миргороде. Они тоже были иностранцы, но иностранцы, которые русским приходились братьями, близкими по крови, потому с ними так и носились. И хотя в те времена в русской армии вводилась жесткая дисциплина и для иностранцев, проекты и предложения Хорвата, Шевича, владыки Василия и Бестужева были отклонены лишь спустя несколько лет, как пока неосуществимые. Завещание Петра Великого, завещание, которого никто не видел, но о котором все знали, не было забыто. Знали о нем и при дворе, знали о нем и императрица, и Шуваловы, и, конечно, Костюрин.

В 1753 году царица еще подписывала любой документ в пользу сербских переселенцев в России. Вернее, подписывал канцлер Бестужев. Царица была ленива писать; хотя она и сочиняла элегии, но для того, чтобы написать письмо, ей порой требовалось три года.

Досточтимый Исакович при всех возникших с ним в Киеве неприятностях не мог не понимать, что виноват он сам, а не русские в том, что ему не удалось попасть в Санкт-Петербург и рассказать о своей Сербии.

Он не скрывал, как не скрывал и его брат Петр, что хотел бы быть принятым на аудиенции у царицы, чтобы донести до ее слуха правду о своем народе, который ждет ее, плача и стеная в турецкой неволе.

Другие его соплеменники были приняты и царицей Анной и Елисаветой. И если это не удастся ему и он завершит свой жизненный путь в одиночестве в доме без окон в Бахмуте со служанкой Жолобова, другим его соплеменникам это удастся. Павел стал известен всем офицерам в штаб-квартире тем, что хочет говорить с императрицей, будто императрица обязана быть для них матерью. А ведь у нее не только бесчисленное множество бриллиантов, но и земли до самой Камчатки, и армия, что твоя Сибирь, необъятная.

Возвратившись из Миргорода в Киев в начале осени, Павел в числе немногих своих соотечественников в России понял и еще одно.

Ему не удастся, не в его силах, сделать счастливыми братьев и их жен, хоть он и привел их в Россию.

Он не знает и не узнает — это не от него зависит, — как сложится судьба Юрата, Петра или старого Трифуна. Они влились в огромное море, они лишь песчинки на его берегу. Удел их — разделить общую судьбу сербских переселенцев, судьбу русской армии, в которую они влились.

Когда он разговаривал однажды с протопопом Буличем во время маневров в Миргороде, тот сказал: «Рассказ, сын мой, о твоей жизни в России станет рассказом о многих». Слушая разговор протопопа и Павла, старая госпожа Шевич добавила: «Романс о тебе, Анне и Варваре станет романсом о всех наших переселенцах».

И хотя Павел не имел понятия, что́ такое романс, спрашивать не хотел, от других он слышал, что старуха знает французский, и понял, что речь, видно, идет о превращении чего-то малого во что-то большое. И догадывался, что имела в виду старуха.

В роще за домом прыгали по веткам орешника белки. Многие подбегали к нему и усаживались перед ним на хвост. Казалось, что им нет числа.

У Исаковичей нет больше своей особой судьбы, своей любви, своей смерти, как это было в Среме или Темишваре, своего счастья, своего горя. Павел понял, что у всех переселенцев отныне одна общая судьба, одна общая жизнь, которая либо всем принесет счастье, либо всех обездолит.

Когда, вернувшись из Миргорода, досточтимый Исакович снова увидел в Киеве Днепр, ему показалось, будто прежнего Исаковича уже нет. До Киева он жил бобылем, бирюком, волком, мотыльком, брюзгой, капризным горным ручьем, теперь ему придется влиться в общий Днепр, по словам старухи Шевич, влиться в реку жизни, которая все уносит в море — и лето, и преддверие осени, пожелтевшие, начавшие опадать листья с осины во дворе купца Жолобова.

Маневры вновь созданных сербских полков в Миргороде и военные поселения, мимо которых пришлось ему проезжать, показали Павлу, что в русской армии нет великолепия австрийской. Исключая Киевский гренадерский полк князя Репнина, который был еще великолепнее. Однако новая русская армия была заведомо более стойкой и стремительной, более сильной, чем та, которой командовал Энгельсгофен, или та, кирасирская, под командой Сербеллони. Так же, как и солнце, и Днепр в России был неистовей, чем реки, регулируемые согласно плану графа Мерси.

Марши были продолжительнее, командиры немилосердней, лошади норовистее, сон короче, еда какая придется, а во время маневров — почти никакой. И хотя теоретически рукопашная на маневрах была запрещена, в этой военной игре не обходилось и без раненых. Геометрически рассчитанные атаки и схватки на мостах и речных бродах проходили с такой яростью, что случались и мертвые.

В эти пять дней пушки Бибикова палили так нещадно, что пороховой дым стелился над Ингулом.

В гренадерском полку князя Репнина шутили, что от пушечной стрельбы Бибикова не посидишь спокойно и в нужнике.

Бибиков, дескать, палит из пушки и по одиночкам.

Не может удержаться, если какая-нибудь цель движется.

Похвалы, восторги, славословие, которыми закончились маневры, вызвали в штаб-квартире Витковича веселое оживление, шептались, будто в 1754 году в Киеве предполагаются более крупные маневры, на которых ожидается присутствие самой императрицы.

— Тезис, — говорил Виткович, — будущая война с Пруссией.

И хотя война предполагалась с Пруссией, Виткович утешал Павла, что сербы, вернее турки, не забыты и что с наступлением весны некоторые сербские полки выдвинут к молдавской границе.

И в самом деле, при том, что в Миргороде среди русского офицерства главным образом шли разговоры о картах, женщинах или о Костюрине, при том, что эти молодые князья выглядели легкомысленными, надменными, стремились быть поближе к экипажу Костюрина, когда тот возвращался в Киев, все они становились серьезными, когда Павел заводил разговор о Турции. Хотя ни о Белграде, ни о Сербии они ничего не знали и имели весьма отдаленное понятие о народах Балкан.

Однако стоило ему упомянуть о войне с Турцией, которая рано или поздно должна быть продолжена, все эти молодые русские офицеры, как и он, думали об одном, представляли себе одну и ту же картину, один и тот же символ. Этот символ был врезан в их память, запечатлен в мозгу, в глазах, хотя они его никогда не видели.

Этот символ как завет оставил русской армии Петр Великий.

Он мерцал и тогда, когда о нем не говорили, за всеми этими кутежами гренадеров в Миргороде и Киеве в честь окончания маневров.

Он светился в их сознании, как во мраке светится далекий вулкан. При одном упоминании о нем лица становились серьезными. В нем не было ни христианского, ни религиозного содержания, как позже, в конце XVIII века, полагали западные философы.

Это был символ, великий военный русский символ.

Крест на Айя-Софии!

XXVII

Павел Исакович у императрицы

Согласно записям инвалида при штаб-квартире бригадира Витковича Исакович после маневров в Миргороде числился инструктором полуроты киевских гренадеров, упражнявшихся в атаке под обстрелом противника.

Рота шла в атаку под огнем, останавливалась и давала залп, а справа и слева от нее две другие одновременно били по ней с флангов. Идея Костюрина заключалась в том, чтобы приучить пехоту под свист пуль вплотную подходить к противнику и завязывать штыковой бой.

Бибиков предложил Костюрину, чтобы маневр подразделений сопровождала его артиллерия и била через их головы до начала рукопашной.

То, что при стрельбе боевыми патронами будут жертвы, предвидели и Бибиков и Костюрин. Но считали это неизбежным. Человек учится, покуда жив.

Оба генерала внесли свое предложение на рассмотрение Коллегии.

Как раз в это время в штаб-квартире появился Вишневский. Он-то и посоветовал наряду с русскими инструкторами откомандировать офицера, прибывшего из Австрии, например капитана Исаковича. Он, дескать, знает его по Токаю. Капитан изучал в Австрии, как вести перекрестный огонь в крепости Грац.

И хотя Виткович знал, что все сирмийские гусары покинули Австрию, когда их ссадили с лошадей и перевели в пехоту, Исакович приказом от 20 сентября 1753 года был прикомандирован к полуроте гренадеров. После маневров в Миргороде Павел подал челобитную, в которой просил аудиенции у императрицы. Виткович считал челобитную Павла наглостью зазнавшегося родича, поскольку даже он, здесь состарившийся, не удостоился аудиенции у царицы Елисаветы Петровны.

Но так как у Павла были рекомендательные письма графа Кейзерлинга генерал-аншефу Петру Спиридоновичу Сумарокову, члену Военной Коллегии в Санкт-Петербурге, и генерал-аншефу Степану Федоровичу Апраксину, вице-президенту Коллегии, Виткович не посмел сунуть челобитную под сукно и вынужден был сообщить о ней Костюрину. Генерал-поручик тоже посчитал это блажью и, отпуская шуточки, посмеялся над Павлом и вообще сербами, которые, все до единого, непременно хотят видеть императрицу и получить у ней аудиенцию.

— Успеют, — говорил он, — пусть сначала генералами станут.

Однако назначение Исаковича инструктором одобрил.

Таким образом, досточтимый Исакович в эти сентябрьские дни вместо того, чтобы ехать в Санкт-Петербург, каждый день перебирался на пароме на другую сторону Днепра, на Труханов остров, где проводила учения его полурота гренадеров.

Стреляя боевыми патронами.

В клубах вонючего порохового дыма.

Просыпаясь на заре, он мылся, устраивал постирушку, садился на лошадь, отправлялся к парому, перебирался на ту сторону и с группой офицеров следовал за двумя шеренгами гренадеров, из которых первая шеренга стреляла, а вторая заряжала ружья.

Павел неизменно молчал.

Заряжать ружье — операция сложная, а отрывать зубами клок войлока и затыкать его в ствол солдаты частенько так и не могли толком научиться.

При этом гренадер не должен был сбиваться с шага.

Немало было смеха, когда фланговая рота, взяв прицел пониже, давала залп и пули свистели перед носом инструкторов. Однако спустя две-три недели все пошло так, словно огромные гренадеры танцуют в балете.

Поскольку Исакович вежливо здоровался с инструкторами, любезно с ними разговаривал, пользуясь небогатым словарем, заимствованным у служанки Жолобова, те отнеслись к нему дружелюбно и скоро привыкли к молча разъезжавшему между ними иностранному офицеру. И уже спустя несколько дней никто ни о чем его не спрашивал.

Отравлял Исаковичу жизнь лишь Вишневский, который в эти дни готовился к отъезду в Санкт-Петербург, но как назло то и дело откуда-то внезапно появлялся на лошади, чтобы посмотреть учения, и, когда Исакович по долгу службы отдавал ему честь, явно над ним смеялся.

Тогда Павел решил рассказать Витковичу все, что произошло в Токае, и просить увольнительную по болезни, покуда Вишневский не уедет в столицу. Но старик Виткович, хоть и был поражен услышанным, приказал Павлу молчать и терпеть.

Ему надо остерегаться, чтобы не загубить себя окончательно. И без того у него в Киеве есть враги. И у Костюрина лежит на него несколько доносов.

Павел решил молчать и терпеть, но понимал, что вражда между ним и Вишневским кончится плохо. Нож, который он носил за голенищем, казалось, что-то ему нашептывал и предостерегал.

Но следовало выдержать до конца. Он спокойно слезал с лошади и шел с ротой, которая четко отбивала шаг, брала ружья, давала залп и пыталась перед носом инструктора и ротой на марше открыть перекрестный огонь, — как некую завесу смерти. Павлу больше всего нравилось стоять на стороне роты, которая должна была выдержать атаку, стреляя поверх голов нападающих, и потом в последний момент построиться в каре с ружьями наперевес. В этой военной игре Исакович полюбил пехоту и наслаждался той минутой, когда стоял с гренадерами, не шелохнувшись, в ожидании штыковой атаки. Стоять на месте и не отступать — хотя в то время отходили под залпы, шагая в ногу, — казалось Исаковичу секретом победы. Он чувствовал, как у него трясется косица, когда в дыму они, застыв как вкопанные, выдерживали яростную атаку противника, пока тот не оказывался в двух шагах от них.

Виткович удивленно посмотрел на него, когда однажды Павел сказал, что готов перейти из конницы в пехоту.

В середине октября Костюрин принял предложение, чтобы на весенних маневрах были проведены учения с боевыми патронами. Для этого отобрали особые части, будто балетную труппу создавали. А Исаковича снова вернули в инвалидный список.

В ту осень Павел встречал каждое утро с той грустью, что охватывает душу, когда уже знаешь, что скоро надо уезжать на новое место, но еще приходится жить какое-то время на старом.

Последний раз он написал отчиму Вуку Исаковичу в день святого Стефана Штиляновича, любимейшего святителя Исаковичей. И обещал выполнить любое его желание.

Пообещал и жениться, как только подвернется хорошая партия.

А чтобы утешить старого и больного Вука, написал, что надеется вскоре увидеть царицу и что удостоился чести стать владельцем дома и поместья в Бахмуте.

Это письмо так никогда и не дошло в Неоплатенси.

Октябрь Павел провел еще в Киеве, в доме купца Жолобова, откуда постепенно перебирался в Бахмут. Эти последние дни, видимо, были грустные, подобно самой осени, потому что трудно быть веселым, покидая дом, куда вошел с такой радостью и откуда приходится уходить, едва к нему привыкнув.

И осень в Киеве была не такой, к какой он привык в Варадине. Там все было мирно, тихо, осень проходила лишь в шуршании пожелтелой листвы. В Киеве же все было каким-то грандиозным, всюду полыхал настоящий пожар, а возле дома и в октябре еще цвели розы. Солнце опускалось за Днепр, и казалось, будто и ночью будет светло.

Подобно всем городам, стоящим у рек и на горах, Киев таил в себе что-то призрачное. Церкви на Горе (их колокольни напоминали монастыри, перенесенные из Сербии на Фрушка-Гору вместе с рукой царя Лазара) были сплошь увешаны внутри иконами в золотых окладах с драгоценными камнями, сверкавшими и переливавшимися сказочным блеском. А то, что они стояли на горе среди желтой и красной как огонь листвы, придавало им совершенно фантастический вид.

И на острове посреди Днепра, куда они ездили на учебные стрельбы, осень была прозрачной, странной, как за стеклом. Шеренги тополей, росших на острове, взбирались на пригорок, словно на военных учениях. На острове стояло всего несколько хатенок.

Но и здесь Исакович чувствовал себя одиноко.

Охватившая его меланхолия являлась следствием провала и неудач в личной жизни и его и братьев. Издалека в колышущемся мареве казалось, будто в Киеве горят крыши домов. Исакович в ту осень расстался со всеми надеждами, с которыми прибыл сюда, и уже ничего хорошего не ждал ни для Юрата, ни для Петра, ни для себя.

В личной жизни он, вечно скитающийся вдовец, ни на что уже больше не рассчитывал. В пути он встретился с несколькими людьми — Трандафилом, Божичем, Копшей, Агагиянияном, Зиминским, Волковым, но никто из них не остался в его жизни. Все они один за другим сгинули бесследно. Встречал он в дороге и женщин, пожалуй, даже больше, чем за всю свою жизнь. Сначала — Фемку, потом Евдокию, Теклу, а о других не стоило и вспоминать, но ни одна, ни одна из них не осталась в его жизни, пришли и ушли, совсем как те служанки, с которыми он сходился.

В упомянутый год в Киеве Исакович считал свою личную жизнь безнадежно проигранной, как проигранный в фараон талер, и не дал бы много за жизнь тех, кого он любил и кто вместе с ним переселился в Россию.

Не были счастливы ни Анна, ни Варвара, ни Юрат, ни Петр, ни даже Трифун.

Этот человек, так надменно и уверенно расхаживавший перед отъездом в Россию по Темишвару, знавший, чего хочет и куда собрался, теперь, по приезде в Киев, пал духом, утратил всякую надежду и растерялся до того, что начал заикаться и зачастую не кончал начатой фразы.

И улыбка его порой казалась собеседнику бессмысленной, и глядел он при этом так, будто его из-за угла мешком прибили. То, что раньше подметили в семействе Исаковичей в доме Жолобова, стали в ту осень замечать и в штаб-квартире. Этот печальный, спокойный, любезный и тихий офицер явно раньше времени начал седеть, виски были уже совсем серыми. А глаза приобрели неестественную голубизну и казались безумными.

Случалось, что Витковичу приходилось повторять ему только что сказанное. Павел вздрагивал и извинялся.

Он жаловался на головную боль, от которой просыпался ночью, словно и его ударила в голову кобыла. Грек-медикус и киевский штаб-лекарь Трикорфос, проживавший какое-то время в Италии с русскими с Корфу, сообщил доверительно Витковичу, что Павел заболел меланхолией, случай не редкий со вдовцами. А когда Виткович попросил разъяснить суть болезни, которая, как он полагал, зависит от почек, грек повертел головой и сказал, что объяснить это трудно. И написал Витковичу на бумаге каллиграфическим почерком: «melancholia».

Те, кто страдает этой болезнью, сказал он, могут быть отличными офицерами, особенно когда идут в атаку или на приступ, но совершенно не способны к парадам, проигрывают обычно в карты и часто, вернее почти всегда, кончают жизнь самоубийством.

— В приступе ярости этот офицер, ваш родич, — говорил Трикорфос Витковичу, — может схватить за горло и самого Костюрина.

Лучше всего послать его в Бахмут, но не в сербско-венгерский 35-й полк, а отпустить его на пенсию по инвалидности.

Такие люди опасны для женщин.

Ни в коем случае не следует его представлять дочерям Костюрина.

Вопреки ожиданиям штаб-лекаря Исакович, привыкший, как перелетная птица, к переселениям, быстро и тихо покончил перед отъездом в Бахмут с делами в Киеве. Вещи, купленные им в городе, ежедневно перевозили в Бахмут его гусары, словно наследство, доставшееся после умершего. Среди подушек, охотничьих ружей, ковров, посуды были и остекленные немецким стеклом рамы. Вместе с вещами он отослал в Бахмут и служанку Жолобова.

Исакович никому не показывал эту красивую сильную девку, к которой очень привязался.

Словно впав в детство, он засыпал под сказку о некоем принце, который боролся с драконами. В этих сказках Павел, как ребенок, полюбил больше всего дядьку с седой бородой, который сидит во дворце и мотает в клубок нити, а нити эти — нити ночи. Рассвет наступает тогда, рассказывала она, когда старик намотает ночь до конца.

И хотя этот щеголь отошел от киевского общества и проводил время за книгой Златоуста и со служанкой — дочерью бедного рыбака с Подола, которая его усыпляла, он быстро уладил дело Петра и легче, чем рассчитывал. Петр был наказан, как и Павел, задержкой повышения в чине на один год. Услыхав, что рыжеволосая боярыня схоронила своего первенца, Костюрин заметил, что и это слишком строгое наказание.

И Павел Исакович, и крепости Бахмут и Донецкое жили в ту осень двойной жизнью, будто в двух мирах Один мир — это была обычная жизнь в окрестностях Миргорода, где обитали печальные и веселые, спящие и бодрствующие его соотечественники, в своих ротах, домах, со своими женами, детьми, слугами, конями, кобылами и жеребятами, жили так, как обычно живут в октябре в Миргороде и на Донце.

Павел видел эту жизнь в Миргороде.

Это была реальная действительность сербских селений.

Но все это существовало и в другом мире — в документах киевской штаб-квартиры, написанных черным по белому и разбитых по графам. И согласно им этот мир менялся, веселился, плакал и хоронил. Господь бог управлял этим миром посредством документов и бумаг, которые приходили из Санкт-Петербурга.

Здесь, на бумаге, от которой они теперь зависели, все эти люди стояли смирно с даты занесения в протокол и до смерти. А жизнь продолжалась.

Волна переселенцев из Австрии тем временем схлынула.

Энгельсгофен сажал их в Темишваре под арест, отлив офицеров пробудил и Марию Терезию, ей нужна была сербская кровь для кровопролития на войне. В конце сентября 1753 года в Киеве увидели, что после партий в несколько тысяч переселенцев — alle mit Familien — прибыло сто или двести, а может, и того меньше.

Сказка о переселении черногорцев заканчивалась весьма плачевно.

И хотя жизнь Павла в Киеве, так сказать, остановилась, он все-таки пережил несколько событий, о которых в ту зиму рассказывал, но которые в семье скоро позабыли, как позабыли спустя несколько лет в Неоплатенси и в Руме и самого Павла, словно его никогда и не было.

В начале октября, когда Павлу казалось, что жизнь остановилась и ничего, кроме отъезда в Бахмут, его не ждет, бумаги, посланные Волковым, попали наконец к Костюрину и в Коллегию.

Вишневский во время своего пребывания в Киеве читал их.

В этих бумагах конференц-секретаря графа Кейзерлинга Алексея Степановича Волкова речь шла о переселении черногорцев в Россию, о владыке Василии и о Павле Исаковиче, который наряду с другими офицерами принимал в этом деле участие. Волков предлагал направить Исаковича в Москву к черногорцам, а прежде выспросить его: имеются ли какие вести о капитане подунайской кавалерии Иване Подгоричанине{47}, которого он, Исакович, Кейзерлингу рекомендовал. Волков сообщал далее, что венецианский посол в Вене в эту осень озабочен еще больше, как и проведур Венеции в Которе Гран Антонио Моро. Проведур Далмации Гримани писал в Вену о том, что и православные Венецианской республики желают переселиться в Россию.

Исакович в этих донесениях фигурировал как мелкая сошка и был упомянут вскользь, в связи с утверждением, кстати сказать, ошибочным, будто он хорошо осведомлен о планах владыки Василия.

Кто-то во время следования бумаг из Вены в Петербург добавил, что капитан Исакович знаком с венецианскими и австрийскими укреплениями по планам, выполненным рейхсграфом Иоганном Матиасом Шуленбургом.

Однако в ту осень жизнь владыки Василия в Москве уже была несладкой, московская полиция наступала ему на пятки. И покуда Дробняки, Васоевичи, Морачане, Пиперы, Кучи, Цуцы и Джекличи ждали{48} с нетерпением вестей о нем, Василий попал в беду, как и вся Сербия. Он обеднел, устал и разочаровался. И в январе 1753 года подал челобитную в Коллегию, дабы отныне она сама занялась черногорцами, взяла бы Черногорию под свое покровительство и подала им руку помощи. А его он просит отпустить домой. Но этой челобитной, навлекшей на него подозрение, он погубил себя.

Изголодавшиеся черногорцы из его окружения, — пишет Пишчевич, — напали на дом вдовы помещицы Строгановой, в результате чего произошел большой скандал. Сопровождавшие владыку в Москву Антон Орлович и Савва Барьямович уговаривали его высокопреосвященство больше не терпеть подобных оскорблений и вернуться в Черногорию.

Исаковича допросили о Василии в штаб-квартире.

Павел вспомнил лазарет, в котором видел транспорт Василия, и несколько дней в его ушах звучала черногорская речь, она звучала выразительней, ярче, чем его родной язык, и он твердил про себя отдельные слова и выражения:

«Оруже, наруче, крчиште, брчиште, каза, миши, па кијат, па пунут, па ћерат. Па како су остали под пут. За бријег. При врховах. Па како је бијо причан, па бијо викан, па пјеван».

А кончилось тем, что он каждый день являлся в штаб-квартиру Витковича и расспрашивал о черногорцах и о некой Йоке, жене Стане Дрекова. Но там никто ничего не знал о черногорском транспорте. И только предполагали, что он отправился за Василием, в Москву.

Никто в Киеве не видел и женщины с большими зелеными глазами и пепельными ресницами.

После допроса об Исаковиче начали говорить, что он рехнулся. В штаб-квартире произошел неприятный инцидент между ним и лейтенантом Гаврилой Божичем из Титела, который ездил в Австрию к родственникам, был там арестован и только недавно вернулся в Киев.

Выходя из кабинета Витковича, Павел услышал, как этот молодой офицер говорит: «Не тот ли это бродяга Исакович, который хотел у моего родича, Иоанна Божича, увести жену и приударял за его дочерью в Вене? Дочь, можно сказать, еще ребенок. Но невеста богатая!»

Исакович схватил лейтенанта за горло и, наверно, выбросил бы его с третьего этажа во двор, где росли платаны, если бы того не вырвали у него из рук. Но самым удивительным было то, что каким-то образом тут случился Вишневский. Он-то и запретил заводить дело.

Божича велел убрать, а Исаковича отпустить с миром.

Еще более нелепый случай произошел с Павлом в доме Витковича.

Исакович ходил туда играть в карты. Старая госпожа Виткович очень к нему привязалась, потому что он помогал ей играть в фараон. Бригадир заявил как-то в присутствии этой седенькой, маленькой, вечно запуганной женщины с весьма слабым зрением, что старухам надо вязать, а не играть в карты.

Однажды в начале октября, около полуночи, когда гости в доме Витковича заканчивали игру, молодой болтливый фендрик, попавший всего несколько дней назад в их общество, принялся рассказывать о Буде, откуда он недавно приехал.

Это был Савва Ракич.

Упомянул он и о доме богатого воскобоя Деспотовича.

Услыхав эту фамилию, Павел вздрогнул. Прервал молодого фендрика, который обращался ко всем на «ты», и сказал, что тоже был в Буде, знает эту семью и очень ее уважает. Знает и г-жу Евдокию Божич, необыкновенную красавицу, супругу Иоанна Божича, урожденную Деспотович, и ее дочь, Теклу, которая, можно сказать, еще совсем ребенок. Это уважаемая сербская семья в Табане, и все, вероятно, в Буде ее знают и почитают.

Тогда фендрик наговорил с три короба: о том, что в доме достопочтенного воскобоя всегда полно, гостей невпроворот, что там пляшут до зари и распевают песни, офицеры просто не вылезают из дому. Вся Буда сошла с ума.

Павел побледнел и взволнованно заметил, что тут нет ничего удивительного, принимая во внимания красоту, которой бог наделил дочь Деспотовича, Евдокию. Ее все знают, и ей нет равной.

— Разве не так?

Ракич удивился словам капитана, он, мол, не знает, о каком семействе Деспотовичей идет речь и в каком доме капитан бывал. Потому что в дом, который посещал он, ходят не ради Евдокии.

Честь и хвала Евдокии, как-никак она ему родственница.

Нельзя сказать, чтоб на лицо она была уродлива, но толста как бочка.

— Прости, капитан, но ведь она хрюшка хрюшкой! Бочка и только! У нее черные большие глаза, это точно. Может, в молодости когда и была кралей, но сейчас, как сверкнет глазами, все разбегаются. Впрочем, идут разговоры, будто она выходит замуж, потому что Божича вряд ли выпустят из тюрьмы, которую, можно сказать, он заслужил, но все спрашивают, кто тот смельчак, который предложит руку этому чудищу? Она до того растолстела, что стыдится выезжать в общество и ходить в церковь. Лежит целыми днями на подушках, как свинья супоросая.

Исакович точно окаменел.

Фендрик Ракич тем временем весело продолжал рассказывать, что молодые люди ломятся в этот дом, как на поклонение святым местам, не из-за Евдокии, а ради ее дочери. Она, как говорится, просто амур!

— На ней должен жениться лейтенант Калинович, темишварский богатей.

Этот незатейливый, шутливый и веселый рассказ Ракича вызвал в памяти Исаковича образ Теклы, ее необычайно стройный стан, красивое лицо, густую копну черных, как вороново крыло, волос и высоко изогнутые брови, так что белки глаз казались темными и круглыми, как у молодой серны.

Ракич рассказывал, что на эту его родственницу, когда она приходит в церковь, пялят глаза даже старики. Всех поклонников матери отбила. Все ждут, скажет ли она Калиновичу: «Да!» Если скажет, будет свадьба, какую не помнят в Темишваре! Деспотович только молит бога, чтобы дожить до этого дня.

Ракич начал рассказывать о Калиновиче, а Павел тем временем слышал смех юной девушки, с которой познакомился в дороге, но подумав о том, что говорят о ее матери, стал задыхаться.

Чтобы прекратить разговор о г-же Евдокии Божич и о ее дочери, Павел принялся вслух вспоминать, как он жил в Буде в доме одного счастливейшего человека, достопочтенного Трандафила, у которого премилая жена из Футога Фемка. Никогда в жизни ему не приходилось бывать в более веселом доме и никогда он не видел более веселой женщины, чем супруга Трандафила.

Ракич удивленно вытаращил на него глаза, так что все обратили на это внимание и подняли от карт головы.

Фендрик смущенно извинился и сказал:

— Прости, не знаю, о какой Фемке ты говоришь, капитан, и о каком Трандафиле.

Он, Ракич, был в Буде, посещал и дом достопочтенного Трандафила, но веселой Фемки там нет. Трандафил в Буде живет один-одинешенек и уезжает на этих днях в Салоники.

Супруга его сбежала с любовником.

Все рассмеялись.

Исакович сердито пустился объяснять, что коли речь идет о Трандафиле, в доме которого он останавливался, то у того все обстоит в полном порядке, фендрик, видимо, что-то напутал — то, что он слышал о Фемке, относится к прошлым временам. Ему известно, что Фемка, особа молодая и взбалмошная, сбежала с подмастерьем, неким Бркичем, но это было в прошлом году. Потом Фемка вернулась, и сейчас супруги живут счастливо. Прошлое забыто, и они счастливы. У них дивные дети. Он останавливался у них в Буде по пути в Киев.

Несмотря на свой покладистый характер и на то, что он был намного моложе Павла, Ракич, всячески извиняясь, упорно стоял на своем. Он-де знает лично госпожу Трандафил. Она, как и Евдокия, приходится ему дальней родственницей. Речь сейчас идет вовсе не о подмастерье.

Тут замешан некий Мия Пачич, молодой, красивый парикмахер, который, как говорят, приходил по субботам стричь и причесывать Трандафила.

Трандафил ему, Ракичу, сам рассказывал, как всячески хотел вбить Фемке в голову, что она сделала плохо, оставив его одного с малыми ребятами. Он полагал, что будет полезно время от времени жене об этом напоминать, слегка поколачивая ее и заставляя каяться. Однако муж в роли школьного наставника, видимо, Фемке не понравился, и она передала, что на этот раз живой к нему не вернется.

Павел молча опустил голову, посидел еще немного и ушел.

Он не в силах был слушать больше о мужчинах, которые теряют и находят свое счастье, и о женщинах, которые обретают свое счастье то с Бркичем, то с Мией Пачичем. Он больше ничего не хотел слушать ни о Буде и ни о каком другом городе на свете, где каждый год разбиваются семьи, разбиваются судьбы и где никогда нельзя быть уверенным, что найдешь дом, друга или женщину, которых любил, на прежнем месте, а не услышишь, что они куда-то навеки сгинули.

Он пешком направился домой, вернее в дом Жолобова.

Шагая в прозрачных ночных сумерках по безлюдным улицам Подола домой, он глядел в небо и ему слышался серебристый смех Теклы, напоминавший плеск воды в неиссякаемом фонтане. Он так любил веселый смех этой молоденькой девушки.

Однако это не значило, что если бы Текле Божич вздумалось явиться в Киев (однажды она грозилась, что поедет за ним в Россию), он женился бы на ней. Несмотря на то, что в те времена вдовцы женились обычно на женщине лет на двадцать моложе, а то и больше.

Исакович никогда бы не попросил руки Теклы.

Между ней и им стояла тень. Не покойная его жена, а ее родная мать!

По мере того, как шло время, он все отчетливей чувствовал, что на пути в Россию прошел мимо своего счастья, которое нашел бы с этой девушкой. Исакович не мечтал ни о женщинах, ни о страстях, ни о чувственных наслаждениях, он жаждал радости.

И Евдокию Божич, если бы она приехала в Киев, чего он сейчас побаивался, — он встретил бы совсем не так, как можно было бы предположить после рассказов о ней Ракича.

Толста как бочка. Настоящая хрюшка!

И хотя сербские офицеры из Срема и Потисья не требовали в то время от своих жен, чтоб они походили на венок, но сами они были статные, красивые, молодые и знали, что́ в женщине красиво и что́ уродливо.

Бочка, хрюшка — были не те слова, которые шепчут любимой и желанной, в их словаре звучали иные слова, такие как: губки, бровки, ножки, розочка, звездочка и амур.

Им хотелось, чтобы их жена, пока она молода, была тонка в талии и стройна как ель. Что случилось с Евдокией? Почему она стала как бочка? Он не знал. Хотя подобные случаи Павлу были известны.

Многим сирмийским гусарам выпало на долю стать истинными мучениками в браке. Но они молчали. Злой рок, какое-то колдовство порой очень быстро превращали их жен из бутона в розу, а потом в корову. Порой эти женщины, такие очаровательные при первой встрече, после первых или вторых родов становились толстыми, как медведицы, и что было хуже всего, сами они, бедняжки, даже не замечали этого.

Корова самодовольно улыбалась, думая, что ее улыбка чарующа!

И следовала за стройным, как тополь, мужем, словно баржа за кораблем.

Любовницы кирасиров в Темишваре, в большинстве своем венки, первые заметили и разгласили эту особенность сербских супружеских пар, нахально показывая пальцем на стройного красавца мужа и на толстую, точно поросую свинью, жену, идущую раскорякой с ним рядом.

Мужья не видели в этом ничего смешного. Их это весьма огорчало!

Венки же считали величайшей несправедливостью, что у подобных женщин такие красивые мужья, в то время как лысые греки и фракийские валахи в Темишваре и Неоплатенси ведут связанных с ними гирляндой роз, верней узами брака, красивых смуглых гречанок, стройных, точно увитая фиалками мраморная колонна. Подобное же явление замечали и сербские рубаки в Вене. Тщедушные, кривоногие Гарсули — с лысинами под париками — вели к себе в супружескую постель обворожительных блондинок с фарфоровым телом или венгерок, славящихся своей фигурой и страстностью.

Все были недовольны.

И все-таки эти красивые сербские кавалеристы, сирмийские гусары потисской милиции хранили верность своим толстым женам, так как видели в этом непостижимое чудо, страшную метаморфозу, посланную им как испытание.

Они не покидали подурневших жен, народивших им детей.

Часто эти несчастные женщины плакали, словно сами были в том виноваты, и, глядя на то, что делает с ними бог, пытались скрыть свое уродство. И только смотрели испуганно на мужей своими большими черными глазами — это было все, что оставалось от их красоты.

И глазами своими они походили на коров — вот-вот жалобно замычат. Они стеснялись появляться на людях рядом с красивым мужем, стыдились своего обезображенного тела, стыдились предаваться любви. Избегали близости с мужьями. И молча сидели как каменные, держа ребенка на коленях.

К счастью, зеркала в ту пору были весьма редки, и в бедных сербских домах мало кто из женщин мог видеть свой отвислый живот и толстый зад.

Еще хуже было их мужьям. Сербские офицеры графа Марули, графа Валлиса, барона Энгельсгофена долго оставались красавцами, а к пятидесяти годам становились и того краше. Выразительные лица, жесткие черты, словно выбитые на серебре медали, большие темные красивые глаза и шелковые, тронутые проседью волосы.

Они были в расцвете сил, а их жены — уже старухи.

После встречи с фендриком Ракичем Павла охватило смятение и несколько дней он колебался между желанием укрыться от Евдокии и никогда больше не давать о себе знать и жалостью, подобной той, которую вызывает заходящее солнце. Под ее влиянием он готов был даже осенью ехать к Евдокии и привезти ее в Киев, а там будь что будет.

И хотя, судя по рассказам Ракича, она стала бочкой, в глазах Павла она продолжала оставаться невиданной красавицей, какой она была тогда, когда он впервые ее встретил. И у него сжималось сердце от горя при мысли о том, какой она стала сейчас.

Самым невероятным было то, что ее уродство не заставило бы Исаковича бежать. Данное обещание связывало его, и, если бы Евдокия приехала в Киев, Павел принял бы эту женщину так, словно ждет не дождется, чтобы жениться на такой красавице. Ей не пришлось бы стыдиться перед ним своего тела. Не нужно было бы смотреть на него глазами, полными слез. Он скрывал бы то, что видел, скрывал бы ее безобразие и от нее и от себя.

Ибо что может быть ужаснее, когда женщина видит, какой она стала, зная, какой она была прежде?

«По чьей воле, — спрашивал себя Павел, подобно многим другим, — это происходит? Какая злая сила издевается над супругами? Откуда такой ужас? Почему бог допускает такое глумление над женщиной, которая рожает по его воле, верно любит мужа, а с годами жаждет все больше любви?»

Он вспомнил, как, озлившись на Божича, на ложь и бесстыдство Евдокии, уехал из Вены не попрощавшись с ней. Сейчас, когда она превратилась в чучело, стала толстой как бочка, когда над ней смеялись и избегали, Павел, как ни странно, раскаивался, забывал свой гнев и все чаще наряду с покойной женой вспоминал о ней. Его потрясла судьба молодой красивой женщины. То, что она стала смешной и толстой, казалось ему таким же страшным, как если бы он услышал, будто она просит милостыню по Табану.

Ему захотелось вернуться и еще раз увидеть ее.

Между ними стояла тень покойной жены.

Он не хотел жениться.

Но этого требовал не только Вук Исакович, но и Виткович и Костюрин. Того же добивалось и семейство. Все! Его даже ставили в ложное положение, приписывая ему то, чего не было. Павел знал, что ходят сплетни, будто он обещал в Токае жениться на Дунде Бирчанской, что обручился с богатой наследницей Теклой, что обманул свояченицу Зиминского! Тщетно доказывал он, что все это ложь.

Он шагу не мог ступить, чтобы не услышать требование жениться!

Все, точно бесы, искушали его забыть покойную жену.

А Евдокию можно было привезти в Киев и невенчанной. В то время многие так делали в сербской армии, да и не только в сербской.

Однако шли дни, и Исакович так и не поехал в Буду.

Позднее он и сам понял, что помешали его встрече с Евдокией не расстояние, не сложности, связанные с получением отпуска, а его собственная боязнь на глазах у всех, забыв покойную жену, привести другую.

Но время от времени он слышал сквозь сон серебристый девичий смех и шепот: «Сахар Медович! Хотел бы ты меня, милый?» Как же так? Нельзя иметь все!

Так проходили дни и ночи. Исакович обивал пороги штаб-квартиры с просьбой отпустить его в Санкт-Петербург добиваться аудиенции у царицы.

Но когда в штаб-квартиру приходила почта из Неоплатенси, откуда сообщали, что Гроздин привезет Трифуну детей, что приедет и сенатор Богданович, он каждый раз ждал, что между конвертами окажется и письмо из Буды, от Евдокии.

А если по пути домой он слышал, как, нарушая осеннюю тишину, где-нибудь вдруг поблизости ехал и затем останавливался экипаж, у него замирало сердце. И мелькала мысль: «Не она ли?» И ему казалось, что экипаж останавливается у его дома.

Однажды так оно и случилось.

Роскошная тройка вороных стояла у ворот дома Жолобова.

Перед жеребцами вытянулись конюхи.

Когда Павел отворил калитку, гусар сказал, что его ждет какая-то дама. Войдя к себе, он увидел сидящую на кровати женщину в великолепном черном платье и в огромной, украшенной бантами и перьями шляпе, которые в то время носили в Вене: шляпа наполовину скрывала лицо женщины. Дама оглянулась на скрип двери.

Это была госпожа Юлиана Вишневская. Она поднялась, пошла ему навстречу и хотела обнять, но, заметив на его лице отвращение, остановилась. Павел ее боялся, эта навязчивая женщина была ему противней любой бедной податливой служанки.

Он холодно извинился за то, что дом пуст, поскольку он переселяется.

Юлиана, смеясь, заметила, что на его диване очень удобно сидеть и, наверное, еще приятнее лежать.

Эта красивая женщина, так отличавшаяся от Евдокии, хотя была примерно одного с ней возраста и сложения, не походила больше и на молодую прелестную цыганку, какой она виделась ему в Токае.

Усевшись, она весело и беззастенчиво начала болтать, как было принято в доме Вишневского, когда сербские и русские офицеры собирались со своими женами за карточными столами. Юлиана, заметил Павел, не надела свои многочисленные исподницы и приехала в одном легком платье.

В Токае она представлялась простушкой, в Киеве разговаривала как княгиня.

Негоже то, что делает Исакович, сказала она. Ее мужу известно, что Павел рассказал Витковичу о токайской истории. Виткович подал рапорт Костюрину. Это может Вишневскому все испортить. А из-за чего? Из-за того, что муж хотел немного побаловаться с Варварой? Какая женщина этого не любит? Подумаешь, невидаль! Она, Юлиана, пришла, чтобы помирить его с мужем. Прекратить раздор между ними.

Павел сказал, что скоро уезжает в Бахмут, а может быть, и в Санкт-Петербург, так как просит аудиенции у императрицы. Не к чему ему с Вишневским мириться. Они больше не встретятся. И будет мир!

Тогда Юлиана рассказала, что Вишневский неистовствует так, словно его облили помоями. О том, что произошло в Токае, известно уже всем, и Виткович, воспользовавшись этим, задумал совсем угробить Вишневского. А муж хочет доказать и обществу и Костюрину, будто все это сплетни и он никогда с Исаковичем не ссорился. И если он действительно получит отпуск и поедет добиваться аудиенции, то Вишневский просил передать через нее, что охотно возьмет его с собой в Санкт-Петербург, если же он не может ехать сейчас, то поедет с ней дня через два-три после отъезда мужа, как только она соберет детей.

Вишневский силен, у него большие связи, а по приезде из Санкт-Петербурга он будет еще сильней.

Она пришла их помирить.

У нее нет никого на свете, кроме сына.

Ей хотелось, чтобы семейство Исаковичей приняло ее под свое крыло.

Кто знает, что готовит день и что несет ночь.

Вишневский ей муж, но ни он ее, ни она его не любит так, как представляется это людям.

Однако Исакович выразил желание, чтобы она ушла.

Юлиана встала, взяла его под руку и прижалась к нему, сильная, стройная, страстная.

А он стоял, и его голова оказалась под ее шляпой, как под белым зонтом.

— В Киеве, — сказала госпожа Юлиана Вишневская, — несколько сот офицеров. Стоит мне только повести бровью, и я каждому буду желанной. И только вы, сумасшедший, не видите, чего я стою. Недаром муж называет вас жуком-могильщиком.

Павел снова попросил ее уйти.

Вспыхнув от досады, Юлиана сказала, что она ему еще понадобится. Он еще ей покланяется, когда Вишневский его прижмет. Потом предложила сопровождать ее после отъезда мужа. Вишневский хочет, чтобы она дважды в неделю посещала больных и убогих на Подоле в сербской слободке.

— Мы так хорошо проводили время в Токае! Вы помните?

И уже на пороге эта красивая смуглая женщина снова схватила его под руку, прижалась к нему и зашептала:

— Пусть я вам не приглянулась, не по сердцу, не мила, но неужто вы, раз я уже пришла к вам в дом, так и не воспользуетесь моей любовью? Ни один мужчина не отпустил бы меня голодной!

Но Исакович, даже не поцеловав свою гостью, выпроводил ее из дому, однако согласился сопровождать ее при обходе больных. Вечные угрозы Вишневского поколебали волю упрямого вдовца, в жизни которого оставалась одна-единственная мечта: быть представленным царице. Боясь, как бы месть Вишневского не сорвала его планов, Павел согласился при людях здороваться с его женой. Он ругал себя за трусость, но понимал отлично, что если Вишневский — и не Карпаты, то все же достаточно силен, чтобы его здесь, в Киеве, загубить.

Так и получилось, что Павел, отпраздновав в Киеве день патрона своей семьи святого Мрата, несколько раз сопровождал Юлиану, когда она объезжала на великолепной тройке Подол и раздавала бедноте подарки от имени Вишневского.

В начале октября 1753 года в Киев прибыли последние партии получивших паспорта переселенцев из Потисья. Прибыли как нищие даже офицеры. Австрийские власти реквизировали у переселенцев все добро, не выплачивали порционных денег и арестовывали за всякую мелочь.

В ту пору из Подола на новые земли уехали все, кто мог носить оружие, их жены, дети и любовницы, бросив на произвол судьбы никому не нужных стариков, старух, больных и умирающих.

Госпожа Юлиана Вишневская водила с собой Павла с упорным желанием во что бы то ни стало его покорить — с упрямством отвергнутой, оскорбленной женщины. Она была уверена, что после отъезда мужа в один прекрасный день ей удастся вскружить капитану голову. Вишневский стал известен во всем Киеве как величайший сердцеед, и ей была приятна одна мысль, что в обществе узнают, что и ее кто-то любит. Мужа Юлиана не боялась, ей казалось, что любовь женщины для него ничего не значит. Нередко случалось, что у него ужинали две, три, четыре женщины, и не только ужинали, но оставались на ночь и делили с ним альков.

Он предлагал ее и Костюрину.

От нее он требовал одного — сблизиться, как можно теснее, с Варварой.

И расспрашивал о Варваре.

Услыхав, что у той умер ребенок, заметил, что мать нужно утешить. А следующего ребенка сделать лучше.

Так говорил о детях этот человек, рассчитывающий, подобно Исаковичу, быть представленным осенью императрице. И уверенный, что чин генерала ему обеспечен.

Вытаскивая Павла из дома, где он засел как улитка, Юлиана добилась совсем не того, чего ждала и на что рассчитывала. Дважды в неделю они объезжали больных и голодных, оставаясь наедине и в экипаже, и в домах, и на берегу Днепра, однако Исакович за все это время ни разу ее не коснулся и относился к ней даже холоднее, чем в Токае.

Женское чутье подсказало ей наконец, что этот офицер — сердцеед только на первый взгляд, на самом же деле, как сказал Вишневский, он прирожденный жук-могильщик. Она приходила в ужас, что у статного, прямого, когда он не горбился, красивого, моложавого и обаятельного человека, более привлекательного, чем Вишневский, холодные руки, пожатия которых не чувствуешь. Он ни разу не коснулся ее груди, даже когда подсаживал в экипаж. У нее порой возникало жуткое чувство, будто она ездит с мертвецом, который только делает вид, что живой. Смотрит, как мешком трахнутый, и улыбается.

Она хотела прекратить поездки, но, как всякая женщина, если она к тому же мать, начала все больше и больше его жалеть. Ей хотелось утешить, развеселить этого всегда глубоко печального человека, а поскольку Павел в ее глазах становился все стройнее, красивее и привлекательней, и отдаться ему.

— Павел! Дурачок. Один раз на свете живем! Не знаю, что за причина, но так хочу тебя, как не хотела мужа, когда выходила за него в Омоле! Чистосердечно тебе признаюсь, милый.

Тем временем они видели впавших в нужду соплеменников, обносившихся, живущих в сараях. Зарабатывали они себе на хлеб тем, что кололи армянам на Подоле пни. Женщины были с обвислыми грудями, желтыми от бед и голода лицами. Хромые калеки таскали мешки, грузили барки на Днепре. Многие с приходом вечерних сумерек начинали кашлять, кашлять.

Все эти мужчины и женщины повторяли одно-единственное слово: «Боже!.. Боже!..»

Целая толпа оборванцев бежала за ними, когда прошел слух, что Исакович ищет работников в свое имение.

Костюрин распорядился выдавать этим людям в монастырях похлебку, поначалу ее раздавали каждый день, потом дважды в неделю, а потом один раз в неделю. В Киеве скапливались и другие бедняки, ведь переселенцы прибывали из Австрии уже два года.

Костюрин говорил, что в России никто не голодает.

В домах, в конюшнях, в овинах Подола зимой все-таки голодали.

Госпожу Виткович особенно огорчало то, что юные девушки из бедных семей начали торговать собой. Такого раньше не было. Она плакала и твердила:

— Боже! Боже!

Тщетно утешал старуху Вишневский, говоря, что в Вене рождается в год шесть тысяч незаконных детей.

Однако упрекать русских было не в чем. Никто из просивших не вышел из русского дома без куска хлеба. Но пришельцы не хотели милостыни. И они начали громить мясные лавки.

Самым невероятным было то, что русские офицеры, гренадеры, дворяне оказались ближе этой бедноте, чем их соплеменники. Русские только посмеивались, слыша о кражах и нападениях на мясные лавки. А Виткович, сгорая со стыда, избивал людей до полусмерти.

Потом хватался за голову, рвал седые волосы и твердил:

— Боже! Боже!

Исакович поначалу слышал эти возгласы, тихие и громкие, только когда они раздавались вблизи, но позднее ему чудилось, будто он слышит их издалека, даже когда их шепчут, и, куда бы он ни ездил с Юлианой, его уши ловили неизменное: «Боже! Боже!»

Во время одной такой поездки Юлиана сказала, что диву дастся и сама в это с трудом верит, но Вишневский ее уверял, будто скоро предстоит посещение Киева императрицей.

Он строго-настрого запретил об этом говорить. Но сказал, что Исакович, значит, сможет получить у императрицы аудиенцию в Киеве. Если ей удастся узнать что-нибудь новое, она сообщит об этом Павлу.

Исакович, хоть и обещал об этом молчать, но спросил Витковича, известно ли ему что-нибудь о предстоящем приезде царицы в Киев? Виткович сказал, что слышит об этом впервые, но что это не исключено. И посоветовал родственнику помалкивать и ни одной живой душе о возможном приезде императрицы не говорить.

— Кто болтает о царице, отправляется в Сибирь с отрезанным языком!

Не прошло и нескольких дней, как к Павлу пришел с визитом фендрик Ракич, с которым он недавно познакомился у Витковича, и рассказал, что получил через штаб-квартиру письмо от своей родственницы Евдокии и ее отца. Евдокия спрашивает о нем, Исаковиче. Потом, как бы случайно, вскользь заметил, что в Киеве ждут вскоре приезда императрицы. Все сербы, дескать, попытаются ее увидеть. Однако она заедет по пути в Елисаветград, тайно. Ракич только просил об этом молчать. Головой можно поплатиться!

В те дни Павел избегал дом бригадира. Старуха Виткович втемяшила себе в голову, что его надо женить на старшей дочери подполковника Жигича, очень хорошенькой девушке, которой понравился Павел, хотя сам он не сказал с ней и трех слов.

Словно сговорившись привести его в хорошее настроение, несколько офицеров, которых он встречал в доме Витковича, сказали ему, что предстоит посещение Киева Елисаветой Петровной и он, вероятно, получит аудиенцию.

Его выберут, сказали они, так сказать, представителем от целой группы. Будет, видимо, принят и Вишневский. Все же не могут быть приняты!

Исакович был смущен и ждал дальнейших событий.

Никому больше об этом он не проронил ни слова.

Позднее честнейший Исакович рассказывал, что точно помнит, как Юлиана сказала ему двадцатого октября — в день казни великомученика Артемия, что, по утверждению Вишневского, императрица приедет наверняка и в самом недалеком будущем.

В ту пору Исакович чувствовал себя совершенно потерянным и несчастным и походил на человека, лишенного собственной воли. Ему больше не хотелось ни ехать в Буду, ни встречаться с г-жой Божич, ни поглядеть в последний раз на Теклу, не хотелось ни ехать к семье, ни обосновываться в Бахмуте, он махнул рукой на чины и на армию. Последнее и единственное его желание, не дававшее ему покоя, была аудиенция. Если личная его жизнь не удалась, если ему даже придется уйти в отставку, эта аудиенция даст ему возможность рассказать царице все, и тогда их переселение в Россию обретет смысл и достойное завершение. Не говоря никому ни слова, он начал тайно готовить к аудиенции новую треуголку, перчатки, роскошные сапоги, а также думать о том, что́ сказать царице и как сказать.

Неизменная улыбка, блуждавшая на его лице, говорила о том, что он все больше впадал в безумие.

Когда Юлиана — особа она была упорная — приезжала в своем экипаже за ним, чтобы отправиться на Подол к сербской бедноте, она заставала его во дворе перед домом, он сидел на пне и обычно строгал какую-нибудь ветку или хворостину.

Его гусар сказал ей, что так он сидит часами.

Юлиана и надеялась на успех именно потому, что он был в таком состоянии.

Этот еще совсем не старый человек в начале октября, как дуб осенью теряет листья, лишился всего: и силы, и веселости, и воли, и здоровья. Сильный кавалерист жаловался, как ребенок, на головную боль. Юлиана смеялась и говорила, что от головной боли она хорошо лечит.

До сих пор она заходила только в те сербские семьи, которые гусары Вишневского отмечали как добропорядочные. Павел же стал заглядывать и туда, где случались драки, кражи и пьянки. С этими поселившимися в конюшнях и сараях людьми, которым не удалось записаться во вновь образованные сербские полки, Виткович уже не знал, что делать. В те времена отбор на военную службу производился не докторами и фельдшерами, но все-таки и в Киеве брали не каждого. И хотя в те времена унтер-офицеры рекрутов набирали просто: хватали где попало людей, поили их до одури в корчме и всовывали первые порционные деньги. Те, кто напивался с унтер-офицерами, утром оказывался в казармах, где на них надевали тяжелые сапоги и вскоре отправляли на границу в занесенное снегом караульное помещение с соломенной кровлей. Но больных в армию не брали. Хворые поступали в Киеве в услужение и работали, пока однажды их не находили мертвыми. А до смерти они сторожили свиней, стирали белье, чистили нужники.

В мире его соплеменников, куда Исакович вступил в Киеве, были увечные, чахоточные, киластые, захворавшие по дороге в Россию и не сумевшие вернуться домой. Они стояли перед мясными лавками и зарабатывали себе на хлеб тем, что отгоняли собак.

Или шли от дома к дому и чистили нужники.

Когда он заводил с ними разговор, они твердили:

— Боже! Боже! Никогда больше не видать нам своей семьи! Кто закроет нам глаза?! Боже! Боже!

Сперва он почти не слышал их возгласов. Потом они входили в одно ухо и выходили в другое. «Боже! Боже!» Спустя две-три недели этот шепот, это бормотание, эти восклицания стали невыносимыми. «Боже! Боже!»

Однажды ночью Павлу приснилось, будто весь этот убогий люд собрался вокруг его дома. Павел слышал, как они завывали: «Боже! Боже!» Проснувшись, он подумал, что кричит какой-то незнакомый голос. И лишь потом сообразил, что кричал он сам.

Юлиана была удивлена, когда он вдруг заявил, что больше не намерен посещать своих соплеменников в Подоле.

Она заставала его сидящим за челобитными. Исакович писал Костюрину. Просил направить его в Санкт-Петербург, в противном случае грозил написать своему покровителю и защитнику сербов графу Кейзерлингу.

В конце октября 1753 года Исакович решил повторить в Киеве то, что сделал в Темишваре: бежать без бумаг, на этот раз — к царице.

И хотя это может показаться невероятным, в штаб-квартире Витковича помечены октябрем 1753 года десять челобитных капитана Исаковича с просьбой об аудиенции у царицы.

Исакович был из тех людей, которые, живя на одном месте, вечно стремятся в другое. Человек, вечно не довольный своей кожей и постоянно, как змея, ее меняющий. Как волк, что каждый год линяет, да обычая не меняет.

Спустя год, зимой, Павел рассказывал братьям, что тогда в октябре он совсем ополоумел от горя, увидев, куда он их привел, когда ему показалось, что ему откажут в аудиенции.

Трудно ныне в это поверить, но Павел, как и многие его соотечественники, никогда не видел моря. Море для Исаковича и всех сербов-переселенцев было подлинным чудом.

Во время войны Павел дошел до Праги, до Франции и даже до Голландии, но на берегу моря ему побывать не удавалось. Море воспринималось Павлом, как и всеми этими переселенцами в Россию, как символ утешения, надежды, подобно поющей птице или яркой игрушке для умирающего ребенка. Но не вообще море, а русское море, на котором стоит русская столица — град Петра.

Разговаривая об этом, они не отличали Неву от Финского залива, реку от моря. Петербург и царица для переселенцев были неземным видением.

Почему же только Вишневский едет в столицу?

Почему только Вишневский увидит царицу?

Чем этот винодел лучше его, Павла, который уже в Австрии носил кандалы за Россию?

Исакович стал во всеуслышание кричать об этом в штаб-квартире.

Тщетно Ракич и другие офицеры, сторонники Вишневского, ему шептали, что предстоит посещение Киева императрицей Елисаветой и ее величество будет давать аудиенции.

Как это милостиво делала в Москве прошлой зимой.

Исакович часами сидел у дома, глядел вдаль и размышлял о том, как бы все-таки добраться до Петербурга и до царицы.

И хотя эти люди были своенравны, невежественны и малообразованны, и не только Павел, но и прочие офицеры Витковича, они знали, что Петербург — такой город, какого нет и не может быть в Европе.

Прочие города, подобно Белграду, были детищем войны — крепостями.

Или, подобно Вене — шумными поселениями, создаваемыми кротами. Торговыми центрами царства или королевства. И существовали они веками. Громоздились этаж на этаж, будто гора кирпичей, бревен или кадок с капустой или солониной. Улицы и дома там пропахли мочой, а закуты — нужниками.

Между тем град Петра Великого возник как в сказке.

Придуманный и созданный человеческой фантазией, русской фантазией. Его построил царь Петр, непостижимо, точно по волшебству.

То, что ему, Исаковичу, хотят помешать добраться до этого города, прежде чем он навсегда уедет в Бахмут, а он знает, что многим его соплеменникам это удалось, хотят лишить его аудиенции у царицы, было для него главным разочарованием и огорчением в России.

И хотя сербские офицеры жили в просвещенном восемнадцатом столетии, в эпоху рококо, стремились они в Санкт-Петербург вовсе не для того, чтобы жить в столице или на нее поглазеть.

Для них это был город Петра Великого. Город во льдах и снегах, на море.

Это не было и стремлением к роскоши, к вазам с цветами величиной с зонт, к креслам, которые превращаются в постели для гостей, к губкам, которыми моются и которые продавались там в лавках как последняя мода.

Исаковичей, которые в постели спали голыми, а под открытым небом — на сене, не интересовали ни собачки, возлежавшие на шелках в спальнях, отделанных в стиле рококо, ни табакерки, хотя они уже и начали нюхать табак. Эти табакерки порой стоили столько денег, сколько эти офицеры в своей жизни и не видели.

Не видели они и пантомим, в которых дети играли роли ангелочков.

Ни живых картин любви Марса и Венеры, когда мужчины и женщины были почти совсем раздеты. Ни часов, из которых выходили ангелы с трубами, чтобы протрубить время, или петухи, чтобы его прокукарекать. Они не стремились увидеть, как ломают кости преступнику на колесе за кражу нескольких локтей грубого сукна или за два-три хрустальных бокала. Осужденные с переломанными костями еще дня два после этой пытки живут. И профессоры Сорбонны сидят возле них и изучают их агонию.

Живя в Европе, эти офицеры, в том числе Исаковичи, кое-что слышали и знали, но в большинстве своем они были простаки и неучи, полуграмотные люди, читающие книги по слогам.

Век, в каком они жили, не очень их устраивал.

Они изо всех сил оттирали друг друга, стараясь первыми попасть к императрице и предложить руку царя Лазара, которая перенесена во Фрушка-Гору и которую они мечтали перенести в Россию. Того же добивался и честнейший Павел Исакович.

Орел в клетке; толпа нищенок, что шествуют по Вене с пением, а потом идут из города в город просить милостыню; мосты, поднимающиеся при помощи воротов, — все это Исаковичи видели и обо всем этом были наслышаны. Павел знал и о том, как в Темишваре развратничали с мальчиками капуцины. Ел он и орехи, засахаренные в меду. Видел и сумасшедших в смирительных рубашках. Триста человек. В доме умалишенных. Зимой был и в оранжерее.

В доме Витковича он кое-что слыхал и о Петербурге.

Жена бригадира упоминала посла Пьемонта, которого звали граф де Бернес (госпожа Виткович выговаривала: «де Дрнеш»). Она уверяла, что бельгийский посол в столице — граф Линар. А саксонский — генерал Арнхем. Рассказывала, что Линар румянится, как женщина, и ходит в зеленом сюртуке, а медик регулярно пускает ему кровь.

И хотя Исакович никогда не был в Санкт-Петербурге, в ту осень он кое-что узнал об этом городе. В резиденции висел портрет Костюрина, написанный в тот год каким-то итальянцем.

Исаковичи видели этот портрет.

Павел даже простаивал перед ним целыми днями, когда только мог.

Ему представлялось, как это случается с сумасшедшими, что он жил в этом городе, хотя он никогда в нем не был.

Город на воде, как в сновидении.

Исакович не знал, стоит ли город на Неве или у моря, видел только, что он на воде. А зимой, ему говорили, вода покрывается льдом и весь город ледяной.

Костюрин был изображен на взятой в гранит набережной, отгороженной железной, словно бы тюремной решеткой, сквозь нее можно было видеть недосягаемые пределы. Налево от моста, где он стоял, высилась заросшая плющом стена, зеленели кусты и виднелась калитка.

Точь-в-точь такая, какие ведут в сказку.

Широкая каменная лестница поднималась к опоясывающей дом мраморной террасе, над ней — окно и балконы, а на крыше — огромные печные трубы, точно узкие башни.

Оттуда открывалась широкая панорама.

Дома, бесчисленные дома вдоль реки, а вдали в мареве тумана купола.

Костюрин объяснил Исаковичам, что эти большие здания так же, как Петропавловскую крепость или Смольный, построили архитекторы из далекой просвещенной Италии Доменико Терцини и граф Бартоломео Растрелли, но Исаковичи, и в том числе Павел, давно уже забыли эти иностранные фамилии.

Они помнили одно — как поразило их, что царь Петр и его потомки могут позвать к себе кого угодно из далеких стран, чтобы воплотить собственные мечты в камне.

Портрет был нарисован на фоне больших челнов, плывших по реке и нисколько не походивших на их челны на Дунае и Тисе, скорей они напоминали итальянские барки, которые кирасиры Сербеллони притащили на Бегу.

На картине были изображены офицеры в треуголках.

Костюрин, указывая на них перстом, говорил, что Преображенский полк во время турецкой войны уже в 1697 году был там, где они скоро будут проливать кровь, — на Азове.

«Пейзаж там гораздо красивее зимой, когда все оледенеет», — добавил Костюрин.

Вот в какой город Исакович собирался уехать осенью.

Когда Павел глядел на картину, ему чудились далекие тонущие в прозрачной синеве купола, огромные — наверно огромные, а между тем это всего лишь осуществленный замысел, осуществленное желание русских царей.

Город, который воздвигла Россия как игрушку, на море, во льдах.

Туда Павел надеялся уехать через несколько дней, чтобы сказать царице, как его народ, плача, ждет ее и что он принес ей весть о руке царя Лазара. Потом он станет на колени и поцелует ей руку.

И хотя ничего не сбылось из того, что он обещал братьям, и из того, что ему обещали граф Кейзерлинг и Волков в Вене, и хотя его жизнь уже прошла и, как он видит, закончится в Бахмуте, в том городе во льдах он исполнит свое главное желание.

Тот город станет его утешением.

Город из камня стоит на воде. Из далекой дали видны его купола, такой далекой, что и представить себе нельзя и глазом не достать. Синеют в мареве купола, манят его, им ведомо, что они, Исаковичи, вышли в путь год тому назад, а народ их идет к ним вот уже больше шестидесяти лет.

К этим куполам, к этой воде, к этой реке, к этому морю.

К этому городу, который стал осуществленной мечтой того, по чьему зову они тронулись в далекий путь.

В конце октября до Исаковичей все чаще доходили слухи, что по пути в Елисаветград царица заедет в Киев. Об этом говорила госпожа Юлиана Вишневская. Говорили и фендрик Ракич, и приезжавшие из Миргорода офицеры. Твердил и капитан Живан Мишкович, его земляк, из Наджлака. Шепнул об этом и лейтенант Георг Новакович, который привез какие-то рапорты Трифуна. Сообщил о том же — как о великой тайне — и лейтенант Джюрка Гаич, который вел в Киеве тяжбу с Хорватом.

Странно было только, что и в доме Витковича, и в штаб-квартире об этом молчали. Мало того, как раз в эти дни Костюрин куда-то уехал. Все офицеры просили Павла, чтобы он хранил эту весть как их общую тайну.

Исакович молчал.

Эти люди, кстати сказать, все как один прихвостни Вишневского, начали вдруг заходить к Павлу, жаловаться ему, как им надоел Вишневский, говорить, что молодые офицеры хотели бы направить на аудиенцию к царице Павла. Даже создали тайное общество под названием «Бахмутский фонарь» и на собрании постановили выбрать Исаковича своим делегатом, чтобы он от их имени высказал все горести сербов императрице.

Исакович долго отнекивался, но потом согласился.

Они же пообещали выхлопотать ему аудиенцию.

По их словам выходило, что Вишневский больше не идет против Павла. Он враждует сейчас с Хорватом. Надо, мол, сорвать проект, который Хорват собирается представить императрице. В нем вместо названий полков вводятся номера; набор рекрутов распространяется на Молдавию, Венгрию и Болгарию; а полки называются «пандурскими», как это было в Славонии. Хорват утверждает, что главное набрать как можно больше рекрутов, а какое полки будут носить название, не суть важно.

Общество «Бахмутский фонарь» считает, что важно и название!

Следует также перевезти в Россию руку царя Лазара.

Наконец к Павлу с официальным визитом явился капитан Мишкович, чтобы спросить, согласен ли он от их имени отправиться на аудиенцию. Императрица на днях прибывает в Киев. Через своего покровителя, вице-канцлера Воронцова, они сделают все необходимое, чтобы был принят Исакович, а не Вишневский.

Они знают Павла и ценят его.

А полковник Теодор Вишневский в подметки не годится своему отцу-генералу.

Общество хочет, чтобы царица услышала об их бедах из уст капитана.

Павел как-то скис и растерялся, но пообещал все сделать.

В канун первого ноября — дня святых Космы и Дамиана — прибежал Ракич и сообщил, что императрица прибывает в Киев ночью. Завтра вечером они приедут за Павлом, чтобы отвезти его на аудиенцию. Все уже договорено.

Их покровитель — Воронцов{49}.

Он уже прибыл и все одобрил. Это настоящий отец сербам.

И к нему прислушивается сама императрица!

В ту ночь Исакович не сомкнул глаз, не в силах поверить случившемуся, но утро встретил бодрый и радостный.

Осуществится все-таки мечта, которая острым шипом засела в его сердце. Он наконец предстанет перед Ней, перед Той, к которой не дошел Вук, хотя столько о Ней говорил. Одним росчерком пера Она может их всех спасти, возвысить или низвергнуть, предоставив собственной участи, и тогда они навеки сгинут в чуждой им Австрии. Буде царица только захочет спокойно выслушать их мольбы и стенания, переселение сербов в Россию пойдет бурным потоком, как паводок, и не остановят его и сотни Гарсули и баронов Энгельсгофенов.

В Миргороде начнут формировать новые полки.

Новая армия будет расти и крепнуть.

И в один прекрасный день они вернутся в свою Сербию, которую их обманом заставили покинуть. Защищать якобы христианство, Австрийскую империю, Вену! И они ушли, взяв с собой руку царя Лазара.

Все, с ним происшедшее, начиная с первых слез и кончая переселением в Россию, обретет на аудиенции свой смысл. За все пережитые страдания, за все унижения он получит награду.

Завтра его народ будет говорить его устами, просить его глазами, сербы не будут больше одни-одинешеньки на всем белом свете, не будут бессмысленно рассеяны по чужой им Австрии.

День прошел как в лихорадке.

Хотя Исакович в Темишваре бывал и в высшем обществе, в кругу Энгельсгофена, посещал театр, видел Вену, видел другие страны во время войны, он был все-таки простой человек старого закала и не имел понятия о том, как ездит русская императрица, где останавливается на ночлег и каков церемониал аудиенции.

Поскольку ему было сказано в этот последний день никому не отворять ворот, никуда не выходить и помалкивать, Исакович сидел дома и ждал. Он долго стирал, мылся, причесывался, душился и одевался. И трясясь как в лихорадке, много пил в тот день водки.

А чтобы от него не пахло, полоскал рот и чистил зубы гвоздикой. Он был готов задолго до назначенного срока. И сидел, опустив голову, в ожидании ночи.

Уже совсем стемнело, когда он услышал, как у ворот остановился экипаж.

В ту пору ночи в Киеве были безлунными.

За ним в полной парадной форме, сверкая серебром, приехал Ракич.

На улице в экипаже их дожидался Мишкович, тоже разодетый.

Ракич, которого Павел знал плохо и недолюбливал, был смазливый малый с черными усиками и такими же черными волосами, тщательно завитыми и уложенными, как у мальчика, за которым смотрят сестры. Он был в узком доломане, в алых чикчирах и невысоких сапожках. В этот вечер он много смеялся. На голове у него красовался русский кивер со свисавшим до плеча султаном.

— Надо торопиться, нас уже ждут, — сказал он.

Длинноногий и длиннорукий Мишкович обнял Павла на тесном сиденье экипажа, словно они сидя собрались отплясывать коло. Этот высокий, рыжеволосый человек с рябым лицом, большими серыми глазами и длинными черными усами, свисавшими вдоль подбородка, заканчивая фразу, обычно с шумом всасывал через зубы воздух, словно обжигался.

— Мы надеемся, — сказал Мишкович, — что вы от нашего имени попросите императрицу, чтобы нас отправили не на польскую или прусскую границу, а на турецкую. Там мы готовы погибнуть.

Он тоже фыркал и, чтобы скрыть смех, покашливал. Исаковичу показалось, что они оба пьяны.

Ехали они в великолепной карете со стеклами в кожаной раме. Карета, — объяснили ему, — принадлежит Воронцову, а царица остановилась в резиденции Костюрина. Исакович удивленно спросил:

— Как так, ведь Костюрин уехал?

— Он вернулся, — сказал Мишкович.

Ехали они недолго, а когда карета остановилась, все дальнейшее происходило быстро и наспех. Выйдя из кареты, Исакович увидел только, что они зашли в сад с усыпанными песком и гравием дорожками, напоминавший костюринский. Фонарь у ворот освещал стоявших на страже двух гренадеров в белых с золотом киверах, напоминавших сахарные головы.

Исакович с удивлением заметил у них на ногах сапоги.

Они вошли в роскошную приемную, в которой толпилось несколько офицеров в парадной форме, настроенных очень весело. Павел увидел лейтенанта Петра Шевича, его брата Живана, своего дальнего родственника лейтенанта Субботу Чупоню, который приехал в Россию с Мишковичем и славился глупыми проделками, наглостью, но также и смелостью, и бывшего любимчика Хорвата лейтенанта Джюрку Гаича, который переметнулся в стан Вишневского. Вся эта компания ему не понравилась, и он уже хотел спросить, откуда здесь эти молокососы, но тут Мишкович повел его в следующую комнату, шепча ему на ухо, что сейчас его представят его сиятельству, государственному вице-канцлеру графу Михаилу Илларионовичу Воронцову. И пусть Исакович думает, что говорит.

Вопрос застрял у Павла в горле.

В комнате, куда они вошли, не было никого, но Павел чувствовал, что вот-вот войдет человек, перед которым нельзя стоять так, как он стоял в Вене перед Кейзерлингом. Обстановка была здесь роскошной, но ему показалось, что он ее уже видел, когда был у Костюрина в день Александра Невского. Видел богатые татарские ковры на полу и большое черное кресло в глубине комнаты у стены, и зеркала, о которых Виткович говорил, что Костюрин привез их из Италии. Недоумевая, Павел спрашивал себя, не был ли он уже здесь однажды и не отсюда ли прошел в костюринский сад?

Однако у него не было времени о чем-либо расспрашивать, потому что Мишкович сердито и строго пробормотал, чтобы он молчал.

Павлу казалось, что они так стояли, вытянувшись и застыв, очень долго.

Самое удивительное, что смех в приемной раздавался все громче.

Но вот дверь справа отворилась, и Павел увидел, как вошел большой толстый человек во французском платье с огромным париком, которому Мишкович несколько раз низко поклонился. Павел последовал его примеру.

Мишкович шепнул Павлу:

— Воронцов!

Павел несколько раз поклонился в пояс.

Мишкович подошел к Воронцову и поцеловал ему руку.

То же самое сделал Исакович.

Потом Мишкович громко назвал имя и чин Павла, с которым тот прибыл из Австрии. Воронцов крепко похлопал Исаковича по плечу и повторил его имя и чин.

Затем Мишкович, кланяясь, удалился.

Воронцов показал Павлу пальцем на левую дверь, потом, нажав ему на плечо, сказал:

— На колено!

Исакович опустился на колено.

Откуда-то все еще доносился смех.

И вот дверь слева отворилась, и в комнату медленно вошла царица. Воронцов, низко кланяясь, подбежал к ней и церемонно повел к стоящему в нише у стены креслу, едва касаясь пальцами ее руки.

Царица опустилась в кресло.

Воронцов расправил складки ее светло-голубого платья.

Павел увидел, что царица — молодая красивая женщина с необычайно добрым и милостивым лицом. У нее большие черные глаза, на голове — французский парик, на ногах — золотые туфельки, а в руке большой золотой веер.

Исакович быстро окинул царицу взглядом, но был потрясен до глубины души и знал, что запомнит ее на всю жизнь, если проживет даже до ста лет.

Она смотрела на него, лицо ее пылало румянцем — в комнате было жарко натоплено.

Воронцов назвал фамилию и чин Исаковича.

Царица сказала, чтобы граф подвел его ближе.

И хотя говорила она по-русски, Павел все отлично понял.

Он встал и, когда Воронцов взял его за плечо, подошел ближе и снова опустился на колено.

Однако честнейший Исакович был до того смущен, что когда императрица Елисавета протянула ему для поцелуя руку, он, совершенно потрясенный, пролепетал Воронцову:

— Я говорю только по-сербски!

Понял ли это вице-канцлер или нет, Павел не знал, но до его сознания дошло, что Воронцов рассказывает царице, как капитан Исакович давно и тщетно добивался разрешения поехать в Санкт-Петербург с тем, чтобы испросить высочайшей аудиенции. И как некий полковник Теодор Вишневский этому препятствовал. Десять челобитных положено под сукно.

На царицу, видимо, это произвело впечатление, потому что она опять протянула Исаковичу руку.

Стоя на колене и почти не поднимая глаза, Павел услышал, как она говорит Воронцову, что капитан может встать.

— Встаньте!

Воронцов потянул его за рукав, и Павел встал.

Царице, вероятно, понравился этот высокий офицер, выгодно отличавшийся от толстого графа.

Царица знала Версаль, и скорее всего Исакович в своей униформе казался ей офицером, прибывшим из Версаля, а не из маленькой Сербии, заброшенной турецкой провинции. Исакович в тот день был очень бледен, а его большие синие глаза, обычно такие холодные, сверкали безумным блеском. Высокий, бледный, благородный лоб, обрамленный прядями волос цвета червонного золота, восковое, почти прозрачное лицо с орлиным носом говорили о том, что он потрясен до глубины души. Он, столько умолявший об аудиенции, наконец стоит перед царицей. И несмотря на то, что в уголках его красных губ залегли горькие складки, а виски были тронуты сединой, царица не могла не заметить, какой он еще молодой.

А он преданно и восторженно смотрел на нее.

Когда царица велела ему подняться и честнейший Исакович, длинноногий и длиннорукий, встал, фигура его была легка и благородна. У него были широкие плечи и тонкий стан. Царица смотрела на него с явным удовольствием. В тот день Павел надел русский офицерский черный сюртук, походивший на прусскую форму того времени, которую ввел наследник престола Петр и которую носила часть киевского гарнизона. Узкий в талии и широкий в плечах, с большими отворотами, отороченными серебряным галуном, и двумя рядами серебряных пуговиц, спускавшихся к поясу в форме арфы. Шелковый воротник мягко облегал шею, отчего черты лица казались жестче, точно они были выбиты на медали. Такие лица нелегко забыть.

Рука в кружевных манжетах заметно дрожала, когда он, протянув ее, целовал императрице руку.

В сапогах до колен, узких белых лосинах с тремя пуговицами на поясе, в черном сюртуке этот высокий опрятный человек поражал не столько красотой своей фигуры, что не редкость среди его соплеменников, сколько чем-то духовно возвышенным, сильным и вместе с тем мрачным и темным, веявшим от всего его облика. Он напоминал черный монумент, могущественную яркую личность или застывшего на бегу вороного жеребца.

Царица, обращаясь к Воронцову, громко заметила:

— Красавец.

Павел слышал и понял ее.

Потом, обратившись к Исаковичу, она сказала, что ей известно о всех бедах его народа, которые привели их в Россию. Отныне она будет их защитницей, больше им не придется грустить, убиваться, они могут ни о чем не беспокоиться. Сербы прибыли туда, куда хотели, в Россию. Она распорядится, чтобы австрийская императрица разрешила переселиться в Россию всему сербскому народу. А он, Исакович, вскоре получит генеральский чин и генеральскую шляпу!

Так она и сказала.

И опять протянула руку для поцелуя.

Исакович, смущенный, пораженный и полный восторга, снова поцеловал ей руку.

Когда он склонился над ее рукой, царица нежно и милостиво опустила другую руку ему на голову, и он услышал, как она ласково спросила:

— Где ты оставил супругу, детей? Павел понял все от слова до слова. А Воронцов тем временем крикнул:

— Отвечайте!

Исакович, глядя влюбленными глазами на царицу, сказал, что два года тому назад схоронил жену и преждевременно родившегося ребенка. Он привел своих братьев (Исакович сказал «двоюродных братьев») в Россию, но сам он одинок. Как одинокое дерево.

Царица его поняла, поглядела на него участливо, а потом улыбнулась.

Снова протянула для поцелуя руку, погладила его склоненную голову и спросила, не собирается ли он снова жениться?

Павел все хорошо понял и тихо ответил, что не хочет и не может. Мысль о покойной жене и умершем вместе с ней ребенке не выходит из его головы. И он не хочет взваливать свое горе на вторую жену. Зачем, если ты несчастен, делать несчастным и другого? Смерть тех, кого мы любили, отмечает человека точно черное клеймо. Мысли наши всегда обращены в прошлое.

— Коли так, — спросила его весело царица, — почему бы вам не отправиться на берег Днепра, не выбрать какое-нибудь одинокое дерево и не повеситься на одиноком суку?

Воронцов, засмеявшись, крикнул:

— Отвечайте!

Ошеломленный Павел в первое мгновение онемел, ему показалось, что он спит или просто ослышался. Казалось невозможным, что это сказала царица.

Однако, собрав всю свою волю, из чувства долга он ответил:

— Смерть была бы для меня пробуждением, все равно мне уж не видать рассвета, и я с легкой душой смежу во мраке глаза. Это лишь продолжит сон. А жизнь моя прошла. Но я прибыл в Киев, подобно моим соплеменникам, чтобы вступить в русскую армию, чтобы вписать в нее и свое имя и чтобы с этой армией вернуться в Сербию. Бродим мы по свету не ради себя, а ради того, чтобы позвать на помощь русских! Чтобы с русской, а не с австрийской армией вернуться к турецкой границе. Я хочу еще раз увидеть перед смертью Цер, гору, под которой я родился, вернуться в свою отчизну.

Царица больше не смеялась. Она стала серьезной и, повернувшись к Воронцову, обменялась с ним взглядами. Потом поднялась и еще раз протянула ему для поцелуя руку.

И пока Павел прикладывался к руке, спросила: не хочет ли капитан, чтобы она забрала его в столицу? Для такого офицера в Санкт-Петербурге найдется должность. Или он предпочитает быть землевладельцем и скотоводом в Бахмуте? Если он хочет ехать, ему надо жениться. В России вдовцам запрещен въезд в столицу. Надо продолжать жизнь. Иметь детей.

— Ну как? Что скажете?

Исакович был сбит с толку и первыми словами царицы, и ее взглядами, а больше всего смехом. Продолжая разговор с императрицей, он до того смешался, что говорил, как в бреду, сам не зная что. И заикался.

Он совсем по-другому представлял себе и аудиенцию и дочь Петра Великого, царицу всея Руси. Он растерялся, обомлел. Но услыхав, что Воронцов кричит ему: «Отвечайте!» — вздрогнул, скрепился духом, собрался с силами и ответил, что мечтает увидеть Санкт-Петербург, как, вероятно, тяжелобольной ночью мечтает дождаться утра и увидеть утреннюю звезду! Его народ видит свое спасение в городе Петра Великого, подобно тому, как потерпевшие кораблекрушение видят далекий берег среди бушующей стихии. Для него и для его соплеменников, которые переселились в Россию, этот заснеженный город — последняя их надежда. Другой у них нет. Вот уже шестьдесят лет они со слезами бродят по свету и носят с собой руку царя Лазара, и теперь их последнее упование — соединить эту руку с рукой ее отца, который позвал их в Россию.

Тогда царица строго его спросила:

— Вы князь?

Ошарашенный Павел смущенно ответил:

— Нет, не князь. Исаковичи не князья. В нашем народе князья только Рашковичи. Однако наша мать уверяла, что Исаковичи сражались на Косове. Есть тому доказательства в синодиках, куда записывали имена покойников.

Исакович был вне себя. Этого вопроса не предвидел ни Ракич, ни Мишкович.

Тем временем царица Елисавета нагнулась, ударила его слегка веером по носу, воскликнув, что он шалопай и обманывает свою императрицу.

— Обманщик!

И, трясясь от смеха, удалилась вместе с Воронцовым, который вел ее под руку. Исакович снова опустился на колено. Его прошиб холодный пот. Не помня себя он утирал лоб.

Тут появился Мишкович и шепнул, что надо как можно скорее уезжать. Павел, совершенно сбитый с толку, покинул апартаменты, где происходила аудиенция. В какое-то мгновение ему показалось, будто он видит в зеркале лицо смеющегося до слез Вишневского.

Павел не пришел в себя и тогда, когда его окружила группа офицеров в приемной и забросала вопросами, а Мишкович тащил его за рукав и торопил ехать.

Когда Исакович сел в карету, Мишкович подал знак кучеру трогать, а сам остался. Лошади рванули, и у Павла не было времени ни что-либо сказать, ни спросить.

Кучер гнал через Подол к дому Жолобова так, словно уходил от погони. И на всем скаку осадил у ворот, чуть не опрокинув карету.

Павел соскочил на землю и с недоумением увидел, что кучер тут же стегнул кнутом по лошади и умчался как бешеный.

«Все пьяные», — подумал он.

Он вошел в дом, словно вернулся с похорон.

Когда ему принесли свечу, он долго сидел, молча на нее уставясь.

Утром он отправился в штаб-квартиру.

Ощущение ужаса от провала аудиенции постепенно сменилось удовлетворением, что он все-таки видел императрицу, хотя от всего, что он от нее услышал, в голове возникла сумятица. Когда Виткович спросил, что с ним и назначил ли он день своего отъезда в Бахмут, Павел посмотрел на бригадира со странной улыбкой и спросил, видел ли тот царицу?

А когда Виткович вместо ответа с удивлением на него уставился, Павел опять улыбнулся и сказал, что он видел ее величество. Был у нее на аудиенции и надеется, что все будет хорошо, хотя он и не сумел вести себя как подобает и сказать то, о чем следует. Не повезло!

Виткович спросил, хочет ли Исакович сказать, что он видел ее величество императрицу Елисавету вчера в Киеве и с ней разговаривал?

А когда Павел это подтвердил, Виткович сказал, что Исакович сошел с ума. Потом, словно чего-то испугавшись, приказал ему немедленно отправляться домой и дожидаться его прихода.

Павел впервые в жизни был охвачен таким безудержным весельем, что, выходя из штаб-квартиры, поделился еще с несколькими офицерами тем, что вчера видел царицу, был у нее на аудиенции.

— Всем нам теперь в России будет хорошо!

В воскресенье 6 ноября 1753 года, в день святого Павла-исповедника, на киевскую офицерскую гауптвахту был доставлен сербский эмигрант из Австрии, недавно назначенный в Венгеро-сербский тридцать пятый полк капитан Павел Исакович.

Гренадерский капитан привел его в сопровождении прапорщика и четырех гренадеров пятого полка и сдал профосу под расписку. Все происходило совершенно спокойно. Арестованный, казалось, находился в каком-то сне.

Каземат помещался в те времена в разрушенном бастионе близ Золотых ворот, над Подолом, недалеко от Печерской лавры. Колокол над бастионом гудел почти весь день, начиная с раннего утра. Камеры для заключенных офицеров расположились в полуподвале. Зарешеченные окна выходили на задний двор.

В камерах топили, но воздух все равно был тяжелый.

Офицера доставили под вечер. На улице шел снег. Первый снег в Киеве в том году.

Камера, куда ввели Исаковича, была удобной, с постелью и горящей на столе свечой. На лежанке глиняной печи, в которой горели дрова, спал черный кот. Кто знает, когда он здесь поселился, никто его не прогонял. Он выходил и входил через решетчатую железную дверь.

Исакович провел эту ночь без сна.

У него отобрали саблю, но профос относился к нему весьма учтиво, как положено относиться к офицеру.

Исакович ничего не просил. Даже воды.

Он расстегнул лишь ворот своего гусарского мундира и лег на постель как был, в сапогах.

И лежал неподвижно.

Кот подлез было к нему, мурлыкая, но тут же понял, что он не из тех людей, которые приласкают, и отошел. Когда свеча перед зарей догорела, Павел видел только, как то вспыхивают, то гаснут во мраке, точно ночные светлячки, его светло-зеленые глаза.

Утром — в день тридцати мучеников — заключенного подняли рано. К нему привели парикмахера. Татарин почистил ему сапоги. Потом его повели мыться. Осмотрели, надраили пуговицы. У ворот его принял тот же офицер и окружили те же гренадеры, которые вчера брали его под стражу.

Утро было холодное, туманное. Со двора виден был Днепр и длинный ряд росших вдоль берега тополей и верб. Арестованный даже не взглянул туда.

Никто за все это время не промолвил с ним ни слова, но самым странным было то, что Павел ни о чем никого не спрашивал.

Он только услышал громкую команду, по которой должен был встать во вздвоенный ряд и пойти с гренадерами в ногу.

И они зашагали в близлежащую военную комендатуру Костюрина, большое трехэтажное желтое здание с будкой для часового, выкрашенной белыми и синими полосами.

Поднялись на второй этаж, вошли в комнату с тремя окнами, в среднем было выбито стекло; Павлу предложили сесть на скамью без спинки.

Так он и просидел, может быть, час, а может быть, полтора.

Сидел, уставясь на большое изображение русского двуглавого черного орла, на русский флаг и портреты каких-то латников с французскими париками на головах. Под гербом вдоль стены стоял длинный, покрытый сукном стол с чернильницей посредине и большой книгой в переплете из бархата, кожи и серебра — Евангелием.

Там же стояли три канделябра со свечами, а рядом — бокал с гусиными перьями.

Вдоль побеленной стены слева и справа тянулись скамьи. А за его спиной стояли гренадеры — он чувствовал это не оглядываясь.

Наконец он увидел, как в одну из дверей справа входят Костюрин, Виткович, какой-то полковник, капитан и прапорщик, которых он до тех пор никогда не видел. Полковник был огромный, пузатый седой мужчина. Капитан, желтолицый, болезненного вида человек, каждую минуту скрещивал пальцы и громко хрустел суставами. Молодой низенький прапорщик был до того надушен, что даже далеко сидевшему Павлу шибануло в нос. Подождав, когда Костюрин уселся посредине, сели и они.

Исакович обратил внимание на то, что Виткович сел в сторонке.

Там же он увидел и доставившего его сюда гренадерского капитана. На коленях у него лежала отобранная в тюрьме офицерская перевязь Павла. Но больше всего удивляло его то, что в том же углу, где сидел Виткович, появился грек Трикорфос, лекарь, врачевавший Петра, когда его ударила в голову лошадь.

Он подошел к Павлу, словно явился к нему с визитом, и задал несколько вопросов, на которые Исакович, заикаясь, но громко ответил. Грек спрашивал, как он себя чувствует? Хороша ли погода? Как он спал? Видел ли он в последнее время кого-нибудь из семьи? И тому подобное.

Исакович диву давался, что за притча такая.

Но он заметил, что Костюрин и все прочие внимательно слушают и переглядываются.

Костюрин, сидевший посредине, не спускал с Павла глаз.

Потом приказал ему встать.

Павел встал.

Капитан рассказал, как он его арестовал, как сделал обыск в его доме, и должен доложить, что ничего заслуживающего внимания не обнаружил.

Потом подошел к Павлу и подал ему перевязь. Павел сел.

Тогда встал похожий на больного капитан. Он предложил считать капитана Исаковича способным отвечать разумно и приступить к допросу.

Павел понял, что тот сказал, но не понял, чего он хочет.

Его позвали ближе к столу, где он, положив руку на Евангелие, поклялся.

Он не понял, в чем он клялся и почему клялся.

Ему все было безразлично.

Он стоял перед Костюриным, длинный, хмурый и дерзкий.

Его голубые глаза светились безумным блеском.

Вопросы капитана сводились к тому, что он на разные лады выспрашивал у Павла его имя, чин, сведения о его семье, об отъезде в Вену к графу Кейзерлингу, о прибытии в Россию и тому подобное. Тем временем прапорщик царапал что-то гусиным пером в большой книге. И при этом шевелил губами, словно глотал лягушку.

Покончили и с этим.

Потом Костюрин отдал какое-то распоряжение. Павел понял лишь то, что следует привести офицеров, с которыми он был в день аудиенции: капитана Мишковича, лейтенанта Чупоню, Джюрку Гаича и фендрика Ракича. Тут только до сознания Павла дошло, что речь идет о какой-то его вине, вероятно связанной с тем, что он пошел к царице на аудиенцию. Но в чем суть этой вины, он себе не представлял.

Тем временем упомянутые офицеры в полной парадной форме вошли в зал и выстроились, как дети, играющие в солдат.

На Павла они даже не взглянули.

Костюрин приказал Павлу встать и спросил, известны ли ему эти господа? Исакович спокойно сказал: «Еще бы!» (По-русски это звучало так: «Ну! Что же? Хорошо! Хорошо!»)

Он знал уже много русских слов, но их смысла и точного употребления до конца не постиг. Как раньше он коверкал немецкий язык, так и сейчас его русская речь была корявой и безотрадной.

Костюрин тогда ласково спросил его: рассказывал ли он, Исакович, этим господам, что был на аудиенции у ее величества императрицы? Здесь? В Киеве? В прошлое воскресенье?

Исакович совершенно спокойно ответил утвердительно.

И даже погладил свой ус.

В зале на какое-то мгновение воцарилась тишина. И тут же Исакович увидел взбешенного Костюрина. Ударяя кулаком по какой-то бумаге, лежащей на столе, он завопил:

— Исакович сошел с ума! Этот человек безумен! Я прекращаю следствие.

В зале поднялся шум.

Собрав лежащие перед ним бумаги и роняя на ходу стулья, Костюрин направился к Витковичу и вместе с ним выскочил из зала. Словно спасался от пожара.

Павел стоял в недоумении. Ему казалось, что вокруг него все сошли с ума.

Оглянувшись, он увидел, как его обступают гренадеры и как подходит к нему капитан, доставивший его сюда. Взяв у него перевязь, он приказал Павлу сесть и сидеть смирно, если он не хочет, чтобы его связали.

У стола снова стоял фельдшер Трикорфос и удивленно, с сожалением смотрел на него. Павел не понимал почему. Однако почувствовал, что вокруг него происходит что-то неладное и что он попал в какую-то нехорошую историю.

Павел опустил голову.

Под столом, как раз там, где недавно еще сидел Костюрин, Исакович увидел мышь: она бегала и копошилась в свисавших до самого пола кистях суконной скатерти, которой был покрыт стол. Павел сидел в четырех шагах, и ему казалось, что мышь время от времени оглядывается и пристально на него смотрит.

Через несколько минут Костюрин с Витковичем и офицерами вернулся и сел на свое место. Но Мишковича, Чупони, Гаича и Ракича не было.

Костюрина словно подменили.

Он приказал подать арестованному стул.

А Павлу — сесть поближе к столу.

Потом попросил подробно рассказать, каким образом ему удалось видеть императрицу?

Костюрин даже улыбнулся Павлу, потом о чем-то перешепнулся с Трикорфосом. И уже совсем по-отечески повторил, что он слушает.

Пусть Павел расскажет все, что он считает нужным, о том, как он был у царицы.

Исакович понял, что речь идет о каком-то очень опасном деле, в которое он так нелепо оказался замешанным, и Костюрин думает, будто он врет. Врет, что был на аудиенции. И как всегда, встречаясь с опасностью или смертью, он взял себя в руки и начал спокойно и хладнокровно рассказывать.

Как он услыхал о том, что царица намеревается ночевать в Киеве.

Как земляки предложили ему выхлопотать у нее аудиенцию.

Как приехали за ним. Как отвели к Воронцову.

Когда он упомянул Воронцова, Костюрин просто затрясся от смеха. Но сразу стал серьезен, когда Павел описал, как он преклонил колено перед императрицей.

В зале воцарилась гробовая тишина.

Костюрин, не спуская глаз с Павла, утомленно тер себе лоб.

В тот день он надел черный мундир. У него было усталое лицо, весь он как-то поблек, рука, перебиравшая бумаги, дрожала.

Глухим, замогильным голосом он прервал рассказ Павла вопросом: знакомился ли он, будучи в австрийской армии, с обманными маневрами, с маскировкой, когда при помощи соломы, тряпок, печных труб создают фальшивую пушку? Неужто никогда не слыхал, что можно поставить на холм во время боя толпу унтер-офицеров в треуголках с перьями, в голубых мундирах, и неприятель, даже глядя в бинокль, будет уверен, что это штаб армии, а не маскарад.

На войне все средства хороши.

Есть ли у Исаковича в Киеве враг? Не приходило ли ему в голову, что его друзья — охальники, которые просто хотели сыграть с ним злую шутку, надуть его, чтоб над ним посмеяться?

Костюрин поднялся из-за стола и медленно пошел к Павлу.

В эту минуту он был необычайно изящен, легок и элегантен.

Глаза его смотрели на Исаковича с грустью.

Подойдя ближе, Костюрин вынул из кармана медальон, показал его Павлу и спросил, узнает ли он, чей это портрет? Видел ли он когда-нибудь в жизни женщину, здесь изображенную?

Исакович увидел на эмалевом в золоте портрете дородную красавицу с открытой пышной грудью и большими, устремленными на него глазами.

Ему показалось, что она похожа на Марию Терезию.

И Павел сказал, что да, он видел австрийскую императрицу.

В зале раздался смех, но он тотчас погас, когда Костюрин повернулся и крикнул, что ничего тут смешного нет. Они присутствуют при оскорблении ее величества, над именем и персоной которой кто-то смеет подшучивать. А этот невинно обвиненный человек может лишиться головы.

Потом он обернулся к Павлу и сказал, что портрет, который он только что видел, — точное изображение императрицы всея Руси, Елисаветы I, а та, которой капитан чмокал руку, — просто потаскуха. Бог знает кто.

И, повернувшись, Костюрин крикнул сидящим за столом офицерам, что на сегодня заседание суда окончено. В наступившем вслед за этим шуме Исакович услышал свой собственный громкий голос:

— Я знаю, чьих рук это дело! Всю эту комедию устроил Вишневский!

Услыхав это, Костюрин остановился и, обратившись к Витковичу, заметил:

— Хорошенькое приобретение получили мы с сербами! Поздравляю!

Виткович громко выругался.

Самым забавным было то, что Вишневский находился на пути в Санкт-Петербург.

Исакович был освобожден из-под ареста спустя шесть суток, в воскресенье тринадцатого ноября, в день Иоанна Златоуста.

Он вернулся в свой дом с приказом как можно скорее явиться в Бахмут.

В Киеве выпал снег.

Вместо Павла под стражу были взяты Мишкович, Чупоня, Гаич и Ракич. Было допрошено еще несколько офицеров. В семьях арестованных поднялся плач.

Больше всего шло разговоров об Елисавете, жене капитана Мишковича, которая в ту ночь играла роль императрицы. Она была русская, из офицерской семьи, ей угрожала смертная казнь.

Мишковича заковали в кандалы, хотя вина его была наименьшая.

Роль Воронцова играл лакей Вишневского. Из Киева лакей исчез.

С Вишневским уехала и Юлиана.

Виткович сказал Павлу, что судьба Вишневского и всех прочих зависит от размеров взятки. Канцелярии Шувалова известны все тайны, Вишневского быстро разыщут и арестуют. Тех же, что в Киеве, уже заковали в кандалы. Все зависит — полагал Виткович — от того, сможет ли Костюрин умилостивить Воронцова — настоящего Воронцова, — и еще от того, как воспримет озорную шутку сама царица.

Как бы там ни было, Вишневскому достанется крепко.

Многое еще зависит и от того, насколько Вишневскому удастся обелить себя и очернить тех, кто уже в кандалах. Насколько он сумеет взвалить вину на тех, в Киеве, а себя выгородить.

Впрочем, как бы там ни было, даже если Вишневский и выкрутится, его песенка спета.

Блестящая офицерская карьера для него окончена; если только он останется жив, ему придется разжалованным отправиться к черту на рога в Сибирь, либо в полк на границе с Персией, либо на Кавказ.

Не лучшая судьба ожидает и тех офицеров, что участвовали в маскараде.

Виткович утверждал, что, насколько ему известно, Костюрин попытается спасти то, что можно. Он считает все это глупой шуткой, в которой никакого намерения посмеяться над императрицей не было. Причина всего — скука и зависть, взаимная зависть, процветающая между сербами. Весь вопрос в том, как в окружении Воронцова воспримут эту комедию.

Императрица знает — и Шуваловы открыто отстаивают ту точку зрения, что ни один человек не родится безгрешным. Императрица очень веселая особа. Если ей расскажут, что произошло в Киеве, она может лишь посмеяться и потребовать показать ей этого Воронцова из Киева. Это может спасти Вишневского.

Но если императрица не засмеется, быть усекновению языков.

Елисавета I только поначалу не поддавалась на уговоры и не подписывала указы о смертной казни, когда это было нужно. И плакала. Сейчас, однако, спокойно их подписывает.

Осталась без языка даже бывшая жена Бестужева, родом из Саксонии.

И самое интересное, что Виткович во всем случившемся винил Павла. Всему причиной, говорил он, надменность вдовца. Вдовцы и холостяки озлоблены, не любят общества. Они во всем всегда виноваты.

Человек, не похожий на других, несет в себе беду.

Павел — ходячее несчастье!

Согласно протоколу штаб-квартиры, Исакович переехал из Киева в Бахмут семнадцатого ноября 1753 года, в день Григория-чудотворца.

Виткович уверял Костюрина, что на Подоле теперь среди сербских офицеров воцарится мир.

В бумагах бригадира Витковича сохранился и последний рапорт Исаковича, в котором он снова просил отпустить его в Санкт-Петербург, где он намеревался просить аудиенцию у императрицы. Наряду с рапортом капитан подал челобитную с просьбой направить его, если понадобится, к черногорскому владыке Василию. Он, Исакович, обнаружил в Вене транспорт родичей владыки Василия и отправил их в Россию по распоряжению русского посла графа Кейзерлинга. В той же челобитной он просил сообщить ему, если найдется его дальняя родственница, некая Йока Стане Дрекова.

Виткович на рапорте собственноручно написал: «Ad acta!»

По воле случая, спустя три года, накануне войны, в штаб-квартире была назначена ревизия бумаг и архивов. Занимался этим некий капитан Ездимирович, черногорец. Он с удивлением прочитал челобитную Исаковича. И начал наводить о нем справки. Но Павла в Бахмуте уже не оказалось, он отбыл куда-то вместе со стоявшим в Чернигове казачьим полком.

Любопытство Ездимировича было возбуждено тем странным обстоятельством, что неизвестный ему офицер разыскивал Йоку Стане Дрекову, которая приходилась ему племянницей и жила с ним, его женой и детьми в Киеве. И прибыла она туда спустя день после отъезда Исаковича.

Случай — величайший комедиант в жизни людей и народов.

Исакович так и не нашел женщины с большими зелеными глазами и пепельными ресницами.

XXVIII

Переселению нет конца

Когда в мире случаются землетрясения, о них много говорят и рассуждают. Отмечают всякую мелочь. Записывают число жертв, имена погибших, количество разрушенных во время катастрофы домов. Спустя несколько лет точное число жертв забывается и они начинают преувеличиваться и выдумываться, но места, где произошли землетрясения, помнятся долго.

Так бывает и с извержениями вулканов, и с наводнениями.

Покуда вулкан действует, о нем поступает множество данных и сведений. Но стоит вулкану потухнуть, никто о нем больше и не вспоминает, а если что и скажут, то обычно неправду.

Так бывает и с документами прошлых лет, которые говорят о пожарах, о чуме, о войне и переселениях. С их страниц исчезают целые роды, не говоря уже об отдельных людях. Забываются даже судьбы больших племен.

Помнят только места их захоронения.

Так бывает и после кораблекрушений в море: поначалу еще знают, кто и как погиб, а спустя несколько лет уже путают имена погибших и помнят только название утонувшего корабля. Судьба отдельного человека, мужчины или женщины, подобна мелкой песчинке, выброшенной на берег бурей из морской пучины. Смерть одного человека, мужчины или женщины, даже если одновременно с ней падает с неба звезда, остается в людской памяти не дольше, чем мелькнувший в темноте среди многих других ночной светлячок.

У всех народов отмечено лишь то, что человек подобен пылинке!

После 1753 года никаких точных сведений о Павле Исаковиче нет.

Примерно в те годы переселение сербов из поморишской и потисской областей идет на спад. Сербская милиция двинулась в Россию, но ушла только половина. После 1753 года больших караванов уже не было, и это оказалось к лучшему. На территории, примыкающей к Сербии, образовалось очень много городов и сел, в которых преобладали сербские крестьяне, солдаты, офицеры, коммерсанты и ремесленники.

Многие из них стали генералами, фельдмаршалами, кавалерами ордена Марии Терезии, баронами и графами. Связь их с семьями, уехавшими в Россию, прервалась. Во время Наполеоновских войн были даже случаи, когда один член семьи воевал на австрийской и французской стороне, а другой — на русской.

Граница была в руках Наполеона.

Сербские полки стали австрийскими.

Только самосознание простых людей — тех, кто не ушел в Россию, — не угасало, как не угасает огонь в очаге, пока в доме есть живые. Рассказывают, например, как в Хорватии собирали деньги на порох, чтобы палить из пушек по случаю взятия Москвы французами. И кто-то, желая подшутить над убогим нищим, потребовал пожертвование и от него. А этот убогий голяк ответил: «Ладно! Сейчас я дам. Но когда станете салютовать русским, тогда уж у меня не просите!»

Когда станете салютовать русским!

Зимой 1753 года в России среди сербских переселенцев наступило полное затишье, а в протоколах штаб-квартир, в переписке, в бумагах — провал. После этой зимы трудно по документам узнать о каких-либо событиях жизни героев нашего романа. Особенно о Павле Исаковиче.

Неизвестно и число переселившихся.

Предание гласит, будто в Россию переселилось около двухсот тысяч человек.

Сербские документы утверждают, что около двадцати тысяч.

Русские — что две-три тысячи.

Большая путаница и в переписке переселенцев.

Согласно одному письму Исаковича коммерсанту в Буде, Георгию Ракосавлевичу, сенатор Стритцеский, отец жены Петра, умер в Нови-Саде в том же 1753 году. А из завещания Исака Исаковича можно заключить, что в 1771 году он был еще жив.

В переписке полно подобных противоречий.

Одна бумага утверждает, что обер-кригскомиссар Гарсули убит в Триесте в 1764 году. По дороге на Корфу. Убит собственным слугой.

Жизнь фельдмаршал-лейтенанта барона Энгельсгофена легко прослеживается по документам тех времен, начиная с Темишвара и кончая его торжественными похоронами. Известна точная дата его кончины.

Граф Кейзерлинг в продолжение многих лет фигурирует в документах как известный русский посол. Правда, история не отмечает, остался ли он лысым или ему помог отрастить волосы «харпутер»[40] кира Анастаса Агагиянияна. Агагияниян, согласно одному письму, умер, кажется в Одессе, богатым купцом.

Получила известность и дипломатическая карьера конференц-секретаря графа Кейзерлинга Волкова, который занимался делами переселения черногорского владыки Василия и трона сербского экзарха. Однако Василий так никогда и не получил разрешения вернуться в Черногорию, которую он описывал как красивую плодородную страну. Он умер в Москве в нужде и бедности в мае 1754 года.

Агагияниян писал Павлу из Вены и в нескольких письмах упоминал о майоре Божиче. Но полиция ни разу эти письма в Киев не пропустила. Имя Божича встречается в нескольких документах. И как ни странно, и в русских. Впрочем, было несколько майоров Божичей.

Но еще более странно, что в церковные книги города Эгера в Венгрии занесена второбрачная Евдокия Деспотович. Божич был ее первым мужем. И если это наша Евдокия, то, значит, она снова вышла замуж.

Кто знает за кого?

Но еще удивительнее в этой игре прошлого, что упоминание о Евдокии есть и в одном из писем Трандафила к Исаку Исаковичу. В письме от третьего сентября 1754 года есть такая фраза:

«Такожде принял от господаря Чирила Деспотовича форинтов 800 для госпожи Евдокии, отбывшей в Киев»!

Следовательно, эта страстная женщина уехала за своим любовником в Киев. Скорее всего с надеждой выйти за него замуж. И, следовательно, Павел видел ее в новом облике, толстую как бочка. Что почувствовал он при этой жуткой встрече, увидев, как, подобно душе, меняется и человеческое тело? Как преходяща красота? Принял ли он ее из жалости или не сознавая, что его ждет? А она? Убивалась ли над собой и своим уродством? Или глупо улыбалась, уверенная в том, что по-прежнему неотразима?

Однако есть одно еще более нелепое сведение о спутницах Павла в письме к Исаку Исаковичу старой генеральши Шевич, написанном в том же году. Судя по этому письму, протопоп Булич обвиняет Павла в том, что тот прибыл в Миргород с молоденькой красавицей. Живет она будто бы в доме полковника Ракича, но на самом деле является любовницей Исаковича, зовут ее Текла, и приходится она внучкой воскобою Деспотовичу из Буды. Обо всем этом в письмах Анны, Юрата и Петра не сказано ни слова.

Значит ли это, что вслед за матерью прибыла в Киев и дочь?

Что молодость победила и оттеснила даже родную мать?

Прошлое на такие вопросы не дает ответа. И лучше, что не дает.

Может, все это только болтовня, обычные сплетни эмигрантские.

Из писем, оставшихся после Исака Исаковича, наверняка известно лишь то, что отец Анны привез детей Юрата в Киев летом 1754 года. А то, что были привезены дети Трифуна, Исак Исакович узнал из письма фендрика Вулина. Узнал также из другого его письма, что Кумрия снова брошена, но вскоре она нашла себе в Осеке другого, молодого лейтенанта Новаковича. И о ней идет много разговоров. Своего престарелого отца она оставила умирать в одиночестве в Руме, под шелковицами.

Но и старый Трифун в России был не лучше. Он ждал только от митрополии развода, чтобы жениться. На русской. Совсем еще юной, не старше двадцати лет.

Все эти слухи, как шепот листвы, засыпаны толстым покровом снега.

Зима 1753 года в России выдалась долгой и лютой.

Гораздо больше следов и точных сведений содержится в русских документах того времени о народе, к которому принадлежали Исаковичи. Предчувствие старой генеральши Шевич, что Павлов романс превратится в романс о его соплеменниках, оправдалось.

О Павле известно точно лишь то, что он жил в Бахмуте и Миргороде до самой войны, которая началась три года спустя и продолжалась семь лет. И что он участвовал в этой войне вместе с братьями.

Об этом есть документы.

Войну, получившую название Семилетней, говорят, вызвали англичане из зависти к богатствам Франции. Англичане же утверждают, что войну французы начали в Америке, где они хотели у них отобрать колонии. Мария Терезия помогала Франции. А русская императрица — Марии Терезии в пику прусскому королю, который не любил женщин.

Для сербских переселенцев эта война началась зимой пограничными стычками с турками и татарами.

Они, собственно, продолжали в России свою извечную войну, которую прервали, когда ушли с австрийцами из Сербии.

Между той и этой войной большой разницы не было.

Новым было лишь то, что Исаковичам в ту зиму довелось услышать в миргородской штаб-квартире, что на очереди переселение в Россию валахов, болгар и греков из Турции!

Началось и формирование молдавских, болгарских и греческих конных полков. Переселенцами-молдаванами интересовался самолично вице-канцлер Воронцов.

Турция, правда, никогда не запрещала переселений.

Понятия «переселенец» у турок не существовало.

Русские агенты, консулы, дипломаты собирали переселенческие транспорты на легальных основаниях. Обрезков, Замфиранович и прочие переселяли людей из Турции без всяких трудностей.

Павел Исакович, вероятно, продолжал составлять и подавать генералу Бибикову проекты освобождения сербского народа из-под тягот крестьянских повинностей в Австрии. Но посылал ли Бибиков его рапорты в Санкт-Петербург или нет, хотя он и был весьма расположен к Исаковичам, поскольку ухаживал за Анной, неизвестно. Зато известно, что в окрестностях Миргорода бежали из-под ига крепостного права русские крестьяне.

Сведения о Павле Исаковиче сводятся к тому, что в то время на его лице все чаще блуждала бессмысленная улыбка и он все больше походил на человека, впавшего в слабоумие.

Согласно документам, имевшимся в штаб-квартире бригадира Витковича, этот разочаровавшийся в любви человек так и остался вдовцом. Он числился вдовцом, когда уходил на войну с казачьим полком из Чернигова. В графе его послужного списка о семейном положении, как австрийского, так и русского, стоит: «вдовец». И никакого намека на Евдокию или ее дочь.

Из Киева, Бахмута, Миргорода, Чернигова он уезжал одиноким.

Вероятно, накануне войны он думал, что измены, обольщения несет не только любовь к женщине, но и само время, в котором он жил, и та Европа, которую он объехал на коне. А его родной Срем, его Паневы и косогор у Хртковиц, под названием Волчья гряда, не изгладились из его памяти и в России.

Несмотря на все эти диковинные сплетни о Евдокии и ее дочери, в своих письмах он каждый раз поминал цинковый, крашенный голубой краской голубец над могилой жены и просил за ним присматривать.

Могила эта, возвышавшаяся среди пшеничных полей, была видна издалека.

Краска на голубце начала лупиться и слезать, и Исак Исакович написал ему, что нужны деньги на ремонт. Для Павла этот голубец был далеким символом постоянства в любви.

Символом того, что нельзя переселить.

Ад, настоящий ад — все эти Евдокии, Теклы, — может быть, встречались и на его путях в России, но они уже не могли изменить удел человека, перевалившего первую половину своей жизни. Во второй половине воля и разум сильнее.

Всем приходится смиряться со своей судьбой.

В одном из своих писем Исаку Исаковичу Павел писал, что нужно обмануть старого Вука Исаковича, его приемного отца, и сказать ему, что он, Павел, женился в России и род его будет продолжен; на самом же деле он об этом и не помышляет.

Ибо, как бы это ни было невероятным, из документов штаб-квартиры ясно, что Павел Исакович, которого все хотели женить, остался и в России холостым и бездетным. Он все больше любил свою покойную жену и только перестал о ней говорить. Юрат и Петр думали, что он забыл о ней.

Жизнь после переселения в Россию продолжалась.

Постепенно и в семье Исаковичей стали забывать жену Павла, даже Варвара. Пеленой забвения заволокло ее чудесный стан, красивые глаза.

Она больше не возникала в беседе, не являлась молча в своем голубом кринолине и в затянутой красными бархатными шнурами корсетке.

О жене Павла Исаковичи в России не упоминали.

Однако Павел видел ее во сне до самой смерти. Ее бледное продолговатое лицо, красивое, всегда серьезное и, пожалуй, печальное, хотя и являлось ему все реже, но не покидало его и там, в России.

Раньше она ему снилась только по ночам, сейчас она являлась ему и днем.

Жизнь в России, вопреки ожиданиям Исаковичей, не особенно отличалась от той, какую они вели в Темишваре. Тем не менее Павел чувствовал, что будь Катинка с ним, его жизнь стала бы совсем иной. Утверждение Павла, что вдовцы уже никогда не могут быть счастливы, приводило Юрата в ярость. «Верно, вдовцы не могут быть счастливыми, но лишь те, которые обезумели от любви к своим женам. Жену надо любить, но коль скоро она умерла, следует жениться на другой. Так и наши деды поступали!»

Но как бы там ни было, в документах написано ясно: вдовец. Вдовец!

Это не значит, что Павел Исакович закончил свою жизнь в России в плачевном скудоумии. Напротив, Варвара говорила Анне, что Павел никогда не выглядел таким счастливым. И когда зимними вечерами Юрат в сотый раз спрашивал, как он побывал на аудиенции у императрицы, Павел весело смеялся.

И хотя он навещал братьев в Миргороде нечасто, а у себя в Бахмуте он, видимо, кого-то прятал и принимал их неохотно, Павел всегда оставался для них желанным гостем.

Иногда он вдруг им напоминал прежнего высокомерного Павла, каким он бывал в Темишваре, человека, которого ничто на свете не может одолеть. Подобно тому, как лица людей спустя одно-два мгновения после смерти становятся умиротворенными, спокойными и красивыми, так и Павел Исакович сохранился в памяти его соплеменников красивым и приятным. Юрату он все время твердил, что, хоть и не попал к императрице Елисавете, все равно доволен, что попал в Россию, доволен, что все они тут. Все будет хорошо.

Многие остались там, в Среме и Махале, но хорошо, что хоть малая толика их народа в России.

Их кости останутся в русской земле, их кровь смешается с русской.

Их муки не напрасны.

В конце той зимы в тихом и печальном Исаковиче вновь проснулось честолюбие, напомнившее родным прежнего Павла, который никогда не признавал себя побежденным. Он мог целыми днями не пить и не есть, а только, тихо насвистывая себе под нос, расхаживать по дому или по конюшне со своей, так запомнившейся людям улыбкой.

В ожидании весны он всегда находил, что бы сделать да смастерить.

Из письма, посланного протопопом Буличем из Миргорода, можно было понять, что Исакович в Миргороде в доме Ракича прячет молоденькую красавицу Теклу Деспотович, с которой он живет и на которой собирается жениться, но можно было понять и то, что Павел живет в прошлом.

«Часами рассказывает, — пишет протопоп, — о жизни семейства Исаковичей, которая началась в Сербии, а закончится тут, в России. Десятилетним ребенком он беззаботно жил под Цером. В пятнадцать лет — в Белграде. А в двадцать четыре года видел, как горят Црна-Бара и Цер. Как земляки уходили в Срем. Как из Срема он двинулся на войну, которая увела его в далекий Пьемонт и Голландию. В то время ему исполнилось тридцать.

Исаковичи вечно кочевали. Никогда не были счастливы. Весну, лето, осень и зиму неизменно встречали в новом месте, вечно бродили в мокрых штанах, хоть раков и не ловили.

А сейчас зимние вечера тянутся так медленно…»

Протопоп не написал о том, что все жители в окрестностях Миргорода и Бахмута вскоре стали Павлу близкими, словно были его соплеменники. Русский крестьянский люд представлялся Павлу таким же, как и его махалчане. И акации были одинаковые.

У него появилось странное ощущение, словно он будет жить в России вечно.

Он был еще слишком молод, чтобы думать о смерти, но ему казалось, что до приезда в Бахмут он уже прожил одну жизнь и сейчас началась новая, причем с самого начала.

В бумагах Витковича встречается упоминание о том, что Исакович продолжал писать в Санкт-Петербургскую Военную Коллегию.

А в Санкт-Петербурге тем временем читали примерные списки генерала Хорвата де Куртича, который на бумаге уже создал один македонский и один болгарский гусарский полк, а сейчас формировал пехотный.

Зимой 1753 года в Санкт-Петербурге завели моду заглядывать в будущее. Для этого употреблялись большие хрустальные шары.

Астрологи, хироманты и свободные каменщики были в почете.

Императрица же, которую Павел так хотел увидеть, чтобы растолковать ей просьбы сербов, в ту зиму особенно веселилась. Она была полна жизни.

Елисавете Петровне, императрице всея Руси, в ту зиму исполнилось сорок четыре года, но она любила балы, заканчивавшиеся на рассвете. Она и граф Разумовский в ту зиму дали в столице несколько больших балов. Дворец, находившийся в Санкт-Петербурге поблизости от каземата, был празднично освещен. Как в зимней сказке. Без конца чередовались маскарады, фейерверки, иллюминации, давались оперные и комедийные представления, концерты. Ставились французские пьесы и итальянские фарсы.

Царица была прекрасна, как никогда.

А Исакович тем временем жил в занесенном снегом углу, без всякой надежды когда-нибудь ее увидеть.

Дочь Петра Великого была статной полногрудой женщиной с округлым красивым лицом и большими глазами. Если верить современникам, брови у нее были большие и густые. В волосах она носила бриллианты. И орден с лентой — через плечо. Под маленьким очаровательным подбородком и на руке носила обычно черную бархотку.

И хотя императрица Елисавета дала нескольким сербским офицерам аудиенцию, комедиант-случай захотел, чтобы ни один Исакович не увидел ее воочию. Павел лицезрел «императрицу» только в той глупой офицерской шутке. Он внимал каждому сказанному о ней слову, всему, что Анна и Варвара слышали от жен русских и пересказывали дома, но все сводилось лишь к тому, что у царицы красивый цвет лица и красивые ноги.

Никто не смел говорить ни о сжигавшем эту женщину сладострастии, ни о ее любовниках, ни о переодевании в мужской костюм французского мушкетера, голландского матроса, казачьего гетмана. И лишь порой шептались о том, как на балах по ее приказу мужчины облачались в женскую одежду, а женщины — в мужскую. Наиболее экстравагантной, если верить истории, была княгиня Румянцева.

Самым торжественным днем в России тех времен было восемнадцатое декабря — тезоименитство императрицы, когда стреляли из пушек. Елисавете Петровне, разумеется, и в голову не приходило ехать в Миргород, а тем более в Бахмут. Да и басня о ее приезде в Киев была специально выдумана для Исаковича.

Вместо царицы по Киеву пронесли чудотворную икону божьей матери Печерской лавры, о которой говорилось, будто ее писал собственноручно апостол Лука. Царица охотно путешествовала по России (к которой обращалась: «Россия, дорогая»), но в ту осень поездка в Киев не входила в ее программу. Расстояние от Санкт-Петербурга до Москвы она преодолевала в карете за несколько дней, но в Киеве, пока там жил Павел, она не была ни разу.

И потому у Павла не было случая опуститься перед ней на колено.

Такие встречи на этом свете всегда редки. Исакович никогда не узнал о том, как царица приняла сообщение о глупой шутке в Киеве, разыгранной сербскими переселенцами, в которой ее представили в неподобающем виде.

Известно, что она разделяла мнение своего министра Петра Ивановича Шувалова, когда говорила о людях: «Ни один человек не родился ангелом!»

Но наказан ли был Вишневский и как, Павел и другие Исаковичи так никогда и не узнали. Слыхали только, будто царица все больше предается чревоугодию и толстеет. Сватает свою челядь. Всех подряд женит или выдает замуж. Однако не это обстоятельство определяло судьбу Исаковичей в России. Их судьбу решали государственные планы незнакомой им женщины, разработанные по ее воле Шуваловыми, Бестужевыми и Румянцевыми.

Война с Пруссией!

Мечта Миниха о покорении Константинополя, где их ждала помощь двадцати тысяч христиан, которые должны были примкнуть к русским, была оставлена.

Было решено идти на Берлин!

В ту зиму Исаковичи еще об этом ничего не знали.

Мало что известно о прошлом и мало что можно о нем узнать.

На одном рескрипте Елисаветы Петровны обнаружена после ее смерти собственноручная надпись: «Пламя, Огнь!»

Два слова. И поныне никто не знает, зачем они написаны и что означают.

Но и долгая зима 1753 года не могла тянуться вечно.

Морозы в марте ослабли и в Миргороде и в Бахмуте, и на полях зазеленели их первые хлеба. На землю пришла весна. Кто знает, в который раз! Кто знает? Человеческому разуму не постигнуть этого!

Шли дни.

Бибиков кое-кого поселил и в городах — ремесленников, коммерсантов, а протопоп Булич позаботился о священниках.

Он сам только правил службу божью.

Но подавляющее большинство переселенцев осталось в армии.

В эту весну не обошлось без кровавых стычек с татарами, которые нападали на границу. Петр Исакович, казалось, искал смерти в этих боях, но пули словно избегали его. Он прославился своей храбростью и получил чин капитана, хотя и не просил его.

Юрат быстро богател.

Трифун все ждал разрешения митрополии жениться. На русской. Молодой. Не старше двадцати лет.

Павел, когда братья приходили к нему в гости, говорил:

— Кажется мне, что жизнью нашей правит какое-то колдовство, а не бог и не людская воля. Перед тем, как отправиться в Россию, у меня были великие намерения. А сейчас их нет. Я считаю, что нужно жить не задумываясь, как живут звери, птицы, растения. В здравии и благополучии, а утро и вечер, события и время пусть себе играют вокруг нас, как облака играют вокруг солнца. Я понял, что смысл жизни в том, чтобы принимать все, что она приносит — веселье, грусть, тоску или радость. Буду работать в конюшне, на земле, пахать, копать, а там начнутся майские маневры. И я стану учить солдат идти в атаку: рысью, галопом, на смерть, до победы. Для того я и родился. От своей судьбы не уйдешь, жизнь дается не по заказу и не зависит от нашей воли. Так мы и живем: то плачем, то смеемся. У каждого свой век, своя любовь, свой светлый период жизни, как у птицы, которая влетит из тьмы в освещенный зал и снова улетает во мрак. Так толковал мне жизнь поп Михаил Вани, когда я собирался в Россию. И он был прав.

В то лето Павла перевели в Чернигов.

Выезжал он и на границу.

Дни проходили, но он не погиб.

Миновали и майские маневры.

Наступила осень, чудесная русская осень в Бахмуте.

Когда солнце раскаленным факелом горит над степью, словно хочет спалить все дотла.

То, что Исакович и 1754 год провел в Чернигове и Бахмуте в полном здравии, видно из письма протопопа Булича, который упомянул Исаковича, когда писал о скончавшемся в Москве владыке Василии.

Потом снова пришла зима, и Павел, видимо, жил по-прежнему в Бахмуте.

Дни текли, но кто их считает? Их не перечесть, как не перечесть бессонных ночей. Сколько их? Одни говорят: сколько песчинок на дне морском! Паче песка морского! Другие говорят: сколько звезд на небе!

Павел, несомненно, прожил еще несколько лет.

После 1754 года мы знаем только то, что Исакович был жив, должен был быть жив. Но даже если бы он умер, вряд ли бы мы ныне об этом легко узнали. Обычно, когда умирает человек — не важно, зовут ли его Павлом, или Петром, или Трифуном, или Юратом, после него остается и продолжает жить его потомство.

После Павла не осталось никого.

Это мы знаем.

В ту минуту, когда он навеки закрыл глаза на войне, если это так, сколько людей родилось на свете, кто скажет? Сколько ласточек, жаворонков, голубей вылетело из гнезда? Сколько пахарей проложили первую борозду? Сколько распустилось деревьев, проклюнулось из земли травинок в России, на Кавказе, на Урале и дальше до самой Камчатки?

После долгой зимы.

Не удивительно, что Исакович упоминается всего лишь раз, во время войны, а дальше его след теряется, имя его не встречается больше ни в бумагах сербских полков, ни в переписке его семьи. Никогда.

Достоверно известно, что Трифун, Петр, Юрат и Павел находились в армии, которая спустя три года была дислоцирована сначала на польской, потом на прусской границе, и что Черниговский полк, где служил Павел, участвовал в походе на Пруссию, куда двинулись русские части вместо Константинополя.

В этой войне принимали участие несколько тысяч земляков Павла.

Честнейший Исакович покинул Миргород вместе с этими блестящими полками — это мы знаем.

Поднял ли он по своему обыкновению высоко над головой саблю и молча, во главе солдат, поскакал сначала легкой рысью, потом галопом и, наконец, склонившись к шее лошади, на полном карьере ринулся на неприятеля. Совершенно случайно в документах сохранился такой факт: после сражения, в котором были разбиты французы — новый союзник Марии Терезии, русская армия ответила победой 30 августа у деревни Гросс-Егерсдорф.

История сохранила один из эпизодов этой битвы — атаку сербского, ныне русского, гусарского эскадрона на прусскую пехоту, расположившуюся у мельницы.

Эскадрон отважно вел в атаку молодой корнет.

У самой мельницы он упал с коня мертвым.

Звали его — согласно документам — Марко Зиминский.

Многие переселенцы остались лежать на полях сражений.

А тех, кто остался жив, отвели в Познань.

До конца мая 1760 года многие еще были живы.

Генерал-фельдмаршал граф Салтыков устроил в июне смотр у города Диршау{50}.

Глупее всего было то, что сербы гибли не только под русскими знаменами. Австрийская армия тоже вводила в бой сербские полки, созданные согласно плану Мерси. А гибли они согласно плану Хаугвица, который ввел в австрийской армии новый маневр — скоростные залпы во время боя.

Ввел он и в офицерской среде тоже нечто новое. И называл это сословным духом: Esprit de corps.

Таким образом, оказалась бессмысленной не жизнь сербов, а их смерть.

Однако, как бы то ни было, в сентябре 1760 года граф Фермор решил идти на Берлин!

В этом походе Трифун стал полковником, Юрат потерял ногу до колена, Петр прославился пленением неприятельских офицеров.

Павел Исакович не упоминается.

Но и Мария Терезия не сидела сложа руки после того, как ей удалось остановить переселение сербской милиции в Россию.

Сербы продолжали жить в Австрии и продолжали то, что привело к переселению части народа в Россию. На венгерской сессии парламента окружение Марии Терезии после ухода сербов хорошо поняло, что эти схизматики, задумавшие переселиться в Россию, представляют для империи грозную опасность. Особенно же опасны военные лица в сербском народе.

Спустя несколько лет сессия парламента потребовала ликвидировать сербскую хофдепутацию в Вене. Потребовала упразднить епископаты в Плашки, в Костайнице и в Пакраце. А также — не давать дворянские грамоты, баронские и графские титулы православным, особенно военным лицам.

Странно! Странно!

Их, говорили они, охватывает неподдельный страх, когда они смотрят на распростершееся от московских границ до Адриатического моря гигантское тело! И страх этот тем больше, говорили они, чем глубже проникаешь в неразрывный союз народа и его военного сословия, в котором скрещиваются их взаимные интересы! С одной стороны, военное сословие обычно расширяет свои границы, используя нападение схизматиков, а с другой стороны, непомерно растут под мощной защитой военного сословия эти необъединенные народы греческого вероисповедания.

Так рассуждали в Австрии, и тем завершался XVIII век.

Шли годы.

Зима, весна, лето, осень.

Люди умирают, рождаются, живут, умирают!

После похода русских на Берлин и его взятия возобновились войны с турками. Костюрина в Киеве уже нет как нет. Хорват закончил жизнь в тюрьме, днепровские воды зимой замерзали, а когда наступала весна, трещал лед, Днепр разливался и уносил вместе с паводком и человеческие жизни, и прошлогодний снег.

Все проходит.

Через тринадцать лет война началась снова.

В бумагах, которые оставил Исак Исакович, об Исаковичах уже нет упоминаний. Ни в связи с турецкой кампанией, закончившейся в 1774 году. Ни в связи со следующей войной, когда австрийцы и сербские добровольческие отряды в 1789 году вошли в Белград.

Исак Исакович умер в 1771 году.

В 1792 году австрийцы снова оставили Белград{51}.

Начались наполеоновские войны.

Генерал Николай Иванович де Прерадович командовал конным гвардейским полком, который прославился в битве под Аустерлицем.

Русские в начале XIX века обратили свое внимание на Балканы и Сербию.

Где были те, кто переселился в Россию?

В своей безграничной любви к отчизне несчастный сербский Soldatenvolk целые сто лет делал единственное, что он мог: погибал!

А там, где в России хоронил своих мертвых, он отмечал свое присутствие названиями, которые давал селам. Ведь названия гор, рек и селений лучше хранят память о прошлом, чем имена отдельных людей.

Ни в Австрии, ни в России эти названия не давали помещики Андреовичи, или бароны Любибратичи, или бароны Йовичи, или фельдмаршал-лейтенанты Радовичи, что нюхали табак из золотых табакерок.

Названия своим селениям давали сербские крестьяне!

Мемуаристы, историки, разумеется, не очень-то много записали имен этих, они отмечали больше имена генералов и тех, кто стал в России фельдмаршалами и графами.

Текелия стал фельдмаршалом на Кавказе и казался наследнице Елисаветы Екатерине II настоящим Петром Великим. Так она сказала Потемкину!

Симеон Наранджич Зорич стал любовником царицы, и она написала о нем в своих мемуарах на французском языке весьма занятно.

Если другие, чтобы удовлетворить ее любовную жажду, принимали возбуждающие средства, серб в этом нисколько не нуждался.

Каждый создает себе бессмертие по-своему.

Но о Зориче царица писала и то, что она не могла надивиться благородству и доброте, которые подобно птицам угнездились в его сердце, в сердце воина, в сердце ее «красавца Симы»!

Невозможно перечислить имена всех офицеров, переселившихся в Россию и вписавших свои имена в историю русской императорской армии, которая к часу победы в 1760 году насчитывала триста тысяч штыков и могла, если бы Елисавета захотела, покорить всю Европу.

Историки и мемуаристы пишут, что из числа сербов-переселенцев генералами стали: Иван Георгиевич Шевич, Ранко Радион де Прерадович, Максим Теодорович Зорич, Теодор Арсеньевич Чорба. А Иван Подгоричанин получил графский титул!

Генерал-майорами сделались: Семен Гаврилович Зорич, Николай Иванович Чорба, Георгий Михайлович Богданов, Давид Гаврилович Наранджич, Георгий Радионович и Юрий Радионович де Прерадович, Константин Николаевич Лалош, Иван Христофорович Штерич, Семен Михайлович Чарноевич.

Бригадирами стали: Константин Николаевич Юзбаша и его друг Родион Степанович Пламенац.

Это еще не все, кто стали генералами. К чему перечислять всех?

Их имена канули в небытие, в тишину смерти.

Отмечены историками и многие полковники — Радулович, Цветинович, Ивалов, Косавчич, Давидович, Петр Шейтани, Ефрем Ранкович. И подполковники — Чорба, Вуич, Штерич, Ожегович. И майоры — Вукович, Алексей Требинский, Букшан, Жигич, Црнчич, Станкович, Вуич, Голуб, Милорадович, Маркович, Миокович.

Негоже упоминать имена одних и опускать имена других.

В дворцовой гвардии в Санкт-Петербурге самым красивым офицером слыл капитан Павел Черноевич. Однако и следа не осталось от вахмистра Пивара. Неизвестно, чем кончил вахмистр Попов из Кикинды.

Все они переселились в Россию, чтобы избежать ига в Австрии, гибли, умирали и были зарыты в русской земле, которую вскоре снова наводнил русский народ. После войны они пахали землю на Ингуле и Донце, чтобы прокормить своих детей и исполнить веление бога — продолжить жизнь. История отмечает, что спустя семнадцать лет после того, как они поселились в России, на небе появилась необычная фата-моргана, которая называлась Aura Borealis[41]. Но история не отмечает, что думали они, когда видели в небе это фантастическое небесное явление. Какую роль сыграло оно в их жизни?

Однако эти крестьяне, оставившие свои кости в земле, которую они называли Новой Сербией, навеки вписали названия своих сел, живших в их сердце, на географическую карту России и Европы!

Когда русские стали проникать на Балканы, на австрийских военных картах появились названия Сирк-Баре, от Алмаша до Чуруга. Есть и «dominum Mitrovitz»[42]. И село Лачарак. И regnum Sclavoniae[43]. И ducat Syrmium[44].

А на русских картах со слезами читаешь: Сомбор, Мошорин, Чанад, Надлак, Печка, Глоговац, Павлиш, Сентомаш, Сента, Канижа, Мартонош, Бечей, Субботица, Панчево, Земун, Чонград, Вуковар, Вршац, Сланкамен, Ковин!

Русские карты вплоть до XIX века хранят эти названия!

Нигде не встретишь названий Джюрджия, Шияк, Аджанский, Янкович, Видак, Гая, Груя, Кузман, Радак! Имена людей не пишут на картах.

Шли годы, жизнь продолжалась.

На русских географических картах 1860 года многие названия сербских селений исчезают. Но еще можно найти: Тител, Илок, Мошорин, Вилово, Гордановцы, Надаль!

Но годы мчались и уходили в лету. Жизнь продолжалась, а смерть казалась бессмысленной. Иные народы вымирали, иные — переселялись. Всюду зима сменяла осень, лето — весну.

Когда в 1862 году в России проводили перепись населения, в Херсонской губернии еще отыскалась тысяча душ, которые просили, чтоб их записали сербами. Чтобы, когда они умрут, знали, какому народу они преданы всем сердцем.

Перепись населения в 1900 году не выявила уже ни одного серба. Ни одного!

Но если сегодня, даже сегодня, взять в руки географическую карту России, в которой похоронены среди моря русских сербские переселенцы, можно найти на карте неподалеку от Миргорода название села: Мартоноша.

На Ингуле — Панчево!

Есть и Субботица! И Надлак.

Годы идут, лето сменяет осень с желтеющей листвой, потом все заносит снегом. А весной снова вскроется Днепр и весело покатит свои воды под песни и пляски живых к морю.

Годы идут. Кто перечтет перелетных птиц или лучи, которые рассылает солнце с востока на запад и с севера на юг? Кто предскажет, какие народы и куда тронутся с места через сто лет, как тронулся с родных мест сербский народ? Кто сосчитает зерна, которые следующей весной взойдут на земле — в Европе, Азии, Америке, Африке?

Человеческому разуму понять это не под силу.

Там, куда Исакович и сербский Soldatenvolk ушли вместе с тысячами своих земляков, которые, подобно улиткам, тащили свой дом на себе, не осталось и следа от их жизни, кроме двух-трех названий.

Переселения были и будут вечно, как вечно рождение.

Есть переселение.

Смерти нет!

Примечания

1

«Вербовщиков, эмиссаров, подстрекателей» (нем.).

2

«свободное переселение» (лат.).

3

Выписки, статьи, привилегии (лат.).

4

«Прекрасные хорватки!» (нем.)

5

Осуществление! (лат.)

6

«Отослано, Грац, 14 сентября, 1752» (нем.).

7

к делу (лат.).

8

высадка людей с судов на берег (фр.).

9

оплакивание (лат.).

10

в итоге анализа (лат.).

11

Да, ваше сиятельство! (нем.)

12

«зад» (нем.).

13

Вход (нем.).

14

Молитвенные четки у католиков (лат.).

15

солдатская масса (нем.).

16

Хитрецы! Задницы! (ит.)

17

Здесь: на широкую ногу (фр.).

18

обыкновенный (лат.).

19

Лицо, кандидатура которого на пост дипломатического представителя в каком-либо государстве одобрена правительством этого государства (лат.).

20

все с семьями (нем.).

21

Петроварадинский народный пограничный пехотный полк (нем.).

22

«свободы вероисповедания!» (лат.)

23

Мера площади, равная 3600 кв. м.

24

Да, с сербами мы дали маху! (нем.)

25

Сырость (сербскохорв.).

26

Колбаса из фруктового сока и орехов (тур.).

27

под управлением Австрии (лат.).

28

венгерской провинцией (лат.).

29

Остался без всяких вестей о Вашей милости! (нем.)

30

Выбыл в императорскую русскую армию в Киев (нем.).

31

Я знаю только сербский! (сербскохорв.)

32

экипировка (нем.).

33

красная шинель (нем.).

34

Куртка, часть национального костюма сербов.

35

воздушный поцелуй (искаж. нем. Kusshand).

36

Лентяй (сербскохорв.).

37

егери Грассена (фр.).

38

«Отчет по поводу проекта утверждения унии» (нем.).

39

на униатских границах (нем.).

40

Масло для волос (нем.).

41

Северное сияние (лат.).

42

Митровицкие владения (лат.).

43

Управление Славонии (лат.).

44

Воеводство Сирмии (лат.).

Комментарии

1

…во время демилитаризации Потисского коронного округа… — После заключения Белградского мира (1739) и установления австро-турецкой границы по Дунаю и Саве сохранение Потисской военной границы потеряло смысл, и власти приступили к ее демилитаризации. Граничарам, желавшим остаться на военной службе, было предложено переселиться на создаваемую новую границу вдоль р. Савы. Прочие становились обычными крестьянами. Эта реорганизация, проведение которой началось в 1741 г., вызвала волнения среди граничар, в связи с чем в 1751 г. был создан Потисский коронный округ (дистрикт) с центром в г. Стари Бечей, который находился в непосредственном подчинении венского двора. Жители его пользовались известными привилегиями. Црнянский допускает неточность, говоря о «демилитаризации Потисского коронного округа», который именно и был создан взамен демилитаризованной Потисской военной границы.

2

…как Текелия у Сенты ночью по звездам провел через тисские болота все войско принца Евгения Савойского… И вот сейчас Текелия в России. — Иван Текелия — представитель одного из немногочисленных сербских дворянских родов в Венгрии. Во время австро-турецкой войны (1683—1699), в кампании 1697 г., которую видный австрийский полководец принц Евгений Савойский вел против турецких войск в Южной Венгрии, Иван Текелия предупредил австрийцев о готовящемся вторжении войск султана из Бачки в Банат и провел войска Савойского через труднопроходимые болота в тыл противника, что позволило австрийцам разгромить турок под Сентой. Евгений Савойский назначил И. Текелию начальником Поморишской границы. И. Текелия участвовал в ряде последующих войн и умер в 1721 г. Поэтому он не мог быть в России в 50-х гг. В России был Петр Текелия (1720—1792) — участник войны за австрийское наследство. В Семилетней войне он уже сражался в чине майора русской армии, а в русско-турецкой войне в бою под Бендерами командовал сербским гусарским полком. Награжден многими российскими орденами. Екатерина II произвела его в фельдмаршалы. П. Текелия похоронен в Миргороде. За большое внешнее сходство с Петром I П. Текелии специальным указом было разрешено носить усы.

3

Прошли времена вице-дуктора Монастерлии. — В 1691 г. с целью увеличить прилив в армию сербских солдат австрийские военные власти обратились к сербскому патриарху и епископам с просьбой призвать сербов вступать в австрийскую армию. Состоявшееся в Буде собрание представителей сербского народа заявило, что сербы никогда не отказывались воевать с турками, но при этом указало на то, что австрийские власти должны соблюдать все привилегии, дарованные сербскому народу. Собрание просило освободить из заключения графа Георгия (Джордже) Бранковича и назначить его воеводой над всеми сербскими войсками. Австрийские власти не согласились освободить Бранковича и назначили не воеводой, а подвоеводой Йована Монастерлию, представителя малоизвестной семьи. Относительно титула Монастерлии в источниках нет единства. Его называли и деспотом, и генералом, и дуктором, и вице-деспотом, и вице-дуктором, и вице-генералом, и просто капитаном.

4

…Павел прибыл в Осек, в Генералкоманду… — Вся область Военной границы делилась на отдельные военные округа, или «Границы», возглавляемые штабами, которые назывались «генералкомандами» или «генералатами».

5

…согласно параграфу восемнадцатому Пожунского собора… — В соответствии с государственным устройством империи Габсбургов австрийский император одновременно являлся венгерским королем, титул которого, однако, не передавался по наследству, а каждый раз подтверждался съездом (собором) венгерского дворянства, собиравшимся в Братиславе (по-венгерски — Пожун, по-немецки — Прессбург). На Пожунском соборе 1687 г. императору Леопольду I удалось добиться изменения прежнего порядка и превращения титула венгерского короля в наследственный титул австрийских императоров. Пожунский собор 1687 г. — важный этап в процессе превращения Австрийской империи в абсолютистское государство, в ходе которого сокращались феодальные права дворянства. В области Военной границы дворянство добивалось расширения своей юрисдикции над граничарами. Возможно, что в решениях Пожунского собора венгерским дворянам были даны известные обещания такого рода. Между тем, укрепляя свою абсолютную власть, австрийские императоры все меньше считались с дворянством. Так, Леопольд I не созывал Пожунского собора целых 25 лет, хотя согласно венгерским законам он должен был собираться каждые три года.

6

…двор решил послать в Осек инспектора австрийской пограничной кавалерии графа Сербеллони. — Генерал граф Сербеллони принимал деятельное участие в реорганизации Военной границы. В 1753 г. им был разработан специальный «регуламент», несколько улучшивший положение граничар — были увеличены наделы земли, сокращено число солдат: из семьи, где имелось трое-четверо мужчин, в армию шел один, где было пятеро и более — двое. В 1765 г. был учрежден генеральный инспекторат, занимавшийся всеми делами Военной границы. Граф Сербеллони обычно встречается в литературе с указанием должности «генерального инспектора».

7

…переправляют их в Токай, а оттуда в Россию. — Весной и летом 1752 г. русские эмиссары, занимавшиеся вербовкой сербов для переселения в Россию, обосновались в Токае — знаменитом центре виноделия, расположенном поблизости от границы. Находясь там якобы с целью закупок токайских вин для императорского стола, русские эмиссары вели агитацию за переселение в Россию.

8

Молили светлейшего дожа Венеции. Обхаживали и пашу в Белграде. — Стремясь добиться освобождения Сербии, предводители сербского народа в разные периоды пытались добиться помощи от Венецианской республики, неоднократно воевавшей с Турцией, или получить автономию в рамках Турецкой империи.

9

Отныне мы будем слушаться… Степана Федоровича Апраксина, ее императорского величества генерал-кригскомиссара… — С. Ф. Апраксин (1702—1758) — русский военный деятель; генерал-фельдмаршал, вице-президент Военной коллегии. В начале Семилетней войны (1756—1763) командовал всей русской армией.

10

Я дам вам также рекомендательные письма к генерал-аншефу Петру Спиридоновичу Сумарокову… — П. С. Сумароков (1709—1780) — обер-шталмейстер и сенатор.

11

…как деспот Бакич и вице-дуктор Монастерлия дрались с турками перед своими войсками. — Сербский дворянин Павле Бакич в начале XVI в. перешел из захваченной турками Сербии в Венгрию, где выдвинулся как искусный полководец. Неоднократно сражался против турок во главе своего кавалерийского отряда, состоявшего преимущественно из сербов, — в битве при Мохаче (1526), под Веной и Будой. Накануне одного из сражений он имел поединок с предводителем турецкого отряда Осман-бегом, который принес ему славу и большую популярность. В 1537 г. король Фердинанд возвел П. Бакича в звание деспота. В том же году Бакич погиб в бою с турками недалеко от г. Джаково в Славонии. О том, что Монастерлия дрался с кем-либо на поединке, в источниках сведений не сохранилось.

12

…что он не смог бы стать Милошем. — Имеется в виду сербский национальный герой Милош Обилич, который, по преданию, накануне исторической битвы на Косовом поле (1389), пробрался в стан турок и убил султана Мурата I.

13

Это признали даже митрополия и наш общенародный секретарь Ненадович. — Имеется в виду митрополит Павле Ненадович. Карловацкие митрополиты выступали перед императорами в качестве официальных представителей сербского народа, ходатаев по народным делам.

14

Будто это сокровище Неманичей. — Неманичи — сербская королевская династия XII—XIV вв. Существовало предание о том, что сокровища сербских королей были тайком увезены и спрятаны в одном из монастырей Фрушка-Горы.

15

…подаренной монастырю Шишатовац. — Шишатовац — монастырь на Фрушка-Горе. Широко был распространен обычай делать вклады в монастыри — деньгами, драгоценной посудой, старинной одеждой и др.

16

…были ловко использованы для подавления венгерских бунтов. — Австрийские власти часто использовали сербских граничар для подавления внутренних антигабсбургских движений. Крупнейшим таким движением в начале XVIII в. было восстание венгерского дворянства под руководством трансильванского князя Ференца II Ракоци (1703—1706), для подавления которого, в частности, были использованы и сербские граничарские полки.

17

…у городка Гросс-Егерсдорф… — В Семилетней войне (1756—1763) в битве при Гросс-Егерсдорфе (30 августа 1757 г.) русские войска под командованием фельдмаршала Апраксина наголову разбили прусскую армию.

18

…они недвижимо стоят у деревни Цорндорф… — 25 августа 1758 г. у деревни Цорндорф русская армия в кровопролитном сражении нанесла поражение прусским войскам.

19

…медленно движутся с конницей Тотлебена и Чернышева. — Русские полководцы З. Г. Чернышев и Г. Г. Тотлебен командовали частью русской армии, которая 9 октября 1760 г. заняла столицу Пруссии Берлин.

20

Когда граф Фермор решит двинуться на Берлин… — С. Ф. Апраксин, не использовавший результатов победы русских войск при Гросс-Егерсдорфе, был отстранен от командования и отдан под суд. Вместо него был назначен граф В. В. Фермор.

21

…говорил в ту пору преосвященный Живанович, владыка арадский. — Во второй половине XVIII в. арадским епископом был Синесие Живанович, известный также как церковный писатель.

22

В Потисье за военный статут и отъезд высказались в то лето тысяча девятьсот семьдесят человек. — При демилитаризации Потисской и Поморишской военной границы граничарам предоставлялся выбор: либо остаться, как и прежде, военнообязанными и переселиться в Срем, либо превратиться в крестьян.

23

…участвовали в заговоре Ракоци. — См. примеч. 16.

24

…нелегко пришлось и артиллерийскому генерал-поручику Ивану Федоровичу Глебову… — И. Ф. Глебов — генерал-поручик артиллерии, участник Семилетней и русско-турецких войн. По указу Елизаветы занимался устройством Новой Сербии на Украине.

25

Сербы потеряли белградский дистрикт… — После неудачной войны 1737—1739 гг. Австрия потеряла все территории южнее Савы и Дуная, захваченные ею во время войны 1716—1718 гг. и включенные в ее состав как Белградский округ (дистрикт).

26

…какова разница в статуте сербов, который поначалу был военным, а в последнее время стал «провинциальным». — Демилитаризация Потисской военной границы привела к тому, что все жители, оставшиеся на ее территории, попадали под юрисдикцию гражданских властей. Гражданские территории, в отличие от Военной границы, в народе часто называли «провинциалом».

27

…в Санкт-Петербурге был еще один Бестужев… — Имеется в виду брат дипломата М. П. Бестужева-Рюмина канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

28

…переложить все заботы на плечи артиллерийского генерала Ильи Александровича Бибикова. — И. А. Бибиков (1698—1784) — инженер-генерал-поручик. Был начальником Тульского оружейного завода, участвовал в Семилетней войне, строил укрепления на Украине, в частности в районе Бахмута.

29

…на богомолье в Хиландаре… — Имеется в виду Хиландарский монастырь на горе Афон, основанный в 1198 г. Стефаном Неманей и его сыном.

30

А командующие войсками прежнего суверена — Миних и Остерман… — Х. А. Миних (1683—1767) — русский политический деятель, генерал-фельдмаршал. В русско-турецкой войне 1735—1739 гг. командовал войсками в Крыму и Бессарабии. А. И. Остерман (1686—1741) — русский государственный деятель.

31

Рассказывал, до чего богат и кичлив граф Петр Иванович Шувалов… — П. И. Шувалов (1710 или 1711—1762) — русский государственный деятель, генерал-фельдмаршал. В 50-е гг. XVIII в. — автор и инициатор многих экономических и военных преобразований в России.

32

Но генерал-фельдмаршал Александр Иванович Шувалов еще страшней. — А. И. Шувалов (1710—1771) — генерал-фельдмаршал, много лет возглавлял так называемую тайную канцелярию — высший орган политического сыска в России тех времен.

33

…она помогала генералу Пикколомини прорваться в Турцию до Скопле. — Во время австро-турецкой войны 1683—1699 г. австрийские войска под командованием генерала Энея Сильвия Пикколомини совершили самый глубокий рейд на юг во всей истории австро-турецких войн. После взятия Ниша австрийские войска и сербские добровольцы дошли до Скопле. Однако вскоре Пикколомини заразился чумой и умер в Призрене 9 сентября 1689 г. Смерть полководца и начавшиеся вскоре поражения заставили австрийские войска отступить.

34

Еще в 1710 году Иван Текелия, Хаджи Рашкович и Вулин из Потисья предлагали Петру десять тысяч сербов. — Когда в 1710 г. стало известно, что Россия готовится к войне с Турцией, у сербов Военной границы пробудились надежды на освобождение Сербии при поддержке России. Начальники Поморишской и Потисской границы Иван Текелия и Вулин Илич направили в Москву к Петру I капитана Богдана Поповича с просьбой «подумать и об их сербской земле» и изъявлением готовности «поспешить на службу к своему православному царю». В 1712 г. Иван Текелия, Вулин Илич и начальник сербской милиции Моисей Рашкович (известный в народе как Хаджи-Моя) предложили Петру, что они во главе десяти тысяч сербов направятся на соединение с русскими войсками. Хотя до войны тогда дело не дошло, Петр прислал сербским офицерам свой портрет в дорогой раме.

35

Остался лишь шотландец Ласси. — Петр Петрович Ласси (1678—1751) — генерал-фельдмаршал, уроженец Ирландии. На русскую службу перешел в 1700 г. Участвовал во многих войнах. Показал себя хорошим организатором, в политических интригах участия не принимал.

36

…один из этих иностранцев герцог курляндский Бирон… — Бирон Эрнст Иоганн (1690—1772), временщик императрицы Анны Иоанновны, выходец из семьи мелкого курляндского дворянина, в 1737 г. при поддержке Анны Иоанновны стал герцогом Курляндии.

37

…бумаги послать в Санкт-Петербург, генерал-прокурору Никите Юрьевичу Трубецкому… — Н. Ю. Трубецкой (1700—1767), князь, русский государственный деятель, служил в Преображенском полку, с 1740 г. — генерал-прокурор сената.

38

Канцлер Бестужев сжил со свету лейб-медика императрицы Лестока, забравшего силу при дворе. Бестужеву удалось расшифровать письма маркиза Шетарди… — Лейб-медик Елизаветы Петровны граф Лесток и французский посол маркиз де ла Шетарди активно способствовали возведению на престол Елизаветы. Однако когда Шетарди попытался свалить канцлера А. П. Бестужева, последний, перехватив письма Шетарди, добился его высылки из России. Бестужев также устранил и Лестока.

39

А спустя сто лет битвы под Кустоцей и Сольферино… — 24 июня 1866 г. во время австро-итальянской войны при селении Кустоца в Ломбардии итальянские войска потерпели поражение от австрийских войск. Имеется в виду битва при Сольферино 24 июля 1859 г., в которой австрийские войска потерпели поражение от итало-французских войск.

40

…албанцы, пришедшие в Срем с войсками Чарноевича. — Во время «великого переселения сербов» под руководством патриарха Арсения III Чарноевича (1680 г.) вместе с сербами ушли и группы албанцев-католиков.

41

…займут места от устья Каварлыка до верховья Тура, с верховья Тура на устье Каменки, от устья Каменки на верховье Березовки, от верховья Березовки по вершине реки Амельника до самого устья в Днепр. — Рассказывая о расположении сербских военных формирований, Црнянский почти дословно воспроизводит текст «Истории России с древнейших времен» (т. XII, с. 127) русского историка С. М. Соловьева, которой он пользовался при создании своего романа.

42

В ноябре 1750 года был разрешен первый народный плебисцит на Поморишской и Потисской границах. — В связи с демилитаризацией Потисской и Поморишской границ в августе — сентябре 1750 г. в этих областях проходили бурные собрания граничар, протестовавших против решения венского двора.

43

Несмотря на союз, заключенный между Австрией и Россией в 1746 году… — В противовес Франции, Англии и Пруссии, заключившим в 1725 г. договор, направленный против Австрии и Испании, Австрия искала сближения с Россией и в 1726 г. заключила с ней оборонительный союз, который был возобновлен в 1746 г. Вопрос о переселении сербов в Россию не занимал в австро-русских отношениях значительного места.

44

…будто великий князь Петр собирается их муштровать по-прусски… — Имеется в виду муж Екатерины II, будущий император Петр III, известный как горячий приверженец всего прусского и в первую очередь военной муштры.

45

…что напишет о Петре Великом офицер Джюлинац…, …напишет… ученый архимандрит Раич… — Павле Юлинац (известен и как Джюлинац) — офицер, дипломат, писатель и переводчик второй половины XVIII в. В 1749—1753 гг. обучался в Братиславском лицее. В 1753 г. перешел на русскую службу. Был военным и политическим курьером при русском посольстве в Вене, консулом в Неаполе. В 1765 г. в сербской типографии в Венеции было напечатано его сочинение «Краткое введение в историю происхождения славяносербского народа…» — первая печатная история сербского народа. Йован Раич (1726—1801) — историк и писатель, обучался в славянолатинской школе в Карловцах, которой в 1733—1735 гг. руководил выдающийся украинский просветитель Эммануил Казачинский. В 1756 г. окончил Киевскую духовную академию. В 1772 г. постригся в монахи в монастыре Ковиль, архимандритом которого оставался до конца жизни. Раич — автор четырехтомного исторического труда «История разных славянских народов, наипаче болгар, хорватов и сербов», написанного с патриотических позиций и пронизанного духом эпохи просвещения.

46

«Такая, мол, наверно, была и царица Милица, владычица сербов». — Княгиня Милица, дочь князя Вратко, одного из потомков основателя династии Неманичей. В 1353 г. вышла замуж за князя Лазара, после гибели которого мудро управляла государством. Сербские народные песни называют ее царицей Милицей.

47

…имеются ли какие вести о капитане подунайской кавалерии Иване Подгоричанине… — Иван Михайлович Подгоричанин-Петрович (ум. в 1779 г.) — выходец из Далмации или Черногории, генерал-поручик. Само звучание фамилии Подгоричанин наводит на мысль о его происхождении из Подгорицы в Черногории (ныне Титоград).

48

И покуда Дробняки, Васоевичи, Морачане, Пиперы, Кучи, Цуцы и Джекличи ждали… — названия черногорских племенных сообществ.

49

Их покровитель — Воронцов. — Граф Михаил Илларионович Воронцов (1714—1767) — русский государственный деятель, канцлер, дипломат, с 1744 г. — вице-канцлер, интриговал против А. П. Бестужева-Рюмина, будучи сторонником сближения России с Францией и Пруссией.

50

Генерал-фельдмаршал граф Салтыков устроил в июне смотр у города Диршау. — Граф Петр Семенович Салтыков был назначен главнокомандующим русской армией перед кампанией 1759 г. в Семилетней войне. За победу под Кунерсдорфом (12 августа 1759 г.) получил звание генерал-фельдмаршала.

51

В 1792 году австрийцы снова оставили Белград. — По Белградскому миру 1739 г. Белград был возвращен Турции. В ходе последней в XVIII в. австро-турецкой войны 1788—1791 гг. австрийские войска при содействии сербских добровольческих отрядов захватили Белград, однако по Систовскому миру 1791 г. границы между государствами остались прежними, Белград еще долгое время оставался во власти Турции.

В. Зеленин

Content

Переселение. Том 2

Книга вторая Главы XII—XXVIII

XII Останутся только могилы

XIII Пока жив, хочу спать на твоей руке под акацией

XIV Его благородие Павел Исакович был неловок только с женщинами

XV Разум человеческий не в силах этого понять

XVI Никто не знает Ивана Текелии

XVII Укатил Исакович из престольной Вены

XVIII Бывший серб, а ныне русский

XIX Смеются и плачут, но переселяются, бедолаги, в Россию

XX Путь в Россию вел в вышину

XXI В России — мечте Павла

XXII Сербия переселиться не может

XXIII Команда у русских была: в атаку, в атаку, в атаку!

XXIV Раевка утопала в акациях и пчелином жужжании

XXV Трофим Исакович требует вернуть ему детей

XXVI Чудеса природы и человеческой жизни

XXVII Павел Исакович у императрицы

XXVIII Переселению нет конца

Примечания

Комментарии