Избранное

Проза Имре Шаркади

В лице Имре Шаркади, трагически погибшего в апреле 1961 года, венгерская литература потеряла талантливого прозаика, драматурга и публициста, одного из наиболее одаренных представителей поколения «светлых ветров», как называют в Венгрии мощный отряд молодой интеллигенции, свежим потоком влившийся в общественную и духовную жизнь после Освобождения.

Смерть застигла 39-летнего Шаркади на пути к новому творческому взлету. Только что была окончена одна из лучших его драм — «Потерянный рай». И вышла из печати повесть «Трусиха», свидетельствовавшая о преодолении писателем затянувшейся душевной и творческой депрессии, вызванной мучительно им пережитыми драматическими событиями осени 1956 года. Этой повести, предвозвестившей подъем венгерской прозы 60-х годов, смело указавшей на новые для венгерской литературы того времени стороны жизни, в творчестве самого Имре Шаркади, к сожалению, суждено было стать итоговой, завершающей.

Краткий и стремительный путь Имре Шаркади в литературе — между первой и последней прижизненными книгами которого лежит всего двенадцать лет — был отмечен крупными успехами и временными неудачами, почетными литературными премиями и острыми дискуссиями в критике. Путь этот, однако, при всей сложности и даже противоречивости идейно-творческой эволюции писателя, лежал на общем направлении художественных исканий новой, народившейся на крутом историческом повороте литературы, основы которой закладывались в народной Венгрии вместе с основами социализма.

«Он глубоко и с полной вовлеченностью пережил и отобразил крайние антиномии переходной эпохи, взятые почти во всех их аспектах, всех фазах их развития, — писал о Шаркади исследователь его творчества венгерский критик Ласло Б. Надь. — Пользуясь словами Лёринца Сабо, одного из любимых поэтов Шаркади, «он жаждал познать все человеческое: и ведущее к благу, и влекущее в ад». Отсюда и очевидная переходность, огромная внутренняя напряженность его творчества, в котором с исключительной художественной силой запечатлелись социальные коллизии первых лет социалистического строительства, а позднее — важнейшие моральные проблемы нового общества». Творчество И. Шаркади многообразно по своим истокам. В нем отразились черты социального реализма Жигмонда Морица, крупнейшего венгерского прозаика первой половины XX столетия, традиции которого Шаркади сознательно продолжал, и новые веяния современной интеллектуальной прозы. Многое воспринимая от своих старших современников — видных «народных писателей» Дюлы Ийеша, Ласло Немета, Петера Вереша, он в то же время нередко опережал их в распознании новых фактов стремительно меняющейся реальности. В новеллах и репортажах, повестях и пьесах Шаркади мы встречаем полнокровные, запоминающиеся образы духовно раскрепощенного, осознавшего свое место в жизни человека социалистического общества и обрисованные не менее достоверно, нелепые лики обреченных на гибель «одиноких хищников», пытающихся противостоять неумолимому течению истории.

Многообразие художественных поисков и отображенных писателем социальных типов и жизненных ситуаций характеризует и настоящую книгу, в которой впервые на русском языке с достаточной полнотой представлена проза Имре Шаркади.

Становление Шаркади-писателя проходило в период с 1945 года, сразу же воспринятого им как «начало нового летосчисления», по 1949-й, поворотный год, когда процесс демократизации страны привел к решающей победе сил социализма. К моменту Освобождения у И. Шаркади, родившегося в 1921 году в семье чиновника дебреценской городской управы, — годы учебы в гимназии и на юридическом факультете Дебреценского университета, первые, не слишком удачные литературные опыты и поденная работа газетчика. В годы войны у начинающего писателя, несмотря на обширные познания и тонкую наблюдательность, еще нет устойчивых убеждений; отравляющая атмосфера хортистской действительности, неспособность венгерского народа оказать активное сопротивление фашизму и националистической демагогии вызывают у него лишь скепсис, отчаяние, стихийный протест. Но вот наступает весна 1945-го, принесшая избавление от фашизма, и Имре Шаркади, подобно многим своим сверстникам, оказывается в гуще политических событий, безошибочно находит свое место в возрождающемся мире. Земельная реформа — первое крупное мероприятие демократической власти — приводит в движение огромные массы безземельного крестьянства. Шаркади, хорошо знакомый с миром окружающих Дебрецен хуторов, жизнью батраков и табунщиков Хортобадьской пусты, становится свидетелем и участником раздела земли, своими острыми выступлениями в печати активно вмешивается в преобразования и классовые столкновения на село. Через год — в 25 лет — он уже известный публицист, неутомимый сотрудник, а затем некоторое время заместитель редактора газеты Национальной крестьянской партии, работающий рядом с П. Верешем и Й. Дарвашем. По воспоминаниям современника, Шаркади «трудился с неслыханной работоспособностью, нередко практически один заполняя всю газету материалами… Плодовитость и легкость его тем более поражали, что он не нуждался, как, по крайней мере, казалось, в каком-либо плане, организованности, предварительном замысле… До сих пор остается загадкой, что на лету вручаемые им помреду или рассыльному страницы никогда не приходилось править — настолько ясной и продуманной была композиция, точными формулировки и акценты выходящего из-под его машинки импровизированного текста».

Более сложным оказалось найти путь к новой действительности в художественной прозе. Новеллы Шаркади 1947—1948 годов отражают прежде всего стремление осмыслить страшный опыт прошедшей войны, постичь природу обрушившегося на человечество фашистского зла, жертвой которого едва не стал и он сам, попав зимой 1945 г. в руки нилашистов, охотившихся за теми, кто уклонялся от воинской повинности. Однако мысль писателя движется пока что в отвлеченно философском русле, минуя анализ социальных отношений, порождающих насилие, зло, агрессивность. Не случайно многие из этих произведений написаны в форме притчи по известным мифологическим сюжетам («Ослепление Эдипа», «Борьба за истину», «Шкура сатира») или фольклорным мотивам («Каменщик Келемен»), в других действие перенесено в иную, не венгерскую, реальность, как в рассказе «Повстанцы» — эпизоде гражданской войны, разгоревшейся в 1946 году в Греции.

Антифашистским по своему иносказательному смыслу произведением является новелла «Каменщик Келемен». Это переложение известной венгерской народной баллады, основанной на древнем поверии, требующем жертвоприношения при возведении крепостных стен. Двенадцать каменщиков без устали кладут стены замка, но всякое утро застают кладку разрушенной. Чтобы изгнать разрушающих их труд духов, мастера, повинуясь поверию, решают замуровать в стену первую женщину, которая приедет на строительство повидать мужа. И только один Келемен не согласен с этим бесчеловечным решением, но не смеет противиться воле остальных. Пагубность своего малодушия он понимает слишком поздно — когда видит приближающуюся к строителям жену Анну. Почему же я молчал, мелькает в мыслях каменщика Келемена, «мне бы надо сказать громко, а может, и не говорить вовсе, а пойти на Болдижара, на сатану этого» (мастера, настоявшего на жертвоприношении). Не голос ли венгерского солдата-крестьянина, обманом и насилием втравленного своими господами в кровавую бойню, звучит в этих словах? Но этот протест, слабый и невысказанный, тут же сменяется в душе Келемена страхом перед товарищами и сознанием неотвратимости трагической развязки.

Подлинный облик фашизма показан И. Шаркади в «Дезертире» — одной из лучших новелл во всей венгерской прозе первых послевоенных лет. И здесь, как и в «Каменщике Келемене», в центре внимания стоит поведение безропотной жертвы, проблема «непротивления насилию». Однако язык реальной ситуации, созданной в этой новелле, позволяет писателю более ясно сформулировать свою позицию, взвесить меру ответственности не только беспощадных убийц, но и их безропотных жертв. Герой этой потрясающей своей простотой новеллы, одетый в солдатскую форму безымянный венгерский крестьянин, истосковавшись по теплу родного очага, безо всякого умысла дезертировать, решается самовольно навестить семью. Застигнутый врасплох карателями-нилашистами, он, даже не пытаясь объясниться или хоть как-то протестовать, безропотно встает под дула их автоматов. Свой приговор автор выносит не только и даже не столько убийцам — чудовищность их преступлений и так очевидна, — сколько таким вот запуганным, бессловесным существам, предпочитающим смерть риску.

Настоящего героя военной темы Шаркади найдет много позже — в образе табунщика Андраша Буйдошо, с несгибаемым упорством противящегося разграблению страны отступающими фашистами («В Хортобади», 1954). В конце же 40-х годов поиски писателя приводят к созданию духовно деформированных абсурдной бесчеловечностью войны «антигероев», которые, если и восстают против зла, то делают это бесцельно, подобно поручику Жигмонду из рассказа «Нисхождение в ад» (1948), с циничным равнодушием убивающего немецкого солдата, только чтобы убедиться в собственной силе.

Шаркади-публицист, достаточно четко ориентирующийся в политической обстановке первых послевоенных лет, в художественном творчестве пока не в силах найти верное решение стоящих перед ним мировоззренческих вопросов, прежде всего вопроса о том, кто повинен в деформации человеческой личности, — человек или социальные обстоятельства его жизни. Попытки решить его в отрыве от реальной жизненной материи приводят к идейно бесплодному интеллектуальному эксперименту — незавершенной повести «Симеон Столпник» (1948), герой которой, аскет на новый лад, отгородившийся от мира непроницаемой стеной презрения и ненависти, вымещает на окружающих свои личные неудачи, сознательно приумножает все зло и пороки, какие только встречаются на его пути. Повесть Шаркади направлена на развенчание индивидуалистической философии жизни и анархистских представлений о свободе, однако этого еще явно недостаточно для выработки творческой позиции, утверждающей иной, исторически осознанный идеал свободы.

Обращение к конфликтам реальной жизни и, можно сказать, новое идейно-творческое рождение Шаркади-прозаика связано с началом социалистического строительства и прежде всего с преобразованиями на селе. «Преобразование венгерского села, — как отмечает венгерский критик Р.-Г. Хайду, — явилось фактором, под воздействием которого в творчестве Шаркади начался поворот от игриво-философичных, переливающихся подчас сюрреалистическими красками, бесстрастно-аналитических новелл к созданию ангажированных, социалистически идейных, реалистических рассказов, повестей и пьес». В жизни крестьянских масс в Венгрии конца 40-х — начала 50-х годов происходили перемены, имевшие решающее для социализма значение. И Шаркади, который, по словам того же критика, всегда сознательно ставил в центр своего творчества ту сферу жизни, где «круче всего вздымались волны бытия», именно в произведениях о селе обрел писательскую зрелость.

Не многим венгерским писателям удалось в те годы по-настоящему глубоко, психологически достоверно отобразить духовный мир вступающего на путь коллективного хозяйствования венгерского крестьянства. Немало появилось на эту тему произведений схематичных, репортажно-поверхностных, герои которых являлись скорее бледными иллюстрациями к действительно происходившей на селе классовой борьбе, нежели живыми людьми. Дань упрощенным представлениям отдал в некоторых своих произведениях и Шаркади, однако, естественно, не эти несколько рассказов или неудавшаяся повесть «Рози» поставили его в один ряд с такими бытописателями венгерского крестьянства, как, например, Петер Вереш и Пал Сабо.

Славу «крестьянского писателя» Шаркади принесли такие произведения, как повесть «Путь Яноша Гала» (1949) — подкупающая своей простотой и тонким психологическим рисунком история человеческого самоутверждения полуграмотного крестьянского парня. Или выделяющийся в венгерской прозе того времени неподдельной гармонией чувств рассказ 1953 года «В колодце» (недаром созданный по нему режиссером Золтаном Фабри фильм «Карусель» покорил сердца зрителей во многих странах). Борьбу всего венгерского крестьянства за новую жизнь символизирует один из запоминающихся ярких эпизодов этого рассказа — единоборство со смертью юного героя. «Ему показалось, — читаем мы в рассказе, — будто все прошлое навалилось на его плечи, и если не сможет отбиться — погибнет, а ведь ему еще нужно стать бригадиром, потом председателем, а потом ученым, министром, а потом какой-нибудь мировой знаменитостью, известной повсюду, от Владивостока до Вашингтона…» Такая необъятная жажда жизни, окрыленность мечты, симпатичной при всей наивности, характеризует новых, распрямленных социализмом героев Имре Шаркади.

О глубоком постижении писателем социально-психологических конфликтов, вызванных революционной перестройкой венгерского села, свидетельствует — наряду с драмой «Сентябрь» (1955) — его повесть «Зверь с хутора», написанная в 1953 году, после того как Шаркади, чтобы получше присмотреться к жизни, провел несколько месяцев в провинции, учительствуя в средней школе. С тех пор в творчестве Шаркади появляется занимающий его и впоследствии социальный тип, характерный для переходной формации: герой «Зверя с хутора» Шандор Ульвецкий — человек, наделенный незаурядными способностями, но в силу неизлечимого индивидуализма неспособный найти свое место в новом, ориентирующемся на законы коллективизма обществе.

Поистине недюжинные силы заложены в этом крепком хозяине-середняке. Любовь к земле и практическая сметка сочетаются в характере Ульвецкого с безудержной удалью и неодолимой страстью властвовать над окружающими. Не меняя своих волчьих повадок, пытается он устроиться и в новой жизни. Когда на селе наступает пора коллективизации, вступает в кооператив и Ульвецкий, но не из симпатий к совместному труду, а потому что понимает: глупо пытаться остановить поезд, встав на рельсы, лучше уж сесть в него и взять в свои руки управление. И управление действительно вскоре оказывается в руках этого человека, которого из уважения к его трудолюбию и хозяйскому опыту крестьяне избирают председателем кооператива. Власть, как представляется Ульвецкому, вновь оказавшемуся на гребне жизни, открывает перед ним необозримые возможности, гораздо более широкие, чем в прежнем мире. Однако, неспособный использовать ее иначе как в своих эгоистических интересах, «хищник» Ульвецкий приходит в неизбежное столкновение с миром Яноша Гала и других подобных ему неутомимых тружеников, бескорыстно отдающих все силы и энергию делам коллектива. Страшное преступление, совершаемое Ульвецким против своего заместителя Гала, писатель мотивирует не ревностью к Жуже Моноки, а сознанием бессилия сохранить свою власть над людьми, которые со спокойной уверенностью перестраивают жизнь на началах разума и справедливости.

В «Звере с хутора» Имре Шаркади, пожалуй, одним из первых в венгерской прозе создал полнокровный, «увиденный изнутри», потому и убедительный, образ негативного героя, и в этом — немаловажное достоинство повести.

Итоговым и поворотным в творчестве Имре Шаркади явился 1955 год. Написанные к этому времени повести и рассказы из жизни села отмечены высшей литературной наградой — премией Кошута. Вышел на экраны фильм «Карусель», создана драма «Сентябрь», повествующая о крушении старых и трудном становлении новых форм собственности в деревне. И все же у писателя нет удовлетворенности сделанным. С беспокойным вниманием обращается он к новым темам, к проблемам города, интеллигенции. Усиливается критическое отношение к действительности, вызванное допущенными в политическом руководстве Венгрии ошибками и догматическими искажениями; тревожит и обострение антисоциалистических выпадов ревизионизма. В это время Шаркади неоднократно выступает против идейной сумятицы и негативистских тенденций в литературе. «Требование заключается не в том, чтобы изображать побольше недостатков, — обращается он к писателям, — а в том, чтобы литература была правдивей и достоверней».

Тревожные предчувствия и сознание опасности складывающейся в стране ситуации наложили отпечаток на повесть «В бурю» (1955). Сомнения и разочарованность звучат в словах ее героя Шандора Бота, молодого архитектора, юношеские мечты которого — строить большие и светлые дома-дворцы — оказались неосуществимыми. От мрачной реальности, вынуждающей его проектировать тесные, по нуждам времени, квартирки или перегородки для коммунальных муравейников, он находит прибежище у вод Балатона, в поисках романтических приключений и схваток со стихиями. Было бы неверным, однако, в этой повести, рассказывающей о рискованном похождении Шандора Бота, который во время шторма отправляется на своей яхте на выручку тонущим, — видеть лишь признаки разочарованности и внутренней борьбы писателя. «Есть в этой схватке со стихией и более общее, иносказательное значение, — справедливо отмечает венгерский критик. — Шандор Бот символизирует и человека несдающегося, борющегося — невзирая на бури! — за себя и спасение других» (Р.-Г. Хайду).

Произведения первой половины 50-х годов и публицистическая деятельность Имре Шаркади убедительно свидетельствуют, сколь серьезно воспринимал он возложенную на себя миссию социалистически ангажированного художника. Именно потому столь глубоко потрясли его события контрреволюции 1956 года, воспринятые им как национальная катастрофа. Годы потребовались писателю для преодоления овладевшей им творческой депрессии. Годы, проведенные в упорной работе, в восстановлении преемственных связей с творчеством предшествующих лет и напряженных поисках нового, более глубокого осознания конфликтов современности. В этот последний — самый сложный и, вместе с тем, самый результативный в конечном итоге — период творчества Шаркади имели место и возвращения к пройденному (например, в пьесе «Симеон Столпник» — переработке повести 1948 года); и борьба за сохранение лучших реалистических традиций венгерской литературы (в статьях о Жигмонде Морице). Почти одновременно выходят из-под пера писателя идиллические картины из деревенской жизни («На хуторе», «Всему своя цена») и психологически тонкий рассказ «Выигрыш» (1959), в котором автор выносит безжалостный приговор беспомощно влачащимся по жизни Лайошам Ковачам, не умеющим толком распорядиться даже выигранным случайно по лотерее миллионом.

Итогом последних лет творчества Шаркади-прозаика явились две крупные повести — «Записки доктора Шебека» (1960) и «Трусиха» (1961). В «Записках…» писатель снова, но теперь под иным, не социально-психологическим, как в «Звере с хутора», а морально-этическим углом зрения обращается к проблеме чужеродного в социалистическом обществе «антигероя» — человека, который, как пишет автор в предисловии к повести, «несмотря на все свои выдающиеся качества, по каким-либо причинам не приемлет социализма и рано или поздно терпит из-за этого крах».

«Записки доктора Шебека» задуманы Шаркади как своего рода современный аналог лермонтовского «Героя нашего времени». Талантливо и ярко раскрыты в этой новости характер и мироощущение героя — наделенного острым умом и внешней привлекательностью молодого врача, который в свои тридцать с небольшим лет успел уже охладеть к своей работе, окружающим его людям, да и к себе самому. Жизнь его сводится к удовлетворению своих сиюминутных желаний, погоне за рискованными приключениями и любовным интригам. Эгоизм, равнодушие к людям и беспечность Шебека приводят в повести к трагической развязке: Золтан становится виновником гибели любящей его женщины.

В негативном мироощущении доктора Шебека и Печорина, при всей художественной разновеликости этих образов, действительно есть много общего — их эгоцентризм, бесцельное геройство, презрительное отношение к моральным нормам общества. Однако является ли доктор Шебек прямым «наследником» лермонтовского героя, и правомерно ли такое, проводимое самим автором, сопоставление? Ведь противоречие Печорина — «противоречие между глубокостию натуры и жалкостию действий» (Белинский) — порождено социальными условиями эпохи безвременья, сделавшей «лишнего человека» типическим явлением русской действительности прошлого века. Противоречие же Золтана Шебека — это видно и из повести — прежде всего, внутреннее, идущее от личного неумения, да и нежелания героя, отбросив порочный индивидуалистский принцип «жить только для себя», встать вровень с требованиями и идеалами своей, в корне отличной от печоринской, эпохи.

Проблемы нравственного самосознания и ответственности человека перед самим собой нашли наиболее полное воплощение в повести «Трусиха»», где, в отличие от «Записок доктора Шебека», критика бесцельного, бездуховного существования сочетается уже и с утверждением подлинных социалистических жизненных ценностей.

Героиня повести Эва пользуется независимостью, предоставленной ей положением в обществе — она жена довольно посредственного, но хорошо зарабатывающего скульптора. Праздный образ жизни и развращенность окружающего Эву богемного мира подтачивают ее моральные устои, однако не могут вытравить из ее души безотчетного стремления к иной, более осмысленной и содержательной жизни. Такую возможность дает ей встреча с молодым инженером Иштваном Сабо. Но воспользоваться этой возможностью Эве не хватает мужества. Храбрая женщина, которой ничего не стоит взять голой рукой ядовитую змею, не находит в себе смелости расстаться с комфортом прежней жизни, чтобы избрать человечески более богатое, но будничное существование со всеми его заботами и трудностями. Обеспеченную, хотя и ненавистную ей жизнь «трусиха» Эва предпочитает достоинству и возможному счастью.

Общественная значимость повести Шаркади заключается не только в тех нравственных уроках, которые можно извлечь из грустной истории смирившейся со своей жалкой участью Эвы. В «Трусихе» создан и убедительный, жизненный образ человека, не отступающего перед трудностями, уверенного в своих силах и возможностях, — подлинного и в то же время вполне обыкновенного героя своего времени. «В Иштване Сабо сосредоточены все достижения прошедших полутора десятилетий и облагораживающие перспективы социалистического строя», — писал Ласло Б. Надь в год выхода «Трусихи», последнего произведения И. Шаркади.

Творчество Шаркади, неожиданно и слишком рано ушедшего из жизни, не раз служило предметом дискуссий в критике. Неровность и некоторые противоречия его творческой эволюции давали повод, например, говорить о незавершенности и неорганичности наследия Шаркади. Однако, если взглянуть на это наследие с дистанции сегодняшнего дня, то взгляд наш задержится прежде всего на лучших его достижениях, которые и обозначают путь, достаточно прямой и внутренне логичный, что проделал Имре Шаркади за каких-нибудь пятнадцать лет от символизировавшего вековую покорность венгерского крестьянства каменщика Келемена к пробудившемуся активному мироощущению Яноша Гала и от него — к Иштвану Сабо, исторически новому человеку социалистической Венгрии.

В. Середа

Рассказы

Каменщик Келемен

Мы шестой уж день кладку делали. До чего ж только не доведут человека такие вот шесть дней! Я камни брал да так их поглаживал и похлопывал, к месту подгоняя, словно этим можно было кладку уберечь. А сам знал, что все равно обрушится… Идти бы нам лучше по домам, по тридцать раз на дню говорил Ижак. И было это у него, как у других ругань. Будто из себя тянул он тягостные эти слова: идти-и б нам лу-учше по дома-ам, подобру-поздоро-ову… А Матэ еще и бранился, то и дело кладку прерывая. — Что за дела с этой крепостью, Келемен! Проклятье на здешних местах лежит. Или не знаете? Женщина одна своего ребенка в лесу здесь бросила. Сгинул он, волки съели его.

И когда пришел четвертый неладный день, а за ним и пятый и шестой, и Ижак все чаще повторял свое «идти по домам», и Матэ, все больше кряхтя, бросал кладку, — да будь она трижды проклята, когда ж конец-то наступит! — ясно стало: что-то должно все же случиться. Клали мы стены, а они рушились. Ночью проснулись от грохота — опять рушится, и в обед валился кусок изо рта — опять рушится. Смотрели, смотрели мы вокруг, на камни да на лес, думали о нечистой силе, о той женщине и о том, что же все-таки будет. Случится что-то, сказал Болдижар, и, глядя на него, прямо тошно становилось: так заплыл он жиром за шесть этих дней.

— Откуда что и берется? Мы повысыхали на этом, а тебе все в тело.

Матэ ворчал, что Болдижар, верно, сам черт, хотя настоящим чертом с рогами да с копытами он все же не выглядел. Даже на белобрысого тощего Мефистофеля, который рога внутрь носит, похож не был, — но ежели все-таки черт Болдижар, то черт зажравшийся, нажившийся, — подумал я вечером шестого дня, когда Болдижар сказал, что надо что-то делать.

Надо бы, это верно.

А он уж и знал что. И говорил, говорил, надо, мол, изгнать порчу из этих мест, душой сте́ны подпереть, дурная душа их рушит, добрая поддержать должна. — Наша добрая душа много дней уж там, в нас она только на ночь возвращается. А мы б ее и на ночь стенам отдали, чтоб только не валились они. Чтоб камень на камне остался.

А мы знай помалкивали и со вниманием смотрели на Болдижара, а он на нас: поди узнай, что у кого на уме. Он сала откусил: — тут грех женский, сказал, дурной женщины грех… Искупить, стало быть, доброй женщине надо. Однако, — подумал я, а со мною и другие; Матэ даже браниться перестал, — с каких это пор женщины крепости строят? — Нет, не так, — сказал Болдижар.

И растолковал нам, что стене, мол, добрая душа нужна, замуровать в нее женщину надо. Она и будет кладку держать изнутри. И смотрели мы на него, как на помешанного, откуда женщину-то взять, и какая дура позволит замуровать себя в стену. Но Болдижар все говорил, и лица вокруг все мрачнели. — И-ии, — сказал Ижак, — Чтоб тебя… — почесал затылок Мартон. И понял я, что беды не миновать. Понял и сказал: чушь ты несешь, Болдижар, чтоб мы своих жен в стену замуровывали?

— Нет, — сказал Болдижар, — только одну. Самую первую. — Подумали уж о том и другие, по глазам было видно да по пальцам, что камни скребли. Пряча взгляды, думали все о том, что нас двенадцать, и о том, что… Конечно же, о тех шести днях прошедших. И я тоже. Не было б за нами тех шести дней, не было б так тяжко ответ держать. И еще сказал Болдижар, что пройдет неделя, да не одна, а может, и все три — будет все хуже.

А каким будет то худо, что хуже нынешнего?

— К тому ж, — сказал Болдижар, — коль взялись за постройку, и об том помнить надо.

И о том думали мы, но больше о другом. Потому как завтра или послезавтра привидение это мы увидим и услышим. Как оно стену рушит. А кто видит такое…

— Ну, — сказал Матэ. Больше ничего не сказал, но значило это, по всему видать, что он согласен. Ижак размышлял еще, и Болдижар не сказал больше ни слова, а только смотрел на нас, зыркал туда-сюда, и глаза у него были как у поросенка, — страшно нам стало от этих колючих его, поросячьих глаз. — Что до этого… — выдавил из себя Ижак и тем уж обязался. Видел я, что не заставят себя ждать и остальные. Гергей думал долго, и вот на меня одного все уставились. И Болдижар, и Михок, Каруй, Иллеш, — все одиннадцать.

— Ты тоже, — сказал мне Болдижар.

— А ты? — шевельнулось во мне противление. На что покачал головой Болдижар, смотрите, мол, люди добрые, как он и подумать такое мог, будто я — против. И закончил совет, предложив немедля скрепить согласие.

Мы и скрепили. Все же он в самом деле черт был, потому как через четверть часа мы телегу на дороге увидали. Знал он, почему спешить надобно.

— Келемен, похоже, твоя жена, — сказал Болдижар, но тогда уж и я увидел, и не только телегу; по лошади, по возку узнал бы, по белому плату, которым издали она мне махала. Даже по громыханью узнал бы.

Но не доехала она еще, и смотрели другие, что я скажу. Смотрели и крепче сжимали рукояти кирок, а в глазах одно было: помни про уговор. Ничего не сказал я, но тем больше говорили их взгляды и сжатые руки: что ж, мол, судьба уготовила. И еще: могла уготовить кому другому. И крепость, какую надлежало нам выстроить, давила на нас, как бескрайняя ночь, черной мглою, сновидением страшным. — Ну, нет уж, — сказал я и увидел, как шевельнулась кирка в руке Каруя, как начали тлеть глаза Матэ. Гергей же придвинулся ко мне на шаг-другой. — Уговор! — Но по-прежнему никто не сказал ни слова. И это было самое что ни есть худшее.

Мне бы надо сказать громко, а может, и не говорить вовсе, а пойти на Болдижара, на сатану этого. Другого спасения уже не было. Но Анна подъехала, приветливо-ласково поклонилась нам, будто и нет для нее лучшего места на свете. Ей ответили, однако, не так уже ласково: заклубилась в воздухе злоба. Злились они на Анну и боялись ее за то, что сейчас они убивать ее станут. И спросила она: что с вами, милые? — Что да как — можно ли на это ответить? И я старался не отвечать ей, только все о дитятке спрашивал да о том, как и что у нас дома. Будто все это не было уже безразлично. Мог бы я и еще говорить, время они мне давали, но уж лучше бы не давали вовсе. Будто страх внутри торопил меня, уж коли быть чему, так поскорее бы.

Сначала она даже не поверила. Смеялась своим переливчатым, девичьим смехом: все дурачитесь, да? Потом еще посмеялась, но уже серьезней, испугалась, на меня краешком глаза блеснула: смеюсь ли я с нею вместе? Но я не смеялся, а смотрел себе под ноги на мох да на камни. И тогда перестала она смеяться, и знал я, что теперь и она только смотрит, как и другие, в молчанье, но другие думали о прошедших шести днях и о привидении, которое рушит стену, о мешке с золотыми и о том, что, благодарение богу, не жена она им… и тогда уже Анна посмотрела на нас, как на убийц. А мы и были ими, кем же еще.

Потом приступили мы, клали камень на камень — не подала она голоса, не сказала ни слова, я ж опустил глаза, чтоб только не встретиться с нею взглядом, и видел я, что и другие делают то же. И говорить было тоже нельзя, только он, Болдижар, сатана, исчадие ада, говорил, и от слов его содрогались мы, будто от бранного слова во храме. — Эй, подай-ка еще раствора, сюда, Матэ, — и знал я, что кладут уже вокруг плеч Анны. — Так, так, — говорил Болдижар. Дьявол он был, сатанинское отродье, потому что стена не рушилась, крепко стояла, прочно, на утро и на другое утро, и становилась все выше. Было кому держать ее изнутри.

Но никто не смел высказать это вслух, и перестали мы после того говорить — ни доброго утра, ни доброго вечера, и опять прошло шесть дней, а потом еще шесть, и несчетно много еще, пока не закончили, и смотрели мы уже на крепость снизу вверх, это все мы сложили, и не боялись мы больше привидения, которое рушило, но боялись того, что держало. — Кончили, — сказал Матэ беззвучно и снял шляпу, но тут же испуганно надел ее вновь, потому что нельзя было уже стоять перед крепостью со снятой шляпой, и молчало все: и камень, и женщина в нем, и люди, которые ее замуровали. И знал я, что нечего говорить об этом — остались нам только работа да страх, но не слово. И чувствовали мы: плоть наша собственная, наши кости положены в крепость.

1947

Перевод А. Науменко.

Дезертир

Во вторник вечером мы прошли Уйхей, от него так близко до нашего хутора, что, если бы господин фельдфебель отпустил меня в увольнение на один час, я бы смог заглянуть к себе домой. Попросить его об этом или не стоит?.. Хорошо было бы побывать дома — я и в самом деле весь обовшивел. Но я не осмелился попросить его, привала мы делать не собирались, а на марше в увольнение не отпускают.

Многие подбадривали меня, говорили, чтобы не беспокоился и шел домой, потом догоню их где-нибудь, ведь не будут же они идти всю ночь напролет. Хотя никто из них не был уверен в том, что им не придется идти всю ночь. Было около десяти, когда мы дошли до поворота шоссе, отсюда к дому было ближе всего, перейти только три пашни. Но мы свернули по шоссе и теперь с каждым шагом уходили от дома все дальше.

— Я бы пошел на твоем месте, — сказал Дани Пап, — домой пошел бы. — Он ничего больше не сказал, но я чувствовал, что он и в самом деле пошел бы. Мы молча шагали вперед. И чем дальше мы шли, тем тяжелее давили на плечи винтовка и мешок, и я чувствовал, что Дани Пап думает сейчас о том же, о чем и я.

Если махнуть домой, то ночь можно будет спать в кровати. И с женой, думал Пап, шагая рядом со мной; я знал, что он думал об этом, затягиваясь сейчас сигаретой.

Уже полтора года мы оба не были в отпуске. Ботинки мои прохудились, и в них хлюпала декабрьская жижа.

— Знаешь, — сказал я Дани, — я, пожалуй, попробую. На следующем же привале.

Мы оба озабоченно поглядели вперед — когда-то он будет, этот следующий привал. А вдруг не скоро!.. И риска меньше: сейчас два километра назад идти, а потом все пять придется. Я остановился у канавы перешнуровать ботинок, колонна медленно текла мимо меня. Солдаты скользили, шлепали по грязи, господин ефрейтор, замыкавший колонну, крикнул мне: «Не отставай, ты…» И через десять — пятнадцать шагов снова: «Эй ты, отставший, догоняешь? Сейчас привал будет, тогда и переобуешься».

Я еще долго возился со шнурками, а когда колонна была уже далеко, перемахнул через канаву и побежал назад, чтобы быть от них подальше, а потом пошел напрямик через пашню. Вообще-то это была не пашня, скорее жнивье. В прошлом году здесь росла кукуруза, это я помню, а что в этом году — не разобрать сейчас: темень, грязь. Я быстро дошел до нашего поля и до дома. Все, конечно, уже спали.

Я постучал, старики проснулись первыми. Я слышал, как мать, отыскивая спички, спросила: «Кто там?» Она спросила просто так, в темноту, а когда зажгла лампу, в дверях повторила снова: «Кто там?» — «Это я, я», — говорю, но она, конечно, не сразу узнала мой голос. Разве могли они ждать меня?

И Маргит тоже не могла поверить своим глазам, когда я вошел в дом. Они сразу начали хлопотать у плиты, чем бы попотчевать меня. А отец стал расспрашивать, как я попал домой.

Я сказал, что поел бы, но лучше, чтоб они погрели мне немного воды для ног. Я снял ботинки и, прижав ступни к печке, попробовал отогреть их. Для того, кто вспотел, а потом мерз и день и два, лучше всего, конечно, сухое тепло, но мне хотелось опустить ноги в теплую воду. Они приготовили мне и воду и еду, отец спросил, есть ли у меня сигареты. Я сказал, что нет, и попросил у него табаку. У меня в кармане была одна табачная пыль.

— Значит, такие у вас дела? — спрашивает отец.

— Такие, — отвечаю, — хуже некуда. Сигареты сам раздобывай где хочешь.

— А нам говорят, сигарет потому нет, что табак солдатам нужен.

Они спросили меня, сколько я у них пробуду. Я не хотел ничего говорить, человек наперед мало что знает, а попусту болтать — какой прок. Я сказал только, чтоб не спрашивали…

Ноги у меня в воде отошли, и мне сразу так захотелось спать, что я чуть не заснул на стуле. Но все равно, лучше заснуть на стуле, чем сидеть сейчас с Дани и его приятелями у придорожной канавы.

И еще я не знал, чего мне хотелось больше: лечь с женой или спать. Когда я на минутку прислонялся головой к стене и ноги начинало покалывать в теплой воде — тогда спать. И в постели я пересиливал себя, чтобы не заснуть, пока старики не погасили лампу. Спал я плохо — ночью просыпался весь в поту, а проснувшись, не мог понять, где я, и уже под утро услышал, как отец разговаривает с кем-то во дворе.

Светило солнце, когда я проснулся. В комнате никого не было, я слышал, как в кухне потрескивает огонь и как по двору ведут лошадь. Маргит стряпала, потрошила цыплят — сразу несколько. Я спросил у нее: зачем столько, неужели на завтрак? Не для нас, сказала она, на рассвете приехали гости, они и будут есть. Не понравилось мне это. На кой черт, говорю я, резать цыплят из-за гостей, которые являются в дом на рассвете? Ведь писали, что мало цыплят.

— Ничего не поделаешь, — сказала Маргит, — солдаты. Здесь остановились, заплатили. Пришлось отдать.

В кухню вошла мать, я спросил у нее, что это за солдаты. Не нравилось мне, что они сюда пожаловали.

— Ну, такие, наполовину штатские, — сказала мать. — Человек десять. На грузовике приехали.

— Вот черт принес. А когда уедут? — спросил я. — Не сказали?

— Нет.

— Убирались бы они подобру-поздорову. Что, если они придут сейчас в кухню есть, мне куда деваться? Они и во дворе и в конюшне, мне и не выйти никак.

— Почему не выйти? — сказала мать. — Ты что, боишься их? Ты ведь тоже солдат.

— Да, но с этими мне лучше не встречаться. Так вы говорите, они наполовину штатские?

— Да, но они солдаты. Оружие у них…

Я вернулся в комнату, мать тоже прошла за мной, хотела, видно, что-то сказать, но не решалась. Она только пристально вглядывалась в мое лицо, не перестану ли я хмуриться. Я начал одеваться. Если они все-таки войдут сюда, — что ж они, из постели меня будут выволакивать в рубашке, в кальсонах?

— Что вы так тревожитесь? — спросил я наконец у матери, которая все что-то перекладывала с места на место.

Но она ничего на это не ответила, стала только говорить, что, наверно, большой беды не будет из-за того, что пустили их на постой. Да они и не очень-то спрашивали, пустим мы их или нет.

Конечно, я и сам это знал, сейчас не очень-то спрашивают разрешения на постой. Особенно те, что приезжают на грузовиках. А мать опять за свое: ну и что такого, если они и увидят меня!

— Да так, — сказал я. — Поверьте, может быть беда. И не спрашивайте меня. И вообще, лучше не говорить им, что я здесь, да и хорошо было бы принести сюда мои вещи из кухни.

— Они уже видели их, — сказала мать. — И спросили, чье это, так что пришлось сказать. Потом спросили, сколько у меня сыновей воюет, а когда узнали, что старший погиб в прошлом году на фронте, сказали, что я могу гордиться им.

— Ну и ну, — протянул я, — ничего себе положеньице. — И вернулся на кухню; раз уж меня все равно видели, так лучше я посижу в тепле. Маргит с тревогой взглянула на меня и спросила: ничего не случится из-за того, что они здесь? Я сказал, что, может, и случится. И уже стал ждать их, но не знал, что лучше — остаться здесь или уйти в комнату, а вдруг они и не вспомнят обо мне, а может, собрать свои пожитки и выйти из дома как ни в чем не бывало?

В кухню вошел отец и с ним один из солдат. Только по винтовке да еще по фуражке можно было понять, что солдат. Он не поздоровался, лишь огляделся по сторонам и начал принюхиваться у плиты. Я поднялся, когда он вошел, и, так как фуражки на мне не было, просто встал по стойке «смирно». Раз нет на нем знаков различия, как знать, в каком он звании. И так как он не заметил меня, я продолжал стоять по стойке «смирно», за столом-то, уж во всяком случае, я не должен сидеть, когда он наконец увидит меня.

Потом он подошел к столу и сел; дверь распахнулась, и вошли еще двое, потом еще один. Я поздоровался со всеми наклоном головы, хотя только на одном из них был китель, но все равно без знаков различия. Никто из них не ответил на приветствие. Они сели за стол, а я стоял рядом, потому что садиться мне уже было некуда. Мать и Маргит хлопотали у плиты, а отец сидел на низенькой скамеечке в углу у двери.

— Подождите минуточку, — сказала мать. — Я сейчас стул принесу, а если немного потесниться на скамейке, там еще один усядется.

А Маргит сказала, чтобы они принесли себе котелки, потому что на всех тарелок у нее не хватит.

— Ведь некоторые еще во дворе остались, — сказала Маргит.

Тот, что был в кителе, ответил: и так сойдет, сначала четверо поедят, потом придут остальные. И тогда в первый раз он посмотрел на меня. Ничего не сказал, только посмотрел. Мать как будто почувствовала его взгляд, она повернулась от плиты ко мне, и отец привстал со скамеечки и приоткрыл дверь, чтобы выпустить кошку, а потом уже стоя курил трубку, так больше и не садился.

— Ну а ты? — сказал мне тот, что в кителе. Он как будто спрашивал меня, что ему со мной делать.

Что можно было на это ответить? И я сказал:

— Слушаюсь!

Он закурил сигарету, уперся локтями в стол и задумался, он, очевидно, даже забыл про меня, потому что вдруг нетерпеливо спросил:

— Что, еда не готова? Долго еще ждать?

Они принялись есть, а я стал шарить в карманах в поисках табака, но кителя на мне не было — только брюки да вязаная фуфайка, и я хотел сходить в комнату за табаком. Тот, что был в кителе, посмотрел на меня, когда я открыл дверь, и спросил в спину, куда я иду.

— Имею честь доложить, хочу достать кое-что из кармана кителя.

Они продолжали есть, ничего не ответили, а я вошел в комнату, достал табак, но остаться здесь не посмел, раз уж они так следят за мной, и вернулся в кухню. Там скрутил самокрутку и закурил.

— Ну что, достал? — спросил тот, что в кителе.

— Так точно, — ответил я и пожалел, что закурил, не знал теперь, куда деть самокрутку. Он молчал, но мне было не по себе, они все сидели и ели, а мы четверо стояли вокруг. Отец у двери, Маргит с матерью у плиты — еду они приготовили, а что делать дальше, не знали.

Надо же было им именно сегодня сюда заявиться. Солдаты, поев, немного повеселели. Тот, что в кителе, вытащил из кармана палинку, и они все по очереди отхлебнули прямо из бутылки. Мать забеспокоилась было, хотела принести им стаканы, но они отмахнулись: и так сойдет. Тогда она спросила, подавать ли остальным, и начала убирать со стола тарелки, чтобы помыть их. Но они опять сказали, что и так сойдет, не стоит на это время тратить. Но вставать из-за стола и уходить они явно не собирались. Тот, что в фуражке, который первым вошел сюда и так и не снял ее во время еды, смотрел теперь на меня. Как и тот, в кителе, он смотрел на меня долгим взглядом, как смотрят на лошадь на ярмарке, а потом спросил:

— Вы солдат?

— Так точно, — сказал я.

— Так. Солдат, значит. — Он замолчал, но продолжал смотреть на меня.

— Храбрые у нас солдаты, — сказал тот, в кителе.

— Стоит ли удивляться, что все время отступаем.

Я уже видел — быть беде. Ведь они еще не спросили у меня воинского билета, а что будет, когда узнают, что у меня нет увольнительной?

— Где ваша часть? — спросил тот, в фуражке.

— Имею честь доложить… — начал я, но что сказать дальше, не знал. Я не знал, куда ушла со вчерашнего дня моя часть.

— Где вы видели ее в последний раз? — заорал на меня тот, в кителе.

— В Уйхейе, имею честь доложить.

— И вы ее ищете. Так ведь?

Все разом захохотали. Презрительно ухмыляясь, они стали говорить, что в стране полно солдат, которые ищут свои части. Но ищут так, чтобы ненароком не встретиться с ними, потому что тогда прости-прощай их вольготная жизнь, их бродяжничество. А есть такие, которые прямиком домой идут свою часть искать и заодно пожрать как следует да побаловаться маленько.

— Так ведь? — спрашивал меня после каждой фразы тот, в кителе, но я не знал, что отвечать на это.

— Скажи, вояка, давно ты свою часть ищешь?

Мне нужно было бы сказать, что неделю. Или месяц. Но мне тогда не пришло это в голову, и я сказал, что со вчерашнего дня.

Они не поверили, конечно, удивленно уставились на меня, потом тот, в кителе, махнул мне:

— Давай сюда документы.

Я прошел в комнату. Через раскрытую дверь я видел, как Маргит испуганно смотрит мне вслед и мнет в руках уголок передника.

Я шарил в карманах, чтобы оттянуть время, хотя книжку мог достать сразу. Взглянул на окно: может, выпрыгнуть? Но только зачем? Во дворе их тоже хватает.

С меня пот катил градом, когда я вернулся со своей солдатской книжкой. Я протянул ее тому, в кителе, и подумал: а может, он ее и смотреть не будет? Но он сразу раскрыл ее, пробежал глазами, взглянул на меня и снова перелистал книжку. Повертел ее в руках, но ничего не сказал. Потом снова посмотрел на меня и бросил книжку на стол.

Мать закивала головой, я видел, как зашевелились ее губы. Она протянула ко мне руки, ободряя, спрашивая меня: ну что, все в порядке, беды не случится?

Но я не кивнул ей в ответ, я не смотрел на нее. Ведь этот, в кителе, уже должен был понять, что я не ищу свою часть, что я не в отпуске и у меня нет увольнительной. Он должен был понять и, конечно, понял это, но ничего не сказал. Он снова закурил сигарету, потом повернулся к тому, что в фуражке: «Скажи остальным, чтобы шли есть», — и медленно поднялся из-за стола, прошелся раз-другой до двери и обратно.

— Он только вчера вечером пришел, — сказала тогда моя мать, чтобы как-то задобрить его.

Зря сказала, потому что, если он уже знает то, что знает, ни к чему и говорить об этом. Но пока ни о чем таком речи нет, значит, не так уж все плохо.

— Стало быть, вчера вечером, — сказал он удовлетворенно и даже кивнул в ее сторону. Казалось, он ждал от нее этих слов. И теперь взглянул на меня краешком глаза, но так, будто я всего лишь вещь в комнате. Будто он уже и забыл о моем существовании.

А если так, подумал я, может, все и обойдется. Надо бы взять обратно мою книжку. И я уже протянул за ней руку.

— Не трожь, — сказал он.

Тем временем тот, что в фуражке, вернулся вместе с остальными. Новые сели, те встали, я видел, как моя мать начала раскладывать еду на тарелки, Маргит ей помогала. Комната вдруг стала тесной, отец стоял, прижавшись к дверному косяку.

— Ну, иди, — кивнул мне тот, что в кителе.

Он вышел первым, я за ним, остальные за мной. На пороге у двери я остановился, чтобы подождать, когда все выйдут, и закрыть за ними дверь.

— Иди, иди, — сказал тот, что в фуражке, он шел за мной.

Я видел, как в окно смотрит на меня отец. Собака завертелась у моих ног.

— Иди, иди, — сказал я ей. Нечего ей путаться под ногами. А то еще пнут ее эти.

Мы вышли со двора, тот, в кителе, остановился, чтобы оглядеться, мы тоже остановились. Потом направились к стогам сена, обошли один из них; тот, что в кителе, остановился.

— Вставай сюда, — сказал он.

Я встал туда, куда он показал. А они все прошли дальше, и когда тот, в кителе, обернулся, он крикнул мне:

— Лицом к стогу. Спиной повернись.

Я повернулся и стал смотреть прямо перед собой на сено. А те, у меня за спиной, отошли на три или четыре шага. Я слышал, как шуршала под их сапогами влажная солома. Они остановились там, потоптались, очевидно, снимали с плеча автоматы и сейчас оттуда, с трех-четырех шагов, выстрелят в меня.

Выходит, они даже не выслушали меня. Они даже ни о чем не спросили, только посмотрели солдатскую книжку… Я подумал, что у меня могло бы быть отпускное свидетельство и могло бы ведь так случиться, что оно просто выпало из книжки, и вот сейчас они несправедливо… И я вдруг всем своим существом ощутил, что именно так оно и было, что мое отпускное свидетельство случайно выпало, и я повернулся, чтобы сказать им об этом. Они уже стояли на одной линии все четверо, и у того, в фуражке, что-то не ладилось с автоматом, а трое других ждали его, поэтому и не стреляли. Они не видели, что я повернулся. Я подождал минуту-другую, так как не знал, с чего начать, а потом в полный голос начал с того, что имею честь доложить…

— Имею честь доложить, отпускное свидетельство выпало нз моей солдатской книжки, — я сделал полшага в их сторону, — и только поэтому вы не нашли его, господин капитан, только поэтому, но я сейчас его поищу… — Мне хотелось увести их обратно к дому: а вдруг и в самом деле у меня было отпускное свидетельство… И в доме были мать, отец, Маргит, собака… Я еще прогнал ее… И если бы я знал, я бы не пошел с ними так спокойно, ничего не подозревая… Я думал, что они только хотят мне что-то… — Честь имею доложить, я тотчас же принесу, — выпалил я и вытер лоб рукавом фуфайки.

Они не слушали меня, я сделал еще полшага вперед, они не слушали меня, а может, я и не сказал ничего, а только хотел сказать, размахивая руками и ногами. Солома под их сапогами была сырой, и тот, в фуражке, уже навел на меня автомат, и все четверо выстрелили. Мне вспомнилась собака, вода для ног и бедро Маргит, на котором еще вчера лежала моя рука, когда я засыпал.

1948

Перевод Л. Васильевой.

Повстанцы

Утром части королевской армии заняли село. Александро как раз пробирался из села, когда они пришли, и на всякий случай спрятался в стоге сена: вдруг вздумают стрелять. Повстанцы ушли в горы, оттуда изредка слышались выстрелы, но пули никого не задели, скорее всего повстанцы просто давали знать, что здесь они, недалеко. Днем село обошли несколько унтер-офицеров с солдатами, они реквизировали продовольствие. Крестьяне причитали, дескать, нет у них ничего, но в конце концов в каждом доме что-нибудь да находилось, где полмешка муки, где кувшинчик масла; хозяева и рады были бы припрятать все это, да ведь и солдатам есть надо и за плечами у них винтовки. Иногда реквизиционные отряды и лошадей уводили — и тут ничего нельзя было поделать, крестьяне только ворчали недовольно или, стоя в воротах, молча попыхивали трубками, а потом тащились к себе в дом и сидели там при слабом свете коптилки. Вечером один из постов поймал двух крестьян, которые гнали к лесу лошадей — голов десять — пятнадцать. Лошадей отобрали, каждый из виновных по приказу капитана получил по двадцать пять палочных ударов.

Ночью началась перестрелка, продолжалась она около часа. Жители проснулись, стали прислушиваться к тому, что на улице, поначалу думали, что это повстанцы спускаются с гор, чтобы отбить село. Но стреляли не только в поле, а и в самом селе. Солдаты подожгли дом Коллиса Конзопоулоса, решив, что в нем засели повстанцы. Жена Коллиса выбежала из дома, кричала, плакала, звала ребенка — ей почудилось было, что он в доме остался, потом нашла его возле конюшни, там же и сам Коллис отыскался, солдаты стали что-то выспрашивать у него, потом отвели в комендатуру. Дом сгорел, но ни оружия, ни людей в нем не обнаружили.

На следующее утро капитан приказал отобрать у крестьян всех лошадей. Село поддерживает повстанцев, в солдат стреляют, угоняют скот. Нечего с ними церемониться, лошади и в королевских частях нужны. Коллиса выпустили из комендатуры, он все твердил, что с вечера лег спать, а проснулся, только когда стрелять начали и когда дом загорелся. Три унтер-офицера с двумя солдатами обошли все село, они и сами не знали, уводя лошадей, действительно ли это кара за повстанцев или только предлог. Во дворе у Константина Романоса неожиданно поднялся шум. Хозяин как лежал, так и не встал с постели, а жена не захотела отдавать лошадь. Солдаты поначалу смеялись, хлопали ее по заду, а потом один из них потащил женщину на сеновал. Она завизжала, кинулась в дом, солдат за ней. Когда в комнату вбежала жена и за ней солдат, Константин вскочил, стал кричать на него. Солдат двинул его прикладом и хотел было уйти, раз уж хозяин оказался дома, но от его слабого удара крестьянин упал, застонал, заохал, а жена принялась вопить, что мужа ее убили.

Дело принимало серьезный оборот, на крик в дом вошел унтер-офицер, поглядел на Константина, спросил что случилось. Солдат доложил, что только ткнул его легонько в грудь прикладом, унтер-офицер покачал головой: не годится так… стрелять в гражданское население не положено… Выстрелов, правда, он не слышал… Да только Константин был весь в крови, кровь на рубашке, на кровати, простыне, одеяле, повсюду. Откуда столько крови? Жена запричитала: почем ей знать, болен он, внутреннее кровотечение, а его, больного, бьют. Унтер-офицер уже хотел уйти, но все это странным ему показалось, он вспомнил, что ночью была стрельба, и послал одного из солдат за врачом, пусть посмотрит, что там с крестьянином. Врач пришел, осмотрел Константина, тот все не хотел рубашку снимать, наконец установил: огнестрельная рана в плече. «Рана свежая?» Унтер-офицер, будто охотничья собака, почуял добычу. «Совсем свежая. Думаю, вчерашняя».

Одного солдата унтер-офицер оставил в доме, а сам обо всем доложил капитану. Константина, поддерживая с обеих сторон под руки, увели в комендатуру, он несколько раз по дороге терял сознание, хотя пройти надо было всего метров пятьдесят. В комендатуре его усадили на стул, он попросил закурить, ему дали. Потом пришел капитал и стал допрашивать:

— Где тебя ранило?

Константин поначалу только тряс головой, потом сказал, что это его бык недавно боднул, тогда врач сказал: врет он, рана огнестрельная. А как же, конечно, огнестрельная, закивал головой Константин. Это повстанцы в него позавчера стреляли, потому что он не хотел с ними идти, в то самое место угодили, куда бык боднул.

Офицер и врач переглянулось. Унтер-офицер недоверчиво уставился на Константина: врет ведь, скотина, да только поди докажи.

— Не говори чепуху, рана у тебя свежая.

— Конечно, свежая, господин офицер, потому как разбередили ее. Господин солдат с моей женой побаловаться захотел, вот я и вскочил с кровати.

— Не об этом тебя спрашивают. Говори, где ранили?

Константин только плечами пожал, и лицо у него было такое, будто не понимает он, о чем его спрашивают. Он продолжал твердить, что рана позавчерашняя и открылась она от удара. Капитан злился, врач твердил, что крестьянин врет, но доказательств никаких не было, так они и препирались бы, если бы не пришел один из унтер-офицеров и не доложил: в доме у Константина все перерыли и в копне сена нашли автомат.

— Ну что, и теперь будешь отпираться?

— Откуда мне знать, как он туда попал.

Капитан чувствовал, что одерживает верх. «С автоматом умеешь обращаться?» — «Нет, мудреное это дело». — «В армии был?» — «Да, еще когда с итальянцами воевали». — «А с немцами?» — «Нет, я на другом фронте был». — «На каком другом? Ты что, к повстанцам потом ушел?» — «Нет, нет, — забормотал крестьянин, — я тогда дома был».

Капитан хлопнул ладонью по столу. Повстанец, стало быть… Константин, бледный, сидел напротив на стуле и смотрел на него большими светлыми невинными глазами, потом робко попросил еще одну сигарету.

Через полчаса его повесили на дереве перед сгоревшим домом Конзопоулоса. Из повешения зрелище устроили. Солдаты по приказу капитана обошли все дома, выгоняя людей. Пусть смотрят: так будет с каждым, кто помогает повстанцам. Крестьяне молча смотрели, знали, что Константина потому повесили, что обнаружили рану от пули. Старухи крестились, дети в страхе прятались за их юбки.

— Вот сволочи, — тихо сказал своему соседу Атанасио Вергис, громко сказать нельзя было — рядом стояли солдаты.

— Ты не очень-то, а то и до тебя доберутся, — прошептал одноглазый Мурроянис, сверкнув своим уцелевшим глазом на руку Атанасио, она у него распухла, одеревенела, пиджак, наверное, с трудом натянул. — А то и тебя тоже…

Атанасио ничего не ответил. Из-под Константина выбили табурет, тело его дернулось несколько раз и замерло в петле. Люди стали расходиться по домам, а когда стемнело, не смели и носа высунуть на улицу. Вечером снова раздались выстрелы, пальба в горах была сильнее вчерашнего, сменять часовых солдаты выходили неохотно — как бы снова не начали из домов стрелять. Атанасио, раздевшись по пояс, мочил тряпку в холодной воде и обматывал ею руку, которая пылала как огонь.

— Горит вся, — встревоженно сказала жена и тут же не удержалась: — Надо было тебе?

От холодного компресса Атанасио стало немного легче, но к утру начался жар, рана еще больше покраснела, рука отекла и стала твердой, как тугой резиновый мяч. Атанасио смотрел, качал головой, вокруг раны все воспалилось и жгло. Он надел на себя смоченную в уксусе рубашку и вышел во двор, чтобы солдаты не увидели его лежащим в постели. Целыми днями рыщут они по селу, то в один дом зайдут, то в другой, от погреба до чердака все вверх дном переворачивают — оружие ищут или раненых.

Жена еще больше забеспокоилась, когда двое солдат пришли к ним искать оружие, она все смотрела на мужа — бледный такой, а рукой старается двигать, чтобы не заметили ничего. Автомат у Константина нашли в копне сена, так что теперь они обыск с сена начинали, а уж если и там не находили, принимались искать в других местах. Кое-кто даже в колодец спускался, пробовали и возле конюшен копать, не по-настоящему копали, конечно, а так — ткнут в землю раз-другой, не мягкая ли.

— Дострелялся? — сказала вечером жена. — А дальше что будет? Как ты с этим к врачу пойдешь?

Атанасио пробурчал в ответ: раз уж беда стряслась, нечего ругаться, помогла бы лучше чем. Врача в деревне нет, он только у солдат, к вечеру можно сходить за стариком Кондориотисом, он любые раны, любые болезни лечит. Кондориотис принес ему какие-то травы, чтобы заваривать их, пить как чай и класть на рану как примочку. Кондориотис ушел, но Атанасио лучше не стало. Вечером вся рука стала красной до плеча, так распухла и болела, что он еле втиснул ее в рукав пиджака.

В висках у Атанасио стучало, голова чуть не разламывалась от боли. Есть ничего не хотелось, утром он выпил полкружки молока, днем попросил вина, разбавленного водой. А вечером и вовсе сознание потерял, рука к этому времени уже и на руку не была похожа, отливала красным и лиловым, дотронуться до нее нельзя было — так болела, а потом перестала болеть, вся онемела, и пошевелить ею он уже не мог.

Атанасио теперь не поднимался, он лежал в кровати, проклинал короля, его солдат и всех продажных сволочей. Он почти все время метался в жару, бредил, а когда приходил в себя, выпивал глоток-другой вина и просил поправить подушку. Жена даже взмокла от волнения, она все ходила взад-вперед по комнате, все причитала: черт бы побрал эту стрельбу. Что теперь будет?

Вечером опять пришел Кондориотис, осмотрел руку, сказал, что дела плохи. Примочки, конечно, пусть она продолжает делать, но поможет ли это, он не знает. Кондориотис, подняв брови, хотел сказать, что надо бы за врачом послать, но промолчал. Какой смысл говорить об этом? Днем солдаты объявили: из села никому уходить не разрешается. А здесь только один врач — у солдат, уж чем к нему идти, лучше в постели умереть.

Если бы можно было перебраться за линию фронта, там, верно, найдется врач. Но как туда добраться? Атанасио уже и встать не может, мечется в жару и все чаще сознание теряет. Ни на лошадь его не посадишь, ни в телеге не провезешь. На всех дорогах посты.

Утром — новая виселица, солдаты опять ходили по домам, сгоняли крестьян на площадь. На этот раз Костомирису затянули петлю на шее, он ночью пытался бежать в горы, поймали его на лесной опушке. У него и винтовка была, будто бы и лошадь где-то припрятал. Атанасио не мог идти на площадь, но жена его там была, видела, как вывалился язык у повешенного, как посинело его лицо. Все-таки лучше, когда только рука синяя, не дай бог, заметят…

А рука у Атанасио действительно посинела, почернела даже. И дыхание было такое хриплое, прерывистое, как у раненого животного, воспаление перешло на плечо, на шею, он уже только стонал, когда к нему обращались, уже и сесть сам не мог. Лишь на минуту-другую приходил в сознание. Посмотрит, скажет несколько слов, и снова голова его упадет на подушку. Кондориотис сказал: надо подождать, может, он и одолеет болезнь. Жена молчала, она уже не верила ему.

— Надо идти за врачом.

— Иди! И через полчаса он будет болтаться на виселице — сразу вылечат.

Пять раз отправлялась она в комендатуру и каждый раз возвращалась, дойдя до ворот. Не может же она стать убийцей своего богом данного мужа? Но когда Атанасио начинал хрипеть на кровати и весь пылал, как раскаленная плита, она снова кидалась к двери. К вечеру все-таки решилась — побежала в комендатуру, но снова вернулась, не посмела войти туда, не посмела ничего спросить у часового. Теперь Атанасио пластом лежал на подушках, его голова горела, но раненая рука начала уже остывать, стала лиловой, с плесневым налетом, как на трупе.

Вечером повстанцы снова открыли пальбу, спустились с гор, окружили село. Через час восемь солдат было убито, около двадцати ранено, теперь уже и из домов стреляли. Женщина прикладывала к голове Атанасио мокрую холодную тряпку, пробовала влить несколько капель вина ему в рот. Капитан подумывал об отступлении, но получилось не отступление, а беспорядочное, паническое бегство. Около полуночи село заняли повстанцы. Времени у них на все про все было немного. Пока за селом перестрелка закончилась, пока на ночлег расположились да посты выставили, начало уже светать.

А Атанасио к утру умер. Не на виселице умер, а дома в кровати. Голова его к тому времени распухла, как арбуз, почернела, как головешка. Опоздали. Женщина смотрела из окна на освободителей, проходивших по улице. Впрочем, если бы они и раньше пришли, все равно ничем не смогли бы помочь ее мужу. Среди них не было врача, только крестьяне да другой рабочий люд, бедняки, они могли лишь пожалеть Атанасио и утром похоронить его с честью. Рядом с ним похоронили и двух повешенных. Длинных речей не говорили. За месяц на кладбище могил на пятнадцать стало больше.

1948

Перевод Л. Васильевой.

В Хортобади

Старший табунщик Андраш Буйдошо сидел верхом на лошади и смотрел прямо перед собой. Трудно было сказать, думает ли он сейчас о чем-нибудь. Темное от загара, с глубокими морщинами лицо казалось вырезанным из дерева, и весь он, сухой, маленький, походил на древнюю диковинную статуэтку. Он сидел не шелохнувшись, даже веки его не вздрагивали — само застывшее спокойствие. Казалось, он не только ни о чем не думает, даже не дышит.

А старик между тем размышлял: что было бы, если бы он был вовсе не он, а кто-то другой, богатый, носил бы дорогую одежду, жил бы в городе, в красивом доме, где было бы много комнат и он — лет на тридцать моложе, — окруженный роскошью, сидел бы за столом, уставленным всякими яствами. Чудно́ было бы! Жаль, не удалось ему это испытать. А вот почему не удалось?

Две собаки вскочили, тявкнули пару раз, предупреждая хозяина, что кто-то приближается к ним, но этот кто-то был еще далеко, а собаки обленились и выжидали теперь — пусть поближе подъедет.

Андраш Буйдошо слегка повернул голову туда, где неподалеку от него, расстелив на траве армяк, лежали два его сына. Старший что-то рассказывал младшему, они смеялись, но так тихо, будто боялись потревожить тишину в степи, нарушить безмолвие отца.

Буйдошо только взглянул в их сторону, они тут же вскочили, подошли к отцу и стали напряженно всматриваться, кто там в коляске, долго смотрели, хотя в первую же минуту поняли: коляска муниципального советника.

— Коляска муниципалитета, — сказал Янош, старший сын.

— Двух черных меринов запрягли, — со знанием дела добавил Балинт.

Старик молчал.

— Господин муниципальный советник. Господин Вереш к нам пожаловал.

— И правда он. Интересно, что ему здесь надо?

— Сейчас скажет.

Старик слегка нахмурился — вот любят болтать попусту. Раз едет, значит, надо. Приехал уже.

Ему было досадно, что мысли его прервали. Чего ради заявился сюда глава муниципалитета?

Буйдошо только тогда слез с лошади, когда коляска подъехала совсем близко и собаки, заливаясь лаем, прыгали уже под ногами у черных меринов. Старик снял с лошади седло, хлопнул ее по крупу, чтобы шла в табун, к другим лошадям, и направился к муниципальному советнику, сам пошел, потому что уважал его, чувствовал к нему расположение. Не раз сиживали они вместе в корчме, пили вино, пели песни.

Муниципальный советник Иштван Вереш — огромный, как бегемот, ростом чуть ли не два метра, весом с центнер, здоровый, сильный, лицо медно-красное, голос громовый — был живым, жизнерадостным человеком, заядлым охотником, любил и поесть и выпить. Куртка на нем сейчас чуть не лопалась, он был весь потный и пыльный и, здороваясь, так сильно сжал табунщику руку, будто у него самого рука была железной.

— Зря вы лошадь отогнали, — сказал он, как только поздоровались.

— Зря?

— Впрочем, и другую оседлать можно. Любую другую. Отправляемся в полдень, сразу после обеда.

Маленький худой табунщик поглядел на табун, слегка сдвинул брови.

— Они отдыхают пополудни.

— Знаю, только не до отдыха сейчас. Я бы тоже отдыхал, будь на то моя воля, я бы такие сладкие послеобеденные сны видел, до утра бы не проснулся. Не удовольствия же ради трясся я в коляске сорок километров.

И он вытер пот со лба.

— Надо уходить с табуном, Буйдошо. Сегодня же. Это приказ. Фронт близко. Нужно уходить, пока еще можно уйти.

Вереш тяжело вздохнул, вытер пыль с лица, шеи, выругался, обозвал этот приказ идиотским. Зачем нужно перегонять табун? И куда? На край света все равно не убежишь с ним. Будь что будет. Солдаты так или иначе придут сюда, все отнимут, продадут, разбазарят, пустят в расход — тут и сам господь бог не поможет. Но приказ есть приказ.

Андраш Буйдошо молча, неторопливо набивал трубку.

— И куда перегонять, ваше благородие?

— К Полгару. До ночи надо перейти мост, на той стороне у Тисапалкони переночуете. Там хороший выгон.

— В Палкони и останемся?

— Нет, оттуда дальше надо идти.

— Еще дальше?

— За Дунай.

Старый табунщик не спеша чиркнул спичкой, закурил. И только тогда поднял глаза на Вереша.

— А зачем, ваше благородие? Скажите — зачем?

— Зачем, зачем… Может, господь бог это и знает, а я — нет. Затем, что все со страху в штаны наложили, на плечах уже не головы, а тыквы, только и делают, что отдают разные распоряжения, а мы их выполняй.

Ему хотелось показать табунщику, что они товарищи по несчастью, что ему все это тоже не по душе, для него это тоже нелегкое дело, хотелось немного загладить свою вину. Оба знали, какая пагубная это затея — поднимать сейчас весь табун, бросить стойбище, загоны и, распихав пожитки по торбам, навьючив мешки на лошадей, отправиться неведомо куда. Ведь до сих пор они спокойно жили посреди огромной степи, и даже разрывы бомб и грохот пушек сюда почти не долетали, а от судьбы своей все равно никуда не уйдешь.

Андраш Буйдошо стоял неподвижно.

— Пора за дело приниматься, скоро полдень.

— Я не буду перегонять табун, ваше благородие. — Маленький пастух вскинул голову. — Я не буду.

Оба его сына стояли в нескольких шагах от них, слушали, переводя круглые от удивления глаза с отца на господина Вереша, и облегченно вздохнули, когда отец их сказал: «Я не буду».

Муниципальный советник Вереш только рукой махнул.

— Зря вы это, Андраш, все равно что против ветра плевать. Приказ ведь.

Он повернулся, обвел взглядом жеребят, лошадей — табун сильно поредел, и покачал головой: и тут война сколько бед наделала, черт бы ее побрал.

— Я не поведу табун, ваше благородие, — снова твердо сказал Буйдошо.

— Ну а кто ж его, по-вашему, поведет? Чего вы этим добиваетесь? Господь бог, что ли, спустится с небес лошадей пасти?

— Вот когда спустится, тогда табун и уйдет. А до этого с места не сдвинется.

— Дурак ты, Андраш, — снова махнув рукой, сказал Вереш, переходя на «ты», а это городские господа не часто себе позволяли — только раз в году на празднике пастухов. Там в большом зале городской ратуши, стоя рядом с городскими властями, даже самые старшие из табунщиков, даже самые сильные и мужественные, выглядели жалкими и беспомощными, словно новорожденные ягнята.

— Я уже сказал, ваше благородие. Я не поведу.

— Ты нанимался пасти табун, Андраш Буйдошо, или не нанимался?

— Да, нанимался. Я и делаю ту работу, на которую нанимался: пасу табун здесь, в Хортобади, от Маты до Аламзуга, пасу в дождь, мороз, слякоть. Бывает, что и не емши пасу, а то и без сна несколько дней, такая уж у меня работа. Но срываться сейчас с места и мчаться черт-те куда, ваше благородие, на это я не согласен, на это я говорю «нет».

— Ты сам себе господин, тебе легко так говорить, ты себе гораздо больше можешь позволить. Вот я не могу сказать «нет», когда мне приказывают, я всего лишь безвольный, никчемный муниципальный советник, которому что ни прикажи, все исполнит, в лепешку расшибется, но сделает, потому что я всего лишь я, а не ваше благородие господин старший табунщик.

— Мне все одно, господин Вереш, я уже сказал.

— Ты что, Буйдошо, с ума сошел, рехнулся?

— Может, и рехнулся, только я уже сказал: нет.

— Но почему, что случилось? Объясни мне, я пойму. Мне-то можешь сказать? Мы с тобой как-никак старые друзья.

— Я могу сказать, ваше благородие.

— Так говори.

— Сейчас скажу. Мне пятьдесят лет, и почти сорок из них я пасу лошадей. Я две войны пережил, в первую в городе служил у господ, поэтому освободили меня от военной службы, не взяли в солдаты ни тогда, ни сейчас, я не просил об этом, но все равно, премного благодарен. А если бы уж забрали в армию, тогда уж ничего не попишешь, тогда бы делал все, что прикажут. Только если бы да кабы — что об этом говорить? Но теперь — чтобы я погнал табун из Хортобади незнамо куда? Вы можете мне сказать, куда я должен гнать табун? Столько лошадей! Что мне их, по пастушьим торбам распихать? Куда мне их деть — скажите, ради бога. Некуда мне их спрятать, все равно отыщут, незачем мучить животных и себя тоже. А ребята мои? Что мне их, здесь оставлять или с собой брать? Метаться по степи как очумелые? Чего ради? Мы что, ограбили кого?

Табунщик хрипел, задыхался. Смуглое лицо стало лилово-красным, казалось, его сейчас хватит удар.

Советник Вереш молча слушал, его широкое, полное с грубыми чертами лицо смягчилось, ему всегда был по душе старый пастух, а теперь он полюбил его еще больше, насколько можно полюбить человека из другого мира, из другой жизни. Буйдошо выложил ему чистую правду. Конечно, табун здесь должен оставаться, и ему, Верешу, нужно было хлопнуть кулаком по столу и сказать «нет», даже если бы стали сдирать с него шкуру, даже если катится в тартарары вся страна, зло и упрямо сказать «нет» — так должны поступать венгры, а впрочем, и венгры-то настоящие перевелись, разве что один-два остались среди этих вот пастухов с задубленными от солнца лицами… А вообще-то пропадай все пропадом, катись к чертовой матери, лучше всего завалиться сейчас в корчму, упиться в стельку и, если уж все к чертям собачьим летит, насыпать бы пороху в двухствольное охотничье ружье — оно сгодится, чтобы башку разнести.

Вереш вздохнул, выругался. Он понимал, что он трусливее табунщика, приказ ему все равно придется выполнять, а этот чертов пастух только время тянет.

— Ну что мы спорим, старина, ни к чему это. Скажите пастухам, чтобы собирались в дорогу, а вы садитесь в коляску, проедемся пока до корчмы, выпьем по стаканчику вина.

— Вы знаете меня, ваше благородие?

— Уже лет двадцать.

— Значит, знаете, если я что сказал, от этого не отступлюсь.

— Андраш Буйдошо, да будет вам, что мы зря время теряем?

— И не надо его терять, ваше благородие. Вы меня знаете — я уже все сказал.

— Да ладно вам, садитесь, выпьем вина, потолкуем.

— Вина мы можем выпить, ваше благородие, да только все равно не столкуемся, я это наперед говорю.

— Господи боже мой, поехали же, в горле все пересохло.

Они выпили литр вина, потом еще литр и еще. Советник Вереш любил выпить и мог выпить много, не хмелея. О табуне он не заговаривал, напевал что-то тихонько себе под нос, поглядывал на ласковое октябрьское небо над головой, потом вдруг поднял с земли позднего осеннего шмеля, припорошенного пылью. Вереш съел кусок мяса, жареную рыбу, тарелку супа, потом свежих горячих булочек — штук пятнадцать, выстрелил в ястреба, который долго кружил у них над головами, наконец, расплатился и сказал: «Ну, ладно, в путь».

Андраш Буйдошо опять только коротко ответил «нет».

— Послушай, ты, Буйдошо! Видишь эту подкову? Мне ее согнуть ничего не стоит, а за тебя примусь, так только мокрое место останется… Я тебе на одну ногу наступлю, за вторую дерну, пополам разорву, даже ахнуть не успеешь. И ты еще осмеливаешься мне перечить, грязная скотина. Я тут с ним, видишь ли, разговоры разговариваю. А ну иди, поднимай табун, а то врежу — не обрадуешься.

— Бейте, ваше благородие. Вы это можете, только табун перегонять меня не заставите.

— Ну и кретин же ты, Буйдошо, упрямый, шелудивый осел. Ты думаешь, я на тебя управу не найду? Хочешь, чтобы я позвонил в комендатуру? Хочешь, чтобы они приехали сюда? Надели на тебя наручники? Избили в кровь, вышибли тебе глаз, упрямая твоя, дурья башка? Ты дубоголовый старый хрыч, безмозглая скотина, даже у твоей лошади и то ума больше, чем у тебя. Чего ты добиваешься? Думаешь, мне все это по душе? Думаешь, мне правится, что это подлое жулье разворовало, разбазарило весь наш табун? А они его разворовали, говорю я тебе, если ты до сих пор этого не знал. И придется тебе швабам подчиниться. Можешь вопить, топать ногами, но должен подчиниться, нравится тебе это или нет. Потому что теперь уже один черт, теперь всему конец, всему, что было, и впереди у нас только маленькая отсрочка до могилы, а в таком случае какое тебе дело, что будет с этими лошадьми?

Андраш Буйдошо молча покачал головой.

— Послушай, Андраш, я могу, конечно, и по-другому поступить. Могу сделать так, как ты хочешь. Наймусь к тебе в разбойничью шайку, и будем мы убивать каждого, кто приблизится к нашим лошадям, или же…

И тут советник вдруг спохватился. Боже мой, надо же так упиться? Перед кем это он унижается, кого уговаривает?

В его голосе зазвенел металл.

— Ну, Буйдошо, хватит, поднимайте табун.

— Я сказал уже, ваше благородие.

— Нет?

— Нет.

— Я ведь сейчас отсюда из корчмы могу позвонить в комендатуру, и они приедут, займутся тобой по-настоящему.

— Воля ваша, господин Вереш.

— И позвоню. Ну давай, иди к табуну.

— Я-то могу пойти, но табун не пойдет.

— Тогда катись ко всем чертям, Буйдошо. Можешь отправляться на все четыре стороны. С сегодняшнего дня Йожеф Тот — старший табунщик.

— Нет, ваше благородие, по контракту срок еще не кончился.

— Я здесь муниципальный советник, я приказываю, а не вы. Понятно это?

— Вы можете командовать хоть всей Хортобадью, только не нашим табуном.

— Ну хорошо, Андраш, ты явно свихнулся. На солнце, что ли, перегрелся? Пеняй теперь на себя. Я с тобой по-хорошему говорил — не понимаешь, я иду звонить в комендатуру.

— Идите, ваше благородие. Давно бы вам это надо сделать.

— А я тебе говорю, Андраш Буйдошо, ты сумасшедший. Свихнулся.

— Может оно и так, ваше благородие. Может и так.

Через час приехала немецкая военная машина. В ней сидел капитан-венгр и два эсэсовца — солдат и фельдфебель.

Иштван Вереш все это время пил и ел.

Когда приехала машина, он снова подошел к Буйдошо.

— Ну, старина, теперь, может, хватит дурака валять?

— Не волнуйтесь, ваше благородие. Кто должен был приехать, те и приехали.

— Сейчас тебя заберут, будут бить, мучить, а табун все равно уйдет. Ну кому нужно твое геройство? Я побольше тебя значу, и то ничего не могу сделать. Да и те, кто повыше меня, тоже ничего не могут.

— Наверно, вы и правы, ваше благородие. Наверно, правы. Но я уж как решил, так решил. Я об одном только вас попрошу. Если со мной беда какая случится, может, поможете чем моим ребятам. Ну а нет, и так обойдутся. Ничего, пуста не даст им пропасть.

Маленький худой табунщик расправил плечи, выпрямился — даже как будто ростом стал выше, потом подкрутил усы, снял шляпу, вытер ее рукавом рубашки — ни дать ни взять на свадьбу собрался.

Иштван Вереш коротко объяснил капитану, в чем дело, тот подошел к Буйдошо.

— Вы будете перегонять табун?

— Разрешите доложить, господин капитан: перегонять табун не буду.

— Тогда я передам вас немцам.

— Выполняйте свои обязанности, господин капитан. Каждый делает свое дело.

К ним подошел фельдфебель, отодвинул плечом капитана и встал перед маленьким старым табунщиком. Немцу пришлось наклониться немного вперед — пастух был значительно ниже ростом. Так он стоял, стройный, красивый, светловолосый парень, и глядел с минуту куда-то вдаль холодными голубыми глазами, а потом вдруг наотмашь ударил старика по лицу. Капитан поднял брови, удар ему понравился, немец, видно, знал в этом толк.

Андраш Буйдошо сначала побелел от удара, потом лицо его вспыхнуло, он облизнул бескровные губы и снова расправил плечи.

— Это нам не впервой, — сказал он.

Два его сына стояли в нескольких шагах от него. За ними пятеро пастухов. Стояли, смотрели: не пора ли пускать в ход палки? Настал ли момент? И вообще, что будет?

Иштван Вереш снова выругался, сплюнул и заорал на табунщика:

— Опомнись, Андраш, черт бы тебя побрал, ведь ты… ты…

Кровь хлынула ему в лицо, Вереш замолчал, испугался, как бы удар не хватил. Только глаза его, налитые кровью, бегали взад-вперед. Как ты мог допустить такое, боже милосердный, ведь это я все натворил, и я смотрю теперь, как они расправляются с ним.

— Минуту дает на раздумье, — перевел капитан слова фельдфебеля.

— Я сказал уже, господин капитан. Я не пойду.

— Почему не пойдете? Вы что, с ума сошли?

— Может и так, господин капитан. Очень может быть.

— Что с вами?

— Со мной ничего, господин капитан. Со мной ничего уже не случится. Только вот табун, он никуда не пойдет. И я не пойду. И никто. Табун здесь в степи должен быть, он погибнет, если его угнать. Да и мне не жить, если с ним уйду, так уж лучше здесь…

Фельдфебель завернул рукав, взглянул на часы, выждал минуту, потом, не торопясь, вытащил из кобуры пистолет и дважды разрядил его в грудь Андраша Буйдошо. Маленький сухой старик, не издав ни звука, упал замертво.

Фельдфебель приказал подымать табун. Пастухи, напуганные, не посмели и слова против сказать. Они набросили седла на верховых лошадей, на вьючных наскоро погрузили пожитки, и через час один из них, назначенный старшим табунщиком, распустил плеть и погнал табун в сторону Полгара.

— А вы идите, — Иштван Вереш повернулся к двум мальчикам, двум сыновьям убитого Андраша Буйдошо. — Идите. Вашего отца мы отвезем в Дебрецен и там похороним. Он при муниципалитете служил… и теперь при исполнении… Ну, сиротки, ступайте.

Вдвоем с кучером они подняли мертвого табунщика а отнесли в коляску. Теперь его можно было принять за важного господина, который, развалясь, сидит на заднем сиденье, вот только рот у него был перекошен.

Мальчики ничего не сказали. Балинт, сжав губы, смотрел прямо перед собой, потом всхлипнул, по щеке поползла слеза.

Янош строго прикрикнул на него:

— Не реви. Не реви, говорю тебе, а то получишь у меня.

Он одернул на себе армяк, взял за руку младшего брата, повернулся спиной к муниципальному советнику, и они пошли на юго-запад, в сторону Собосло, домой. За их спинами утихал топот снявшегося табуна, и сами они уходили все дальше, пыль пусты скоро поглотила их, их голоса, фигуры, и на месте стойбища не осталось ничего и никого — только мертвый Андраш Буйдошо на заднем сиденье коляски, кучер и Иштван Вереш, который, долго глядел вслед удаляющимся сыновьям Буйдошо, а потом перевел взгляд на мертвое тело старого пастуха. Было очень тихо, и в этой тишине Иштван Вереш, всегда веселый, шумный и здоровый как бык человек, вдруг остро почувствовал, что здесь сейчас что-то умерло, ушло безвозвратно и окончательно. Умер не только Андраш Буйдошо, а целый мир, в котором он жил и которому радовался; погибла страна. Все кончено, подумал он с горечью и ожесточением и направился к хортобадьской корчме, чтобы напиться там, но теперь уже до бесчувствия, до беспамятства, чтобы растворить в вине комок боли, который так сжимал сердце, что Вереш едва мог перевести дыхание; в такие минуты человек начинает думать: не стоило родиться, не стоило жить.

А два мальчика тем временем шли рядом, молча, ничем не нарушая тишины пусты. Казалось, они просто идут куда-то спокойным, размеренным шагом, не чувствуя усталости, не сбиваясь с того темпа, который пожирает километры, как огонь. К вечеру они добрались до Собосло, достали спрятанный под навесом ключ, открыли дверь пахнувшей плесенью хибарки, в которой вот уже три года после смерти матери почти и не жили, вошли, сели, уставились в землю. Янош время от времени сплевывал на утрамбованный земляной пол, как бы показывая: теперь он старший в доме, он мужчина и все, что касается их двоих, это теперь его забота, беда и мука.

Что с ними будет? Никто этого не знает, и гадать об этом не стоит.

Позднее, вечером, Балинт, проголодавшись, да и тяжело, и непривычно было сидеть так долго не двигаясь, снова начал плакать — без слез, только жалобно скуля, как маленький щенок, который боится.

— Не реви, — снова сказал Янош. — Не реви, кому говорю.

— Я… я не реву.

— Ничего, не пропадем.

— Наш папка, — всхлипывал младший.

— Не реви, все равно не воскресишь его.

— Теперь и мы умрем…

— Сказал тебе, замолчи.

— Яни, и никого у нас нет, никто нам не поможет.

— Есть.

— Кто? Кто нам поможет? Никого нет.

— А пуста? Она как и была, так и осталась наша.

У Яноша пересохло в горле, он вышел во двор, пошел к колодцу, чтобы попить воды, избавиться от горьковатого привкуса во рту, и тут он увидел, что Собосло заняли русские — они с Балинтом сидели в доме и ничего не слышали, а теперь он вдруг увидел, что по улице мчится галопом эскадрон казаков, все в красных шапках, на длинногривых лошадях, под мышками зажаты винтовки.

— Вот это да. — Глаза Яноша сделались совсем круглыми.

Он был потомственным табунщиком и сразу заметил, как ловко сидят в седле всадники. «Так же, как я, почти так же», — подумал он.

Потом эскадрон исчез, только клубы пыли остались за ним, а когда они поредели, рассеялись, по дороге двинулись солдаты — чтобы исполнилось то, о чем только что говорил тринадцатилетний сын пастуха Янош Буйдошо, утешая своего младшего брата: погибшего отца заменит им пуста и вся страна, Венгрия.

1954

Перевод Л. Васильевой.

Без родины

Меня разбудил телефонный звонок.

— Алло, это ты? Говорит N. Когда мы могли бы встретиться? Я с трудом раздобыл твой адрес. Ты, кажется, через несколько дней уезжаешь? Ну так как?..

Договорились, что поужинаем вместе. Не повезло ему, думал я одеваясь, наверняка нагрублю ему сегодня. Мне хочется спать, но из-за своей дурацкой вежливости и из-за нескольких литров вина, выпитых когда-то вместе, я должен теперь одеваться, идти с ним ужинать, хотя я совсем не голоден, — и в результате еще одна бессонная ночь. Ну да ладно, спать можно и дома…

Постарел немного, подумал я, когда увидел его. Очевидно, и он то же самое подумал обо мне.

— Ну, здравствуй!

— Здравствуй.

Так две собаки разглядывают друг друга, встретившись на дороге. Правда, у него было преимущество передо мной: он хоть что-то знал обо мне — например, то, что я в Париже, я же о нем не знал ничего. Только то, что он оставил Венгрию восемь или девять лет назад.

— Ну, как живешь?

— Да как тебе сказать. Шиву понемногу. В общем… живу. Одет, обут, не голодаю.

— Ну а работа?

— Видишь ли, я сейчас маклером работаю. В месяц сорок пять тысяч зарабатываю. А то и пятьдесят. Иногда и шестьдесят выходило.

— Понятно… но подожди, закажи что-нибудь, ведь я не говорю по-французски.

— Да и я не очень.

— Постой, ты же здесь восемь или девять лет.

— Не дается мне язык. Я знаю столько же, что и пять лет назад. Самое необходимое. Книги читать не могу, устаю быстро.

— Да… странно. Трудно представить. Значит, ты до сих пор живешь здесь чужаком!

— Да и через сто лет ничего не изменится.

— Если проживешь столько. Правда, продолжительность человеческой жизни увеличивается. И кто знает, возможно, с помощью метода замораживания или как там его называют, постепенного охлаждения… человек сможет прожить даже несколько сот лет. Когда наука настолько продвинется. Несколько сот лет чужестранцем. Не думаю, чтобы тебя уж очень привлекала эта перспектива. Хотя… жить, конечно, всегда лучше, чем не жить.

— Ты коммунист?

— Видишь ли, если мы начнем говорить о политике, тогда времени на общих знакомых не останется, а тебе ведь хочется узнать, что с кем стало, кто как живет. Я думаю, тебя это больше интересует.

— Когда мы в последний раз виделись, ты был в крестьянской партии.

— Да. И мы вместе ломали головы, что делать с венгерским крестьянством.

— Ну и как? Что можно было сделать?

— Я все еще ломаю над этим голову.

— Ну и?

— А тебе разве не все равно, ведь ты-то этим уже не озабочен.

— Знаешь, а не заключить ли нам с тобой… как это называется… gentleman’s agreement[1] о том, что мы будем говорить друг с другом совершенно откровенно. И о политике. И обо всем. Ты не будешь давать мне уклончивых ответов, и я не буду прятаться за общие фразы. Давай попробуем поговорить с тобой, как когда-то в сорок шестом или сорок седьмом, помнишь, мы сидели с тобой в одной корчме в Обуде, пили вино, ты тогда еще хромал, с палочкой ходил… Так как, договорились?

— Что ж, давай попробуем. Тогда, насколько я помню, мы о садовых культурах беседовали. Ну а потом перешли на женщин.

— А что стало с той девушкой… забыл, как ее звали. Да ты помнишь ее. Ну такая… волосы черные, а в глазах смешинки.

— Бог ее знает, что с ней. Я ее лет пять назад видел, тогда замужем была.

— Красивая?

— Тогда красивая была. Говорят, у нее двое детей.

— Ну а что с З.?

— Жив, здоров, журналистом стал.

— А Т.?

— Где-то в провинции. Я давно уже его не видел.

— Словом, упекли.

— Не знаю, в чем там было дело. Я слышал, что он развелся с женой, у него был какой-то бурный роман, и он уехал с этой женщиной из Будапешта. А что уж потом было и как они с женой все утрясли, не знаю.

— Ну а Й.?

— Й. мой друг, мы с ним часто видимся. За последние годы написал несколько хороших вещей. Но он собой не доволен.

Официант принес ужин.

— Знаешь, я много думаю над тем, из-за чего же все-таки оставил тогда родину. И сейчас сижу вот с тобой здесь, за этим столиком, за сотни километров от дома, и снова прихожу к выводу, что правильно тогда поступил. Много раз выяснял я это для себя и понял: я все же убежденный антикоммунист.

— Интересно, ты хотел бы, чтобы я рассказал одному из наших общих знакомых, что ты придерживаешься прямо противоположных убеждений?

— Это вопрос мировоззрения.

— Разумеется. Можно и так сказать: твое мировоззрение в корне отлично.

— Это не слишком дружелюбно с твоей стороны.

— Я же тебя предупреждал, о политике говорить не стоит. А ты что, после своих слов хотел от меня что-то дружелюбное услышать? Знаешь, спроси лучше о ком-нибудь из тех, кто остался дома, если есть о ком спросить. Я даже вот что предлагаю, если у тебя живы отец, мать или была любимая девушка, я разыщу их или по крайней мере напишу им несколько строчек, дескать, видел тебя, ты жив-здоров, иногда до шестидесяти тысяч в месяц зарабатываешь и чувствуешь себя здесь прекрасно.

— Прекрасно я себя далеко не всегда чувствую.

— В таком случае я скажу им, что чувствуешь ты себя здесь не очень хорошо.

— Тогда будут спрашивать, почему я не возвращаюсь домой. Ведь была амнистия. Любопытно, а почему ты меня об этом не спрашиваешь?

— Этим консульство занимается, оно на улице Сен-Жака. Ты не ребенок, и из-за тех слов, которые я скажу тебе сегодня за ужином, не станешь переворачивать всю свою жизнь. А впрочем, извини меня, быть может, ты и прав, здесь все гораздо сложнее. Так какого черта ты не едешь домой?

— Я же сказал, я антикоммунист.

— Ну что ж, агитатора из меня, как видно, не вышло. Ну да ладно. Время позднее, первый час… я в гостиницу пойду.

— Подожди, сейчас вместе уйдем. В кабаре.

— Не обижайся, но я не пойду. Я уже был в трех или четырех кабаре. Везде одно и то же. Я хочу спать.

— Тебе придется пойти, я обещал одному человеку.

— Извинись перед ним.

— Это венгр.

— В Париже много венгров.

— Из Дебрецена. Знает тебя.

— Из Дебрецена?

— Да… Я вижу, ты заинтересовался. Между прочим, она теперь моя любовница или невеста, а вообще-то один черт, как назвать, но жениться на ней я не собираюсь. Впрочем, если честно, она бы за меня и не пошла, зарабатывает она больше, чем я. В месяц у нее выходит семьдесят — восемьдесят тысяч.

— Из Дебрецена, говоришь? И знает меня?

— Да. Она в газете прочла, что ты здесь.

Мы вошли в кабаре. В зале, залитом голубым светом, представление уже началось. Нас сперва не хотели пускать — на мне не было галстука. N. дал портье двести франков, и тот вытащил из кармана галстук — напрокат. Галстук был в черно-белую полоску и совсем не подходил к бордово-красной трикотажной рубашке с отложным воротником, но это никого не волновало. Портье был озабочен, чтобы галстук на посетителе был, а какой галстук и подходит ли — это уже несущественно. Каждый мог подбирать к галстуку рубашку, сообразуясь со своим собственным вкусом.

А в кабаре, как я уже сказал, шло представление, на сцене играл оркестр и танцевала женщина, на голове у нее был убор из длинных страусиных перьев и из таких же перьев — повязка на бедрах. Это не было танцем в прямом смысле слова, она покачивала бедрами в такт музыке и время от времени поднимала вверх руки. И правильно делала: грудь выдавала ее, лет ей было далеко не двадцать. Будь я женщиной, подумал я, с такой фигурой не отважился бы танцевать без платья.

— Ну, что скажешь?

— Ничего.

— Не узнаешь?

— Нет.

— И все же это она. Возможно, ты не узнаешь ее из-за украшения на голове.

— Возможно. Хотя вернее было бы сказать, я не узнаю ее потому, что на ней ничего нет… Все мои дебреценские знакомые, которых я узнавал бы без платья, насколько мне известно, сейчас дома.

Женщина тем временем закончила танец и махнула нам рукой. В ее жесте и в самом деле было что-то знакомое.

— Так кто это?

— Увидишь, сейчас она подойдет.

Она направилась к нам. Я уже был порядком заинтригован, женщина внезапно остановилась у меня за спиной и положила руку мне на плечо.

— Добрый вечер.

Я поднял на нее глаза. Нет, не правда, не может быть. У меня зарябило в глазах. Невероятно. Такие встречи можно вообразить, только если уж очень разыграется фантазия. Неправда, что я здесь, неправда, что N. позвонил мне и я ужинал с ним. Неправда, неправда, неправда.

Что сразу же вспомнилось мне? Когда-то очень давно дебреценские девушки — поклонницы народного искусства, готовясь к конфирмации, шили себе жилетки на уроках рукоделия, украшали их вышивкой в национальном стиле — тюльпанами, розами — и надевали их в церковь… я вспомнил ее, хотя это и было семнадцать лет назад, я учился тогда в последнем классе гимназии и — что теперь скрывать? — был ужасно влюблен в нее.

Теперь я смотрел на нее как на привидение.

— Но ведь вы… насколько я помню… вышли замуж, за офицера, кажется, еще в сорок четвертом.

— Да вышла, — сказала она.

— Ну и?

— Мы выехали из Венгрии в сорок четвертом. И я не вернулась. Потом мы развелись. У меня был родственник, двоюродный брат — помните? Он здесь жил. Он и привел меня в театр.

Я уже не очень внимательно слушал ее историю. Она все рассказывала и рассказывала, со множеством подробностей, потом начала спрашивать о тех, кто остался дома. Я мало что знал о них.

— Вы танцуете?

— Нет, я не большой любитель.

— И все же… пойдемте потанцуем. Мне хотелось бы вам еще что-то сказать.

— Но я…

— Пойдемте.

Мы пошли.

— Ой, вы так же плохо танцуете, как раньше.

— Поэтому я и говорил, что не стоит.

— Знаете, я в газете прочла, что вы здесь… Не думайте, что N. сам вас сюда привел, это я его попросила. Мы живем отдельно. Я кончаю в пять. Вы подождете?

Я смотрел на нее, не зная что сказать. Она мою нерешительность истолковала по-своему и заверила меня, что деньги тут ни при чем.

— А скажите, — спросил я хрипло, запинаясь от смущения, — скажите, милая, ну а… сюда-то вы как попали?

— А почему вы спрашиваете? Это фешенебельное кабаре. Две тысячи за вечер. Приработок, к сожалению, маленький. В месяц раза два выпадает.

— То есть… что раза два выпадает?

— О, господи, вы все такой же неисправимый романтик!

Мы вернулись к нашему столику.

— Он не умеет танцевать, — сказала она. — Пойдем с тобой, — она взяла N. под руку. — А потом, между прочим, можешь идти домой. На сегодня я ему обещала.

Ну и ну…

Должен признаться: однажды мы гуляли с ней по улице Бетлен, и я объяснял ей, что если в Венгрии осуществить крупные преобразования в области садоводства и виноградарства, то тогда… не знаю уж, что тогда, вернее, сейчас не знаю, что говорил тогда.

Должен признаться: однажды мы были с ней в кино, я даже помню, какой фильм мы смотрели, и помню, как она сидела, положив ногу на ногу, а я, чувствуя, что краснею до ушей, носился в темноте на ее коленки, выглядывавшие из-под платья.

— Mon addition, monsieur…[2]

Я ушел из кабаре, не дожидаясь конца программы.

Чарующая юность может обернуться привидением.

Несколько дней я просто не смел никому сказать, что я венгр. Понимаю, глупо это, и тем не менее… Я бы не удивился, если бы кто-то, кивнув в мою сторону, сказал: «Венгр? Да-да, как же, знаю, способный народ. Для увеселительных заведений годятся, для маклерства, для продажи родины…»

1956

Перевод Л. Васильевой.

На хуторе

Наклонившись к окошку железнодорожной кассы, Янош сказал: «Один билет до Тюшкепусты», ему дали кусочек картона, но он не смог прочесть, что на нем было напечатано.

Подошел поезд. Янош вошел в вагон и спросил у проводника, на какой станции ему лучше сойти.

— В Бече, — ответил проводник. — Агроном, который туда ездил, всегда в Бече выходил, там его бричка ждала.

— Но меня коляска не ждет.

— Тем хуже для вас.

И тогда Янош — в отместку — взял и нарисовал проводника, над его фуражкой торчали длинные ослиные уши. Пассажиры, сидевшие рядом, узнавая проводника, смеялись. Потом достали карты и, когда совсем рассвело, начали играть. Янош рисовал тех, кто играл, и тех, кто спал, пил, ходил по вагону, но, верный своему правилу, только тогда отдавал рисунки, когда за них платили.

В Бече он вышел. Было, наверно, часов семь. Янош представил себе, как побредет сейчас один по пусте, и невесело ухмыльнулся. Еды у него не было, в кооперативном магазине он съел студень и снова спросил дорогу до Тюшке. Ему ответили: километров двенадцать будет, да только дорога плохая. Потом Янош договорился с одним возчиком, что тот довезет его до перекрестка. Возчику он заплатил вперед — купил ему два стакана вина, и тот, немного смутившись, выпил. Вообще-то, сказал он, я мог бы и так довезти — поклажа не тяжелая.

Янош сел на телегу, было уже девять часов, и они поехали в поля, напоенные весенними ароматами. Кое-где уже зеленела озимь.

На развилке остановились, возчик показал, как пройти — всего несколько километров — к корчме, что стояла на границе двух районов. Но тут подъехала другая телега, на ней Янош и прибыл наконец-то в госхоз.

Прибыть-то он прибыл, да только радоваться пока было нечему.

Это вовсе и не госхоз был, а большая строительная площадка. Дома, строящиеся, только что построенные, тракторы, и всюду невообразимая непролазная грязь, поди разберись, что тут где. Человек, у которого он спросил, где здесь правление, показал на какое-то здание, но там сказали, что правление в соседнем доме, перед которым кипели споры из-за конской упряжи. Он вошел в дом, узнал, где правление; администраторша, пухлая молодая женщина, сказала, что надо подождать, а чего ждать, не сказала. Янош опять принялся рисовать, зная, что на эту удочку обязательно клюнут, но женщина даже ни разу не взглянула в его сторону. Только во второй половине дня в правление пришел директор — в сапогах, в забрызганном грязью плаще — и пригласил Яноша в кабинет.

— Ты ел сегодня? — был его первый вопрос.

— Да как вам сказать.

— Сейчас половина третьего. Ступай быстро на кухню, поешь и приходи сюда. Тебе скажут, где кухня.

С этими словами директор открыл дверь и выпроводил его. Яноша покормили на кухне — суп-гуляш и галушки с творогом. Он наелся до отвала, вернулся к правлению, но директора там уже не было. Не было и администраторши, дверь была заперта.

Янош отправился слоняться по поселку.

Еще когда он проходил по двору, навстречу ему попалась маленькая девчушка, закутанная в большой платок, казалось, ей лет десять. Но взглянув на ее лицо и глаза, Янош понял, что она постарше. Девочка несла, прижимая к груди, маленького щенка. Смешного, лохматого, черного щенка.

— Ты директора не видела?

— Видела. Домой пошел. Километра два отсюда.

Янош выругался про себя, почесал в затылке, потом рассмеялся. Теперь ему было уже все равно.

— А ты куда идешь?

— Домой.

— А где ты живешь?

— Там же, где директор.

— Ну тогда пошли вместе.

— А вам зачем директор нужен?

— Я новый расчетчик по зарплате. Он отправил меня поесть…

Какое-то время шли, не зная о чем говорить, наконец Янош спросил, просто так, чтобы не молчать:

— Ты кем будешь, когда вырастешь?

Девочка вдруг наклонила голову, не сразу ответила. Наконец сказала:

— Я пока не раскрываю своих планов.

— Почему?

— Подумаете, что я чересчур честолюбивая.

— Ты в школу ходишь?

— Хожу. Я в восьмом классе. Мне ведь уже пятнадцать лет. Когда мы еще не были в госхозе, я один год не училась.

Потом подняла на Яноша глаза.

— Так и быть, скажу вам. Я в гимназии буду учиться!

Больше они не разговаривали, потому что с ними поравнялась бричка директора.

Тот, увидев Яноша, остановился, усадил парня рядом с собой. Янош только кивнуть успел девушке на прощанье.

— Пообедал? — спросил Бартош или Барток, — Янош плохо запоминал имена, — а потом вопросы посыпались один за другим: — А ты что кончал? Гимназию? И что делал после окончания?

— Рисовал, — ответил Янош.

Он вдруг почувствовал доверие к директору, который так просто и напрямик спрашивал его обо всем, и рассказал ему, что в художественное училище его не приняли, в следующем году снова будет поступать… а вдруг, кто знает… В бюро по трудоустройству ему предложили работать расчетчиком, а из районного центра сюда направили.

— Ах, вот как, — директор повел плечом, — значит, ты временно у нас? Но раз художником решил стать, раз у тебя к этому способности есть, от своих планов не отступайся.

И Янош начал работать в госхозе. Ему дали койку в мужском общежитии, там, кроме него, еще трое парней жили. И потекли дни, похожие один на другой.

На третий или четвертый день, когда Янош уже начал понемногу осваиваться, его позвал к себе директор и сказал, что для авторемонтной мастерской нужен хороший красочный плакат. Пусть он нарисует отстающих механизаторов, поломанные, брошенные детали и передовых механизаторов, сверкающие чистотой машины.

— Словом, ты понимаешь, о чем я говорю.

Янош пожал плечами, хотел уже отказаться, а потом вдруг загорелся и за два дня нарисовал плакат. Кто бы ни приходил взглянуть на плакат, все его хвалили. Яноша успех так окрылил, что он решил своим типажам придать черты портретного сходства. Отстающего он сделал похожим на одного неопрятного старика, который работал в авторемонтной мастерской, а симпатичного вихрастого паренька, который к тому же жил с ним в одной комнате, изобразил передовиком.

Когда принес плакат директору, тот за голову схватился.

— Ну и отколол ты номер!

— Почему? Какой номер?

Оказалось, что тот неряшливый старик — его сразу все узнавали — самый лучший рабочий в мастерской, а молодой и вихрастый — чуть ли не самый худший. Плакат этот никуда не годился, все надо было переделать. И лучше бы нарисовать, чтобы никто ни на кого не походил, пояснил директор, а так вообще.

Вечером Янош, смеясь, рассказал вихрастому механику, что все узнают его на плакате и это-то как раз директора не устраивает.

— Отдай тогда плакат мне, — сказал механик, которого звали Петером.

— Зачем он тебе?

— Покажу одной девушке.

— У тебя есть ее фотография?

— Есть. Да там и не разглядишь ничего. — Петер достал фотографию — не очень четкий групповой снимок — и показал на маленькое личико. Янош узнал ту девушку, с которой встретился в день своего приезда.

— Симпатичная. Как ее зовут?

— Рожи. Рожи Чордаш. Ее отец кучером у нас работает, я ее еще осенью углядел.

— Ну, а она?

Петер многозначительно вскинул брови и принялся разглагольствовать. Сам подумай, что здесь на хуторах делать? Ну подзаработаешь тут денег, ну в город от силы два раза в месяц съездишь, а для чего? Чтобы прокутить сотню форинтов? Так разве это цель, разве это жизнь? А ему уже девятнадцать лет, скоро в армию идти и надо думать, на ком жениться после демобилизации.

— Ты что, бываешь у них?

— Да, бываю.

— Возьми и меня как-нибудь с собой.

— С удовольствием. Это даже хорошо, что не один туда буду ходить, у нас с ней не такие еще отношения.

И вот однажды пришли они с Петером к Чордашам, поговорили со стариком о том о сем и девушку дважды видели, когда проходили через кухню. Петер, как и принято, сказал ей что-то, подтрунивая, но девушка едва ответила ему. Янош подумал: на смотринах в старое время тоже, наверное, так разговаривали.

Когда прощались, девушка сказала Яношу:

— А я и не знала, что вы художник.

Янош вдруг смутился. «Разве это плохо», — пробормотал он, и они ушли.

Однажды теплым апрельским днем Янош увидел девушку из окна, но выбежать из дому, чтобы хоть словом с ней перемолвиться, не смог — старый бухгалтер в это время что-то объяснял ему.

Потом в майские праздники парни и девушки танцевали в клубе народные танцы, Янош и не знал толком, будут или не будут танцевать, — ему поручили оформить зал, и когда он все сделал, остался на концерт. На сцене девушка была такой красивой — в расшитом жилете, в сапожках, что у него сердце чуть не выскочило из груди. «Она лучше всех», — решил Янош.

И когда встретился с нею в перерыве и протянул ей руку, сильно смутился. Девушка в этом наряде казалась взрослой женщиной, только по рукам, открытым до локтя, видно было, что она еще ребенок.

— Давно тебя не видел, — сказал Янош.

Девушка улыбнулась.

— А вы рисуете? Рисуете сейчас что-нибудь? — спросила она.

Янош вдруг почувствовал себя счастливым.

— Я и вас как-нибудь нарисую, — от волнения он даже перешел на «вы». — Я и тебя как-нибудь нарисую, — поправился он. — Когда стану настоящим художником. Жаль, что ты к этому времени уже вырастешь.

— А взрослую меня разве нельзя нарисовать?

— Нет, ты мне такая нравишься. Маленькая.

Они прошли еще немного рядом, но больше уже не разговаривали, а потом Рожи ушла к трем своим подружкам, и те утащили ее за собой. Яношу стало удивительно радостно на душе, он побежал вприпрыжку в общежитие, влетел в комнату, бросился на кровать и, растянув рот в улыбке, уставился в потолок.

С того дня он постоянно думал о Рожи. А однажды набрался храбрости и после обеда пошел к Чордашам. Девушка сидела на берегу ручья и читала. И время от времени поглядывала на корову, которая неподалеку щипала траву. Девушка сидела спиной к Яношу, не видела его, по крайней мере, не смотрела в ту сторону, откуда он пришел. Юноша сорвал цветок и, тихонько подкравшись сзади, пощекотал им шею девушки. Рожи махнула рукой, будто отгоняя жука, потом увидела Яноша, вспыхнула и улыбнулась. Вскочив на ноги, расправила передник и смущенно подняла на юношу глаза.

Янош тоже молчал в замешательстве, потом наконец сказал:

— Здравствуй. Что читаешь?

— Учу, — не сразу ответила Рожи.

Янош опустился на тот же камень, где только что сидела девушка, и взглянул на нее снизу вверх.

— Если хочешь, могу помочь, — с чувством некоторого превосходства предложил он.

Рожи села рядом. Они помолчали немного, потом взглянули друг на друга и рассмеялись.

— Я пришел, чтобы нарисовать тебя, — сказал Янош.

— А на чем рисовать будешь? Бумагу-то ты не принес…

— Сначала так, в голове.

Рожи медленно закрыла книгу, потом снова ее открыла.

— Я тоже очень люблю все, что красиво, — сказала она.

— Ты думаешь, художники это любят?

— Да, люди искусства.

Девушка сказала это серьезно, со всей серьезностью своих пятнадцати лет. Они еще поговорили немного о всяких пустяках. Что красивее — весеннее поле или летнее, виноградник или клеверище, лошадь или перистые облака? И смеялись: разве можно эти вещи сравнивать? С хутора закричали:

— Рожи, Рожи…

Девушка вскочила и снова покраснела.

— Меня зовут, — огорченно сказала она, но глаза ее сияли.

— Я завтра снова приду, хорошо? Поболтаем… и бумагу принесу.

— Хорошо, — смутившись, ответила девушка и побежала к дому.

Янош окликнул ее:

— Рожи!

Она обернулась.

— Ты самая красивая, — сказал Янош, но тихо, только самому себе. Рожи не могла услышать его. Она снова побежала, и, когда уже была у ворот дома, Янош опять крикнул, приложив ладони ко рту:

— Ты самая красивая!..

И сразу же испугался — вдруг кто-нибудь услышит его. По дороге и в самом деле шла какая-то старуха, Янош резко повернулся и кинулся бежать. На бегу сорвал ветку акации, что росла у обочины, и принялся махать ею, будто это крыло, будто оно могло помочь ему бежать быстрее.

Ну а если человеку кажется, что он вот-вот полетит, тогда все в мире прекрасно.

1959

Перевод Л. Васильевой.

За все надо платить

Янош Тот наконец решился поговорить с агрономом — вот прямо сейчас возьмет, да и подойдет к нему. Но тут из-за угла дома во двор въехали две большие подводы, агроном сразу направился к ним, стал о чем-то спрашивать у возниц. Янош Тот ждал и ждал, и, пока он ждал, решимость его пропала. Нужно было раньше подойти, думал он, сейчас все было бы уже позади.

Наконец агроном освободился, и Янош Тот направился к нему.

— У меня к вам просьба, товарищ Каршаи.

— Давай выкладывай.

Агроном, молодой человек, черноволосый, с густыми бровями, длинноногий и большерукий, мог и накричать иногда, но в общем-то был хорошим, добрым парнем. Поэтому именно его и выбрал Янош Тот, в нем он был уверен больше, чем в других.

— Я хотел бы попросить до завтра, до утра, самое позднее до двенадцати часов… лошадь.

— Лошадь? — удивился агроном и внимательно поглядел на Яноша. — Зачем она тебе?

— Понимаете, мне съездить надо. Я бы мог и на велосипеде, но сейчас такая грязь, мне просто не доехать на велосипеде.

Агроном почесал в затылке.

— Выходит, я должен дать тебе госхозную лошадь? Тебе, поди, и седло понадобится?

— Да, и оно тоже…

— Куда ехать-то?

— В Кишмагош. Чуть дальше него.

— Так это ж километров двенадцать.

— Пятнадцать.

Янош помолчал немного, а потом у него вдруг вырвалось:

— Там танцы будут в Доме культуры.

Агроном даже выругался от неожиданности.

— Ну и дела, ты бы хоть не говорил этого. И я должен давать тебе лошадь, потому что тебе танцевать приспичило? Из-за каких-то танцулек лошадь тридцать километров по грязи гонять? А чем ты будешь кормить ее вечером? И утром?

— Это уж моя забота. — В голосе Яноша слышалось нетерпение. — Я с собой торбу возьму.

Агроном задумался. Вытащил сигарету, закурил.

— Надо было тебе говорить, что на танцы собрался? Сказал бы, что в больницу кого-нибудь повезешь…

— Мне не в больницу надо, — Янош Тот запнулся, глотнул воздух, — потому и сказал…

— Девушка там, в Кишмагоше?

— Да.

— И ждет тебя, конечно?

— Не знаю… я сказал ей, что приеду в субботу.

— Понятно.

Агроном посмотрел куда-то вдаль. Странная просьба. Разумеется, он мог дать парню лошадь, в воскресенье никто отчета за нее не потребует, и все-таки не положено это, особенно если учесть, для чего он ее берет. Правда, по такой грязище на велосипеде не доедешь, пешком тоже не дойдешь… может, дать ему лошадь, а то откажешь сейчас, — и он всю неделю, а то и больше будет сам не свой ходить.

— Ну, ладно. Какую лошадь берете?

— Если верхом… то на Пайкоше можно.

Агроном улыбнулся. Парень, ясное дело, хочет появиться перед девушкой на красивой лошади. А Пайкош как раз верховой конь.

— Ладно, берите Пайкоша, товарищ Тот. Я думаю, излишне напоминать вам, что лошадь надо беречь пуще ока… — Агроном снова улыбнулся и дал парню несколько советов.

Они еще немного поговорили, пожали друг другу руки, потом Янош, счастливый, пошел за лошадью, седлом и сбруей. А Каршаи вечером, посмеиваясь, рассказывал жене, как Яношу захотелось покрасоваться перед своей девушкой верхом на лучшей лошади госхоза и что он разрешил парню взять Пайкоша.

Жене вся эта история не понравилась. Она вообще была не в духе, может потому, что младшенький горшок опрокинул, может, еще из-за чего, во всяком случае, благодушное настроение мужа никакого отклика у нее не вызвало.

— За его ухаживания тебе расплачиваться придется, — сказала она хмуро.

А Янош Тот после обеда оседлал лошадь и отправился в Кишмагош. Там хорошенько покормил ее, очистил от грязи — для этого в торбу с овсом он и щетку положил, потом привязал ее и весь вечер, уже ни о чем не беспокоясь, танцевал со своей девушкой, а после танцев проводил ее — третий хутор от Дома культуры. Уже начало светать, звезды стали гаснуть, когда Янош в прекрасном, радостном настроении решил отправиться в обратный путь.

Расставаясь, они договорились, что Янош на следующей неделе познакомится с ее родителями. Все складывалось как нельзя лучше. И Янош, счастливый, уже хотел возвращаться домой, но тут вдруг обнаружил, что лошади нет.

За Домом культуры был сделан навес. Под ним Янош и привязал лошадь. И седло и чепрак — все было там, где он их оставил, но лошадь исчезла.

Под навесом лежала и солома, и тыква, наполовину съеденная, которую он под покровом темноты сорвал где-то поблизости, но вот лошади, лошади нигде не было.

Несколько минут он мучительно соображал, что теперь делать. Он-то думал, что последним конокрадом был Шандор Рожа[3], а тот жил лет сто назад, если не больше. Кто же теперь ворует лошадей? И что делают с ворованной лошадью? Местный житель не мог ее украсть — тут все видели, кто на ней приехал, вор и дня ее у себя не продержит. И продать тоже не сможет… нет на нее паспорта… ничего не сможет он с ней сделать.

— Тогда зачем украл?

Но над этим вопросом Янош размышлял недолго, его терзала другая дума: что ему делать без лошади?

Как он вернется домой в госхоз и как он скажет агроному Каршаи, что лошадь украли?

Хорош же он будет, придя домой с седлом на плече!

Но если лошадь украли, вор не мог далеко уйти. Так-то оно так. Да где ее искать?

Дом культуры уже опустел, несколько подвыпивших парней еще околачивались тут, но они о лошади ничего не знали, даже не обратили внимания, была она под навесом или нет. Двери клуба заперли, заведующий ушел домой, а Янош стоял под открытым небом, на котором занималась заря, и ломал голову над тем, что ему делать.

Домой он не пойдет, это точно. Вот так, без лошади, предстать перед глазами агронома было немыслимо.

Седло, чепрак, попону он взвалил на плечо и пошел к ближайшему хутору, чтобы там все оставить. На хуторе еще спали, пришлось разбудить хозяев — Янош не так хорошо и знал их. Хозяин, пожав плечами, сказал, чтобы он положил все куда-нибудь, а потом уж отправлялся искать лошадь, но вот куда положить? Наконец отнесли все на конюшню.

Дверь в конюшню не запиралась, и Янош, снова оставшись один, подумал, раз уж так не везет ему в жизни, то и седло и попону украдут, пока он ищет лошадь.

И он решил, что убьет того, кто украл лошадь, убьет, не говоря ни слова.

А может, над ним подшутил кто?

Ничего себе шуточки! Да и кому бы это могло прийти в голову?

Подлее таких шуток ничего и придумать нельзя, за них и убить мало.

И вот двадцатилетний парень выходит ранним осенним утром на проселочную дорогу, оглядывается по сторонам: нечеткие очертания хуторов вдали, деревья вдоль дороги — и ничего больше. Где искать лошадь? Янош направился к ближайшему хутору, решил, что осмотрит все конюшни в округе, а потребуется, и силой заставит их открыть…

К полудню он побывал уже в десяти домах, перессорился со многими хозяевами, не очень-то им нравилось, что парень, принимая их за конокрадов, обыскивает их конюшни. Янош устал, был весь в грязи и голоден. Он целую ночь не спал, целый день не ел, знай только шлепал по грязи в своем выходном костюме. Начался моросящий осенний дождь. Янош промок, холодные струи текли ему за воротник, комья глины налипли на одежду. К утру он выкурил последнюю сигарету. Куда идти? Вокруг не было ничего, кроме раскинувшейся во все стороны степи да маленьких хуторков — а их сотни. Где, в котором из них может быть его лошадь? Куда мог пойти тот, кто ее украл?

Он даже подумал, что возьмет и повесится сейчас на дереве. Не может он возвратиться без лошади, не может сказать агроному, что пропала она. Не потому, что придется за нее платить — выплатить можно и по частям, постепенно. Если бы только это… Ведь агроном дал ему лошадь под свою ответственность. Как он посмотрит теперь ему в глаза?

«Он же отвечает за нее перед государством, — думал Янош, — а я отвечаю перед ним».

На третий день он вернулся домой — промокший, продрогший, осунувшийся — и без лошади. Ему уже было все равно. Лучше — если сразу отрубят голову. Пусть делают с ним что хотят, ему все равно.

А лошадь уже была в госхозе. Кто-то отвел ее домой шутки ради. Но кто это сделал, кто был этот шутник, так и не узнали. Возчики нашли ее утром привязанную в конюшне и решили, что Янош Тот в последнюю минуту передумал и не поехал в Кишмагош. В понедельник, когда Янош Тот не вышел на работу, забеспокоились, не случилось ли чего, заявили в полицию, стали искать.

— Худшей шутки не придумаешь, — сказал Каршаи, когда Янош Тот, бледный, с ввалившимися глазами и пошатываясь от усталости, предстал перед ним, — И все это время вы ее искали?

Янош только головой мотнул вместо ответа. Еле сдерживался, чтобы не заплакать.

— Вот ведь какие дела. Ну, а девушка? Стоило хоть?

— За все в жизни надо платить, — криво улыбнувшись, сказал Янош.

На следующей неделе он рассказал Каршаи, чем обернулась для него эта поездка верхом.

А позднее, должно быть, решил, что, конечно, стоило — ведь той же осенью они обручились и свадьбу сыграли. Все плохое, когда оно уже позади, легко забывается.

Но дороги к дальним хуторам тем не менее могли бы быть и получше.

1959

Перевод Л. Васильевой.

Выигрыш

В конце мая Ковач угадал в лото все пять цифр, выиграв, таким образом, миллион форинтов. Хотя на руки получил он и не совсем миллион, а девятьсот с чем-то тысяч, все равно он ощутил себя миллионером. Сама судьба, казалось, вмешалась в его жизнь, чтобы, встряхнув ее, дать ей нормальный ход в тот момент, когда нависла уже угроза крушения. Играли тут роль и материальные трудности, с ними связано было и то, что Ковач разочаровался в мире окружающем, стал суетлив, раздражителен и несправедлив к людям, жизнь порою представлялась ему столь несчастной и беспросветной, что хоть плачь.

Произошло это как-то неуловимо и необъяснимо, за какие-то считанные месяцы. Ковач не мог бы сказать, когда это началось — вероятно, тогда, когда сократился его доход. Но когда именно он сократился, тоже сказать было трудно. Перед рождеством, помнилось, денег у них было еще достаточно, и на подарки хватило, и в сберкассе имелись какие-то сбережения, в январе он зарабатывал уже меньше, февраль оказался катастрофически плохим, не дал почти ничего, сбережения ушли на еду, к началу марта кончилось в доме топливо, которое было рассчитано на всю зиму, в апреле залезли в долги, а май день ото дня рисовал перед Ковачем будущее в тонах все более мрачных: не заработать ему много и в этом месяце. Много? Даже минимума не будет… Не хватит на простейшие домашние расходы. Изменить это было не в его силах, будто жил он под каким-то колпаком, в изоляции от всего мира, неспособный найти с этим миром точку сцепления и не помня, когда и как оказался под этим колпаком. Он не мог придумать ни одного способа раздобыть деньги, не попадалось в руки ни одного дела, которое сулило бы хоть какую-то прибыль. Лайош Ковач служил в адвокатской коллегии; постоянно ощущая нехватку денег, он никак не мог сосредоточиться на работе, из-за чего, в свою очередь, не мог заработать ни на одном деле, и понимал, что только чудо способно высвободить его из этого заколдованного круга.

То, что происходило с ним, имело и внешние признаки: Ковач перестал, например, регулярно бриться. Раньше ему казалось невозможным появиться в конторе с двухдневной щетиной, теперь же такое случалось часто. Он ходил в неглаженых брюках, у него отросли длинные ногти, они трескались, ломались, и тогда он мучительно обгрызал их; ботинки он днями не чистил, пиджак был весь в пятнах, рукава пальто залоснились, от постоянного нервного напряжения у него потели руки и ноги. Во время переговоров по какому-нибудь делу он пробовал иногда посмотреть на себя со стороны, глазами других, и мрачнел: как есть бродяга. «Может ли в самом деле производить приятное впечатление человек, обросший щетиной, обгрызающий ногти, у которого к тому же пахнет от ног, этакий близоруко моргающий очкарик, мятый, лохматый, обтрепанный, который никакие выкарабкается из весеннего насморка?» — думал он, колени его нервно подергивались.

Когда провидение явилось ему в образе лотерейного купона, Ковач сперва почувствовал безграничную благодарность к миру, но, выйдя на залитую солнцем улицу, он посмотрел по сторонам и вдруг загрустил.

Мне уже сорок, шевельнулась горькая мысль.

Сирота он сирота, и вовсе не видно по нему, что он стал миллионером. В первый момент миллион обещал все. Ковач подумал о том, о чем подумал бы каждый, окажись он на его месте: машина, элегантная одежда, женщины… Но при всем том, он — это он, с его семьюдесятью килограммами веса, с его сорока годами и небольшим круглым животиком; нет, надо мысленно заменить собственное «я» кем-то другим, чтобы вообразить себя за рулем, на Балатоне, в ресторане «Гранд-отеля», где своим восхитительным остроумием он пленяет восхитительную актрису, которая…

Нет, сейчас такое вообразить трудно.

Нужны недели, успокоил себя Ковач и вздохнул облегченно — так просто, всего лишь с помощью довода удалось заполучить отсрочку. Во-первых, надо приодеться. Во-вторых, отключиться по крайней мере на неделю… взять бюллетень, нервы-то ведь потрепаны, думал он… но с завтрашнего же дня начну ходить на пляж, а то я белый, как картофельный росток… нехватка солнечного света — это он слышал когда-то — может вызвать в организме дефицит витамина «Д», что приводит к весьма нежелательным последствиям… К тому же надо вставить зуб… зубы.

Ковач направился домой и тут осекся: почувствовал, что дома возникнет куча иных проблем, которые отметут на задний план и загорание, и бюллетень, и зубы…

Своей жене о миллионе он пока не говорил. Хотел сказать еще вчера, но сдержался: лучше помолчать покуда — еще ведь не точно. Но теперь-то уж точно. Сберкнижка у него в кармане, там же десять тысяч наличными: на подарки, на сюрпризы. И на кутежный денек.

А вообще, как будет выглядеть этот самый кутежный денек? Отправятся они в какой-нибудь ресторан поужинать, закажут дорогие блюда — рядом вечно недовольная жена, уставившись себе под нос, — и не будут знать, как убить время, в лучшем случае поговорят о распределении миллиона, что прекрасно можно сделать и дома. И вообще, чего ей захочется? Наверняка свой дом. Телевизор, мебель, ковры, платья, так или иначе, через день-два миллион окажется рассчитан до филлера: каждые сто тысяч, каждая тысяча, и от соблазнительной миллионерской жизни, от мечты о беззаботном превосходстве, с которым он, Ковач, мог бы взирать на мир, через пару дней останется только пшик, и начнутся препирательства, суета, придется мучительно оправдываться перед родственниками, близкими знакомыми, выяснять, кому сколько нужно подарить или дать взаймы (без надежды на возврат) и кому отказать, из-за чего на тебя до конца жизни затаят обиду. Все эти связанные с миллионом проблемы мельтешили в голове Ковача, пока он шел по улице. В конце концов он завернул в эспрессо, взял кофе, коньяк, съел пирожных и семь форинтов дал на чай. Так начал он свою миллионерскую жизнь.

Семейная жизнь Ковача была так себе, можно сказать, никакая. Женился он во время войны, когда сдал экзамен на адвоката. Жена его, тогда еще хорошенькая, происходила из чиновничьей семьи, довольно известной в том городке, где Ковач проходил адвокатскую практику. Дети родились в первые же годы и как-то незаметно выросли, старшему, мальчику, минуло уже четырнадцать, девочке — двенадцать, а младшему сыну — десять. Дома Ковач бывал мало, приходил обычно к вечеру, иногда, очень редко, проверял у детей уроки, но большей частью и понятия не имел не только о том, как они учатся, но и чем вообще занимаются весь день. Он с трудом находил с детьми общий язык, а во многих вещах старшие разбирались уже куда лучше него. На футбольные матчи Ковач не ходил, крайне редко бывал и в кино. У них имелся абонемент в оперу, но выбирались они туда раза два в году, не больше, а в общество — к знакомым или родственникам, — быть может, раз в месяц, на службе же Ковач занимался квартирными делами, переписыванием земельных участков с одного имени на другое, заключением договоров и о мире знал немногим больше того, что было со всем этим связано. Уже много лет не попадалось ему в руки ни одного дела, которое, не в пример конторе дяди Нандора, где он в свое время ученичествовал, нельзя было уладить просто через писарей. Ковач, стало быть, ничего не знал о знаменитостях своего времени, не следил за развитием техники, он и радио-то починить не мог, что старший сын его делал играючи, более того, однажды, к своему стыду, он обнаружил, что, живя в Будапеште уже десятый год, ни разу не был в Национальном музее. И с женой последние пять лет говорить ему было не о чем, кроме как о деньгах, родственниках, соседях, одежде для детей, — темы, которые тяготили его и от которых он старался поскорее избавиться. Жена его меж тем увяла, и сдержанная серьезность ее юности обернулась угрюмостью, докучливыми воздыханиями и молчаливым недовольством. Она довольно часто болела и к тридцати шести годам потеряла как женщина всякую привлекательность. Изо для в день, годами смотрела она на мужа о молчаливым упреком, будто он виноват был в том, что в жизни ее нет никаких событий, что год следует за годом, только дети растут, она же скоро состарится и умрет. О своем девичестве, если заходила о том речь, она вспоминала как о некоей безвозвратно утраченной волшебной мечте, преисполненной таинственной прелести и богатых возможностей выйти замуж за кого угодно, розовый туман и отсутствие материальных забот окутывали ту жизнь, что, впрочем, не совсем соответствовало окладу ее отца и наличию в трехкомнатной квартире еще трех детей, но всего этого, зачарованная видением своей далекой юности, она не помнила.

Жена как раз гладила и была несколько удивлена, когда муж, войдя, жестом позвал ее в соседнюю комнату и усадил там.

— Говори же наконец! К чему эти торжественные приготовления?

— Мне достались кое-какие деньжата, — начал Ковач, так и не найдя способа преподнести сюрприз поэффектнее. — Кое-какие деньжата, — и он беспокойно заерзал на стуле, — которые… ну, в дальнейшем значительно облегчат… наше материальное положение.

— Сколько? Да знаешь ли ты, сколько нам надо, чтобы облегчить наше материальное положение?

— Сколько? — ухватился за слово Ковач в надежде, что все же удастся придать делу эффектный оборот, но жена лишь молча отмахнулась и протянула руку за деньгами.

Ковач нарочито не спеша вынул из кармана сберегательную книжку, раскрыл, посмотрел на нее, будто впервые увидел, и сказал:

— Так вот… Девятьсот шестьдесят семь… тысяч.

И в глазах его вспыхнул огонек торжества, по которому, а вовсе не по названной цифре, жена поняла, что случилось нечто необычайное.

— Сколько?

— Девятьсот шестьдесят семь тысяч. Без малого — миллион, — протянул он ей книжку.

В последующие дни Ковач часто думал о том, что во всей истории с выигрышем миллиона самой стоящей была эта минута: в глазах зардевшейся и вдруг помолодевшей жены сверкнула радостная улыбка, вскрикнув от восторга, она бросилась мужу на шею, такое случалось с нею всего лишь раз или два — в бытность ее невестой и после войны, когда, прождав год, она встретила мужа, вернувшегося из плена.

Пять минут спустя они уже распределяли деньги, жена отсчитывала суммы с необыкновенной скрупулезностью: на дом, на машину, на оборудование квартиры, на одежду, — хватило на все, а половина была еще тут как тут, ну это для детей, когда они вырастут, а часть будет неприкосновенным запасом, чтоб не попадать им больше в стесненное положение, ведь с остающихся почти четырехсот тысяч только ежегодных процентов — двадцать тысяч, что ежемесячно составит тысячу семьсот…

Жена вскочила и заперла книжку в шкаф.

— Слушай, — возбужденно выдохнула она. — Давай договоримся, что на пустяки тратиться не будем. Договоримся, — суетливо схватила она руку мужа, — что не скажем никому-никому… Если только в газете не напишут про наш выигрыш… это же на всю жизнь, беречь будем каждый форинт, потому что… Слушай!.. С ума можно сойти от одной мысли, что было бы, если… если бы мы все разбазарили и через пару лет подумали бы со вздохом: имели мы миллион и что от него осталось? Воспоминание о нескольких красиво прожитых днях и несколько поучительных выводов. Договорились? Правда договорились?

Ковач досадливо кивнул, и мысли его убрели далеко. Очнулся он, когда жена подошла и выложила на стол двести форинтов.

— Это тебе пока на карманные расходы, — сказала она, игриво подмигнув, будто они были заговорщиками. — Появится у тебя, скажем, желание… проехаться днем на такси или выпить вина с содовой…

Ковач побледнел при мысли, что он чуть было не сказал ей и о тех десяти тысячах, которые наличными лежали у него в кармане. О, боже, он едва не свалял дурака и не отдал ей и это. Тогда бы он и в самом деле остался с двумя сотнями карманных до конца месяца, что, конечно, было очень щедро, если учесть, что раньше такие деньги давались ему на весь месяц.

Слава богу, десять тысяч при нем.

В следующее мгновение он пожалел, что у него всего-навсего десять тысяч.

Миллионером он был только час.

Несколько дней после того он жил, как очень легкомысленный человек с очень большими доходами. Ездил на такси, обедал в ресторане, в какой-то полоумный момент порвал на клочки и развеял по ветру свой недельный обеденный талон, заказал однажды к обеду шампанское, неоднократно захаживал в эспрессо хлебнуть коньячку, а девушке-официантке, узнав, что у нее день рождения, вручил как-то двадцать одну розу. Коньяк придал ему смелости, и он решил подождать, пока она закончит работу. Но через четверть часа появился молодой человек в кожанке, и девушка перестала даже замечать Ковача. Пьяный и расстроенный, вернулся он домой, долго не мог заснуть, подсчитывал в уме, сколько же он истратил, и с ужасом обнаружил, что за четыре дня — почти полторы тысячи, и на что? На ерунду.

Дома произошли перемены. Жена наняла домработницу, ежедневно к завтраку было масло, какао или взбитые сливки, салями, шпроты или копченый язык, на ужин — мясо, сыр, вино, кофе. Г-жа Ковач почувствовала, что наконец-то она может заняться домашним хозяйством, как то приличествует ее персоне. На третий день она подала кофе в тончайших фарфоровых чашках, вечером пятого или шестого дня приготовленную целиком стерлядь нарезала серебряным рыбным ножом шириною с ладонь, и Ковач изумленно обнаружил, что и скатерть новая, и приборы, и в столовой ноги утопают в новом ковре, и что к ужину жена переоделась: на ней было модное цельнокроеное платье и новая прическа, — и что помолодела она лет на десять. Ей, именно ей служит миллион, злился Ковач, а когда вспоминал о промотанных им полутора тысячах, сердце его еще пуще обливалось кровью. Пока он получит лечебный отпуск — Ковач собирался взять путевку куда-нибудь в Кекештетё, Гайю или Лилафюред, — пока дело до этого дойдет, плакали его десять тысяч и беззаботная жизнь… На следующий день оставшиеся у него деньги он положил на сберкнижку и решил, что не истратит больше ни филлера. До тех пор… пока не сошьет себе новый костюм, пока не поймет по опыту, как начинать новую жизнь, потому что новая жизнь нужна ему, это яснее ясного, потому что не может он примириться с превращением миллиона в ковер и серебряный нож для рыбы, ему уже за сорок, на кой черт сдались ему серебряные ложки, чтоб до семидесяти лет хлебать ими суп?

Об очередных расходах жена отчитывалась лишь изредка. Она уже присмотрела и дом, однако все же лучше строиться самим, дом тогда будет такой, какой захочешь, и она подробно описала, каким именно он будет — две комнаты для детей, гостиная, она же столовая, им двоим по комнате, холл, зимний сад, солярий — и сумма в сто двадцать тысяч, первоначально отведенная на приобретение дома, постепенно разбухла до трехсот тысяч.

В середине недели их постигло несчастье, которого они так опасались с самого начала: заявился репортер иллюстрированного еженедельника, чтоб взять интервью у семьи, выигравшей миллион. И в конце недели было опубликовано выступление г-жи Ковач: свой дом, одежда для детей, телевизор и т. п., — она сказала то, что сказала бы на ее месте вся женская половина населения страны; прижав к себе дочку, она улыбалась в объектив, как человек, уверенный, что именно благодаря своему миллиону заслуживает он место под солнцем.

На фотографии изображен был и Ковач, и на другой день он со страхом переступил порог своей конторы, готовый к тому, что на него обрушится шквал просьб и требований — дать взаймы, обмыть — и нескончаемая лавина вопросов, и, конечно же, так оно и случилось, ведь это ж черт-те как интересно: человек самый что ни на есть обыкновенный и вдруг, бац, выигрывает миллион.

Но насколько неприятным было все это, насколько радость купания в славе несоразмерна была с мучительным страхом перед тем, в какие деньги ему эта слава обойдется, настолько приятной неожиданностью оказалось, что журнал прочла и девушка из эспрессо, что она узнала своего кавалера двадцати одной розы и почти не отходила от столика, пока Ковач пил кофе.

— Ну скажите же, как у вас это вышло? Какие цифры вы зачеркнули? Вы были уверены, — да? — что эти, а не другие? А когда вам стало ясно? Что вы почувствовали, когда… и что вы хотите делать с такими деньгами?

— Скажу, если у вас найдется время прогуляться со мною вечером, — внезапно дерзко и самоуверенно ответил Ковач. Девушка немного подумала и сказала, что кончает в половине одиннадцатого.

Когда он выходил из эспрессо, у него стучало в висках. Наконец-то. Видно, нельзя держать деньги в секрете. Недурна, очень недурна, но сейчас… гм… сейчас у него с собой только пятьдесят форинтов, сберкасса уже закрыта, и деньги…

Дилемма казалась неразрешимой. Надо просить деньги у жены, но под каким предлогом? Как объяснить ей, куда он идет? Не даст, ни за что не даст.

Сколько же понадобится? Куда повести девицу? Можно ли говорить об этом в первый же вечер? И у кого достать денег? Эх, стрельнуть бы у кого-нибудь из коллег, оставив в залог сберкнижку… Но сколько? Кто носит в кармане тысячу форинтов? Нужно наверняка не меньше… Нет, прежде — все равно домой, он три дня не менял белье… да, но что сказать дома, почему он переодевается и уходит… тогда уж и денег можно попросить. Была не была, скажет, что зовет коллег в ресторан, не сумел, мол, отвертеться, и попросит на это деньги.

Но если и дома нет столько наличными? Или если Эржи все равно не даст?

Она и не дала, но не дала с таким скандалом, что их отношения, налаженные было благодаря миллиону, непоправимо испортились.

Игриво-ласковое вступление Ковача, — он рассказал, куда и зачем ему надо идти, — жена слушала о нарастающим раздражением, а потом отрезала, что на пирушку и двухсот форинтов с лихвой хватит.

— Но, дорогая…

— Никаких «дорогих». Достаточно. Больше у нас нет. Твои коллеги! Да они б удавили тебя из зависти. И им ты хочешь показать, что выбросить пару тысяч тебе, мол, раз плюнуть? Где это слыхано — две тыщи! Признайся, что сказал, не подумав.

— Но нет, я настаиваю.

— Настаивай сколько угодно.

— Будто эти деньги только твои!

— В гробу я тебя видала.

— А я — тебя. Сделай милость, отдай две тысячи!

— А две тысячи кукишей не хочешь?

Ковач уже орал, тогда жена рванула один из ящиков комода и швырнула на пол пятьсот форинтов:

— На! Возьми и убирайся! Пропей все, купи на них любовницу, больше от меня не получишь, не позволю отнимать еду у детей для гулянок, пока я жива, хочешь, убей… Ну, что стоишь? Убей!..

Но более всего Ковача поразил и обезоружил невыносимый тон, который взяла жена. За все восемнадцать лет их брака он ни разу не слыхал от нее ничего подобного. Перед ним была другая женщина. Совершенно другая, не та, нежная и юная, которая когда-то клялась ему в вечной верности, но и не та, какой была она в последние годы, последние недели — домашняя хозяйка, главная черта характера которой — спокойствие и бесстрастность.

«Откуда же взялась у жены эта страстность, если так именуемое человеческое свойство проявилось в ней только в первый месяц их супружества?» — недоуменно размышлял Ковач. Но до размышлений ли ему было?

Поразмышлять он смог дома, в кровати, вечером того же дня, перед сном раздор перешел в немую стадию, они старались задеть друг друга молчанием, но ведь действует-то это лишь когда по меньшей мере один из двух хочет говорить. С тем они и заснули, наутро Ковач проснулся с мыслью, что упустил крупнейший шанс своей жизни.

Утром первым делом было взять с книжки деньги. Взял он все. К предстоящему дню он готовился, как мать к смотринам дочери. Нарочно оделся во все новое, нарочно просидел полчаса в ванной, хотя дети и спешили… Вот вам, нате вот, говорил он всем своим видом. Со мной этот номер не пройдет.

Сердце его колотилось.

Девица, разумеется, вела себя так, будто нисколечки не задета тем, что он не пришел вчера. Даже и на намекнула на это. Улыбалась, и даже любезнее, чем вчера.

— У вас бледный вид.

— Да… да… — Он сглотнул и уставился в тарелку. — Вчера… гм… вечером, когда я…

— Чего там, бросьте… все равно мне было некогда, — махнула рукой девушка.

— Но я ждал, — сказал Ковач.

— Ждали? Боже мой, я ж просила передать, чтобы вы не ждали, — защебетала девица, она полчаса прождала Ковача и, так как тот не пришел, почувствовала, что есть какие-то препятствия, которые ей необходимо преодолеть.

Впрочем, она была растерянна не меньше Ковача. Она ощущала чарующее действие миллиона, жаждала хоть что-то урвать для себя, но как? Женить этого кадра на себе? Нет, дохлое дело, жена у него наверняка есть, притом миллион-то всего один, на целую жизнь недостанет, глазом не успеешь моргнуть, а его уж нет, зарабатывает же этот тип, по всему видно, гроши: начало лета, а он темный шерстяной костюм напялил, вспотел вон весь, лучшая его одежка, факт.

Отметив все это, девица прикинула: живет она в коммуналке, комната у нее отвратительная, северная, на квартиру скопила пока всего лишь десять тысяч — хорошо бы у него на квартиру выманить. Квартира — лучшее приданое, если она есть, все тебе нипочем, делаешь, что душе угодно, можно и замуж тогда, а можно и так, была бы с холлом, с ванной, где-нибудь в Буде… Конечно, и обставить приличненько, но то уж не сразу… Насколько же краше, думала она, насколько шикарней выглядела бы я, если б утром шла на работу прямо из ванны, собственной ванны, и все б мужчины меня замечали, не только такие, как этот голодный, косматый, очкастый миллионер, но и какой-нибудь инженер или врач, вполне ведь возможно, из знакомых коллег не меньше пяти удачно вышли замуж.

Но лечь с ним сейчас, сегодня же? Разойдется, как пить дать, разойдется, состояние с ней промотает, вместо того чтобы… Эх, вот гадость-то, думала девица, надо бы сказать ему сейчас, было бы проще и честнее, что давай, мол, начистоту, ты мне — сто тысяч, и я буду твоей любовницей месяц… два месяца… или пятьдесят тысяч… фу…

Спустя несколько дней, когда Ковач потратил уже свои десять тысяч, как-то после обеда, — жены дома не было, — он обшарил ее шифоньер, нашел сберкнижку — там недоставало уже восьмидесяти тысяч — и сунул ее себе в карман. Обнаружил и тысячу наличными, отложил жене сотню и ушел из дому.

«Оставлю ей половину, — думал он о жене, — хватит ей половины, это огромные деньги, пусть делает с ними что хочет, тратит на дом, на хозяйство, но другая половина моя, она нужна мне».

Он был с похмелья и дурно настроен. Пока не кончились его десять тысяч, Ковач ежедневно напивался, хотя не очень-то любил спиртное, и блаженный дурман ускользал. Ковача воротило от себя самого, стоило ему вспомнить о жалких усладах предыдущего вечера, о жалкой клетушке в коммунальной квартире, где жила девица из эспрессо и где надо было ходить на цыпочках, так как от семьи, обитающей рядом, ее отделяла только дверь. К девице идти не хотелось, он взял такси и поехал на Маргит-сигет, заказал в «Гранд-отеле» номер, бросился на кровать и вперил взгляд в потолок. Нет, все то, что он до сих пор делал, — чепуха. Пресная, за деньги любовь, — да какая там любовь! — голод по другому, чужому женскому телу, несхожему с надоевшим, одрябшим телом жены. Влюбиться бы… поездить по разным местам… встретить кого-нибудь в поезде, таинственную красотку, покорить ее сердце…

И он размечтался. Сочинил про себя длиннющий любовный роман, пользуясь безотчетно как материалом почти забытыми старыми фильмами и бульварной макулатурой, читанной еще в студенчестве. Грезил и блаженствовал. Ужин заказал себе в номер, но к еде так и не притронулся, лежал и витал в эмпиреях, он, перевоплощенный, уже не тот Лайош Ковач, а другой, заступивший место Лайоша Ковача прежнего, — так и заснул в одежде, лежа навзничь, на неразобранной кровати, и только утром, искупавшись и побрившись, вспомнил о жене, и его прошиб пот.

Боялся он не без оснований, потому что жена и в самом деле явилась утром в контору. Что она придет, Ковач чувствовал, готовился быть с нею выдержанным и решительным, но то, что случилось, застало его врасплох. Жена пошла прямо на него и без слов, наотмашь, вмазала Ковачу три пощечины, на глазах у коллег.

Ковач вскочил, и они пыхтя вытаращились друг на друга.

— Украл, скотина! — вырвалось у жены, и пошло-поехало: — Мразь ты этакая, гад, потаскун, сойдет тебе, думаешь, с рук — взламывать мой шифоньер, мой, понимаешь? Ты, грязный ворюга! — И она плюнула мужу в лицо. — Для того ли стирала я твои изнавоженные портки восемнадцать лет кряду, чтоб теперь ты проматывал деньги на своих шлюх, дерьмо ты этакое? Где ты шлялся, сколько взяли, чтоб лечь с тобой, с тобой?.. Денег хватило? Неужто такая нашлась, согласилась с тобой… — И вцепилась в него ногтями.

Ковач съехал со своей квартиры, а жена подала на него в суд с требованием отдать миллион детям.

Дальнейшие подробности этой истории вряд ли представляют интерес. Мечты остались мечтами, а Лайош Ковач — Лайошем Ковачем. Как-то раз, через несколько месяцев, вернулся он пьяный на квартиру, которую снимал, и повесился. В кармане нашли у него сберкнижку, там было еще тысяч семьсот, а может, и больше.

«Смерть чиновника» было бы для этой истории заглавием более подходящим.

1959

Перевод А. Науменко.

Встреча с волком

(Неоконченный рассказ)

Шел один из последних дней моего пребывания на Гайятетё. Я предчувствовал, что рано или поздно неведомая сила властно повлечет меня отсюда, однако пока что оглядывал окрестности со спокойной уверенностью человека, ощущающего себя частью мироздания.

Я обмахнул снег с поваленного ствола и сел. Чудесная погода! Вокруг открывалась замечательная панорама, я мог по памяти назвать все окрестные горы, и на миг во мне пробудилось неудержимое желание не возвращаться более в отель, а пуститься на лыжах все дальше и дальше, бросив все как есть — должность, жалованье, одежду и прочий хлам, ну, а Эржи, той, на худой конец, просто позвонить или послать открытку хотя бы из Эгера. Я ощущал себя сильным, способным пробежать за ночь километров сорок, а то и шестьдесят. Я любовался закатом, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Впереди никого не было, я повернул голову и увидел за спиной довольно крупную собаку.

Когда я повернулся к ней, наши взгляды встретились, она слегка наклонила голову, но глаз не отвела. Собака находилась от меня шагах в пятнадцати — двадцати, не больше, и настороженно следила за мной, наполовину скрытая зарослями орешника. Я разглядывал ее, потом свистнул, пощелкал пальцами, подзывая, она не шелохнулась, и тут я понял, что это не собака, а волк.

Даже не знаю, как я догадался. Корпуса зверя я еще не видел, только голову и плечи, серовато-коричневая шерсть его свалялась, он был тощ и космат, ростом — поменьше крупной овчарки, — вернее, не меньше, а как-то коренастее. И только шея — да, именно массивная шея, незаметно переходящая в туловище, — навела меня на мысль, что передо мною волк.

Мы глядели друг на друга.

Казалось маловероятным, что в Венгрии еще остались волки, хотя нет сомнений, да и книги по природоведению подтверждают это, что в соседних с Карпатами горах они еще водятся и оттуда могут забредать к нам. Я с любопытством разглядывал его: странный зверюга.

Есть в его глазах что-то неприятное, — а может, это только кажется, когда подумаешь о последствиях, столкнувшись с ним на воле.

На мгновение мне почудилось, что волк подстерегает меня. Поджидает, и, может быть, уже давно.

Никогда не слыхал, чтобы волк в одиночку среди бела дня нападал на человека. А если и приходилось слышать, то это больше смахивало на выдумки и бахвальство. Однако вот он, волк, стоит, уставив на меня взгляд, изредка отводя его в сторону — видно, не так-то легко дается ему этот поединок. Однако чуть погодя его глаза вновь упрямо устремляются на меня.

Уж не боится ли? Не похоже. Повернувшись на стволе вполоборота, я слепил снежок и нацелился в него. Он настороженно следил за каждым моим движением. Когда я кинул снежок, он слегка припал на передние лапы, но не двинулся с места. Явно рассчитал, что я промахнусь: даже не повел глазами в сторону кустов, куда упал снежок, продолжая неотрывно смотреть на меня, и только издал глухое рычание.

Я резко вскочил, внезапно почувствовав, что в следующий момент он бросится на меня. От этого движения волк едва заметно отступил.

Я не мог представить себе, насколько он меня боится. Находясь немного выше его по склону, я сделал резкое движение в его сторону, без всякой определенной цели, просто по внезапному импульсу: казалось естественным, что зверь отпрянет.

В самом деле, он не остался на месте, попятился. Однако не отпрыгнул, а нехотя отполз, и притом всего на несколько шагов. Когда я остановился около того куста, откуда он перед тем возник, нас разделяло не более пяти шагов.

Больше я не двигался, внезапно расхотелось пугать его. Меня раздражал его упорный следящий взгляд, всей позой и повадкой он напоминал кошку, когда она подстерегает добычу, легонько поводя хвостом из стороны в сторону, слегка припав на передние лапы и не сводя глаз со своей жертвы.

Я взглянул на солнце: через четверть часа оно зайдет. Через полчаса станет совсем темно. Волк находится от меня в пяти шагах. До жилья примерно около часу. Стоит оступиться, и зверь может броситься на меня. Правда, он может сделать это, не дожидаясь моего падения, — сзади, сбоку.

Все это молнией пронеслось в моем мозгу, и тут я рассмеялся. Что это? Уж не боюсь ли я? Боюсь зверя, ростом не крупнее собаки, когда я сам чуть ли не вдвое тяжелее, а здесь, на рыхлом снегу, на склоне, с лыжами на ногах — и ловчее его? Лапы зверя наполовину увязли в снегу, одни клыки торчат.

Меня разбирал смех. Подстерегать меня? Посмотрим, куда сам ты сможешь от меня укрыться.

Я закурил сигарету и, разглядывая волка, даже бросил ему несколько слов: что, приятель, бродишь тут один и где ты только найдешь пристанище в такую-то морозную ночь? Не завидую тебе сегодня. Продрогнешь.

Я оттолкнулся палками и устремился прямо на него. Он отпрыгнул только тогда, когда я едва на него не наехал. На бегу я замахнулся на него палкой, но не достал. Едва я остановился, он тоже встал. Но теперь я не оставлял зверя в покое. Я шагнул к нему, он снова отпрыгнул и снова влево. Теперь я ожидал этого; резко повернув, я ударил его левой палкой и опять промазал. Он угрожающе огрызнулся и бросился вниз. А так как я не отставал, то он издал рычание и крупными прыжками пустился вниз по склону, то и дело оглядываясь на меня. Я смеялся, я настигал его, когда хотел; как он ни уклонялся, я неотступно преследовал его, громко и угрожающе гикая, на что он отвечал коротким рычанием.

Наконец он что-то сообразил, потому что на следующем повороте отпрыгнул вверх, отбежал шагов на двадцать, остановился и оглянулся.

Шалишь, брат, туда я за тобой не побегу.

Я заскользил вниз по склону, надо было придерживаться нужного направления, — собственную, ведущую наверх лыжню во время погони я потерял, теперь я пытался отыскать ее, но проклятый мелкий кустарник мешал обзору, я нигде не мог обнаружить свой след. Добрую минуту было мне не до зверя, я вновь заметил его, когда преодолевал крутой спуск, вон он, справа, — распластавшееся серое тело. Стремится не отстать, несется саженными прыжками, взяв чуть в сторону, где более полого.

Ах, значит, преследуешь меня? Не отступился?

Я уже имел возможность убедиться, что большого вреда причинить ему не могу, ведь он всегда может уйти вверх по склону — он и сам это понял. Ну а при спуске вниз, если порой мне и удастся от него оторваться, он легко может меня нагнать. Так что из нас двоих в выигрыше находится он, хотя бы уже потому, что на бегу мне трудно все время оглядываться.

Любопытно, чего ему от меня надо и скоро ли он решится напасть на меня. Скорее всего, когда станет темнеть, — а темнота застанет меня в пути. Фонарика при мне нет, только зажигалка и спички, проку от них мало.

Размышляя обо всем этом, я осознал вдруг, что, в сущности, боюсь. Как ни крути, это страх. Я нервничал, поглядывая на волка, даже на секунду оступился.

Если я упаду, бросится он на меня или нет?

Я направил свой спуск таким образом, чтобы, сделав крутой вираж, опередить его и резко затормозить перед ним. Он не смог остановиться так внезапно, перекувырнулся с размаху через лыжи, пытался было затормозить широко расставленными лапами, что позволило мне улучить момент и ударить его по носу палкой. Он взвыл, удар пришелся по чувствительному месту, огрызнулся, но тут же куснул палку и отпрыгнул, прежде чем я успел достать его с другой стороны. Он стоял сбоку от меня, в двух шагах, повернувшись в мою сторону, оскалив клыки, припав к земле, готовый к прыжку, и не переставал глухо рычать.

Такое уже случалось со мной однажды в детстве, когда я повстречал злую собаку. Она яростно на меня лаяла, а когда я замахнулся на нее, затопал, поначалу испугалась, но не отпрянула, а стала подступать все ближе и в конце концов бросилась на меня; когда же я пытался отшвырнуть ее, она вцепилась мне в ногу. Этот волчина до сих пор тоже распалял себя, теперь он уже не отступит.

Алюминиевая палка как оружие не многого стоит. Трогаться ли с места? А вдруг он прыгнет?

Я оттолкнулся палками, волк тоже метнулся с места на меня. Я выставил палку вперед, он цапнул ее, и тут я другой палкой изо всей силы его ударил. Он упал, вскочил и снова бросился на меня, на этот раз он схватил палку почти у самой моей руки, едва не задев ее зубами, он был настолько близко, что я другой, свободной палкой пырнул его в живот. Он покатился на бок, и в этот момент, по какому-то наитию, прежде чем он поднялся, я наступил на него одной лыжей. Лыжа слегка вдавила его в снег, и тогда я встал на него другой лыжей. Зверь извивался, пытаясь подобраться ближе, пробовал схватить меня за ногу, я придавил палкой его голову, он укусил наконечник, и тут кольцо вжало его голову в снег.

Я прижимал зверя, от страха меня била дрожь, я был словно парализован, все это я делал бессознательно, в какой-то лихорадке, и теперь не знал, что же дальше. Всем телом я налег на одну, потом и на другую палку, вдавливая голову зверя глубже в снег, лыжи тоже прижимали его сверху, он утонул в снегу, лишенный возможности пустить в ход свою силу. По счастью, снег был глубокий и рыхлый, и зверь лишь месил его, скреб лапами, не находя опоры, чтобы, напрягшись, вывернуться из-под лыж.

Но как быть, если он все же освободится, а этого, по-видимому, не миновать. Повредить зверю я не в силах, палка хотя и остра, но не настолько, чтобы нанести ему ощутимую рану. Рано или поздно он выберется из снега и вновь бросится на меня. Лыжи стесняют меня, и если я не устою на ногах, то придется схватиться с ним, а что это была бы за схватка! Зверь кусается, я пытаюсь задушить его… Нет, так не годится.

На размышления оставались секунды, у меня даже мелькнула мысль рывком соскочить с него, броситься вниз по крутому склону и гнать что есть духу; инстинкт панического бегства туманил мне голову. Может, он не станет преследовать меня. Нет, так рисковать нельзя, а вдруг он кинется в погоню, больше мне нипочем не оказаться в таком выгодном положении.

Нет, надо кончать с ним сейчас. В конце концов, он пока недвижим, а у меня в руках две острые палки.

За ушами у волка находится слой уязвимой мягкой ткани: в это место я и ударил свободной палкой и всей тяжестью навалился на нее. Зверь взвыл и, корчась от боли, начал выскальзывать из-под лыж. Я увидел на снегу его кровь, множество алых пятен крови. Надо метить в глаза, если удастся.

То, что я совершил, подгоняемый страхом, было гнусным мучительством. Я творил зло как одержимый, обливаясь потом, сотрясаемый нервным ознобом. Я выколол ему глаз, в трех-четырех местах проткнул шею, пытаясь попасть в шейную артерию, пока не понял, что это безнадежная затея: моим, по сути дела, тупым оружием я не сумею пробить стенку артерии, она упруга, наконечник палки соскользнет с нее, даже если я и попаду в нее.

Снег вокруг нас уже пропитался кровью, и яростное захлебывающееся рычание зверя перешло в хриплый стон, когда я размозжил ему лапу, случайно оказавшуюся поверх лыжи. Мне повезло, что левая палка, которую он ухватил зубами, глубоко вошла ему в глотку, так что я все время мог держать его голову прижатой книзу.

Потом мне, по-видимому, удалось все же попасть в продолговатый мозг, потому что зверь дернулся и замер. Я не хотел верить случившемуся, не смел поверить. Я выждал какое-то время и сошел с него — зверь не двигался.

Меня била такая дрожь, что я вынужден был присесть. Я закурил сигарету и глядел на изрытый, пропитанный кровью снег. Волк еще прополз немного, с трудом оттащился на метр. Поразительная удача, что мне снова и снова удавалось прижать его. Интересно, если бы я отпустил его уже ранив, в самый разгар схватки, напал бы он снова?

Этого я уже никогда не узнаю, но мысль об этом преследовала меня, потому что, видит бог, я жалел его. Мне было жаль волка, жаль за то, что его постигла такая жестокая, мучительная смерть. Было какое-то благородство в этом безумном звере, благородство, с каким он принял вызов, сражался один на один и не дрогнул, не отступил перед лицом врага…

1961

Перевод О. Шимко.

Повести

Зверь с хутора

Хутор семьи Ульвецких был в Сент-Яношском округе, а земли входили в Уйхейский. Янош Ульвецкий прикупил там когда-то десять хольдов земли, на которой со временем разбили виноградник и построили давильню; с тех пор старик Ульвецкий, разругавшись с женой, стал уходить туда, а порой по нескольку дней там отсиживался, забросив все дела; потягивал вино, закусывая салом и колбасой; напивался, бывало, до чертиков, палил из охотничьего ружья, и тогда к нему лучше было не подступаться.

Из его сыновей Шандор более всего походил характером на отца, унаследовав от него жестокую необузданность, но был, пожалуй, поумнее. Мальчишка он оказался смышленый, и его определили в гимназию; проучившись два года, он вернулся домой; в памяти его сохранилось лишь несколько латинских слов, переложенные на стихи исключения из грамматических правил, драки во дворе гимназии и еще как запускали там бумажного змея. В юности и в молодости, целиком поглощенный хозяйственными заботами, он уже мало чем отличался от окружающих; смутным, изредка оживающим воспоминанием представлялась ему та давняя жизнь, которая могла бы и не прерваться, если бы он продолжал учиться или попытался, бросив сельское хозяйство, заняться чем-нибудь другим.

У него был брат, старше его на четыре года, но тот, еще во время войны женившись на дочери виноградаря из горного края, переселился к ней, и с тех пор всем в доме заправлял Шандор. Он был хороший, рачительный хозяин, хотя и не особенно любил землю; дикий, беспокойный нрав то и дело толкал его на всякого рода странные выходки. Порой он ощущал в себе силу, способную сокрушить мир, который, правда, ограничивался для него доставшимися ему тридцатью — сорока хольдами земли, лошадьми, коровами, а позже молотилками, небольшим трактором «фордзон», виноградником и хутором.

Охваченный желанием сокрушить этот мир, он отправлялся в бричке или на велосипеде в Уйхей, шел в трактир и беспробудно пил там день, а то и два. Вообще-то Шандор не имел обыкновения сорить деньгами, в рестораны он не заглядывал, сапог, как прочие молодые хуторяне, не носил; и, не желая подражать в одежде ни барину, ни крестьянину, ходил в чем попало: в портах из мешковины или парусины, в башмаках, а летом в сандалиях или самодельных лаптях. Пил он не хмелея, и когда после двух-трехдневной попойки возвращался домой с запухшими глазами, едва ворочая языком, по нему все же не видно было, сколько он выпил; он не приставал ни к кому, не болтал лишнего, а принимался убирать хлев, задавал корм скоту, и хотя после двух бессонных ночей голова гудела и клонило ко сну, работа у него в руках спорилась, и он весь день как ни в чем не бывало рыхлил землю, косил или орудовал вилами.

И на женитьбу толкнул его беспокойный нрав. Ему не терпелось вырваться из дома, зажить по-новому, а может быть, он хотел иметь подле себя близкого человека, преданного ему душой и телом, кто бы слушал его с восхищением и боготворил. Во время помолвки ему казалось, он нашел то, что искал, но потом понял, что ошибся, женился понапрасну, и возненавидел жену.

Вначале они жили в родительском доме, затем его, как степного волка, потянуло к одиночеству; еще весной сорок пятого он отремонтировал уйхейскую давильню и пристроил к ней комнатенку, а летом перебрался туда с женой, — отец записал на его имя десять хольдов; с тех пор он порвал с домом, редко навещал родных, а когда к нему наведывалась мать, он цедил ей сквозь зубы несколько слов и шел работать, — нечего, пусть с невесткой разговаривает.

В первый год совершенно самостоятельной жизни ему, конечно, многого не хватало, ведь он еще подростком привык иметь все. На новый хутор ему отдали из дому лишь двух лошадей да супоросную свинью, и когда он огляделся на пустом дворе, то пришел в ярость от сознания своей беспомощности. Он пытался за все браться, но дело не ладилось: то одного недоставало, то другого. Отец не дал ему овец, значит, придется разводить их. И велосипед понадобится: без него как без рук, когда живешь в песках, у черта на куличках, в двенадцати километрах от города. Работы все прибывало; раньше дома постоянно держали батрака, а в страду еще и двух-трех поденщиков, теперь же он должен был со всем управляться один. Когда началась страда, он по утрам порой просыпался в ярости от сознания того, что связан по рукам и ногам: нужно было срочно идти опрыскивать или рыхлить виноградник… Его пугала не работа, а то, что он связан по рукам и ногам; Ульвецкий в бешенстве скрежетал зубами: тянуло в город пошататься, побуянить, но до того ли было: в винограднике завелась пероноспора, и это определяло все: настроение, желания — коль скоро ты сам себе хозяин, изволь спину гнуть.

Жена стала ему обузой. По целым дням, бывало, слова ей не скажет, на вопросы ее только рявкнет «да» или «нет», а то и вовсе молча уйдет из дома; маленькая, тихая, бесцветная женщина, она привыкла к тому, что муж пренебрегает ею, все больше помалкивает; и она тоже привыкла молчать, привыкла к тому, что Шандор едва прикасается к ней, да и то с отвращением, ходит как в воду опущенный, ломает над чем-то голову, а иногда в одиночку напивается в тихой ярости. В один из таких запоев, когда вечером, прежде чем лечь спать, жена то ли из бережливости, то ли по другим каким причинам прикрутила фитиль керосиновой лампы, Ульвецкий грозно зашипел на нее:

— Ты что делаешь?

Женщина ответила что-то, как всегда тихо, с рабским смирением, а он в ответ ударил ее по губам. Отлетев к двери, она испуганно посмотрела на мужа, в уголке рта у нее выступила кровь и струйкой побежала по подбородку. Вид крови, а может, укоризненный взгляд жены еще больше взбесил Ульвецкого; он запустил в распростертую на полу женщину пустой крынкой, ушел в конюшню и, повалившись там меж лошадьми, проспал до утра.

С тех пор, войдя во вкус, он постоянно бил жену, точно мстя ей за то, что, выбрав ее, такую безответную, испортил себе жизнь.

Спустя некоторое время она умерла от родов, умер и младенец в ее чреве. Ульвецкий остался один на хуторе, один, как бездомный пес. Никакой скотины, кроме лошадей, он не держал, потому что не мог, не желал за ней ходить. И вот тогда-то — решив, что теперь избавился от пут, — он ударился в политику.

Земля, любовь к земле — если вообще это можно назвать любовью, — как и сама жизнь, были для Шандора Ульвецкого чем-то само собой разумеющимся. Пока не приходилось выражать это словами, ему и в голову не приходило, что он любит свою землю. Позже, когда в кружке и в партии мелких землевладельцев, на собраниях, затягивающихся до ночи, люди пытались выразить свое мироощущение, оно складывалось из понятий «земля», «преданность земле». «Земля моего отца; наша земля, нажитая кровавым потом», — твердил позже Ульвецкий тоже как само собой разумеющееся, когда речь заходила о земле и предстоящей жизни. А это случалось нередко; мелкие землевладельцы этой округи и руководители партии строили планы на будущее, испытывая двойственное чувство: вообще-то они рассчитывали в самое ближайшее время захватить власть, и им казалось, что она уже чуть ли не у них в руках. И Ульвецкий подчас уже видел себя депутатом в парламенте, мечтал, что станет полновластным хозяином страны, всех будет держать под каблуком; и в то же время, какие бы успехи ни достигались на выборах землевладельцами, им теперь не давала покоя мысль о том, что их земле угрожает опасность.

В уйхейской партии мелких землевладельцев Шандор Ульвецкий вскоре приобрел авторитет и потому стал держаться самоуверенней, подтянулся, начал прилично одеваться и с головой ушел в свои немного запущенные хозяйственные дела; но теперь он уже не просто трудился без устали, как бывало раньше, но и планировал хозяйство, вкладывал деньги, занимался куплей-продажей. Он понял вдруг, что прежде был дураком, — надрывался, из кожи вон лез, а жизнь не приносила ему ни радостей, ни признания у людей.

Меньше чем за год он совершенно переменился. Теперь ему важно было во что бы то ни стало добиться успеха, он гнался за ним, готовый по-детски радоваться даже самой малости, хотя ловко скрывал это от посторонних глаз. В компании он мог залпом выпить литр вина, а потом как ни в чем не бывало принимался разглагольствовать о политике, о сельском хозяйстве, гордый сознанием того, что умеет пить. Ульвецкий с легкостью произносил целые речи, не лишен был грубоватого остроумия, и плутоватые его глазки сверкали безумной радостью, когда ему удавалось хлесткой короткой фразой озадачить кого-нибудь или затеять спор. Он понял, что нравится женщинам. Когда весной ему удалось соблазнить жену учителя, его стало тянуть к чужим женам. Он охотился за ними с терпением и упорством маньяка, с хитростью лиса, — пусть женщина некрасива и немолода, как-никак и это успех, приложение его неиссякаемой энергии и лишнее доказательство собственного превосходства.

В то время он повстречался с Жужей Моноки.

Отец Жужи, Карой Моноки, землекоп, вернувшись из плена, получил из резервного фонда всего полтора хольда земли и, чтобы как-то сводить концы с концами, вынужден был пойти в поденщики. Ульвецкий нанимал его на долгое время, у него Карой Моноки стал настоящим батраком. Жужа, тогда семнадцати-восемнадцатилетняя девушка, иногда помогала отцу и однажды пришла на хутор, когда Ульвецкий был дома.

Они встретились на крыльце; Жужа с улыбкой поздоровалась, хозяин посмотрел ей вслед, подозвал и взял за руку. Он бросил взгляд на виноградник, — там, далеко, в конце дороги, увидел склоненную фигуру Кароя Моноки, — бояться было нечего. С самодовольным, наигранным смехом он оглядел Жужу, затащил ее в комнату и, поскольку она готова была закричать, укротил пощечиной. Все оказалось очень просто, и только потом, на другой день, он удивился, вспомнив, что Жужа была еще девушкой.

Жуже и раньше нравился Шандор Ульвецкий, не просто нравился, а был для нее воплощением мужественности. Но с этой пощечины началась любовь; пощечина ошеломила ее, превратив на время в его рабу. Когда через полчаса она подняла на него полные слез глаза, это были не слезы страдания. Потом она поняла, что влюбилась в Ульвецкого, и любовь не казалась ей безответной; едва ли она сознавала, что он хозяин, а она всего лишь служанка. Впрочем, и он не сознавал этого. Для него главным было любой ценой добиться успеха, не важно, кого обставив при этом: поденщика или ровню себе; водить за нос Кароя Моноки, сидеть с ним под грушевым деревом и закусывать жареным салом с луком доставляло ему такое же удовольствие, как самому вести в Солнок машину, принадлежащую партии, когда болел шофер. А Жужа не теряла надежды.

Полгода, наверное, длилась их связь, но виделись они редко, от случая к случаю. Ульвецкий никогда не звал Жужу к себе, никогда не назначал ей свиданий, но, вдруг вспомнив о девушке, начинал преследовать ее, ехал к ней на велосипеде хоть в Сент-Янош; какой бы работой она ни была занята, с самодовольным смехом неотразимого самца тащил ее все равно куда, хоть в кукурузу. Сначала Жужа считала такие свидания доказательством его любви и была счастлива, горда тем, что возлюбленный ради нее едет в такую даль, но потом стала отчаиваться, ведь Ульвецкий и не заикался о свадьбе, порой исчезал, месяцами не показывался. Как-то после полугодовой разлуки она встретила его случайно. Ульвецкий, улыбнувшись, поздоровался, но не смог сразу припомнить, откуда знает эту девушку.

Позднее Жужа вместе с отцом приняла участие в создании уйхейского сельскохозяйственного кооператива, который был в восьми — десяти километрах от хутора Шандора Ульвецкого. Теперь они не виделись, пути их не пересекались. Кооператив принес с собой все новое: новую квартиру, новые проблемы, новых людей. Первые трудные месяцы она редко вспоминала о своем возлюбленном, позже если и вспоминала, то с горечью говорила себе: он подлый кулак. Это недавно усвоенное слово «кулак» за короткое время приобрело для нее живое содержание. Первые трудности зимних месяцев — не хватало хлеба — с трудом преодолевались из-за того, что кооператив со своими двумястами хольдов оказался окружен большими кулацкими усадьбами. Угрозы, таящиеся в ожесточенной ненависти кулаков, в их злорадном презрении или ледяном равнодушии, наглядно поясняли понятие классовой борьбы, усвоенное в зимнем политкружке.

Карой Моноки понял, что такое политика, лишь когда стали создавать сельскохозяйственный кооператив. И не он один, и другие крестьяне тоже, — окружающая жизнь стала для них политикой. Винце Балла натравил свою собаку на членов кооператива, это было политикой. Иштван К. Сюч не разрешал проезжать через его поле, и это было политикой. Племенных свиней три дня продержали на станции в вагоне, пока три из них не подохли, и это было, конечно, политикой, — то новое, во что окунулась Жужа, было полно политики. Даже любовь к ней Яноша Гала оказалась неотделима от политики; когда им хотелось поговорить о чем-нибудь хорошем, приятном, они говорили о том, что будет через год или два: Янош мечтал получить образование, Жужа — научиться водить трактор, построить кооперативную ферму, к свадьбе обзавестись новым домом, получить кредит, — все, все, во что они втянулись в течение нескольких месяцев, было политикой, хотя недавно они совершенно иными глазами смотрели на жизнь.

Весной Жужа вышла замуж за Яноша Гала. Она и сама не знала, любит ли его, — если это и была любовь, то совсем иная, чем то чувство, которое привязывало ее к Шандору Ульвецкому. Ульвецкий был покоривший ее мужчина, а Янош — товарищ по работе, лучший друг; на первых порах они говорили между собой об интенсивном откармливании или молочной ферме, а иногда критиковали друг друга на собраниях. Нет, у двух этих мужчин не было ничего общего; с Шандором за все время она едва ли перекинулась несколькими пошлыми фразами, а все мысли Яноша знала, как свои собственные, и хотя сильно по нему не скучала, ей очень недоставало его в разлуке. Поздней, вспоминая прошлое, она поняла, что в начале их совместной жизни, вероятно, не любила мужа, а лишь терпела, но после рождения ребенка переменилась, стала ему настоящей подругой, тосковала, когда он надолго уезжал.

Через несколько месяцев после родов она снова повстречалась с Шандором Ульвецким.

Ульвецкий купался в успехе около полутора лет, пока партия мелких землевладельцев не распалась окончательно.

Люди, конечно, остались прежними, но притихли, замкнулись; если в сорок шестом году способность Ульвецкого пить вино литрами приводила их в изумление, то теперь они лишь вздыхали при виде этого: «Пей, пока деньги есть, да только долго ли еще будут водиться у тебя деньжата…» При случае они собирались впятером, вдесятером у кого-нибудь на хуторе, но что это было? Не более чем попойка. Не было уже ни власти, ни мероприятий, ни споров, бессмысленно стало ораторствовать, сражать аргументами противника, не было прав выделять ассигнования или улаживать вопрос о них в министерстве, — оставалось лишь уповать на то, чтобы не стало еще хуже, да поносить коммунистов.

Сначала Ульвецкий так и делал, потом понял: надо затаиться и молчать. У него десять хольдов, из них два под виноградником; как ни считай, меньше двадцати, стало быть, он не кулак. А отец? Часть земли старики выделили младшей дочери, у них осталось около двадцати четырех хольдов, маленький виноградник, выходит, родители тоже не кулаки.

Впрочем, никто и не утверждал, будто он кулак; сельскохозяйственный кооператив был далеко, в их краях даже настоящий кулак, лишь заглянув в налоговую книгу, мог понять, что жизнь меняется, — но для Ульвецкого она совсем не изменилась. Во время сбора винограда и жатвы, не в силах сам управиться, он нанимал работников; когда появилась в округе машинно-тракторная станция, он первый подал заявку на трактор для вспашки; хуторские активисты долго агитировали крестьян пахать на тракторах: коль скоро Шандор Ульвецкий трактор запросил, значит, дело того стоит. Он лучший хозяин в округе. Может быть, отсюда пошла его слава хорошего хозяина, а может быть, потому, что дома он был неприхотлив, на себя тратил мало, а приехав в город, денег не жалел, расплачивался из туго набитого бумажника. Факт остается фактом: в сорок девятом году к нему стали захаживать активисты, агитируя за что-нибудь новое. Не хочет ли он заказать минеральные удобрения? Он хотел. Не заключит ли договор на поставку подсолнечника? Он заключал. Хотя бы на урожай с трех хольдов. Ульвецкий заказал минеральные удобрения, заключил договор, получил аванс. Благодаря минеральным удобрениям пшеница у него уродилась на славу, сахарная свекла, подсолнечник дали такую прибыль, что он не знал, куда девать деньги; свиней не заводил, брал у отца свинину; удовольствия ради менял лошадей, роскошествовал и привередничал, покупая новых, держал таких прекрасных вороных, что жаль было запрягать их в плуг; на конях этих он приезжал в город, гарцевал там на базаре, а порой заглядывал в промышленный кооператив; он вступил в него и был даже выбран членом правления.

В сущности, он сроду не жил лучше, чем в те годы. Слава «хорошего хозяина» заставила его поверить в себя, в то, что он в самом деле образцовый хозяин, на том и собаку съел. В нем кипела жажда деятельности, — при любом порядке главное — выдвинуться, — в здание правления он заходил уже смело, без стука, как в сорок шестом году, а в народный комитет заглядывал даже во время совещаний.

Там он встретил Жужу. И с трудом ее узнал, так она похорошела. Жужа недавно отняла от груди сына. Улыбчивое девичье личико стало женственным, черты приобрели какую-то определенность; она была в нарядной синей юбке и свитере. Они чуть не столкнулись в дверях, когда Ульвецкий выходил из комнаты, где шло совещание.

— Ба, кого я вижу! — со смехом воскликнул он, а потом, словно они никогда и не расставались, больно ущипнул ее за разбухшую от молока грудь.

И тут же получил пощечину, с которой началось их знакомство.

Жужа с пылающим от гнева лицом ворвалась в комнату, где шло совещание; не закрыв двери, подбежала к столу и закричала:

— Что тут надо этому кулаку?

Она хотела сказать что-то беспощадное, грубое, но голос у нее пресекся, и она замолчала, боясь расплакаться от бессильной ярости.

Кончилось все, разумеется, тем, что Жуже объяснили и даже убедили ее: Ульвецкий вовсе не кулак. Он самый настоящий середняк, а товарищу Жуже Гал не мешало бы знать: середняк — наш союзник; не удивительно, между прочим, что кооператив имени Мичурина движется вперед черепашьим шагом: товарищи, верно, грешат там левачеством — и так далее и тому подобное.

Отповедь эта сперва разозлила Жужу, но природное добродушие взяло верх.

— Ну ладно, ладно, совсем заели, — сказала она, и все засмеялись.

Когда она шла домой, ее догнал на телеге Ульвецкий. Придержав лошадей, он остановился возле нее.

— Послушай, Жужа, — сказал он. Голос был мурлыкающий, просящий, но в нем слышалась насмешка. — Не пойму я тебя, ей-богу…

— Катись к черту! — крикнула Жужа и свернула с дороги.

Ульвецкий стегнул кнутом своих лошадей, пыль за ними поднялась столбом.

«Вот скотина. Неужели он думает, будто я все та же? — подумала Жужа. — Это же смешно».

После этой встречи Шандор Ульвецкий долго не мог успокоиться. Стоило ему подумать о Жуже, как кровь бросалась в голову.

Как она теперь живет, узнать было нетрудно. Жужа и ее муж вступили в кооператив, у них родился сын, Янош Гал — бригадир. Они получили дом, хорошо зарабатывают, — впрочем, это видно и по одежде Жужи, — но какова стала!

При этой мысли страсть вытеснилась в нем яростью. Черт побери, все же мир принадлежит не ему, а вот этим. Таких, как он, всего лишь терпят, как знать, быть может, вслед за кулаками наступит и его черед. Поди тут разберись. Одно ясно: Жужа Гал смеет залепить ему пощечину прямо в народном комитете; что из того, что он хороший, образцовый хозяин, — кипятился Ульвецкий, — он ничто в сравнении с ними. Все для них, все с ними нянчатся: и государство, и партия, а в нем видят лишь будущего члена кооператива, и он в самом деле скоро вступит в него, — куда денешься, ведь землю у него так или иначе отберут.

Несколько месяцев он не находил себе места, запустил хозяйство, — и рад бы нанять батрака, да боялся, — по вечерам, а порой и утром стал прикладываться к бутылке, пил как лошадь, буйствовал и ругался. А по ночам ему, снилась Жужка, нарядная и красивая, красивая и желанная как никогда. Он готов был на все, лишь бы снова завладеть ею. Трезвый же он, злобно смеясь, твердил себе, что заполучит ее непременно, а то, что она замужняя, даже к лучшему, в этом есть какая-то пикантность, Ульвецкий вспоминал былые свои похождения, и ему начинало казаться, будто он и теперь такой же герой.

Новая созидаемая жизнь и Жужа воедино слились в его сознании. Чем больше он терзался, — а Жужа даже не говорила с ним при встречах, — тем больше страшился того, что на него надвигалось. А надвигалось — он ощущал это — с каждым месяцем все неотступнее; многие соседи Ульвецкого вступали в кооператив, «Мичурин» присоединял к себе хутор за хутором, разрастался, как полип, все дальше протягивая свои щупальца. Присоединены уже восемьсот, тысяча, полторы тысячи хольдов, кооперативные земли подступили, говорят, уже к шоссе, приближаются к его виноградникам, к хутору.

Да, Жужа с кооперативом подступает к нему все ближе, но что это за близость! Ночью ему представлялось, как Жужа однажды придет к нему и объявит, что землю его передают другим, а он может катиться отсюда ко всем чертям; он готов был сойти с ума от одной мысли, что такое может случиться и рано или поздно безусловно случится. Осенью — кооператив расширялся все больше — к нему приходили агитаторы, и весною тоже. А в следующем году, когда в «Мичурине» стали платить по тридцать форинтов за трудодень, туда вступили три его ближайшие соседа.

И вот после нескольких мучительных, хмельных, бессонных ночей Ульвецкий тоже решил вступить в кооператив. Да, вступить. Ведь только безумец может пытаться остановить мчащийся поезд. Надо умудриться вскочить в этот поезд на ходу и самому повести его вперед.

Совершить задуманное оказалось легче, чем он предполагал. В том году «Мичурин» пополнился двумя сотнями новых членов, и его тоже приняли — а как же, даже охотно приняли, — в городе по радио несколько дней кряду называли его фамилию: в кооператив вступил Шандор Ульвецкий, образцовый хозяин… Увеличилось число членов, расширили и правление. Шандора Ульвецкого сразу решили туда ввести.

В тот день он в задумчивости возвращался домой; остановившись во дворе, посмотрел на опустевшую конюшню, — своих лошадей он уже отвел в кооперативную, — посмотрел и снова почувствовал, что почва уходит у него из-под ног, что все на свете глупость и чепуха, — и вступление в кооператив, и прочее. Кому это нужно? Им… Он презрительно скривил рот. Этому стаду немного надо: выполнять приказы да не помереть с голоду. Что у него с ними общего?

Он выпил стаканчик вина и, присев на крыльцо, стал смотреть на звезды. Кто они такие? Он будет вертеть ими как захочет! Они у него попляшут! Еще пожалеют, что не дали ему делать свое дело, — он уже уверовал, будто что-то делал. Вот звездное небо над головой; неужели даже этим небом он не сможет любоваться в свое удовольствие? Не сможет, лежа на спине в винограднике, смотреть в эту девственную высь, на эту божью обитель, если бог вообще существует. Он в темноте махнул рукой: а, ерунда, дьявол есть, а не бог. Есть лишь он, Шандор Ульвецкий, он — превыше всего, его необузданный, крутой нрав, воля и ум, способные уничтожить весь мир, как этот вот стакан.

Схватив стакан, он запустил им в яблоню.

— Так же разнесу я кооператив. — И, гогоча про себя, он продолжал потягивать вино, теперь уже из кувшина. — Общим, значит, все сделают? Ну, так я им обобществлю всех жен, а Жужку в первую очередь. Мы теперь будем рядом, каждый день вместе. Чего с ней церемониться, коли заупрямится, хорошую пощечину, и айда…

Одно ясно: грош цена этой жизни, грош ей цена.

В совещаниях бригадиров принимал обычно участие и Ульвецкий. Как член правления он имел на это право. И вообще этот новый член кооператива интересовался всеми делами, вызывая всеобщее одобрение. А на совещания он ходил, в сущности, ради Жужи. Сначала сидел, слушал, а через три-четыре недели стал даже высказываться. Вопросы обсуждались несложные, за полмесяца вполне можно было в них разобраться.

Как-то раз речь там зашла о составе бригад. Бригада Олаха жаловалась, что участки у нее большие, а людей мало: двадцать два человека обрабатывают триста хольдов. Бригада Вереша говорила о том же: площади большие, а людей мало.

Ульвецкий сидел в углу, развалившись на стуле, и все больше распалялся.

С полчаса назад они говорили с Жужей, вернее, он говорил, а она молчала, лишь спрашивала время от времени:

— Неужто не надоело еще? Или ты не способен понять, что вовсе не нужен мне?

А Ульвецкий упорно повторял, что жить без нее не может.

Сейчас он слушал выступающих; Карой Вереш, покачивая лысой головой, жаловался, что не все члены бригады — а их и так-то мало — выходят на работу, и он сам не знает, что с ними делать.

— Короче, порядок наладить невозможно? — вмешался вдруг Ульвецкий.

— Да я делаю все, что в моих силах, — пожал плечами Карой Вереш.

Ульвецкий не спеша, обстоятельно скрутил цигарку, затем, поднявшись со стула, закурил.

— Если бригадир делает все, что в его силах, — продолжал он, — а дело у него все-таки не ладится, значит, он плохой бригадир. Не так ли, товарищ Вереш?

Наступило недоуменное молчание, потом Янош Гал сухо сказал:

— Я полагаю, сперва не худо бы заслужить право говорить такое.

Тут осмелел и Карой Вереш: вскочив с места, он закричал, что не желает выслушивать подобное от Шандора Ульвецкого: он, Вереш, был уже членом кооператива и даже бригадиром, когда на господина Ульвецкого еще работали батраки. Однако Янош Гал и его одернул и хотел было вернуться к обсуждению вопроса, как вдруг в комнату ворвался перепуганный Пал Киш и, с трудом переведя дух, выпалил, что сбесился бык Черный.

Собрание прервалось; столпившись у окна, все смотрели, как люди, спасаясь, бегут сломя голову от племенного быка, который вырвался на волю, разорвав рогами проволочное ограждение загона.

Ульвецкий спокойно вышел во двор, и если сердце у него билось чуть сильней обычного, то вовсе не от волнения, а от сознания того, что пришел его час. Он умел обращаться с животными, быка не страшился и теперь, подзывая к себе Черного, шел прямо на него.

Даже Карою Верешу пришлось признать, что в смелости Шандору Ульвецкому не откажешь.

Нагнув голову, бык наступал на Ульвецкого, и тот на секунду растерялся, едва успел отскочить в сторону. К счастью, поблизости был колодец; Ульвецкий перепрыгнул через поилку, бык устремился за ним, боднул наполненную до половины поилку, рассчитанную на восемьсот литров воды, и даже приподнял ее.

К поилке была прислонена палка одного из скотников. Схватив ее, Ульвецкий шагнул к Черному, дважды ударил его по носу и тут же принялся ловко изо всех сил беспощадно колотить быка. Делал он это в упоении. Когда бык отступил, перешагнув через поилку, Ульвецкому удалось нанести ему еще несколько ударов; Черный взревел, отбежал на середину двора и, хрипло дыша, стал рыть землю, а потом вдруг повернулся и ушел в поле.

Пока люди, выбежав из правления, в растерянности думали, что же делать дальше, Ульвецкий вывел из конюшни свою неоседланную вороную лошадь, вскочил на нее и, взяв у одного из скотников кнут, поскакал вслед за быком. Догнав его у проселка, он обрушил на животное град ударов и, заставив сделать большой крюк, прижал его к воротам фермы; изо рта Черного бежала кровавая пена; спасаясь от своего преследователя, бык забился в конюшню. Ульвецкий спрыгнул с лошади, и пока подоспели пастухи, он уже связал быка.

Еще никогда в жизни не чувствовал он себя таким героем. Его распирало от гордости, кровь взыграла в нем; вот так, думал он, только наступать, ничего не бояться, Проходя мимо Жужи, он шепнул ей:

— Видала, каков я со строптивыми?

История с быком укрепила его авторитет. Что ни говори, это был смелый поступок, ведь ворвись Черный в загон к телкам, молодым волам, он мог бы наделать немало бед. Жужа по-прежнему ненавидела и презирала Шандора Ульвецкого, но и ей возразить было нечего.

С тех пор Ульвецкий стал популярной личностью среди новых членов кооператива. «Мичурин» за год вырос почти вдвое, чуть ли не каждый второй был в нем новичком, и все они — независимо от того, сознательно или не совсем сознательно избрали этот путь — чувствовали себя не в своей тарелке, впервые присутствуя на собрании или получая задание от бригадира. Новичков было много, поэтому они не старались приноровиться к старым членам кооператива и радовались, что среди них есть человек, который твердо стоит на ногах и не даст себя в обиду. Какая удача, что именно Шандора Ульвецкого выбрали в правление… Пока что это никому не причиняло неприятностей, напротив, давало ощущение спокойствия и удовлетворения.

Кто страшился будущего — а таких было немало, — полагались на Ульвецкого; случись беда, он поможет, защитит. Популярность его все росла, и Ульвецкий упивался ею. Когда утром или среди дня люди советовались а ним: «Слушай, Шандор, завтра нас посылают лущить стерню, как ты считаешь, не рано ли?» — он, наморщив лоб, задумывался и кивал: «В самый раз, как раз вовремя. Вы уж постарайтесь, ребята». Или прибавлял: «Еще на прошлой неделе можно было начать. Чего молчали? Вы люди дошлые, кто с детства спину гнет, и сам знает, что земле нужно».

Никто не мог сказать о нем дурного слова. Он понял, что кооператив — дело стоящее, в особенности если большая часть его членов малоземельные крестьяне, в чьих глазах еще лет пять назад он был некоронованным королем. Даже те из вновь вступивших середняков, кто прежде ненавидел его, не мог слышать даже имени этого задавалы, гордеца, кутилы, на первых порах в кооперативе тоже тянулись к нему. «Дело прошлое, — думали они, — тогда он был еще молодой, зеленый, кутил да гулял. А теперь остепенился, на него можно положиться, все же он крестьянин, как и мы».

Старые члены кооператива не чувствовали к нему расположения и не искали с ним дружбы, как, впрочем, и он с ними. Однако он вошел в доверие к председателю кооператива Ласло Биро. Биро, бывший землекоп, с нравом крутым, как и у Шандора Ульвецкого, хотя и был старше лет на пятнадцать, чванством не отличался и вскоре, подойдя к Шандору и хлопнув его по плечу, спросил:

— Ну как, сынок, ты себя чувствуешь у нас?

Потом Ульвецкий подарил ему вырезанную из виноградного корня трубку, купленную когда-то на ярмарке еще его отцом, и они сдружились еще больше. Вообще-то Биро с подозрением относился к новичкам, не жаловал их, не особо доверял крестьянам, имевшим по восемь — десять хольдов земли, бирюкам, скопидомам и тугодумам. Ульвецкий втерся к нему в доверие именно потому, что был совсем иным человеком. Биро нравилось, что он энергичен и неутомим, никогда не просит аванса, не спешит получить деньги за сданных в кооператив лошадей, не гонится за заработком, и если уж впрягается в работу, то всем подает пример. Ласло Биро мечтал, что в будущем такие вот люди составят процветающий образцовый кооператив; люди, которым все равно, чем питаться, где спать, — хоть бы и на голой земле; они выносливы, как ломовая лошадь, а в работе нет им равных. Он сам трудился не покладая рук, ни свет ни заря уезжал в поле, полночь заставала его в конторе, — так же работал и Ульвецкий, когда хотел, конечно.

Еще с одним старым членом кооператива, Яношем Галом, стремился подружиться Ульвецкий. Трудно сказать, с чего началась их дружба. Янош Гал с уважением и даже с некоторой завистью относился к хорошим старым хозяевам, высоко ценил их многолетний опыт, передаваемый из рода в род, и охотно беседовал со сведущими людьми. Таким представлялся ему и Шандор Ульвецкий. Однажды при встрече Янош сказал ему несколько дружеских слов, с тех пор Ульвецкий буквально вцепился в Яноша Гала, обнимал, называл его другом, расхваливал всем направо и налево, потом повадился ходить к нему в гости, все чаще и чаще наведывался, всегда с тайной надеждой: а вдруг застанет Жужку одну дома, а вдруг что-нибудь да произойдет.

Янош Гал не особенно жаловал Шандора Ульвецкого, но и не сторонился его. Сирота, до двадцати лет пробатрачивший у кулака, Янош мыкал в юности горе, знал лишь хозяев да их знакомых, а настоящих друзей у него не было. Позже, вступив в кооператив, он полюбил жизнь, Жужу, привязался к крестьянам, вместе с которыми строил тогда еще не слишком ему понятную новую жизнь. Но все они, кроме Жужи, были старше него. К тому времени, когда стал расти кооператив, он женился и потому не искал ни с кем дружбы. Ведь если у тебя есть жена, которую любишь, очень любишь, и, кроме того, большое дело, кооператив, то достойными любви, друзьями до гробовой доски кажутся все, кто трудится вместе с тобой.

Поэтому он чувствовал расположение и к Ульвецкому, особенно когда им случалось выходить вместе на ночную работу или выполнять ответственное срочное задание.

— Ах, Янош, дружище, целый век тебя не видел, — приветствовал его Ульвецкий, а Яношу льстили внимание и дружба этого хорошего хозяина, середняка, который, хотя и был лет на шесть — восемь старше его, никогда не задавался.

Никого не удивило, что Ульвецкий сразу стал членом правления. А вот то, что Янош Гал в свои двадцать три года уже бригадир, у некоторых вызвало недоумение; люди забыли, что он четыре года самоотверженно работает в кооперативе, тогда как при других обстоятельствах мог бы оказаться батраком Шандора Ульвецкого. Возраст и достаток придавали Ульвецкому вес даже здесь, даже теперь, особенно в глазах тех, кто одновременно с ним вступил в кооператив. Разве мог уважать двадцатитрехлетнего Яноша Гала Антал К. Надь, пятидесятилетний крестьянин, имевший четырнадцать хольдов земли, который помнил еще, как десять лет назад, придя в гости к Сючам, хозяевам Яноша, щелкал его по макушке.

Янош Гал пользовался авторитетом только у малоземельных крестьян, батраков, давно вступивших в кооператив и теперь составлявших там меньшинство, Правда, Янош был членом партийного бюро. Но из шестисот членов «Мичурина» только тридцать пять — сорок были коммунистами. Остальные же — большинство — не принимали его всерьез, так же, впрочем, как и восемнадцатилетнюю Эржи Тот, даже когда та стала лучшей трактористкой в стране.

Но начинания Яноша Гала поддерживали уездный и комитатский парткомы. И то, что происходило на дальних хуторах, не могло теперь долго оставаться в тайне, а Янош Гал в пятидесятом, пятьдесят первом году стал много читать, учиться. Его увлекала, страстно увлекала наука о сельском хозяйстве. Он приносил домой книги Лысенко и Якушкина, зимними ночами до рассвета изучал их, читал и перечитывал, стараясь до мельчайших подробностей разобраться в них, чтобы все там стало таким же привычным, как наладить плуг или после тяжелой работы обтереть соломой вспотевшую лошадь. Яноша трижды приглашали на совещания председателей кооперативов. Когда секретарь горкома Каллаи приезжал по какому-нибудь делу в «Мичурин», он прежде всего спрашивал Яноша Гала. И позже трудовые достижения Яноша Гала упрочили его добрую славу: в засушливом пятьдесят втором году его бригада, бригада имени Петефи, собрала с семисот хольдов такой высокий урожай, какой не получали в этих краях помещики и кулаки даже при благоприятной погоде. При средней урожайности ячменя в «Мичурине» менее десяти центнеров, бригада имени Петефи вырастила двадцать три центнера с хольда. Она получила в виде премий вдвое больше, чем за трудодни, и в конце лета уездное начальство решило, что Яноша Гала надо обязательно ввести в состав правления, например заместителем председателя.

Вышло это само собой: чем больше выдвигался в кооперативе Янош Гал, тем меньшую роль играл там Ласло Биро. Янош Гал был практик, его занимало земледелие, непосредственная работа в бригаде. А Ласло Биро, человек горячий, не желал мириться с тем, что старые члены кооператива живут хуже, чем новые, получившие большую денежную компенсацию за сданный инвентарь и скот; он ставил новичков на менее выгодную, трудную работу, на отчетных собраниях искал случая придраться к ним, отругать; не для того — считал он — другие гнули спину четыре года, чтобы эти зажиточные крестьяне пришли на готовенькое. Почему бы и им не помучиться первый год в кооперативе, как мучились другие зимой сорок восьмого года?

Его, конечно, злило, что авторитет Яноша Гала растет, что его бригада готова идти за ним в огонь и в воду. Это и понятно: благодаря Яношу три члена бригады на заработанные деньги уже собирались строить себе дома. Но особенно тревожило Биро, что партийное руководство и местные власти его самого ни во что не ставят, а Яноша Гала превозносят до небес.

Сначала он пожаловался Шандору Ульвецкому. Тот выслушал его, хмыкнул, а вечером пошел к Яношу Галу и, преувеличив, приврав и приукрасив, рассказал ему все. Янош, подумав, ответил осторожно и осмотрительно: он не хотел ссориться с Биро. А на следующий день Ульвецкий, очень сильно преувеличив, передал его слова председателю. Но на том дело не кончилось. Ульвецкий болтал об этом всем, кому не лень. Прошла неделя, надо было решить, на чью сторону вставать; он выбрал Яноша Гала. В самом деле, чего ждать от Биро? Этот старый длинноусый крестьянин держался с ним как начальник, частенько давал понять, что они не ровня: он председатель, а Ульвецкий в кооперативе новичок; правда, он, Биро, удостаивает его доверием, но скорее как младшего брата, сына, да просто молокососа, что для Ульвецкого очень оскорбительно. А Янош Гал? Он будет благодарен, если Ульвецкий встанет на его сторону и склонит к тому же почти всех уйхейских середняков. Что тогда запоет Биро?

В октябре, решив, что сейчас самое время, Ульвецкий на общем собрании ни с того ни с сего накинулся на Биро. Тот сначала онемел от изумления, а потом вознегодовал. Так вот он каков, Шандор Ульвецкий? Заявляет во всеуслышание, что председатель, мол, развалил кооператив, вновь вступивших презирает, середняков ненавидит, издевается над ними, а молодежь преследует, Яношу Галу, к примеру, с удовольствием свернул бы шею. А он-то с этим Ульвецким нянчился целый год!

Биро в ответ пробормотал что-то невразумительное, и собрание ополчилось на него; люди из бригады имени Петефи кричали, что Ульвецкий прав, и тогда Биро бросил колокольчик, который вертел в руке, схватил свою шляпу, крикнул: «Ну что ж, поработайте сами!» — и покинул зал.

Уездный партком предложил все же оставить Биро председателем, а Яноша Гала его заместителем, но потом, когда Биро, приехав в уезд, принялся ругать, поносить всех подряд, в первую очередь бывших середняков, стало ясно: с ним каши не сваришь, он неисправим. Сначала в председатели прочили Яноша Гала, но потом подумали, что зелен еще, знает пока что только свою бригаду, и потому остановились на кандидатуре Шандора Ульвецкого, если члены кооператива поддержат ее.

Ульвецкого выбрали почти единогласно. Янош Гал стал его заместителем, но скорей лишь формально; дело в том, что партийная организация направила его в начале октября на пятимесячные курсы руководящих работников, и когда в «Мичурине» за него голосовали, он, взволнованный, полный множества грандиозных планов, уже ехал в Будапешт.

Ульвецкий вознесся на вершину славы и счастья. Теперь он председатель кооператива, хозяин, в его распоряжении шесть тысяч хольдов земли, четыреста пятьдесят семей, — никогда еще не обладал он такой властью и могуществом. Перед этим померкли даже воспоминания о деятельности в партии мелких землевладельцев: на что в те годы мог он рассчитывать, хотя и выступал от имени десятков тысяч человек? Сейчас он выступает от имени семисот человек, но это реальность, прочная основа; тут, за его спиной, семь сотен членов кооператива имени Мичурина со своими маленькими заботами и большой жаждой счастья, со своими надеждами на будущее. И во главе них — он, Шандор Ульвецкий; за ним последнее слово не только в городе, но и в уезде; он будет ездить и в столицу на совещания руководителей сельскохозяйственных кооперативов. Он сможет полюбоваться Дунаем, мостами, покататься на американских горках, а утром отправится в парламент заседать вместе со всем правительством и партийным руководством. В пятидесяти шагах от него на трибуне будут сидеть Ракоши и другие члены правительства, которых он столько раз видел на фотографиях. Что в сравнении с этим роль вождя партии мелких землевладельцев? Кутежи, море вина и ничего больше. А тут… в гостиничном номере телефон, горячая вода в ванной, позвонишь, официант несет коньяк или черный кофе, — да, власть и могущество — это вещь! Растянувшись на кровати в гостинице, он, Шандор Ульвецкий, смотрит в окно на мерцающие огни города… Сегодня он председатель кооператива, ну а потом… Даже если этот мир рухнет, погребя под собой Яноша Гала, Ласло Биро, Каллаи, — всех, всех, он один выстоит и захватит огромные залы с лестницами, устланными коврами, которые созданы господом богом для того, чтобы кружили там в танце голые шлюхи да цыган наяривал на скрипке песню: «Продал десяток волов, денег в кармане полно; все прокучу до утра».

А Жужка?

Подумаешь, Жужка. Ничтожество, дрянь, дура. Она будет принадлежать ему, когда он захочет. Так думал он, глядя в окно, пьяный, с тяжелой головой, и вдруг решил: пока Янош в Будапеште, он обрюхатит Жужку. Вот порадуются-то, — ржал он.

Только спьяну лезли ему в голову подобные мысли. Трезвому Ульвецкому Жужа представлялась недоступной, для трезвого главным было не уронить собственный авторитет; нельзя пускаться в авантюру, идти на риск, на скандал. Ведь Жужа — жена известного бригадира, член правления, руководитель культсектора в кооперативе, она у всех на виду. Но когда вечером, пьяный, он бредет к Галам — с тех пор как они построили новый дом, они живут от него меньше чем в километре, — море ему по колено.

Кто запретит ему любоваться женщиной? Никто и не увидит, тем более Янош. Можно взять ее за руку, дружески обнять за плечи. Во хмелю ему чудилось, что он близок к цели, надо только не упустить случай, и эта желанная, более чем когда-либо желанная женщина будет принадлежать ему.

Представляя себе это, он скрежетал зубами. Ох, будь проклята эта жизнь, эта женщина и безумец, о ней помышляющий.

Потом пришли заботы и радости власти, одно желание подавляло другое. Поначалу казалось, что руководить — дело нехитрое. Крестьянин — не дурак, не тупая скотина, чтобы не понимать: на хорошо обработанной земле обильно родится пшеница и кукуруза, — стало быть, надо хорошо обрабатывать землю. Но не прошло и двух месяцев, как заботы возросли. У сельсовета — одни интересы, у членов кооператива — другие. Сельсовет добивается, чтобы все работы проводились в срок, а члены кооператива хотят работать на своих приусадебных участках. Сельсовет стоит за большие цифры в планах, члены кооператива — за маленькие. Да и среди самих членов кооператива мнения расходятся. Свинари требуют, чтобы построили новый хлев: им работать будет легче, увеличится приплод свиней, уменьшится падеж, а другие и слушать о таких капиталовложениях не желают. Всяк отстаивает свои мелкие интересы, все ждут от председателя и руководства разумных решений, а как тут быть, если ему наплевать и на новый хлев, и на рост урожайности и доходов? Для Ульвецкого одно было важно — что он председатель; по утрам его ждет бричка, в город на совещания он ездит на машине кооператива, подписывает документы, дает аванс, ставит людей на одну или другую работу. Вот она жизнь, а вовсе не то, что засело в голове у нескольких тупоголовых болванов.

Это — главное. И Жужка — главное. Второй месяц она соломенная вдова, ее муж вернется весной. Ну, поупорствует, поломается Жужка немного, не впустит его в дом; ну, позовет к себе жить вдову Иштвана Такача, чтобы не оставаться одной. Но все это чепуха. Янош Гал, этот пронырливый дурак, одержимый, сейчас на курсах, а в случае чего он сумеет с ним справиться. И в конце концов, кто тут председатель, он или не он?

За те полгода, пока председателем был Ульвецкий, жизнь в «Мичурине» вроде бы изменилась к лучшему, но и к худшему тоже. Не вполне понимая, в чем тут дело, парторганизация относилась к Ульвецкому с недоверием, хотя иногда и хвалила.

После тяжелого года руководить кооперативом было непросто. И все же «Мичурин» добился высоких урожаев, все его члены выработали годовую норму, на трудодень выдавали более двух килограммов пшеницы, у всех было молоко, кукуруза, корма — не в изобилии, правда, но народ не бедствовал, а сильно нуждающимся даже платили аванс. Крестьяне порой роптали, но на руководство не жаловались. Трудовая дисциплина ослабела — это верно, но и то сказать — для чего она зимой? Люди все равно слоняются без дела, только инвентарь ремонтируют, подолгу спят да в правление ходят с просьбами, авось перепадет чего-нибудь.

К Шандору Ульвецкому ходили с просьбами не напрасно. Кто просил аванс, как правило, получал его.

— А что? Зерно в закромах еще есть. Первым делом надо помочь человеку, а уж госпоставки как-нибудь выполним. Государство не голодает, а у Кароя Вига нет ни пучка соломы, печку топить нечем.

Кому выносили выговор за нарушение дисциплины, тоже шел к председателю. Покачав головой, тот обычно отменял выговор: каждый ведь может оступиться, — кто не ошибается?

Для любителей просить и жаловаться не было председателя лучше, чем Шандор Ульвецкий. Больше просили, чем жаловались. Тут же, единолично, без участия правления решив вопрос, он говорил бухгалтеру или кассиру:

— Выдайте-ка этой женщине немного ячменя, я подпишу, вы только составьте акт.

В уезде требовали лишь отчет. Поздно начали сев? А кто это проверит? Если сообщить, что поздно начали, «Мичурин» попадет в число отстающих, у бригадиров отберут знамя. Подмигнув, он говорил бригадиру:

— Ну, товарищ Вереш, как у вас дела? Сотня хольдов еще осталась? Но ведь это будет сделано, не так ли?

Разумеется, к тому времени, когда отчет придет в уезд и пришлют, быть может, проверщиков, сев уже закончат.

В страду Ульвецкий был неумолим. За свою жизнь он твердо усвоил: кто крадет день во время пахоты, покоса, прокладки оросительного канала, тот причиняет непоправимый вред, — прощать этого нельзя: мотыга, плуг, коса не должны простаивать, надо обработать как можно большую площадь. В эту пору в нем просыпался азарт: случалось, выхватив косу из неловких рук, он сам показывал, как надо косить. Люди видели это, и Ульвецкий старался, чтобы видели и рассказывали другим. Так председатель прослыл ревнителем общественного добра, ведь каждый сбереженный в страду час на вес золота.

А за письменным столом он ухитрялся за тот же час бросить на ветер тысячи форинтов. С крестьянина, которого на прошлой неделе ругал в поле за нерадивость, он снимал выговор за недельный прогул. И делал это умышленно, страшась перемен к лучшему. Пока не перевелись лентяи, он мог пользоваться у них популярностью, иметь больший вес, чем партийная организация; и что бы ни происходило в «Мичурине», он, Шандор Ульвецкий, там первый человек, к нему идут члены кооператива, с ним обсуждают все вопросы.

Так обстояли дела, когда вернулся с курсов Янош Гал.

Весна наступила внезапно, преждевременно; даже глубокие старики не могли припомнить такой ранней весны, у них оживились глаза, когда в конце февраля стало припекать солнышко и потом вдруг теплый ветер точно развеял зиму. Проснувшись утром, люди обнаружили, что на улице теплынь, скованная ночным морозцем земля оттаяла и ребятишки могут шлепать по лужам. Весна пришла неожиданно, совсем неожиданно. Еще накануне вечером небо было пасмурным, а к утру стало чистым, ярко-синим. Мужчины, повернувшись на другой бок, обняли жен; лисица в лесочке высунула мордочку из норы и, почуяв весеннее тепло, отправилась на охоту за курицей. В тот день Жужа проснулась рано, — солнечный луч скользнул по ее лицу, — и, вскочив с кровати, вышла из комнаты в одной рубашке, босая; так приятно было ступать по теплому полу кухни. Она прошлась по двору, у колодца плеснула водой в лицо и от удовольствия даже вскрикнула и рассмеялась. Весна пришла, подумала Жужа, уже весна, а Янош все не возвращается, почти полгода, как он уехал.

Жужа ждала его со дня на день.

Она отодвинула засов в курятнике, посвистела в ответ запоздавшей синице, не замечая при этом, что бродит по двору босая, в одной рубашке, и спохватилась, лишь когда увидела велосипедиста, свернувшего с проселочной дороги. Встрепенувшись, она побежала на кухню, натянула кое-как платье, а гость был уже тут как тут, на пороге: это Ульвецкий привез телеграмму от Яноша, тот сообщал, что приедет сегодня вечером.

Жужа обрадовалась, от восторга чуть не бросилась на шею Ульвецкому, — так хотелось ей поделиться с кем-нибудь своею радостью; она прыгала, громко смеялась, тряся крепкими своими кулачками, и тут председатель вдруг обнял ее за талию.

— Идите к черту! — закричала она, не на шутку рассердившись: ей пришлось от него отбиваться. — Ополоумели вы, что ли?

Он и вправду ополоумел и злился на самого себя: чего так долго тянул волынку и упустил прекрасную возможность, а сегодня возвращается ее муж. Ну, не дурак ли: все ходил вокруг да около, шутил, привязывался к ней, вместо того чтобы сразу перейти к делу. Теперь уж поздно. Он хрипло смеялся, а Жужа шипела, билась в его руках, дралась, царапалась. Царапайся на здоровье. Он срывал с нее одежду, глаза его налились кровью, едва он коснулся ее обнаженного тела. Ух ты, сейчас эта женщина куда соблазнительней, в сто раз соблазнительней, чем шесть лет назад.

Жужа была в отчаянии: он сумасшедший, сумасшедший…

— Я сейчас закричу на всю округу! — пытаясь вырваться, пригрозила она.

Они стукнулись о кухонную дверь, стекло со звоном разбилось. Воспользовавшись его минутным замешательством, Жужа высвободилась, тут же выскочила из кухни и, захлопнув дверь, заперла ее на ключ.

— Это дорого вам обойдется, — прошипела она, грозя ему кулаком, разъяренная, как ведьма. Борьба так истощила ее, что она едва держалась на ногах. — Сволочь, подлец, пропади ты пропадом, ты еще ответишь за это, мой муж тебе покажет.

— То-то здорово будет, — заржал Ульвецкий, — а ты ему покажешь след от моей пятерни на своей сиське, а?

У Жужи широко открылись глаза; силы вдруг покинули ее, она рухнула на пол и отчаянно зарыдала. Потом, вытерев слезы, побрела в комнату посмотреть на спящего в кроватке сына; ей стало так страшно, словно кто-то сжал в кулак ее сердце: господи, что, если б мальчик проснулся и вышел на кухню?

Внезапно ее охватил безысходный ужас: ведь Ульвецкий — зверь, он на все способен… он… он…

Расширенными глазами она смотрела прямо перед собой: а что, если рассказать обо всем мужу? Коли промолчишь, Янош по-прежнему будет дружить с Ульвецким и тот не перестанет ходить сюда…

Ужасно, ужасно, но как рассказать ему об этом и о прошлом, о старом, ведь и сейчас ничего бы не случилось, если бы тогда, когда она была батрачкой…

Сжав кулаки, она с леденящей ненавистью думала о том, что Ульвецкий и теперь еще держит батраков; ее трясло, словно в лихорадке; как во времена батрачества, она чувствовала свою беззащитность, — выходит, богачам всегда все дозволено, почему у них такая легкая жизнь? Ей все припомнилось, хотелось от ярости затопать ногами: «Позор, позор нам, что такой подлец — председатель нашего кооператива».

Ульвецкий тоже задыхался от ярости; взбудораженный, распаленный, он готов был все сокрушить вокруг, попадись ему в тот момент кто-нибудь под руку, он задушил, убил бы его. Его ничуть не смущало, что Жужа исполнит свою угрозу; пусть говорит что угодно; в таких случаях молва не щадит женщину: сама хороша, коли довела до этого… Он же еще и посмеется над ней!

Упустить такой случай! Он ненавидел Жужу, ее мужа, весь мир. Зачем он надрывается, какого черта? Чтобы создать образцовый кооператив для них, для жалких тварей? Ради этих гадов вставать чуть свет, ложиться за полночь, — да разве это жизнь? И он, дурень, еще пытался сделать человека из ее мужа, этого бессловесного дубины, Яноша Гала!

Янош Гал приехал с курсов, пылая жаждой деятельности. Эти полгода оказались для него необыкновенно плодотворными. Он готов был ночь напролет втолковывать Жуже, как, по его мнению, должны жить люди. Ведь вся мировая история доказывает, что человеческий труд способен преобразить жизнь. А люди порой ленятся, работают плохо, бездумно. Вот египтяне еще пять тысяч лет назад понимали, какую пользу приносит орошение, а членов кооператива теперь приходится всячески убеждать, что необходимо увеличивать площади орошаемых земель. Наукой уже давным-давно доказано, да и в специальных книгах написано, каким образом такие сельскохозяйственные работы, как рыхление земли, обработка ее волокушей, поверхностная или глубокая вспашка, влияют на развитие растений. Что ни говори, наука — великое дело.

— Знаешь, Жужка, я уверен, что на наших землях и при плохих погодных условиях, хозяйствуя по-научному, можно вырастить по двадцать пять центнеров пшеницы с хольда, и я выращу, черт подери, вот увидишь. Надо растолковать людям, что раньше мы вели хозяйство дедовским способом и дурак тот, кто пренебрегает признанными, полезными новшествами.

На курсах Янош проникся уважением к агрономической науке, да и вообще ко всем наукам. Вот, например, если развитие растений зависит от количества испаряющейся влаги и можно сократить испарение, то увеличатся запасы почвенных вод. Корни растений содержат много разных минеральных веществ, хорошо бы изучить лабораторным путем их состав и знания эти использовать на практике. Янош мечтал создать агрономическую лабораторию, которая поможет направлять хозяйство.

Вернувшись из Будапешта, он принялся с увлечением перестраивать работу кооператива; занят был по горло, приходил домой поздно, едва успевал поесть. Жужа подчас просыпалась за полночь, а на кухне еще горела лампа, и Янош сидел за кухонным столом, склонившись над планами. Ему предстояло переделать множество дел, а по опыту он знал: чтобы воодушевить людей, нужно сначала самому во всем разобраться, наладить работу, достичь хороших результатов.

Он сам разработал новый подробный план весенних полевых работ, передал его бригадирам и предложил правлению вынести решение: беспощадно вычитать у отстающих для начала по пять, а потом и по десять трудодней.

Ульвецкий с нарастающим раздражением убеждался, что, по сути, не он, а Янош истинный председатель. В самом деле, что мог он противопоставить трудолюбию Яноша, его неутомимости, новым, все более широким его планам?

Одно оставалось — возражать и противоречить. Но как? Не чушь же молоть? Да и возражать было трудно, Янош Гал обычно выдвигал перед правлением предложения, предварительно одобренные партийной организацией. Ульвецкий бесился. Разве справиться ему одному с Яношем, которого поддерживает партия? С каждым днем, как ему казалось, его все больше оттесняли на задний план, он кивал головой, поддакивал, но досада и ярость накопились в нем: он готов был убить Гала, когда выяснялось, что тот сообразительнее его, — он, бывало, еще обдумывает что-то, а Янош, глядишь, уж и распорядиться успел.

Гал умел расшевелить членов кооператива; за два-три дня они разровняли обваловку рисовых полей, а на следующий день там уже работал трактор; даже самые равнодушные, недоброжелательные люди радовались, глядя на проделанную работу:

— А дело-то идет.

Тут, на рисовых полях, Шандору Ульвецкому впервые удалось заткнуть Яноша за пояс. Все члены правления участвовали в ночной работе. Ночь была лунной, красивой; Ульвецкий работал рядом с Яношем Галом, он стал нажимать что есть сил и к утру обогнал соперника, оставил его далеко позади. В таких случаях никто не выдерживал соревнования с председателем: он не знал усталости, работал, как машина. Почувствовав свое превосходство, Ульвецкий развеселился, зайдя в сельмаг, сам выпил около литра вина и других угостил. А потом дома, сидя на крылечке, грелся на весеннем солнышке и, почти не закусывая, пил в одиночестве до позднего вечера. Да, сегодня выдался хороший денек, он обставил Яноша Гала. Лежит небось теперь дома без сил, а жена поясницу ему растирает…

Он мурлыкал себе под нос. Наступил вечер, затем ночь, а он все вертел в руке кувшин и самозабвенно напевал старую любимую песенку: «Продал десяток волов, денег в кармане полно; все прокучу до утра…» Поздно вечером к нему вдруг пришел отец. Сначала Шандор ему обрадовался, угостил вином; потом разозлился: как он осмелился прийти сюда? А если проведает, пронюхает кто? К чему это?

— Не кипятись, — сказал старик. — Я у тебя и двух раз-то не был с тех пор, как ты в кооперативе. А как председателем стал — и вовсе ни разу. А только долго ли еще будешь ты председательствовать?

И, по-стариковски шамкая, стал рассказывать, что живет он далеко и стар уж, а дошли до него слухи, будто звезда Шандора закатывается. И ему начеку надо быть: Янош Гал, говорят, нынче утром в город ездил, старые бумаги, касающиеся кооператива, в горсовете там взял, а для чего они ему?

Ульвецкий сначала не понял: бумаги, какие, к черту, бумаги? И зачем они ему? Вместо того чтобы отдыхать дома, усталый потащился в город? Старик лишь пожал плечами, — больше он ничего не знает и прошел пятнадцать километров, чтобы предупредить его: нет ли среди бумаг чего-нибудь, порочащего Шандора? Янош Гал, по всему видать, проверить хочет, что происходило в кооперативе в его отсутствие, когда Шандор заправлял там делами.

Ульвецкий мигом протрезвел, хмель как рукой сняло; он швырнул наземь кувшин, подойдя к колодцу, окунул голову в ведро и на себя вылил целое ведро ледяной воды, потом, переодевшись в сухое, пошел к Галам. Он даже не попрощался с отцом, пробурчал только:

— Пошли, пошевеливайся, я тороплюсь.

Было, верно, часов одиннадцать. Янош еще не спал, работал, сидя за кухонным столом.

— Бог в помощь, — приветствовал его Ульвецкий. — Ну, как дела? Над чем корпишь?

— Хорошо, что ты пришел, нам поговорить надо. Я отложу работу.

— А что ты делаешь?

— Да вот просматриваю кое-какие бумаги.

Ульвецкий, как загипнотизированный, смотрел на документы, которые Янош стал укладывать в ящик.

— Погоди-ка, не убирай, — хрипло проговорил Ульвецкий. — Давай помогу тебе, раз я пришел. Вдвоем быстрей кончим.

— О более серьезном деле потолковать бы надо.

— Ну, будет тебе, зачем запираешь от меня бумаги?

— Потому что ты целиком занят ими и не желаешь со мной разговаривать, — засмеялся Янош.

— Не покажешь, значит? Ну, ладно. Выходит, в кооперативе есть от меня секреты. А я понятия об этом не имел.

Янош догадывался, что он пьян. Лицо у Шандора было помятое, волосы мокрые, глаза запухшие, язык с трудом ворочался.

— Не придирайся, — сказал Янош. — Об этом я и хотел с тобой потолковать. Люди не должны думать, будто в кооперативе есть линия Ульвецкого и линия Гала.

— А что, так считают?

— Да, некоторые.

— Давай говорить начистоту. Если ты стоишь за меня, никаких двух линий нет. Если не за меня, — есть. — Тут Ульвецкий опомнился. Сдержал готовую прорваться злобу. И, положив руку на руку Яноша, продолжал: — Впрочем, оставим-ка это, дружище. Черт с ним, ерунда все это. Мы с тобой понимаем друг друга, работали вместе, были друзьями и останемся ими. Я пришел помочь тебе, давай-ка сюда эти бумаги, поднажмем и покончим с ними.

Янош Гал не мог взять в толк, почему Ульвецкий так цепляется за эти бумаги. Он затребовал их в горсовете, потому что в конторе кооператива из-за переезда царил ужасный беспорядок, ничего нельзя было найти, а он хотел просмотреть прошлогодние документы.

— Полно, чего тебе? — покачал головой Янош.

— Выходит, все же скрываешь что-то от меня?

Ульвецкий встал, посмотрел на Яноша; он долго смотрел на него и думал: что сделать? Ударить его? Задушить? Прибить?

Но лишь пробурчал хрипло:

— Что ж, видать, мы не во всем понимаем друг друга.

И, слегка покачиваясь, вышел, тьма поглотила его. Янош глядел ему вслед: пьян, наверно, решил он.

— Ушел? — просунула голову в дверь Жужа.

И когда муж в задумчивости кивнул, проговорила ласково, с тревогой:

— Не доверяй ему, он нам враг. Смертельный враг.

Янош погладил ее по коротко остриженным каштановым волосам; подперев рукой голову, посидел немного, подождал, не скажет ли Жужа еще что-нибудь, но она молчала, и он спросил в задумчивости:

— Как враг? Ты так думаешь? Почему?

— Ну… чувствую.

Янош в раздумье кивнул.

— Этого мало, — сказал он. — Чувствовать — это еще не все. — Потом улыбнулся Жужке: — Поздно уже, пойду спать. Давай отложим этот разговор до завтра.

Вернувшись домой, Ульвецкий лег в кровать, но от страшного волнения никак не мог заснуть. Тщетно гнал он от себя мысль о бумагах Гала; понятия не имея, что в них такое, он чувствовал: тут кроется предательство, готовится ловушка для него. Он не сомневался: стремясь к новому, увлекаясь наукой, Янош Гал перестраивает работу в кооперативе для того лишь, чтобы выжить его.

Стало быть, его хотят спихнуть с председательского места, лишить популярности, изобрести нечто такое, в чем он разобраться не сможет; никчемных людишек вроде Яноша Гала сделают специалистами, а его, Шандора Ульвецкого, и прочих стариков пошлют к чертовой матери.

Обливаясь холодным потом, он припоминал прежние мечты: поездки в Будапешт, гостиница, облицованная мрамором, парламент, — все это стало опять далеким, недосягаемым. У него земля горит под ногами, а он, дурак, мечтает… Хлебнул кооперативной жизни и вместо того, чтобы сокрушить, уничтожить кооператив, как собирался вначале, помогал ему крепнуть и развиваться, Он скрежетал зубами от ярости: всем тут обязаны ему, а этого подлеца, Яноша Гала, он взрастил себе на беду.

Он ненавидел и Яноша и Жужку, теперь уже не жалел ее, а ненавидел: не обнимать, не целовать ее мечтал он, а, схватив за шею, душить, пока не посинеет, пока…

Он выкурил с десяток сигарет; за окном забрезжил рассвет, а сон все не шел к нему; он встал, умылся у колодца, побрился и пошел из дома. Нужно во что бы то ни стало раздобыть бумаги — они не выходили у него из головы, — в них ключ ко всему.

Встретившись утром в конторе с Яношем Галом, он увидел, что портфель у того почти пустой, — значит, документы остались дома. И можно их раздобыть.

Он пошел к Галам. Сделал большой крюк, чтобы не попасться никому на глаза. В это время у них никого нет дома; ящик кухонного стола он взломает, стекло в двери разбито, и кухня, верно, не заперта.

Когда он просунул руку в дыру, зиявшую в двери, сердце у него отчаянно забилось. Если бы стекло тогда не раскололось и он не поранил бы себе руку, то не выпустил бы Жужку и все было бы иначе, — он упрямо верил, что все могло быть иначе.

Выдвинув незапертый ящик стола, Ульвецкий склонился над ним. Бумаги были там. Он стал перелистывать их, потом вдруг поднял глаза: на пороге кухни, изумленно глядя на него, стоял Янчи, четырехлетний сынишка Галов. Жужа, уходя на работу, обычно отводила его к соседям; и сегодня он был у них, поиграл немного и прибежал домой за деревянным обручем, а тут в кухне сидит дядя председатель и роется в ящике.

— Нехорошо так делать, — строго сказал он.

Ульвецкий, выпрямившись, смотрел на Янчи. Разумеется, мальчишка расскажет, что председатель был здесь, рылся в ящике. Кровь стыла в его жилах, руки, ноги онемели. Он не мог тронуться с места. Потом ухмыльнулся и подошел к мальчику.

— А почему это нехорошо?

Ульвецкий взял Янчи на руки. Он держал ребенка в своих землистых, сильных и цепких руках, и ему казалось, что это Янош или Жужка. Придушить его, и конец, на свалку, как цыпленка со свернутой шеей. Так он и сделает!

Ульвецкий ощерился. Вышел во двор, осмотрелся. Вспомнил: на прошлой неделе возле хлева вырыли яму для гашеной извести. И он направился туда.

Янчи испугали его глаза и железная хватка; Ульвецкий держал его, как ястреб — голубя. Держал так, что не вырваться.

Убийство сынишки Галов долго волновало народ. Страшное, загадочное преступление. За что убили ребенка? Шандора Ульвецкого вскоре арестовали; сначала он отпирался, потом равнодушно во всем сознался. Люди недоуменно спрашивали друг друга: за что он убил мальчика? На суде адвокат просил освидетельствовать психическое состояние обвиняемого, затем сказал, что его окружение, воспитание объясняют, хотя и не оправдывают злодеяния. Когда Ульвецкого приговорили к смертной казни, оставались еще такие, кто не понял до конца происшедшее. Чего только не случается, говорили люди, покачивая головой; они так и не осознали, что классовая борьба — это классовая борьба и что жизнь наша полна еще борьбы.

1953

Перевод Н. Подземской.

В бурю

(История, рассказанная Шандором Ботом)

1

Мы стояли на якоре в Бадачони. Привлекли нас сюда знаменитые здешние вина. Прибыли мы утром и, как водится, задержались; незаметно перевалило за полдень, потом солнце стало клониться к закату. А между тем надвигался шторм.

На яхте нас было четверо. Йошка, жена его Клари, Анти — мой двоюродный брат, и я. Ни один из моих спутников самостоятельно никогда еще не ходил под парусами, катались так, для развлечения, хотя надо отдать им должное, кое-чему они все же научились, так что в случае нужды могли бы, пожалуй, исполнить мою команду, и даже довольно точно. Однако яхтсменами мои пассажиры были никудышными, впрочем, ничего от них и не требовалось. Все мы отдыхали, нам было хорошо вместе. Вообще, славные это были ребята.

Когда мы спускались с горы, я стал их поторапливать. Не нравилось мне небо, не нравилась погода, я предпочел бы заночевать в Фонёде или Лелле. Но они немного опьянели, им было весело, да и мне тоже. Благие намерения таковыми и остались. Спускались мы и без того медленно, уже на полпути солнце почти зашло, а тут еще Клари в восхищении замирала перед каждым красивым домом и заявляла, что хочет тут жить.

Там, на горе, ничто не вызывало тревоги. Но как только мы ступили на берег, в лицо ударил юго-западный вечер. И такой у него был запах — и дождя, и шторма, и черт его знает чего еще, что я заволновался, и мне подумалось: все же легкомысленно бросили мы наш «Поплавок» на легком якоре, не приняв никаких мер предосторожности. Поставили мы его у середины мола, вытравив шесть метров якорной цепи.

Я бросился к воде.

Яхта спокойно покачивалась на якоре метрах в пятнадцати от мола. Нет, на ночь ее непременно надо переставить, потому что если налетит шквал — а чутье мне подсказывало, что этого не миновать, — то якорная цепь окажется слишком короткой, и яхту выбросит на камни.

— Побыстрей, ребята, — попросил я.

Досадно было, что мы так припозднились, теперь придется несладко: предстоит выгребать против встречного ветра, чтобы отойти еще метров на пятнадцать, никак не меньше.

Не успели мы сесть в ялик, как кто-то закричал:

— Перевернулись!

— Что?

Мы не услышали, что там еще кричали. С яхты нам тоже ничего не было слышно, но, всмотревшись в бинокль, я и впрямь заметил далеко в озере, в направлении Сиглигета-Кестхея, километрах в двух от нас, что-то похожее на опрокинувшийся маленький швертбот. Да нет, пожалуй, и все три километра наберется.

На молу суетились и кричали люди. Обычная история. И наверняка никому в голову не пришло вызвать спасательный катер.

Я разглядывал в бинокль перевернувшееся суденышко и не очень понимал, отчего с ним случилось такое. Шквал надвигался со стороны Сентдёрдя-Кестхея, но темной ряби еще не было видно, там, в открытом озере, ветер был свежий, но не больше пяти баллов. Впрочем, возможно, что их накрыл порыв шестибалльного ветра. И готово. Видимо, так.

— Дай-ка сюда, — попросил бинокль Йошка.

— Погоди.

Ветер дует вроде бы оттуда, но, как видно, заходит к западу. Рано или поздно их прибьет к берегу, боюсь, что скорее поздно: прежде их протащит по всей длине Балатона, до самого Тиханьского полуострова.

На всякий случай я заметил место, чтобы, если понадобится, и вслепую добраться до них.

Вслепую… Хо-хо. Через полчаса стемнеет.

И если они перевернулись сейчас, при первых порывах шквала, то это наверняка новички.

А раз новички, то многого они просто не знают, стало быть, не знают самого главного — что если их не несет к берегу, то надо отдавать якорь.

— Ну дай посмотреть на минутку, — снова попросил Йошка.

— Погоди.

Я размышлял.

Как пить дать новички.

Я не ошибся, ветер медленно заходит к западу. И что хуже всего — через полчаса станет совсем темно.

Так что даже если кто-нибудь из этих болванов на молу догадался не мешкая позвонить на спасательную станцию, то катер в лучшем случае придет сюда уже в кромешной тьме. Поскольку здесь, в Бадачони, спасательной станции нет.

Подошла Клари.

— Дай-ка и мне посмотреть.

Я протянул ей бинокль и с тяжелым сердцем сказал:

— Пошевеливайтесь, ребята, потому что мы пойдем на помощь.

— Мы? — Клари захлопала в ладоши.

Йошка потирал руки, Анти с любопытством смотрел на меня. Я махнул ему рукой:

— Давай-ка со мной к берегу, потом живо обратно и перевези с яхты на берег все лишние вещи. А вы, Йошка, тем временем отвяжите грот.

Я нервничал, признаюсь, жутко нервничал. Потому и рвался на берег, что надеялся поймать там какого-нибудь опытного яхтсмена, с кем можно было бы пойти на пару. Потому что с моими…

Об этом я пока боялся и думать.

На причале, кроме маленьких швертботов, стояла еще одна допотопная посудина, но и она, насколько я помнил, уже дня два как на приколе и покрыта брезентом. Кого здесь найдешь?

Я пробежал по всему молу из конца в конец.

— Эй, люди… Умеет кто-нибудь обращаться с парусом?

Не меньше пятидесяти человек толпились на молу и глазели на перевернувшееся судно.

Наконец, после полуминутного молчания, раздался голос:

— В общем, если очень надо, то пожалуй…

Конечно, сразу стало ясно, что с таким человеком нечего и связываться, но во мне все же теплилась надежда, и я спросил:

— На каких судах ходили?

— Да на всяких.

— Ну, все-таки.

— На больших, на маленьких. Еще в прошлом году. И в позапрошлом.

— Благодарю, — я помчался обратно к пристани. Вдруг там окажется кто-нибудь.

Ни парохода, ни катера у причала не было. На пристани ни души. Зря бежал. И здесь никого. А надо спешить.

— Кого же взять в помощь?

Анти тем временем в очередной раз причалил к берегу и выгружал чашки, ложки, бутылки, — чудак.

— Да вытряхивай ты поскорее, — сказал я, помогая ему. — Вполне мог бы оставить все это на яхте. Лучше бы привез что-нибудь другое… Да ладно, теперь все равно.

Я сел на весла и в упор спросил Анти:

— Слушай. Мы на воде десятый день. Чувствуешь ли ты себя в силах — в полной тьме, при штормовом ветре, когда тебя окатывает с головы до ног, — четко и без суеты выполнять мои команды?

— Можешь не сомневаться.

— Не буду сомневаться, если ты хотя бы пообещаешь сделать все, что в твоих силах. Идет?

Он протянул мне руку. Я сжал ее. Мы повернули к яхте.

— Кого еще взять? Йошку? Клари?

— Пойдем все вместе, — предложил Анти.

Я пожалел о своем рукопожатии. Он, конечно, не более чем восторженный осел и все же… все же… Мне не обойтись без помощи, ведь кому-то нужно бросать якорь и конец тоже, возможно, придется грести и менять паруса…

Грот уже лежал в мешке, Йошка и Клари стояли тут же, ожидая приказаний.

— Чего стоите?

— А что еще делать?

— Штормовой парус почему не поставили?

— Ты не говорил.

Верно, не говорил. Забыл сказать. И сколько всего я забуду еще сказать им, и все будет выполняться с опозданием, тогда как счет пойдет на секунды.

— Давайте ставить.

Прости меня, господи, впервые я был груб с ними, когда выяснилось, что штормовой парус они даже не потрудились вынуть из мешка.

Еще пятиминутная задержка. Небо окончательно заволокли низкие лиловые тучи, так что минут через десять после захода солнца нас уже окружала почти непроглядная тьма. Я вышел на нос яхты, и мне стало жутковато.

Тем временем ветер почти совсем поменялся. На потерпевшем аварию судне якорь, конечно, не бросили, и теперь его относило на середину озера, так что приблизиться к нему можно было только идя крутым бейдевиндом, короткими галсами. Теперь ветер дул почти со стороны судна.

С мола раздался чей-то возглас:

— Шандор!

Я не сразу сообразил, что зовут меня.

— Что? — напрягая голос, лихорадочно закричал я.

— Идешь на помощь?

— Иду. А ты кто? — В сгущавшихся сумерках узнать кричавшего было невозможно.

— Я с тобой!

— Ты знаешь яхту? Сможешь работать?

— Еще бы! Я же на ней и в гонках участвовал, шесть лет назад.

— Жди ялик!

Я помчался на корму. «Клари, быстро в ялик и к молу!..»

Да, тот, кто кричал мне с берега, без сомнения, умеет ходить под парусом. Кто он такой — не знаю, но коль скоро сам вызвался, то, верно, умеет. Раз уж и в гонках участвовал на моей яхте, наверняка умеет. Раз уж…

Но дорога каждая минута. Через полчаса их уже не найти.

— Кларика, ради всего святого, быстро в ялик, и гребите с Йошкой к причалу, доставьте ялик тому парню, что кричал, сами останьтесь на берегу.

— А что это за парень?

Я ощутил, как меня захлестывает бешенство. Я готов был броситься на это славное создание, жену моего доброго друга, и вцепиться ей в волосы, залепить пощечину за эти невинные ее вопросы. Я сделал уже шаг к ялику, чтобы грести самому, но заставил себя остановиться.

Стоп. Если я потеряю голову, впаду в истерику, разволнуюсь, мы все погибнем. С трудом овладев собой, я выдавил:

— Достань сигарету и выслушай меня. Надо спасти перевернувшееся судно. Дорога каждая минута. Надень что-нибудь потеплее, и гребите с Йошкой к молу, там вас ждет человек, который вернется сюда на ялике. Понимаешь, каждый миг дорог. Милая, родная Кларика, ведь правда, ты поторопишься?

Ее как ветром сдуло. Тем временем я подтянул ялик поближе к борту, вставил весла в уключины, и тут появился Йошка.

— Как так? — заявил он. — А я?

И вдруг его швырнуло на меня, потому что яхту резко качнуло. В эту минуту на нас налетел шквал.

Я не отвечал. Недопустимо, чтобы шквал и собственное волнение парализовали мой разум. Спокойно, спокойно. Нужен Йошка или не нужен?

Не нужен, так как не умеет обращаться с парусами.

Да, но одному мне не справиться.

Это так, однако новичок суетой своей может принести больше вреда, чем пользы. И если тот незнакомец и вправду поможет…

Да, но он незнакомец. Я ничего о нем не знаю.

— Ну, — нетерпеливо промолвил Йошка.

К тому же Йошка только недавно женился. И жена останется на берегу одна…

Нужно было принимать решение.

— В ялик! — грубо прикрикнул я на него.

— Но, Шаника…

— Кому сказано! На берег, и там ждите.

В этот момент появилась Клари.

— Садись! — приказал я и оттолкнул ялик.

Сам я тут же вернулся к мачте. Нужно работать. Ветер уже неприятно резал лицо, а ведь нас защищал прибрежный тростник. Это еще удача. Можно принайтовить парус. За молом бесновался ветер. Парус не выдержит, сомнений нет. До них не меньше трех галсов, если мы вообще их найдем. Уже стемнело. Кругом почти непроглядный мрак. А парус не выдержит.

И вообще, кто сейчас пожалует ко мне с берега?

Это, пожалуй, важнее всего, но у меня не было времени сосредоточиться на этой мысли, я работал, нужно было прилаживать парус, крепить его. Яхту сильно качало.

— Анти!

— Да.

— Парус ставить пока не будем. Понял? Ты уже закрепил штормовой грот?

— Все в порядке, остается только поставить.

На душе у меня стало поспокойнее. Этот по крайней мере не теряется.

— Отлично. Теперь слушай. Отложи в сторону все дела и достань другой старый грот. Знаешь, какой? Да, тот самый. И продень в каждый второй карабин кусок троса. Понял?

— Понял, но объясни зачем.

— Объясню. (У меня опять немного отлегло от сердца. Хочет знать что к чему.) Затем, что может порвать парус, и тогда мы поставим этот. Чтобы было чем крепить его к мачте. Ясно?

— Ясно.

— Иди, работай. И пока не сделал, ни на что не отвлекайся.

В этот момент о борт стукнулся ялик. Сначала я разозлился: попортят лакировку. Но тут же почувствовал отчаяние: что же это за яхтсмен, если он не может даже толком подойти к борту! И на него я надеялся?

— Ну! — крикнул я.

— Ну, — отозвался голос Клари. — Мы никого не нашли.

Во всей моей сумасбродной спасательной акции я трижды терял веру в себя и в успех всего предприятия, В первый раз — тогда.

Потребовалось немного времени, чтобы понять, как все было. Они подошли к молу, кричали. «Эй, кто хотел идти на «Поплавок»?» И поскольку никто не отозвался, — вернулись.

— Ладно, поднимайтесь на борт, — распорядился я.

И опять на мгновение задумался, имею ли право…

Вода за молом была черна как ночь, ветер гудел в снастях.

Нет, это безумие.

Кто выберет якорь? Кто поставит паруса? Кто их закрепит?

Я предпочел бы все делать сам, но это же невозможно… До мола пятнадцать метров. Одно неверное движение, и ветер бросит нас на камни мола. На руле должен оставаться я.

Значит, не сумею проследить, как закрепят паруса и якорь, вообще ничего…

Небольшая волна перехлестнула через борт, и брызги полетели мне в лицо. Жребий брошен.

Там на воде новички.

Я просто-напросто обязан прийти им на помощь.

— Внимание, — сказал я. — Мы отправляемся сию минуту. Всем быть предельно осторожными, ни шага без страховки, потому что ветер чрезвычайно силен. Если кто упадет в воду, его уж, конечно, не найти. Снимаемся.

Штормовой парус я поставил, сильно зарифив его. Сердце колотилось где-то в горле. Сможет ли Йошка выбрать наш складной якорь?

— Идет? — кричал я Йошке, надрываясь: ветер относил голос.

— Сейчас, — задыхаясь, отвечал он.

Прошло десять секунд. Я вглядывался в темноту, не несет ли нас на камни.

— Готово! — заорал Йошка.

— Держись! — И я повернул яхту в полветра. В тот же миг нас положило на борт. На секунду я зажмурился, боясь представить, что будет, если Йошка вместе с якорем сейчас сорвется с носа в воду, ведь тогда не пройдет и пяти секунд, как нас разнесет вдребезги о камин мола.

— Все в порядке… — раздался Йошкин голос.

Не сорвался.

— Зажжем фонари, — распорядился я.

В следующее мгновение мы с бешеной скоростью пронеслись мимо оконечности мола, на котором по-прежнему толпились насмерть перепуганные люди и вглядывались куда-то в даль, во тьму, где волны швыряли опрокинутый парусник с несколькими пассажирами. Знать бы, где они сейчас.

Анти подал голос из каюты:

— Шаника, готово.

— Хорошо. Оставь пока в каюте, но запомни, где лежит. Чтобы сразу достать, когда понадобится.

Йошка пришел, запыхавшись, и доложил: все в порядке.

— Якорь привязан?

— Да.

— Теперь внимание. Передышка. В нашем распоряжении примерно десять минут; дел никаких, только обсудим дальнейшее…

В этот момент на яхту налетела кипящая волна и окатила нас с головы до ног. Мокрые до нитки, отплевываясь, все протирали глаза.

— Ничего. Все равно это передышка. Есть две штормовки, надевайте. Так вот…

Еще волна. На этот раз все стойко выдержали нападение.

— Йошка, ты будешь на носу. Ясно? Из-за ветра команд моих не услышишь. Именно поэтому тебе надо быть начеку. На долгую вспышку карманного фонаря, направленного прямо на тебя, подготовишь якорь. На два — бросишь его. Но сложенным. Все ясно? Иди.

Между тем на нас раз за разом обрушилось пять волн. Я был в рубахе и шортах, разумеется, промокших насквозь. Холод пробирал до костей. Здесь уж ничем не поможешь. Раньше надо было думать. Штормовки я сам отдал членам экипажа. Их надели Йошка и, конечно, Клари. Больше ничего нет.

Я огляделся, не представляя, где может быть терпящее аварию судно.

— Давайте свет.

На размышление оставались секунды.

Где искать злополучное судно и до каких пор искать? Ясно, до тех пор, пока не найдем. Паруса пока держат. А если лопнут? Поставим другие и продолжим поиск. А если и те лопнут? Что ж, будем искать, пока у нас останется хоть клочок паруса. А если все же не найдем? Тогда видно будет. Во всяком случае, будем искать. И наконец, со сложенным якорем будем бороздить озеро, пока есть возможность. Нам предстоит бессонная ночь, придется откачивать воду. Будет холодно. Это точно. Ну что ж, померзнем.

В эту минуту яхта резко легла на борт, так что грот коснулся воды. Я хотел сказать, что надо спустить стаксель, но не успел раскрыть рта. Слева послышался сильный треск, это лопнул шкот, и в ту же секунду стаксель, как вырвавшаяся из плена сказочная белая птица, затрепетал и захлопал на ветру.

Я взглянул направо: второй шкот они закрепили тоже, это и удержало парус, не дало ему улететь совсем. Он бился и хлопал, как птичье крыло.

Я не знал что делать.

Это был штормовой парус. В такой ветер два человека еще могли бы, пожалуй, отвязать его. Но где же их взять, этих двоих? Здесь лишь трое туристов. Нет. Поручать им такое нельзя.

Хоть бы ветер сорвал его совсем.

Я направил яхту еще больше на ветер, пусть набрасывается, треплет, рвет парусину и снасть. Пусть срывает. Пусть уносит, раз уже сорвал, пусть уносит.

В эту минуту с носа раздался крик: «Вижу судно!»

Я не сразу понял. Оно было перед нами, почти прямо по носу. Метрах в трехстах. И мы с бешеной скоростью неслись по направлению к нему.

Я почувствовал, как взмок от волнения в моей промокшей насквозь рубашке. Остается не более минуты.

— Свети! — закричал я.

В моем распоряжении минута. И я двигаюсь вслепую, потому что увидел судно лишь на мгновение. Надо взять выше, ветер все равно снесет, а парус сейчас загораживает свет фонаря. Как ни напрягаю зрение, как ни стараюсь, я вижу лишь узкую полоску света…

— Йошка! Йошка, ты меня слышишь?

Проходит десять секунд.

— Йошка… готовь якорь…

Я посветил бы ему, но карманный фонарик не работает. В него попала вода, можно выбросить. Проходит двадцать секунд. Стараясь перекричать ветер, я кричу Анти:

— Беги быстрей на нос. Я встану против ветра, а вы сейчас же отдавайте якорь. На длинной цепи. Сложенным. Понял? Когда отвяжешь его и приготовишь, я тотчас же встану против ветра. Понял? Будьте осторожны, держитесь на самом носу, чтобы стакселем вас ненароком не сбросило в воду. Понял?

Я кричу что есть мочи, но сомнительно, чтобы он слышал. Нет, понял, пополз вперед, на нос.

Свет Йошкиного рефлектора мелькает впереди, какое-то время я совсем не вижу перевернувшегося швертбота, потом вдруг он возникает перед глазами. Десятая доля секунды — и снова только вздымающиеся и опадающие волны, но этого достаточно, чтобы понять: следовало бы повернуть. Следовало бы… Но как там у них дела с якорем?

— Клари, — кричу я, потому что и ей бы нужно укрыться, чтобы ее не сбросило в воду. — Ты где, Клари? — Клари молчит.

Надо бы поворачивать, но нельзя — они там на носу еще возятся с якорем, и если встать на ветер, то оторвавшийся парус тут же сбросит их в воду или шкотом вышибет глаза, раз они не готовы… еще не подали знака. Йошка между тем методично водит рефлектором из стороны в сторону в поисках судна. Балда. Мы ведь уже оставили его позади.

Но вот он светит на меня. К ветру! Я до отказа кладу румпель влево. Я ничего не вижу, ни во что не верю, проходит секунда, я держу судно против ветра и готов молиться от радости, как вдруг среди завываний шквала слышу треск лопающейся парусины и вижу, как надувшийся грот на моих глазах расползается в клочья.

Сейчас будет секундная передышка, если… Я одним прыжком оказываюсь у мачты. Какие же мы дураки! О, бог ветра и волн, Нептун и святые угодники, только бы не заело… чтобы я мог отвязать его…

— Якорь! — тем временем, надрываясь, кричу я.

— Готово! — слышится ответный крик, и кто-то убирает грот. Мне остается только подобрать клочья и ухватить верхний угол, чтобы спасти фал.

А тем временем я знаю и чувствую, что ветер достиг уже восьмибалльной силы, и вокруг кромешная тьма, а мы на середине озера с отданным якорем и лопнувшим парусом, и один бог знает, в десяти или пятистах метрах от нас находится только что мелькнувшее судно, и неизвестно, где оно окажется в тот момент, когда мы сами вновь будем в состоянии возобновить поиски.

Мы мокры с головы до ног, но все как будто в порядке — пока что, по крайней мере, — обрывки паруса сняты, и мы вновь ищем терпящих бедствие, направляя свет фонаря с кормы: только бы найти их.

Легко сказать — найти, волна идет сзади, и если светить, находясь во впадине между волнами, то ничего не увидишь. Нужно обшаривать водную поверхность, обшаривать методично, терпеливо — стоп, вот они!

Точно по курсу, метрах в трехстах.

— Эгей, нашли!

И тут же я снова теряю их из виду. Пытаюсь высмотреть, не вижу. Снова и снова — все напрасно.

Во всяком случае, направимся в ту сторону. И я вновь пытаюсь нащупать швертбот узеньким световым лучом. Время есть, все равно дрейфуем, рано или поздно должны сблизиться.

И тут меня осеняет: ах ты, идиот, кретин этакий! Ведь ты же бросил якорь выше их по ветру… а они якоря не бросали, и теперь ветер относит их все дальше и дальше. Безмозглая ты башка, разве не видишь, они же дрейфуют… Значит, следовало бы бросить якорь ниже их…

— Триста метров… ну, от силы четыреста.

Даже с голой мачтой я скоро их настигну. Ставить паруса сейчас безумие. Только опрокинешься. Да, дело нелегкое: разворачиваться без парусов кормой к ветру… впрочем, ничего, не беда, подрулю при помощи ялика.

Направляю свет фонаря на ялик. Пусто.

Свечу еще с минуту, не в силах поверить, что он оторвался. Пусто. А буксир?

Он натянут точно в полуклюзе, но вдруг — словно его отрезали — исчезает на краю кормы.

Ялик затонул.

— Дайте слань, — прошу я и, поскольку они не понимают, да и что услышишь при таком ветре, кричу снова: — Слань!..

Длина буксира пять метров, глубина здесь неполных четыре, завтра при дневном свете найду. Я пробираюсь на корму, привязываю доску слани, чтобы она, как поплавок, отмечала место, где затонул ялик, и отпускаю конец…

Итак, мы на яхте, паруса поднять невозможно, развернуться… поживем — увидим…

— Иди, Клари, посвети рефлектором, поищи их. А мы поднимем якорь. Йошка, ступай на нос…

Я сжимаю румпель, фонарь пока светит, аккумуляторы еще не сели, но надолго ли их хватит?..

— Якорь поднят?

— Не идет, — задыхаясь, отвечает Йошка, он уже снова около меня, потирает пораненные руки. Они все в крови.

— Как так не идет?

Пока все равно, ветер так и так не повернет нас, и я устремляюсь на нос. Якорная цепь, натянутая, как струна, почти не поддается. Йошка, бедняга, верно, вцепился в нее и пытался тянуть против восьмибалльного ветра, тут-то ему и ободрало пальцы.

Все усилия напрасны. Якорь — ни с места.

Как же так, ведь я велел им бросить якорь сложенным.

Дождавшись высокой волны, я дергаю цепь, нас подбрасывает вверх, и тут со звоном отлетает кусок полуклюза. Его срывает, словно осенний лист с дерева.

В этот момент до меня доходит: Йошка бросил якорь с торчащими лапами. Восемь, десять метров — я тяну как безумный, пытаясь поднять якорь, потом потравливаю цепь, еще пять, еще десять, еще пятнадцать метров… Теперь яхту качает меньше… это факт. Но якорь, как и ялик, придется оставить на грунте. Никто не способен поднять его.

Надо освобождаться от якоря.

Пока открепишь его, пройдет минут пять. Это если повезет. Лучше привяжу что-нибудь к концу цепи и отпущу… Минуты идут… Но что привязать? Чтобы цепь не утащила на дно. Потерпевших тем временем может отнести на километр. Мои ничем не могут мне помочь, разве что еще доску от слани дадут. Больше ничем.

Проходят бесконечные минуты, яхту швыряет так, что я, распластавшись, с трудом удерживаюсь на ней. Вот наконец все готово, и тут я вдруг ощущаю холод и страх.

Быстрей за работу, тогда ни о чем таком не думаешь. Яхту сильно бросает, она дрейфует, надо бы повернуться, но как?

Слань сейчас сухая, но стоит лишь на мгновение повернуться бортом к волне, под ней опять захлюпает вода. Значит, нельзя прекращать откачку. Ну же, ребята, откачивайте воду, а ты, дрожащая от холода малышка Кларика, ты свети. Свети этим несчастным, чтобы они смогли продержаться. Я бы очень не хотел обнаружить пустое судно.

Как я ни налегаю на румпель, ветер дует в борт. Я это чувствую по крену, иначе и не определишь в этой кромешной тьме. Клари светит, правда совсем не туда, где может находиться потерпевшее аварию судно, она не заметила, что мы повернули, ладно, не важно, сейчас не до этого. Еще и еще, в десятый, двадцатый раз я дергаю румпель, и вдруг сзади на меня обрушивается вал: великолепно! По подвижности румпеля я чувствую, что мы встали кормой к ветру. Теперь вперед! Но куда?

— Кларика, свети вперед.

— Как вперед?

Она и не подозревает, что мы повернули. Даже после того, как волна дважды окатила ее. И не удивительно. Тьма кромешная, а она уже столько времени живет в заколдованном световом круге. Какое тут может быть вперед, назад, вправо, влево! В этакой темнотище. Она и представления об этом не имеет.

— Вперед, вперед. Оставайся здесь, на нос не ходи, но свети вперед!

Мужчины откачивают воду. Это необходимо — если отсыреет аккумулятор, нам никогда не найти их. Нет, Что-то произойдет. Не знаю что. Если мы найдем их, то… Повернуть с голой мачтой я все равно не могу… Отдам запасной якорь… Если трос не оборвется… Нет, пока что думать об этом не надо, только бы их найти.

Сейчас важно одно — следить за рулем, но это делают мои пальцы. Они ощущают малейшее движение румпеля. Надо идти точно по ветру, ни на йоту не отклоняясь ни вправо, ни влево, иначе мы не найдем их никогда. И светить только вперед.

Кстати, шансов и так немного. Отыскать перевернувшийся маленький швертбот в кромешной тьме посреди бушующего озера площадью в шестьсот тысяч квадратных метров. Иголку в стоге сена.

— Свети.

— Свечу, — говорит она каким-то подозрительным голосом.

— Ты плачешь?

— Не плачу.

— Тебе холодно?

— Не холодно.

— Но ты же плачешь.

— Потому что мне холодно. Я сейчас умру от холода… — И в свете рефлектора я на мгновение вижу ее лицо — посиневшее, испуганное, детское лицо, все залитое слезами.

И я ничем, ну ничем не могу ей помочь.

Между тем сноп света вырывает из темноты лишь вздымающиеся волны, только волны, и больше ничего. А ведь мы не стоим на месте. В такой ветер даже с голой мачтой мы делаем не меньше шести — восьми километров в час. Уже должны бы их нагнать. А они-то, как же они, должно быть, мерзнут! И как им должно быть страшно!

— Укройся в каюте.

— Нет.

— Марш в каюту!

— Нет. Кто же тогда будет светить?

И прежде чем я успеваю ответить, она вскрикивает:

— Вон они!

Голова у меня была холодная и ясная. Все, что предстоит сделать, точно определено и разложено по полочкам. Теоретически, конечно. Надо направить яхту прямо на швертбот и, подойдя почти вплотную, попробовать повернуть. Кто-нибудь с носа крикнет им, чтобы держались. (Но кто именно? Надо будет объяснить ему что к чему.) Затем отдать с носа якорь, сцепить багром оба судна. И помочь взобраться к нам на борт этим, по всей вероятности вконец обессилевшим людям. (Но кто же спустит якорь, кто достанет багор, кто сцепит им борта и кто поможет тонущим взобраться к нам?)

Да, если бы даже мои спутники за десятую долю секунды сообразили, что от них требуется, и тогда они были бы не в состоянии все это выполнить.

Все равно.

Перевернутое суденышко подбрасывало на волнах метрах в ста от нас. А неподалеку виднелись вроде бы две головы, а может, и три. Впрочем, это могло и показаться. Я с силой вложил румпель в Кларину ладонь.

— Держи. Продрогла? Как бы ни было тебе холодно, держи. — И я сжал вместе с румпелем ее ледяную руку. — Держи, и когда останешься одна, медленно считай до пяти. Поняла? До пяти. И затем со всей силой, на какую только способна, переложи руль влево и еще раз влево. Ясно?

Что мне еще оставалось делать?

Я был уже на носу и успел досчитать до трех, пока наконец нащупал якорный трос, и тут вдруг подумал, что гик может сбросить Клари в воду.

— Пять… — Я столкнул якорь. Корму немного развернуло. Удача. И я бросился назад. — Свети!

Вон оно, судно, покачивается на волнах, метрах в десяти он нас.

Весло… Теперь кому-то следовало бы подгребать. Я с трудом разыскал весло. Да что проку: пока я не управлял яхтой, мы удалялись. Не приближались, а удалялись.

— Подгребать, подгребать слева по носу…

Анти идет к веслу. А я снова хватаюсь за румпель. Сейчас выяснится, сумеем ли мы, невзирая на восьмибалльный ветер и многометровые волны, преодолеть этот разрыв, возникший из-за того, что мне пришлось идти на нос бросать якорь…

— Багор!

Какое-то мгновение кажется, что мы сумеем повернуть. Еще миг — и надежды нет. Кто-то подает мне багор. Смогу ли я дотянуться до них рукой? Вот они, совсем рядом, в трех метрах… в двух… опять в трех… Волна вздымается… Падает… Есть!

— Держу! — кричу я. — Помогайте!

Внезапно обе яхты разворачивает лагом к волне и следующая волна швыряет зацепленное судно прямо на меня, на «Поплавок». Если бы несчастные находились по эту сторону, их бы смяло, но, к счастью, они по другую сторону, там, где парус. Жалкая, дрянная посудина! Безумие не искать убежища в такую погоду, да еще не умея обращаться с парусами, ну конечно же, ничего они не смыслят, иначе бросили бы якорь, когда перевернулись…

— Держите!

Размахнувшись, бросаю спасательный пояс — поймают ли? Оба ли поймают?

— Не отпускай багор, свети…

На мгновение нас снова относит от потерпевших на добрый метр. Я вижу Клари, вижу ее вытянутую, держащую багор руку, тело, напрягшись как струна, тянется вслед за рукой. Еще миг — и она полетит в воду или выпустит багор, но нет. Милосердная волна опять сближает нас, опять швыряет судно на нас, — удар, стук, треск, быть может, сломан шпангоут, черт с ним!.. Свети!..

И тут свет гаснет. Аккумулятор перестал работать, отсырел.

И все. Все оглохли, ослепли. Всех охватывает ужас.

Хочется кричать, но рев ветра заглушает все звуки. Да и что кричать? Внезапно наступивший мрак ослепил меня, я не могу даже сказать, где у меня правая рука. Ничего не знаю. Знаю только, что судно справа, еще мгновение назад багор держал его, там же справа — спасательный конец с поясом… Это я знаю. Но что произошло с тех пор, на какое расстояние отнесло за эти секунды перевернувшийся швертбот, на борту ли еще держащая багор Клари, поймал ли кто-нибудь спасательный конец?..

На миг находит оцепенение. А потом… я вспоминаю, что аварийный факел здесь справа. Достаю его и, втянув голову в плечи, сильно дергаю шнур.

Сыплются искры — я опять слепну, факел плюется и поначалу рассыпает искры, как бенгальский огонь. Я никогда не видал этих факелов в действии, говорят, они опасны, можно обжечься в момент зажигания… Не знаю. Сейчас он горит, но глаза мои какое-то время не различают ничего вокруг. Потом новый удар и треск, швертбот опять наваливается на нас, значит, он еще здесь…

Теперь я вижу его.

А люди, они все еще не выбрались из воды?

Свет факела падает на воду, на швертбот… две головы среди волн. Один из потерпевших одной рукой цепляется за спасательный пояс, а другой за свое потерпевшее аварию, жалкое суденышко.

— Осел! — рявкаю я на него. — Лезь сюда!

Факел горит семь минут, — помню — читал об этом. Не знаю. Этот не горел и трех. А может быть, просто время показалось мне бесконечно долгим или бесконечно коротким? Во всяком случае, факел давно погас, когда обоих утопающих — мокрых, стонущих — удалось втащить на борт.

Итак, эти двое на месте. А трое моих?

Тоже тут.

Темень и шторм. Единственная во мраке светлая точка, фосфоресцирующие стрелки моих часов показывают половину одиннадцатого — значит, мы дрейфуем с западным ветром уже более полутора жестоких часов. Где мы находимся?

Не могу себе представить.

Тех двоих колотит от холода. И тех, кто два часа боролся за их спасение. И меня тоже. Чего греха таить, меня тоже.

Говорить невозможно, зубы выбивают дробь.

В шкафу есть еще кое-какая одежда. Впрочем, вероятно, тоже мокрая. Разве что наверху… на верхней полке…

Но сейчас не это главная забота: ветер гонит нас с бешеной скоростью, и мы несемся без руля и без ветрил в кромешной тьме, в холоде, по существу вслепую; я даже приблизительно не могу сказать, где мы находимся. Может, в окрестностях Ревфюлепа, а может, уже гораздо ближе к Тихани. Ветер очень сильный, яхта то и дело зарывается носом, но я не могу просить людей перейти для равновесия из каюты на корму, они ужасно продрогли, к тому же на корме… им не удержаться…

Нельзя, ничего нельзя сделать. Знать бы, куда нас несет. Мы мчимся вперед, опережая волны, редкая волна перехлестывает через борт так, что над сланью нет воды. Хотя не знаю, может, и есть, только мои ноги ее не чувствуют, потому что окоченели.

Ни справа, ни слева ни огонька.

Слева не стоит и искать. Обратно в Бадачонь все равно не попадешь. А справа… Мы сейчас где-то на середине озера, справа много удобных, отличных, защищенных гаваней. Если только мы не оставили их позади. Боглар… Лелле… Сэмеш… Фёлдвар…

Полный мрак.

Бинокль…

С трудом нахожу его в рундуке. Вот он: смотрю. Ни огонька.

Но нельзя же оставаться в открытом озере всю ночь.

Я окоченел, меня так колотит, что локоть пляшет на румпеле, как у больного пляской святого Витта. Долго так не выдержишь. А уж всю ночь…

Нет, невозможно. Во что бы то ни стало надо добираться до берега, до защищенной гавани.

Бинокль: ничего.

Ничего, только мрак, ветер, волны, холод, страх — желание не поддаваться… Меня клонит ко сну. Кажется, я даже умудряюсь засыпать на какие-то мгновения. Да, без сомнения. Вот сейчас, в промежутке между двумя волнами, я в самом деле спал. Впрочем, не знаю. Где уж тут уснуть на таком-то холоде. Сигарету бы…

Я вспоминаю, что в ящике с продовольствием, вон там, справа, только руку протянуть, есть пачка сигарет и спички. Может быть, сухие. Может быть…

Вот они. Закурю.

Поразительно. При свете спички я гляжу на часы, они показывают половину первого. Показалось, наверняка показалось. Снова чиркаю спичкой: половина первого.

Но ведь совсем недавно я видел: было половина одиннадцатого!

А что, если минутное мое забытье — забытье, длившееся, казалось, минуты, вылилось в часы сна? В таком случае мы, быть может, недалеко от Тихани?

Не видно ни зги.

Сзади налетает волна. Даже приятно. Вода теплая. Неуемная дрожь, ощущение нечеловеческого холода на миг проходит. Но если уже половина первого… где же мы? И как там другие?

Посветить мне нечем.

В этот момент я слышу чей-то голос:

— А мне вы закурить дадите?..

Это не вопрос, скорее утверждение. Голос женский.

— Пожалуйста.

Я наугад протягиваю в темноту сигарету, чужая рука касается моей, берет сигарету… Секундная пауза.

— И спички.

— Прошу.

Вспыхнувший огонек спички освещает слипшиеся пряди черных волос, зеленовато-бледное, иззябшее, мокрое женское лицо. Видение длится один миг — тонкие черные брови, маленький прямой нос, больше ничего не вижу, да и не важно это… Сзади опять накатывает волна, спичка гаснет, вода стекает с моей левой руки, держащей коробок спичек, я чиркаю их одну за другой — ни искры, — все, спичек больше нет, можно выбросить.

— Нету.

— Дайте прикурить от вашей сигареты.

В самом деле, моя сигарета еще тлеет.

— Прошу вас.

Она закуривает — все равно ничего не видно. Половина первого. Когда погаснет слабый светлячок сигареты, я останусь один на один с темнотой… Корму как будто заносит… Может, нас уже развернуло лагом к волне? Второй раз в жизни мне приходится идти с голой мачтой, но в первый раз это длилось не больше пяти минут, а сейчас пошел уже третий час… Впрочем, это не важно, что годится на пять минут, то годится на часы и дни… Но где-то надо пристать, иначе…

Начинает казаться, что я больше просто не вынесу и десяти минут такой безнадежности. Их пятеро, я на руле. Мне надо следить, чтоб…

Не знаю, за чем я должен следить.

На мгновение я снова забываюсь сном, не больше чем на мгновение, потому что сзади на меня обрушивается холодный каскад, я просыпаюсь, а огонек сигареты моей спутницы все еще тлеет в темноте. Значит, я только-только уснул. За чем же я должен следить? Ведь я спал, сиял не меньше полутора часов, и ничего не произошло.

А если все же произойдет?

Если нас выбросит на западный берег Тиханьского полуострова?

Положим, не выбросит, поскольку берег там зарос тростником. Застрянем, не доходя до берега. Пусть. Застрянем. Спать, спать.

Я сплю, сжимая под мышкой румпель. Сплю и сжимаю. Сплю… сплю… сплю-ю-ю…

Огонек сигареты все еще краснеет в темноте.

— Вы не спите?

— Нет. Куда мы?

Ответить мне нечего.

— Куда нас несет?

Не дает увильнуть от ответа. Это не Клари — ту я видел, когда зажигал спичку. Выходит, одна из спасенных — женщина.

Я понятия не имел, кого мы вытащили из воды. То были мокрые, охающие, едва способные двигаться люди. Оно и понятно. Яхтсмены-новички. Я втаскивал их на судно, хватая за что попало, подпихивая сзади, вцепившись в одежду — брюки ли, юбку, кто там разберет — подталкивал, тянул, пока не перетащил через борт. Может, обе были женщины? Возможно. Тогда мне было совершенно безразлично. Я не думал об этом.

Теперь женщины, обнаженные женщины сказочной красоты проплывают у меня перед глазами. Прекрасные, как Венера Милосская. Где-то полыхает огонь, отбрасывая на их тела красные отсветы, только мне холодно…

Кончик тлеющей сигареты красен. Опять я на секунду забылся сном.

— Куда мы плывем?

— Не знаю, — говорю я. Потому что ничего другого сказать не могу.

— Так и плывем, наугад?

— Да. Так и плывем. У меня нет помощников, чтобы я мог направить яхту куда бы то ни было.

Молчание.

— Я не умею ходить под парусом, — немного погодя говорит она. — Вы могли убедиться в этом, — нас пришлось спасать. Хотя, должна заметить, когда нас опрокинуло, ветер был совсем не такой сумасшедший, как сейчас.

— Охотно верю… — невольно вырвалось у меня.

— Но если я могла бы чем-нибудь помочь вам…

Намерение выше всяких похвал, но, к сожалению, помочь она не в силах. Если бы умела, мы бы уже приближались к южному берегу. Подойди мы поближе — как-нибудь различили бы сигнальные огни на молах. А там и пришвартовались… Но…

Мне кажется, я опять задремал на одну-две секунды. И снова меня разбудил настойчивый вопрос: что же делать?

Огонек ее сигареты все еще светился в темноте.

— Не знаю, — ответил я. А про себя подумал: надо сдвинуться с мертвой точки. Преодолеть ее. Такое со мной уже бывало. Кажется — все, ни на что уже не способен. А потом проходит. Я опять ненадолго забылся… Холодно, но… в любом случае… надо преодолеть.

— Дайте мне прикурить, — попросил я.

Она протянула сигарету. К дурному привыкаешь, если не в твоих силах что-либо изменить. Уже третий или четвертый час в снастях завывает ветер, за это время сам я вымок до костей, а судно мое потеряло все, буквально все, с чем еще можно было бы противостоять шторму. Не осталось ничего, кроме самого судна. И меня. Еще днем мы были просто туристы, а сейчас — словно моряки у берегов Атлантики… Но ничего, «Поплавок» не опрокинется — это факт. Он затонет, только если даст течь. Однако пока что вода не прибывает. Нет, он не затонет. Не может обрушиться на нас еще и эта беда.

И тут я вспоминаю: в рундуке есть крохотный запасной карманный фонарик. Не больше зажигалки. Пустячок. Безделушка. Но все же светит.

Вот он, теперь я смогу как следует рассмотреть спасенную мною незнакомку. Я направляю луч прямо на нее и немилосердно долго разглядываю ее, изучаю ее глаза, волосы, лоб… разглядываю и не могу сказать, какая она. Доверяю ли я ей? Нет, конечно. Я смог бы довериться лишь бывалому яхтсмену. Ей я не доверяю.

Мне кажется, она прекрасна.

Не знаю. Возможно, это и не так.

Она смотрит прямо на огонь, не отводя взгляда, вернее не на огонь, на меня. Она, конечно, не видит моих глаз, однако смотрит прямо на меня, в упор.

Несколько секунд я тоже смотрю на нее, потом тушу фонарик.

Я ничего не знал о ней, но вдруг почувствовал — я люблю ее.

Да, именно так, люблю.

2

Собственно говоря, я совершенно зря нагородил всю эту кучу подробностей. Что было с якорем, с яликом, с яхтой — и так далее и тому подобное, — как все они вели себя в шторм. И как сам я себя вел. Все это совершенно несущественно.

И все же я должен был рассказать об этом, чтобы хоть немного стало ясно, что попал я в эту историю, по сути дела, ни за что ни про что, ради какого-то перевернувшегося парусника, до которого мне нет никакого дела и спасение которого обошлось мне в несколько тысяч форинтов; словом, все это я затем только и рассказал, чтобы самому осознать: нет, не случайно поспешил я к тому опрокинувшемуся швертботу очертя голову и без шансов на успех…

Ради нее.

Даже имени ее я не знал.

Через некоторое время ветер улегся. Сначала стал ослабевать, потом вовсе стих. Я понял это по тому, что волны все чаще стали захлестывать румпель. Снасти уже не стонали, хотя на это я не обращал внимания. Я ни на что не обращал внимания. Ни на что, кроме волн, позабыть о них было трудно. Снова и снова окатывали меня сзади каскады тепловатой воды. Зыбь… Значит, ветер уже…

Стояла тьма, но я пытался разглядеть глаза. Ее глаза.

Я не сказал ни слова, возможно, она уснула, почему бы нет, в такую ночь, в таком сумасшедшем плавании. Но в глубине души я был уверен, она не спит, а глядит на меня, неразличимого во тьме, глядит и видит меня…

…Как школьник, ей-богу.

И тут я заметил, что скорчившаяся напротив меня фигурка все отчетливее проступает из темноты, обретает все более ясные очертания, словом, кое-что уже видно, значит, светает — и значит, так или иначе, реальность вступает в свои права, иначе говоря, я постепенно обретал способность видеть. Я уже видел. Я видел ее. Она спала.

Она сидела у двери, положив голову на скамью. Мое одеяло закрывало ее плечи, она завернулась в него…

…В общем, она закуталась в мое одеяло, и поскольку, очевидно, одежда ее промокла до нитки, раз я вытащил ее из воды и…

Неловко говорить об этом. В общем, кроме одеяла, на ней ничего не было.

Я сидел напротив нее, на руле. Становилось все светлее, я понял, что мы находимся где-то на уровне Акали, почувствовал, что ветер почти утих, и старался держать руль так, чтобы по возможности не принимать ленивых волн и чтобы зыбь не слишком терзала судно, — в общем, я сидел на руле, посинев от холода, которого тогда, в те минуты уже совсем не чувствовал… и ждал.

Не знаю, чего я ждал.

Дурацкие мысли. Ветер едва ощущался. Следовало бы поставить парус и войти в какую-нибудь гавань — две белые башенки церкви в Акали указывали наше местоположение: напротив — Сэмеш. Но за парусом надо идти в каюту, вытаскивать его, а значит, проснутся промокшие насквозь сидящие в каюте люди… если отпустить румпель, она проснется тоже, ведь тогда через борт начнут перехлестывать волны и брызги разбудят ее… В общем, надо ждать.

Я ждал, покуда это было возможно. Вернее, я согласился оставаться в таком положении до бесконечности, растягивая мучительное от пронизывающего холода ожидание и принимая как единственную награду тот факт, что здесь, у меня перед глазами, находится эта спасенная мною женщина, о которой я не знал даже, муж ли ее, подруга ли, отец ли, или, может, мать, словом кто, какого пола тот близкий ей человек, что спит сейчас, устроившись там, в каюте… Но так хорошо было смотреть на нее, и ничего больше я не желал.

Солнце еще не встало. Восточный край неба был безоблачно чист, я видел, как всходила Венера, и это показалось мне исполненным глубокого смысла. Богиня любви — ну, что ж… Яхту сильно качало.

Я все еще не мог решиться потревожить спящих. Разбудить кого-нибудь означало бы положить конец действу, предназначенному и разыгранному только для меня одного.

Вот здесь передо мной спит моя любимая… и время бесконечно. И до тех пор, пока оно длится, я могу смотреть на нее.

Я могу смотреть на нее, пока она спит.

Это продолжалось всего несколько мгновении.

Говорят, если смотреть на спящего, он проснется. Она, во всяком случае, проснулась.

— Ой, — сказала она, приходя в себя, мотая головой и протирая глаза. — Ой…

— Ой, — повторила она уже громко, плотнее закутываясь в плед. — Господи боже мой…

Мы глядели друг другу в глаза.

— Теперь можно поворачивать к берегу, — заметил я безразлично и вежливо.

— Да…

— Например, к Сэмешу.

— Да.

— Но надо поставить парус… разбудить их… спящих… потому я не спешу.

— Да, да…

Нас сильно качало.

— Я люблю вас, — сказал я.

Она только плотнее стянула края пледа. Это был ответ, единственно возможный в нашем положении. И продолжала смотреть на меня.

— Клянусь вам.

Она еще не совсем проснулась и потому молчала. Тогда это казалось мне естественным. Позднее тоже.

3

Из всех балатонских стоянок Сэмеш самая дурацкая. Дело в том, что в Сэмеше нельзя причалить прямо к берегу.

Пока у меня был ялик, я считал такое положение вещей совершенно естественным. Поскольку судно тем элегантнее, чем оно недоступнее. Ну, а «Поплавок» был поистине недоступен. Я никогда не приставал к берегу, — даже в конце гонок, даже в том случае, когда сообщение с берегом было затруднительным, когда приходилось ставить ялик в нескольких сотнях метров выше или ниже по берегу.

В Сэмеше иначе и не встанешь, как только вдали от берега. Причал здесь — островок, вокруг вода.

Не зря я так кляну Сэмешскую пристань. Кляну, потому что…

В общем, кляну.

Около семи часов утра мы встали у причала в Сэмеше.

Но, в конце концов, все это — ничего не значащие мелочи. Сама швартовка оказалась сущим пустяком. Слабый, едва ощутимый северо-западный ветер. Я подошел к причалу так, что у меня осталось время перебраться вперед, отвязать парус, одержать чуть заметно приближающуюся бетонную стенку, не слишком сильно, чтобы все же суметь перепрыгнуть на причал со швартовом в руках и заложить его. При этом никто не проснулся.

Никто. Все спали. Не спал один я.

Я закрепил носовой швартов — все в порядке. Затем с кормы я отдал мой единственный, маленький запасной якорь, чтобы обеспечить положение яхты носом к причалу… Разумеется, я проделал бы все это при любых обстоятельствах, однако на этот раз я действовал не потому, что так полагалось действовать. На этот раз я проделывал все эти операции для того, чтобы когда проснутся все, и она тоже, когда ОНА проснется — чтобы она собственными глазами убедилась, как ловок и расторопен я даже в одиночку.

Я ошвартовал яхту и ждал. Я ждал с упорством одержимого. Женщина, даже имени которой я не знаю (замужняя, потому что, ища парус в предрассветных сумерках, я, кроме Клари, не увидел на яхте другой женщины, значит, второй спасенный нами — мужчина, со муж), эта женщина мне необходима.

Я пришвартовался и ждал, когда они проснутся. Если это правда и этому суждено сбыться, думал я, тогда она проснется первой. Если же нет…

Какие могут быть сомнения? Она проснулась первой. Странное создалось положение.

Я стоял на руле и дрожал от холода. Когда так мерзнешь, трудно помогать кому бы то ни было. Да я и не хотел помогать. Собственно говоря, у меня не было никаких желаний, я только упрямо ждал, когда она покажется в дверях каюты и выйдет ко мне, чтобы сказать ей… Дальше этого мое воображение не шло.

Во всяком случае, она вышла из каюты.

Я помнил все. Ночью я сказал ей о своей любви. Я поклялся ей в этом. Я ничего не забыл. Но мысль, что в семь часов утра при ярком солнечном свете мне навстречу выйдет та же закутанная в плед женщина, которая говорила со мной ночью, эта мысль, при всей своей логичности, казалась нереальной.

— Доброе утро, — сказал я.

Я придирчиво сравнивал, чем она, утренняя, отличается от той, ночной.

Она была такой же, а если и отличалась, это ничего не меняло.

— Доброе утро, — ответила она на приветствие.

— Мы стоим у причала.

— Очень жаль, что я проспала швартовку.

— Мне тоже.

— Вам это безразлично. А я на яхте впервые.

Мне казалось, это объяснило все. Впервые — значит… значит… я, собственно, потому и решился на это безнадежное предприятие, что чувствовал… словом, предчувствовал нашу встречу.

Я уселся на край кормы. Она была мокрая от волн и росы, но меня это не волновало: на мне не было сухой нитки. Я произнес:

— Вы помните, ночью я сказал, что люблю вас.

— Помню.

— Значит, помните.

— Помню.

Мы очень долго молчали. Так долго, что это становилось неприличным. Она вскользь заметила, что может проснуться муж, но я не слушал ее, я думал о том, что она необходима мне. Любой ценой.

Мы молчали. Над Сэмешской гаванью вставало лучезарное летнее утро. Солнце поднималось на ясном, без малейшего облачка небосводе и уже сияло: его лучи, утренние, чистые, идеальные для фотосъемки, добрались и до нас и уже начинали пригревать.

— Может быть, оттого, — спросила она, — что мы так странно встретились?

«Нет!» — хотелось мне сказать, но о чем могли мы говорить друг с другом? По крайней мере, я не мог выдавить ни слова. Я только глядел на нее.

— Я думаю, — сказал я после долгого молчания, когда уже давным-давно надо было ответить на ее вопрос, — я думаю, надо было бы пойти раздобыть чего-нибудь на завтрак.

Она огляделась кругом и рассмеялась. В самом деле, смешно: до берега надо добираться вплавь. Это было смешно еще и потому, что я промок до нитки, а она куталась в плед. В-третьих… в-третьих, даже не знаю почему, но смешно.

— Мы сможем добраться до берега, — сказал я, — Видите, в этом ящике и в этом нейлоновом мешке, — говоря это, я доставал его, — есть рубашка и шорты. Надевайте, а я пока поплыву за лодкой.

Больше я ничего не сказал, да и не мог бы. Я осторожно сошел в воду; прыгать не рискнул: застывшие, дрожавшие члены не слушались меня. На берегу, как всегда, стояли плоскодонки, ничего не стоило отвязать одну. Когда я вернулся, она уже оделась. Она залезла в лодку, мы пересекли полосу воды и высадились на берег.

— А вы так? — спросила она.

— По-другому все равно не получится…

Наши взгляды встретились, сейчас мы впервые рассмотрели друг друга. В неяркой полотняной рубашке с короткими рукавами, с голыми ногами, босая — она была на диво хороша. Она успела причесаться и закрутить волосы узлом на затылке. Я смотрел на нее.

— Это мужские шорты, — сказала она тихо и опустила глаза. — Как мило с вашей стороны, что вы дали мне все это.

— Другого у меня не было.

— Не скромничайте.

— Я не скромничаю. Только это у меня и было.

— Хорошо, — ответила она. — Пошли за покупками.

Мы прошли десять, двадцать шагов, оба босые, поеживаясь и зябко передергиваясь от холода, по солнечной стороне, обходя холодную щебенку, — как вдруг я сообразил, что…

— Стойте.

— Что такое?

— Я не взял денег.

Как я ни выворачивал карманы, — ничего не нашел. Я не помнил, куда мог сунуть деньги, может, они в карманах куртки, может, где-нибудь еще… В карманах же насквозь промокших ковбойки и шортов я обнаружил столь же мокрый носовой платок и больше ничего.

— Смотрите-ка, пятьдесят форинтов.

— Где они были?

— В кармане рубашки.

Я взглянул: пятидесятифоринтовая бумажка была суха и старательно сложена. В самом деле, она могла сохраниться такой только в недрах непромокаемого мешка, и это меня утешило. Утешило и обрадовало, хотя никак не могло помочь мне, продрогшему, измученному, в моем отчаянном, невозможном положении; я совершенно не знал что делать.

— Пятьдесят форинтов?

— Именно.

— На что их хватит? — я соображал. — Если выпить здесь в привокзальном буфете чаю с ромом (и чтоб рома было больше, чем чаю), съесть по бутерброду с салями… уже не выходит.

Она не отвечала. Я тоже молчал. Мы шагали вперед. Через красивый сквер, по пыли и каменистой дороге, босые. Через некоторое время я сказал:

— Я полюбил вас.

— Вы уже говорили.

— С тех пор, как я это сказал, ничего не изменилось.

Она взглянула на меня.

— Вам холодно.

— Очень.

— Верю. Бежим, выпьем горячего чаю.

Мы побежали. Немножко даже запыхались.

— Есть чай?

— К сожалению, нет…

— А где есть?

— Боюсь, что, пожалуй, нигде. Может, напротив, в кондитерской… когда она откроется… кофе…

— А когда она откроется?

— Да вот-вот… Обычно она открывается в это время. Где же вы так промокли? Шторм застал?

— Да, к сожалению, — ответил я, и мы зашагали дальше. — К сожалению? Почему к сожалению? Как бы не так… Совсем наоборот! Ну и чудаки же мы, даже рома не выпили, его пьют ведь и без чая.

Обратно.

— Сто граммов, полную, — сказал я мрачно, — слишком много холода накопилось внутри.

— Я думаю. Еще счастье, что светит солнце, к полудню просохнете. Где вас застал шторм?

Мы выпили ром. Он согревал и успокаивал. Выйдя на теплую залитую солнцем улицу, я вдруг взглянул на нее, залюбовался и засмеялся.

— Мы даже не представились друг другу.

Она тоже рассмеялась.

— Начнем? Видите ли, после того, как мы вместе плыли, курили, спали, пили — то есть, к сожалению, вынужден уточнить — спали на одном судне, но не вместе — теперь в самом дело настало время представиться друг другу. Шандор Бот.

Она протянула руку и серьезно посмотрела на меня. Только в этот момент я разглядел ее настолько, что смог бы описать ее внешность. Продолговатое лицо, черные волосы, светлые глаза, ровные дуги бровей. Она смотрела на меня вежливо, как-то по-девчоночьи, протянула мне руку, и я почувствовал, что она не просто протянула ее, а и сама сжимает мою ладонь. У нее было крепкое и честное пожатие. Оно длилось не меньше пяти секунд.

— В самом деле, — сказала она, не улыбаясь, очень серьезно. — Я по мужу Перени.

— А ваше собственное имя?

— Тереза Кун.

Она отпустила мою руку. Мы пошли дальше.

— Ну вот, теперь мы знаем, как обращаться друг к другу, — промолвила она весело спустя несколько минут. — Однако это не прибавило нам знаний друг о друге.

— Мне как будто знакомо имя вашего мужа.

— Вполне возможно. Наверное, знакомо. Это довольно известное имя.

— Только не знаю, где я его слышал.

— Он художник.

— Ах, вот как… — Но как я ни ломал голову, я не мог вспомнить, что же это за художник такой, Перени. Обычно я не пропускал выставок, но там на тебя обрушивается такой обилие имен, картин и скульптур, что надо быть профессионалом, чтобы уметь разобраться в этой пестроте. Балатон бороздит не одна сотня парусников. Крупные я знаю все без исключения, о большинство знаю, к какому яхт-клубу они приписаны, но тот, кто раз в год окинет их взглядом, тому цифры и названия ровным счетом ничего не говорят.

Я хотел было сказать ей это — даже в мыслях я все еще не решался назвать ее Тери, — словом, хотел сказать, но потом это показалось мне смешным: ведь парусный спорт не моя профессия, она еще подумает, что меня ничего не интересует, кроме яхт, и на языке у меня только судовые сравнения и ухаживает за ней какой-то лодочник, — в общем, я промолчал.

Мы потолкались немного на базаре, но все, что там было: зеленый лук, паприка, помидоры, молоко, сметана, творог, зелень, рыба — мало подходило на завтрак иззябшим, окоченевшим людям, так что мы перестали разглядывать прилавки и направились к магазину. По дороге мы почти не разговаривали, хотя мне многое хотелось сказать ей. Впрочем, такое обычно не говорят вслух, а только думают, повторяют про себя. Чтобы собственная душа полнилась радостью и растворялась в ней без остатка: люблю, люблю…

Солнце уже припекало, и Тери сказала вдруг:

— Пора возвращаться, а то они там на яхте зябнут и умирают от голода.

Она засмеялась.

— Рома они не пили.

Я развеселился. Мне подумалось, почему бы и нет, могли бы выпить всего, чего угодно, начиная с горячего вина… Поскольку на яхте было все.

— На яхте есть все, — сказал я ей. — И мои знают, где что лежит. Есть и примус, и чай, и кофе, и вино, и палинка… И колбаса тоже есть, — вот только хлеба, может, нет, он наверняка намок ночью.

Она посмотрела на меня.

— Тогда зачем же мы ушли?

— Видите ли, — сказал я, — мы ушли главным образом потому, что мне было просто необходимо немного побыть с вами наедине. И потом… — Тут меня охватил настоящий стыд, я просто забыл, что на яхте так много всего, я просто начисто об этом позабыл. Это-то я и попробовал ей объяснить. Что с моей стороны поход на рынок был не хитрость, а только предлог пойти куда-нибудь, но этот предлог… как бы это сказать… это был совсем честный предлог в том смысле, что я в самом деле позабыл о том, что на яхте есть припасы.

Она слушала, глядя прямо перед собой.

— Значит, достаточно, если мы купим только хлеба?

— Я думаю… достаточно.

Она вытащила из кармана деньги.

— И тогда можно возвращаться. Наверняка все проснулись.

— Скорее всего. Когда холодно, не слишком спится. Хотя Йошка и Клари были в штормовках, они не вымокли… И быть может, не замерзли.

Она подняла на меня глаза.

— Кто они?

— Мой друг и его жена.

Она немного помолчала. И потом тихо в раздумья произнесла:

— Видите, вот теперь действительно настала пора познакомиться друг с другом.

— Мне это очень просто, — внезапно сказал я. — Имя мое вы знаете. Я инженер-строитель, сейчас в отпуске. Два года назад выиграл по облигации пятьдесят тысяч, купил эту яхту и теперь стараюсь тратить на нее свою зарплату. — Это прозвучало странно, и я рассмеялся. — Вообще-то на воде я только по воскресеньям. А сейчас у меня на яхте гости… Туристы… Два дня назад мы случайно встретились в Алмади, я взял их с собой в плаванье… Я не женат, мне двадцать семь лет. И…

— И?.. — переспросила она, так как я замолчал.

— И знаете, должен еще сказать, что эти полстакана рома отрезвили меня, вернули чувство реальности, потому что ночью и на рассвете я был весьма далек от нее. Мне было холодно и страшно.

— Страшно? Вам страшно?

— Конечно, — раздраженно подтвердил я. — А вам разве не было страшно?

— Нет. — Она отрицательно покачала головой. — Можно назвать это как угодно, но только не страхом. Было странно, непривычно, именно потому и не страшно.

— Пусть, я вовсе не об этом хочу говорить. А о том, — добавил я поспешно, — что полюбил вас в эту странную ночь, а поскольку все было так странно, нелепо и по-дурацки, — позвольте сейчас, при свете дня повторить вам, что я вправду люблю вас и не жалею, что бы ни случилось.

— Что же может случиться?

— Не знаю.

— Вот булочная, зайдем за хлебом.

Мы купили хлеб, и теперь уже она решительно направилась к гавани. Я не знал, что говорить, и молча шел за ней. Только когда мы уже были в прибрежном сквере, когда вблизи заблестела вода и стало ясно, что еще несколько минут — и мы пришли, только тогда я спросил:

— Что же вы на это скажете?

— Не знаю, что сказать.

— И все-таки.

— Собственно, и не хочу ничего говорить. Вы могли это заметить.

— Да, к сожалению, заметил.

— Я не хочу ни удивляться, ни сомневаться. Эта ночь была странной и для меня. Необычной. На меня какой-то дурман нашел. Но ведь не можете же вы ждать, чтобы я хоть что-нибудь, поймите, хоть что-нибудь отвечала бы на ваши слова. Ведь вы и не ждете, не правда ли?

Мы подошли к берегу, я не ответил ей, так как было видно, что на яхте проснулись.

— Проснулись, — сказал я и добавил: — Неизвестно, куда занесло ваш швертбот. Как будете искать?

Она посмотрела на меня.

— Не знаю, — ответила она. — Я говорила уже, мы пошли на яхте впервые. Понятия не имею, что полагается делать с перевернувшимся судном.

— Ну, что… Надо поставить его на киль, откачать воду, высушить.

— Возможно.

На берегу стояла одинокая лодка, на которой мы добирались с яхты. Мы снова отвязали ее и погребли к причалу.

Выглядели все довольно жалкими. Зеленые, дрожащие, с кругами под глазами, невыспавшиеся, несчастные. Все, даже тот, кто лучше всех знал, что надо делать в подобном случае, — я имею в виду Йошку, — он в плавках сидел на солнышке на корме и брился. По крайней мере, хоть как-то пытался привести себя в порядок. Анти плавал вокруг яхты, очевидно пытаясь согреться. Клари с несчастным видом сидела у входа в каюту, завернувшись в плед, а муж Тери в плавках бегал взад и вперед по пирсу.

Утешительно было лишь то, что мокрую одежду, одеяла, матрацы они разложили на солнце для просушки. Хоть одна разумная мысль.

Они встретили нас с большим облегчением. Наконец кто-то, что-то… Наконец что-то произойдет…

Перени опасливо перепрыгнул на палубу, подошел, протянул руку.

— Перени… Спасибо за все, что вы для нас сделали…

Что было говорить ему? Как я ни старался, ничего не мог выдавить, кроме: ну что вы, ерунда, пустяки.

Затем я обратился к Клари:

— Ребята, я думал, у вас хватит ума. Где коньяк?

— Ой-ой-ой, — взвизгнула Клари. — Забыли!

Я достал бутылку. И торжественно произнес:

— Вы так здорово поработали сегодня ночью, так добросовестно, мужественно, честно, что за это надо как следует выпить. Единственно тот, кто бросил якорь с торчащими лапами, — я огляделся, ища виновника, — только он один совершил глупость. Все остальные выдержали экзамен.

Перени опять перебил меня:

— Я от души благодарен всем товарищам. Я уже говорил. А вам особенно… как капитану.

Подобного рода любезности отняли не меньше четверти часа, а тем временем Клари нарезала хлеб, достала из холодильника масло, салями, зажгла примус, чтобы вскипятить чай. Тогда Перени опять заговорил:

— Я бы… желал… получить профессиональный совет. Собственно говоря… мне никогда не приходилось оказываться в подобной… ситуации… Правда, я не так уж и много ходил под парусами… Но все-таки… Что нам следует предпринять? У нас нет ничего, кроме мокрой одежды. Деньги… и десяти филлеров не наберется… нет даже сигарет. Нет документов. Ничего. Куда в таких случаях надлежит обращаться?

Я подумал: не пощажу тебя.

— Не знаю, — сказал я. — Со мной тоже никогда такого не случалось.

— Ну, разумеется… Но, если я не ошибаюсь, у вас килевая яхта, она не переворачивается. Следовательно, у вас, по сути дела, не могло быть подобных забот. Все это так, но ведь… полагается же к кому-то, куда-то обращаться… швертбот… как это говорится, нужно будет выловить, отбуксировать, откачать воду, осушить… много всего, я знаю, сейчас необходимо… да, но к кому обратиться с подобной просьбой?.. По-видимому, есть специальные люди, которые занимаются этими вопросами. Или в том числе и этими вопросами.

Нет, думал я про себя. Пока что ни за что не предложу ему своей помощи. Пусть отправляется куда хочет. Пусть отправляется и…

Да, но тогда с ним уйдет и его жена.

Нет, никуда она не уйдет, у них нет денег. Значит… и все же…

— На берегу… в отделении судоходного общества вы сможете с кем-нибудь посоветоваться, я думаю.

— Тогда, по-видимому, мне следовало бы так и поступить… Но одежда… видите ли… что-нибудь сухое…

Вместо ответа я собрал в горсть подол рубахи и выжал: показать ему, что я не в лучшем положении.

— Да, неприятно, очень неприятно. — И он растерянно замолчал, углубившись в свои мысли. Мне стало жаль его.

— Денег дать я вам могу, у меня есть форинтов шестьсот. А одежду на солнышке за час можно высушить.

Внезапно у меня мелькнула идея:

— Пока вы тут сохнете, я пойду позвоню насчет вашего судна. По-моему, оно плавает где-то тут, в районе Лелле. Из Фёлдвара вызову катер.

И я повернулся к женщине:

— Хорошо бы, если б вы пошли со мной, возможно, потребуется кое-что уточнить. Ведь я о вашем судне знаю только, что это швертбот и что он опрокинулся.

И я шагнул к лодке. Если помедлить, они могут начать возражать, значит, надо быть решительным. Она пошла со мной.

— Йошка, вы пока приберите как-нибудь «Поплавок», — крикнул я из лодки, уже взявшись за весла. — Думаю, за час, а то и раньше мы все уладим.

Итак, мы снова были вместе, вдвоем, солнце припекало, я уже не испытывал холода, только иногда по спине пробегал озноб от мокрой одежды, а может, от ее близости.

До берега я не проронил ни слова. Только высадившись, сказал:

— Как я счастлив, что вы со мной.

— Я вижу.

— Что?

— Вы не умеете скрывать свои чувства.

— Что ж… я не очень и старался. И в голову такое не приходило.

— Вы сказали, вы инженер. Расскажите о себе поподробнее.

Я не решался, да и не хотел во время этих слов смотреть на нее. Мне было довольно, что голос у нее ласковый. Мир был прекрасен, и прекрасны эти так скупо отмеренные мне минуты.

— Я пока не сделал ничего такого, о чем стоило бы говорить.

Она помолчала, потом заметила:

— Я сужу о человеке не по успехам. — И прибавила после крошечной паузы: — А если даже так судить… то ведь пошли же вы в шторм спасать нас.

— И что же?

— В конце концов, это тоже достижение.

— Угу. Это вы хорошо сказали, что судите о человеке не по успехам.

— В самом деле так.

— Вы верите, что я люблю вас?

Она молчала, задумавшись. Я шел рядом, смотрел на ее лицо и видел, что она в самом деле размышляет. В такой ситуации думаешь не о том, чтобы быть искренним, главное — найти, что ответить. Я знал это и потому не ждал ответа и все же очень хотел бы услышать его.

Она не сказала ни слова. Мы пересекли сквер, оставили позади гавань, я увидел скамью, сел на нее и сказал:

— И вы садитесь.

— Зачем?

— Затем, что до телефона мы дойдем слишком быстро. А там… бог его знает, что будет. Впрочем, заранее предупреждаю, что буду саботировать поиски вашего судна.

Она взглянула на меня. Сейчас мы впервые глядели друг на друга долго, изучающе, глаза в глаза. Она смотрела без тени улыбки, этот взгляд, я бы сказал, не выражал ничего, — ни чувств, ни оживления, ни гнева, он мог показаться пустым и бессмысленным, если б не был так пристально устремлен на меня и за ним не стояло желание что-то уяснить.

Я сказал ей об этом и спросил, правильно ли понял ее.

Она кивнула и продолжала смотреть.

Не знаю, о чем думала она, я же лишь о том, что вот она тут, со мною. Я ощущал себя похитителем, пиратом: я вытащил ее из воды и не отдам, не откажусь от нее ни за что на свете. Мне двадцать восьмой год. Студенческие годы, институт; девушки, женщины непрерывно сменяли друг друга, я все время искал, иногда приходя в отчаяние, что, видимо, я ненормальный, не могу влюбиться, по-настоящему мне не нужен никто. А вот она нужна. Тери… Тери…

Она глядела на меня прекрасными голубыми глазами.

— Вы верите мне? Вы в самом деле верите, что я люблю вас? — спрашивал я.

— Кажется, — произнесла она очень медленно, все еще глядя на меня, — верю.

— Это хорошо.

— Не знаю.

— Что?

— Так ли уж это хорошо.

— Ужасно. Если бы в это утро я мог быть с вами и просто радоваться синеве неба, свежему ветру, последнему августовскому теплу, долгой предстоящей зиме — я знал бы, что мне делать. Но сейчас я не знаю ничего, кроме того, что стремлюсь к вам, не могу без вас, и буду сидеть здесь, на этой скамье, до тех пор, пока что-нибудь не произойдет… Я просто не могу решиться идти дальше, потому что тогда навалятся, закрутят дела.

Я умолк, так как по ее лицу увидел, что несу чушь. Она почти не слушала меня. Она сидела на скамье, подтянув колени к лицу и уставившись на землю перед собой, волосы свисали ей на лицо.

Я наклонился и поцеловал ей ногу.

— Грязная, — улыбнулась она.

И немного погодя:

— Опять забыла надеть туфли, совсем не умею ходить босиком.

Мы помолчали, и снова:

— Когда нас опрокинуло, я думала о смерти и не верила; нет, что-то произойдет, думала я, какое-то чудо. Как в студенческие годы не веришь, что провалишься.

— И вам случалось?

— Нет, именно потому, что никогда не верила. И сейчас в воде… я цеплялась за борт и ждала какого-то чуда…

— И ничего не предпринимали?

— Ничего. Привязала мужа к швертботу и больше ничего. Ждала.

— Меня?

Она отрицательно покачала головой: нет.

— Но хорошо, что это были вы.

Тогда я поцеловал ее. Я потянулся и поцеловал ее, так естественно и привычно, как целуешь жену за то, что она есть, что она — твоя. Это длилось секунду, но я почувствовал, как под моими ладонями запылали ее плечи, все ее тело, и вдруг ощутил, что если я отпущу ее, то жизнь превратится в вереницу сменяющих друг друга часов, безрадостных, мрачных, мучительных от неутоленной тоски.

В конце концов я вынужден был отпустить ее. Она тут же встала и пошла по направлению к деревне. Я долго безмолвно шагал рядом с ней, потом она заговорила:

— Я ждала не вас. Там, в воде. И сегодня ночью, в шторм, не вас, не буду обманывать. Но… к сожалению… я жду вас уже очень давно. Долгие годы. Из-за нашего знакомства все это вдруг отошло… к сожалению… Да, к сожалению, потому что к чему все это? Изменить мужу? Бросить его… Видите — муж, муж… снова и снова он, потому что я принадлежу ему и не могу думать о себе, не думая о нем. Опять, как и ночью, я только жду: вдруг что-нибудь произойдет.

Она говорила печально и нервно. Меня это не слишком трогало. Я сказал по дороге:

— Перейдем на «ты».

— А надо?

— Надо.

— Хорошо.

— Здравствуй, здравствуй, любимая.

— Здравствуй.

— Я тебя поцелую.

— Нет, нет… кругом уже много людей.

В самом деле, было людно, но я этого почти не замечал. Так мы и шли рядом, и я все глядел на нее и ощущал ее близость, стараясь продлить уходящие мгновения. Что-нибудь произойдет.

— Пока дойдем до почты, пока позвоним — а спешить не будем, — пока повернем обратно… Будь моей.

— Хорошо, милый.

— И потом. Твоего мужа я отправлю с катером, моих пошлю за покупками или куда-нибудь еще… а сам… подниму паруса, и мы исчезнем.

— Невозможно.

— Почему?

— У меня не хватит смелости.

Она открыто и твердо смотрела мне в глаза.

— Видишь, как жаль, что мы не встретились раньше. Раньше я бы решилась. Тогда, давно. Нет, нет… я не девочка уже. От тебя я тоже ничего не жду.

— И я не жду, но все же…

— Нет, нет… Я согласна, пока мы не вернемся на яхту, я твоя, только твоя. Давай радоваться этим минутам… Видишь, я очень счастлива. Я осталась в живых для тебя… Обними меня за плечи, приноровись к моим шагам. Те, кто идут навстречу, будут завидовать нам, тебе и мне. Потом… потом… что-нибудь произойдет.

Я согласился на эту глупую игру. Рассудок мой возмущался, в голове роились планы — кого и под каким предлогом оставить на берегу, кого и куда услать, как все устроить, но стоило мне обнять ее плечи, и все исчезло. Осталось лишь настоящее, и если бы где-то в уголке сознания не жила мысль, что это настоящее вскоре станет прошедшим, если бы не стеснение сердца, то я мог бы полностью отдаться своему минутному счастью.

Я говорил и не мог остановиться:

— Тери… Терике моя… Я всегда мечтал построить дом, дворец, уже многие годы… Дом с большими солнечными террасами на восток и на запад. Чтоб этот самый прекрасный дом в мире стоял привольно и был двухэтажный. Внизу ничего, только одна комната, просторная зала и плетеная мебель… длинный некрашеный простой стол и зимний сад, чтобы всегда рядом природа… Кухня тоже где-то внизу, и темные мореные ступени ведут наверх, на второй этаж… Я хотел строить и большие высокие дома, окружив ими обширный двор с соснами, с беседкой, увитой розами, с парком. И чтобы человек, выглянув из окна, видел перед собой зелень, чтобы ранней осенью в ванную глядели ветви платанов, отсвечивая золотом листвы. Я не построил ни того ни другого, я почти забыл все, о чем мечтал. Я строил безликие дома-коробки с узкими коридорами, комнатами-клетушками; людям в них плохо, балконы уже грозят обвалиться, а террас нет и в помине. Я разгораживал коммунальные квартиры, тщательно прорисовывая временные перегородки и выискивая в конце коридора место для кладовки. Я хотел открыть доступ солнцу, зелени, воздуху… и изгонял их отовсюду… Я помогал строить норы, и у меня не осталось ничего, кроме отмеренных мне лет жизни и надежды сделать еще хоть что-нибудь; и в мыслях я в конце концов нашел убежище здесь, на Балатоне, и зимой я сплю и вижу его волны, и волны подарили мне тебя, и теперь бог с ними, с балконами и с садами, я люблю тебя. Ты веришь?

— Верю.

— Я никогда не хотел строить небоскребы — глупая, бесчеловечная затея. Единственное там развлечение для ребятишек — это съезжать по перилам лестниц, и они вырастают, не умея отличать клена от каштана, не знают, как по ковшу Большой Медведицы отыскать Полярную звезду и когда восходит Венера. Нет, нет, я никогда не хотел строить небоскребы. Да и себе хочу дом, который был бы для тебя красивой рамой, когда ты спускаешься по деревянной лестнице вниз. Ты веришь, что я люблю тебя до безумия?

— Я всему верю, милый.

— С мая по октябрь все выходные я провожу здесь и все отпуска. Я знаю Балатон, Тери… Терике моя… я хотел бы так знать тебя, как знаю эти голубые воды. Он, Балатон, мой друг, моя любовь, здесь со мной ничего не может случиться. Познакомить тебя с ним? Я поднесу тебя к нему, как в сказке, чтобы ты пожала руку ветру, чтобы волны прильнули к тебе, я скажу им, что ты моя, чтобы они тебя не обидели. Они станут служить тебе, как джинны из «Тысячи и одной ночи»… Я расскажу о тебе всей округе, поведу тебя в поля лаванды по эту сторону Тихани, где пересекаются странные воздушные потоки, где яхту нельзя привести к ветру из-за подводных течений. Я покажу тебе белые домики деревушки Удвари, а дядя Молдова и тебе покажет свою острогу, которая всегда при нем, сколько ее ни отнимают, потому что он рыбачит, несмотря на все запреты, и его не исправишь до самой смерти… Я брошу якорь в укромном эдеричском заливчике, под защитой прибрежного тростника, где мы будем невидимы ни с воды, ни с берега и где я буду рассказывать тебе о том, как я люблю тебя. И мы будем пить вино из Гюнца. И я сварю тебе уху так, как научил меня дядя Калачи… у меня кружится голова, так я люблю тебя. Мне все равно, будь что будет — я сброшу всех со своей яхты и увезу, похищу тебя.

— Мы пришли.

В самом деле, перед нами было здание почты. В дверях мне пришлось убрать руку с ее плеча, иначе нам было не протиснуться. И как только прервался электрический ток взаимных прикосновений, перед нами встала суровая реальность.

Я назвал нужный номер.

— Минуточку. Ждите.

— Говори еще, — попросила Тери и положила свою руку на мою.

— Я все сказал.

— Нет. Почему ты пошел нас спасать?

— Не знаю. Пошел, и все. Моя яхта, мой «Поплавок», ты видишь, он любит меня, как добрый конь, как верный пес… Наверняка он уже простил мне, что я так жестоко обошелся с ним ночью. По своей воле я никогда не тащил его в непогоду и в шторм. Я не сажал его на мель, не разбивал о прибрежные камни, даже ялик ни разу не стукнулся о его борт, веришь ли, на зеркале скорее появится след от дыхания, чем малейшее пятнышко на его палубе. Он почти так же сияющ и прекрасен, как твои глаза.

— Погоди, не продолжай, я начинаю ревновать к нему.

— Не ревнуй, потому что…

Я не успел кончить: дали Фёлдвар.

— Алло, — запинаясь, я лепетал что-то о швертботе, который опрокинулся вчера вечером где-то около Бадачони и который, должно быть, отнесло ветром в район Акали.

Я как раз дошел до этих слов, когда в кабину вошла Тери. Она плотно прикрыла за собой дверь и погладила мою руку.

— Швертбот найден и отбуксирован в Фёлдвар, — сообщили на другом конце провода. — Может быть передан владельцу.

Я положил трубку и тупо уставился на нее. Яхта может быть передана владельцам хоть через полчаса. Хоть сию минуту. Они поедут и получат ее. Потом, наверное, уедут домой за деньгами. Потом…

Я все еще молчал.

— Закончили? — крикнула из-за стеклянной перегородки телефонистка. Пришлось выйти из кабины.

На улице я опять на секунду остановился.

— Если бы мы не пришли сюда, — сказал я, — не узнали бы, что швертбот уже найден. Могли бы прийти и позже.

— Могли бы…

— Так что подарим себе еще…

— Час!..

— Нет, не час, больше. Много, много времени. Они подождут.

— Но…

— Они подождут, а я тебя поцелую.

— Ой… оставь… довольно и того, что на мне твоя одежда. При каждом движении я чувствую ее прикосновение.

Я как раз собирался ее поцеловать, моя рука уже обнимала ее талию, когда раздалось легкое покашливание, и я увидел перед собой ее мужа.

— Хм… хм… мы уже просушили одежду. И я… решил осведомиться, удалось ли что-нибудь выяснить.

Он словно не замечал, что я медленно убираю руку с бедра его жены.

Я пробормотал что-то, да, мол, кое-что удалось. Он допытывался долго и настойчиво, и я вынужден был признаться, что судно уже найдено. Очевидно, спасателей еще ночью оповестил кто-то из Бадачони.

— Терике… — обратился он к жене, — тогда поспеши на яхту и переоденься… Насколько я помню, поезд в Фёлдвар будет через полчаса. Сразу и поедем. Поспеши, детка… Одежда твоя, что была на тебе, уже высохла. Словом… дорогой… товарищ Бот? Верно я вас называю? Словом, с вашей стороны было весьма любезно предложить нам денег взаймы на дорогу домой. Я хотел бы получить их. А за швертботом успею съездить и позднее.

— Тогда… пожалуй… пойдемте на яхту?

— Конечно, конечно… А ты, дорогая, поторопись, чтобы быть готовой к нашему приходу. Я хотел бы еще сказать вам несколько слов. Разумеется, поблагодарить вас за вашу любезность… Иди же, детка…

Нас связывала с ней лишь тончайшая ниточка, да и та грозила вот-вот оборваться. Совсем недавно я готов был поклясться, что никто не отнимет ее у меня, а теперь… я не мог произнести ни слова.

— Зачем ты торопишь меня, — улыбнулась Тери. — Все равно что-то произойдет, независимо от того, хочешь ли ты этого или нет.

Она глядела на меня, я думаю, эти слова предназначались мне.

Потом она повернулась и пошла. Я смотрел ей вслед, десять шагов, двадцать, я не двигался, пока она не исчезла за углом. Вот в последний раз мелькнули ее стройные загорелые ноги, потом ревнивый сиреневый куст скрыл ее от меня. Пустота.

— Будьте любезны… — начал Перени.

— Да, я вас слушаю.

— Разумеется, я весьма признателен вам… ведь вы спасли нам жизнь. Весьма, весьма признателен. Однако… давайте говорить начистоту: мне не нравится плата, которой вы требуете в благодарность за спасение.

Я молча уставился на него. Что я мог ему сказать?

— Жалкий трус! Если вы так думаете, то не ищите пристойных выражений, а найдите хорошую палку и ударьте меня.

— Извините, но я не привык драться… Вы, по-видимому, спортсмен, у меня же иная профессия.

— Другого выхода у вас все равно нет, если вы хотите избавиться от своих опасений.

— Я ничего не опасаюсь. И хотя молодость наличный и неплохой капитал, однако этот капитал не вечен… друг мой.

Он похлопал меня по плечу и улыбнулся с превосходством человека, уверенного в незыблемости своих прав владельца. Мне же эта улыбка показала яснее всяких слов, что он говорит как единоличный и многократно утвердивший права собственности хозяин этой женщины, который никому не собирается уступать своих прав. Я не удержался и дал ему пощечину, один раз, другой, он тоже ударил меня, набросился, мы сцепились в драке, двое каких-то людей выскочили из здания почты и оторвали меня от него, после того как я сбил его с ног и бросил наземь.

— Я полагаю, — сказал он, отряхнув с себя пыль, — я полагаю, мы квиты.

Я неподвижно смотрел ему вслед. На моей влажной одежде пыль размазалась в грязь, вялость охватила меня, я был смешон. Подошел милиционер и достал свой блокнот.

— Оставьте меня в покое, — нетерпеливо отмахнулся я.

— Прошу предъявить документы.

— Они на яхте в гавани, идемте со мной, покажу.

И я торопливо зашагал вперед. Милиционеру было не к спеху, он отстал от меня шагов на двадцать — двадцать пять. Дойдя до парка, я побежал. Рыбачья лодка, наша помощница, сейчас стояла у «Поплавка» и, покачиваясь на волне, мерно ударялась о его борт, но я смотрел не на нее. Где они?

— Эй… Анти… Клари?

Клари выглянула из каюты, заулыбалась, замахала мне.

— Нашелся, пропащая душа?

— Где остальные?

— Мужчины ушли за покупками.

— Ну а… — я с трудом выдавил это слово, — а… потерпевшие?

— Жена ведь ушла с тобой. А муж минут тридцать тому назад.

Я хотел повернуть обратно, но тут подоспел милиционер.

— Товарищ, отпустите меня. Оставьте меня. Вот мое судно, забирайте его, делайте с ним что хотите; хотите — разнесите в щепы, но сейчас оставьте меня в покое.

— Вы пьяны, товарищ, или больны? Немедленно предъявите документы. Драться, устраивать публичные скандалы, это вы можете, а вот…

Если бы наш диалог продолжался, это могло кончиться плачевно. Но Клари уже гребла к нам.

Пока мы переправлялись, пока я доставал бумаги, прошло полчаса. Милиционер проверил удостоверение личности, права, судовые документы, сверил номер в документах с выведенным на носу яхты, придирчиво вглядывался в фотографию, то и дело переводя взгляд на мое лицо, переспросил имя моей матери и место рождения. Только не волноваться, только не волноваться, твердил я про себя. Я даже достал коньяк и предложил ему, он отказался и остался столь же суров и неприступен.

Когда он закончил проверку, я уже давно дожидался его в лодке. Так и подмывало бросить его на яхте, но я взял себя в руки.

До станции я бежал. У шлагбаума мне стало ясно — не успеть.

Поезд ушел. В привокзальном буфете я выпил полстаканчика рома. Здесь-то и разыскала меня Клари.

— Что с тобой?

— Ничего. Она… — я смешался, — она увезла мою рубашку, шорты…

— И только-то? Вернет. Мы одолжили ей сто форинтов, она записала твой адрес.

— Правда? Тогда ладно.

Я побрел на яхту, достал бинокль, чтобы увидеть хоть клубы дыма из паровозной трубы, они все удалялись и постепенно растворялись в воздухе, сливаясь с голубизной неба.

— Клари, ты трусиха? — спросил я ее.

— Трусиха? Может, я трусила сегодня ночью?

— А, это пустяки. Природы, стихии бояться не надо. Природа не подведет, если доверять ей.

— Ты что-то путаешь. По-моему, ты пьян. Выспись как следует.

— Ладно, попробую. Но это ничего не изменит, у меня такое ощущение, словно…

— Какое ощущение?

— …словно кончилась моя юность и с сегодняшнего дня я старею, не познав зрелости. Время ли такое, или я такой?

Клари не успела мне ответить, потому что на берегу показались Анти с Йошкой, нагруженные дыней, пучками редиски, зеленым луком. Они махали, смеялись, и Клари погребла им навстречу. Что ж, их можно было понять, они отдыхали и продолжали радоваться плаванию, яхте, водному простору, они были далеки от моих мыслей.

1955

Перевод О. Шимко.

Записки Золтана Шебека

Предисловие

Историк может сравнивать общественный облик давно минувших эпох, изучая своды законов. Это тоже один из методов.

К нему иногда прибегают не столько из-за того, что других следов не сохранилось, сколько потому, что кодексы, как правило, — дети обычаев. Законы запрещают лишь то, что бытует, распространено, вошло, так сказать, в обычай, а с обычаями можно ознакомиться лишь путем умозаключений, ибо люди прошедших веков, оставляя после себя след, которому суждено не исчезнуть, вовсе не думали о нас и не объясняли, каким был их мир.

В судебнике, например, записано: кто убьет чужого слугу, должен возместить убытки потерпевшему владельцу, отдав ему вола. Историк делает из этого вывод: убийство слуги считалось не преступлением, а всего лишь проступком, за который приходилось расплачиваться штрафом. И, судя по этому, экономическая ценность человека просто приравнивалась к стоимости скота.

Однако в судебнике не сказано, — да и не может быть сказано! — за что убивал кто-то чужого слугу. Это уже дело воображения.

В наше время человек, интересующийся правосудием, ищет ответ именно на этот вопрос. Почему в самом деле, почему тот или иной человек совершает то или иное преступление?

Вообще-то суд место ужасное, что-то вроде паноптикума: здесь можно увидеть кусок жизни, но объяснения ему не получишь. «Почему, почему?» — всегда спрашивает посетитель.

Несколько лет назад, когда я изучал судебные дела, меня все время мучило это «почему». Грехопадения в греческих трагедиях в большинстве случаев фатальны, герои, впавшие в грех, порой даже не знают, что они преступники. Легко было грекам, отягченный литературными реминисценциями, раздумывал я над тем или иным непонятным случаем. Но вот почему сорокасемилетняя женщина убила за блуд свою четырнадцатилетнюю дочь от первого брака и своего пятидесятитрехлетнего второго мужа? Быть может, она чувствовала себя призванной вершить земное правосудие, наказывать преступников? Даже если это так, остается другое «почему»: почему пошла на это девочка, что за радость находила она в ласках старого отчима?

Роясь в подобных документах, я натолкнулся на одно чрезвычайно простое на первый взгляд дело: перед судом в качестве ответчика предстал врач, совершивший запрещенную операцию, в результате которой погибла женщина на четвертом месяце беременности.

Дело казалось простым, но обвинение представило еще доказательства того, что врач был в связи с этой женщиной и предположительно являлся отцом ребенка.

Врач не отрицал того, что жил с женщиной, но сказал, что сблизился с ней уже после того, как она зачала, и привел неопровержимые доказательства своего утверждения. Когда она забеременела, они даже не были знакомы. Ничего другого он не отрицал, признался в том, что сделал запрещенную операцию, больше того, сказал, что во время операции совершил врачебную ошибку. Возможно, если бы не эта ошибка, женщина не умерла бы. По показаниям мужа женщины, она хотела развестись с ним и выйти замуж за врача, по показаниям врача, он не собирался на ней жениться и от нее этого не скрывал.

Судя по документам, я представлял этого врача страшной личностью.

На судебном заседании я увидел его. Пока он не заговорил, я наблюдал за его лицом, лицом человека, о неблаговидных поступках которого мне было известно из документов. Я пытался разгадать его. Должен сказать, лицо у него было чрезвычайно привлекательное, мужественное, красивое, черты скорее мягкие, а глаза, лучившиеся умом, довольно равнодушно блуждали по стенам зала заседаний.

Когда он встал, я увидел, что это стройный, сильный, со вкусом одетый мужчина с великолепной осанкой; заговорив, он отвечал на вопросы небрежно, ни капли не волнуясь, очень точно давая ответ именно на то, о чем его спрашивали. Он считал судью партнером и при желании — это чувствовалось — мог бы затруднить его работу (явно обладая даром речи, а также неплохим знанием людей и психологии); но он этого не желал. Судья для него был партнером, а не противником. К тому же и судья, и прокурор, и его собственный адвокат были ему совершенно безразличны.

Когда суд перешел к более щекотливым вопросам, судебное заседание постановили вести при закрытых дверях. Это касалось только меня, ибо именно я в единственном числе представлял публику. Объявив об этом, судья поглядел на меня с сожалением. Итак, больше о деле я не смог узнать ничего, кроме приговора. Врача приговорили к двенадцати годам.

Некоторое время воспоминание об этом деле хранили заметки на блокнотном листке, потом их не стало, и я обо всем забыл. Не это интересовало меня в правосудии; мне хотелось найти человека, который, несмотря на все свои выдающиеся качества, по каким-либо причинам не приемлет социализм и рано или поздно терпит из-за этого крах. Я представлял какого-нибудь образцового хозяина-кулака, которого общество исторгло из себя и поэтому он выступил против этого общества; представлял талантливого инженера, которому стоило лишь отказаться от кое-каких своих представлений, и он пользовался бы привилегированным положением, его носили бы на руках, но он упрямо настаивал на своем и потерпел неудачу… О враче я как-то не думал.

Теперь, добрых два года спустя, его имя вновь попалось мне на глаза. Назовем его Золтаном Шебеком.

Мой друг, только что вернувшийся на родину со Всемирной выставки в Брюсселе, передал мне пачку рукописных листов и сказал:

— Прочти-ка! Мне дал это в Брюсселе один наш соотечественник, разрешив использовать по своему усмотрению, а при желании передать в печать; он считает свои записи поучительными. На родине он был врачом, ею осудили, в пятьдесят шестом освободили, и тогда он эмигрировал. Я пролистал его записки, но что-то не нашел ничего поучительного, он только о себе рассказывает. И не о том, что с ним происходит теперь там, а о том, что происходило на родине. Впрочем, за границей дела у него, видимо, идут неплохо, когда я его встретил, с ним была прекраснейшая в мире женщина, а приехал он в роскошной машине, стоящей не меньше полумиллиона.

С этими словами мой друг протянул мне записки Золтана Шебека. По странной случайности они попали именно ко мне, знавшему его историю. Я прочел их и теперь публикую без всяких существенных изменений, поменял только имена и места действия не столько из чувства такта, — ведь главных действующих лиц либо уже нет в живых, либо они покинули родину, — а скорее из-за того, что, подобно Лермонтову, я охотно назвал бы Золтана Шебека героем нашего времени в том смысле, в каком понимал это сам Лермонтов; следуя его примеру, я излагаю эту весьма неодносложную историю.

Передаю слово Золтану Шебеку.

Воспоминания доктора Шебека

1

В конце октября умер мой отец.

Смерть семидесятилетнего старика никого особенно не расстраивает. Что же мне, взрослому человеку, оплакивать потерю отца? И все-таки смерть его сильно меня потрясла: отец был единственным живым существом, которое я действительно любил, хотя и на свой лад, прекрасно понимая, что в его круглой белой, как снег, голове намного больше разума, чем когда-либо будет в моей. В жизни у меня были периоды подъемов, были периоды спадов, а отец всегда оставался таким же, как в момент своей смерти: молчаливая мудрость, отлитая в статую. В детстве мне была в тягость его мудрая ясность; когда я стал взрослым, она придавала мне спокойствие; какие бы проблемы у меня ни возникали, я всегда ехал домой к нему, спрашивал и выслушивал его советы, радовался им, но никогда им не следовал.

Когда он умирал, я приехал на сбор винограда. Незадолго до этого я бросил научно-исследовательскую работу, придя к выводу, что она не для меня, висел, как говорится, в воздухе, мною владела лишь мысль о том, как бы раздобыть побольше денег, и мне захотелось на несколько дней избавиться от этой мысли. Я поехал домой, а отца застал при смерти.

Мне он никогда не доверял, не позволял лечить себя, и я даже не пытался. Он лежал в постели, мы пожали друг другу руки, я поцеловал его и присел рядом, на край кровати.

Всю жизнь он преподавал математику и физику в местной гимназии, и всю жизнь ему хотелось быть учителем естествознания и пчеловодом-практиком. Когда моя мать — очень давно — умерла, а я от него уехал, он продал свои городской дом, купил на окраине города крохотный виноградник, построил в нем саманный сарай в одну комнату и там жил. Из полученных от продажи дома денег он прислал мне тогда пятнадцать тысяч, чтобы я попытался открыть свой кабинет. Деньги я со временем растратил, кабинета так и не открыл. Да и не хотел открывать.

Приехав домой, я, даже не осматривая отца, сразу увидел, что конец его близок. Однако голова у него оставалась ясной.

Он принялся меня расспрашивать:

— Ну, что поделываешь?

Мы не виделись с ним год. И не переписывались, так как в письмах все равно ничего толком не объяснишь. Я рассказал ему, что еще весной ушел из института — но для меня эта работа, что есть у меня немного сбережений, и я понятия не имею, чем теперь заняться.

Он разглядывал меня с неудовольствием, и я заерзал на стуле.

— Не хочешь чего-нибудь поесть? — спросил он наконец.

— Если что-нибудь найдется.

— Найдется. Иди в кухню, там есть жареный цыпленок, правда, третьегодняшний. Я ждал тебя.

Я принес жареного цыпленка, ел прямо из сковороды, обсасывая кости, и съел всё. Тогда я уже знал, что мой отец умрет.

Он и сам потом сказал:

— Послушай, сын, пожалуй… кажется, я больше не встану с постели.

— Может, вы хоть сейчас позволите мне лечить вас? — спросил я.

— Почему же нет? Лечи, коли хочешь. А вдруг сумеешь вытащить меня из когтей смерти? Что ни говори, а я ее боюсь. Беда в том, что я не знаю, какая она. Послушай, там есть молодое винцо, принеси-ка, я тоже выпью стаканчик. За твое здоровье. Ведь тебе сегодня тридцать два стукнуло. Не забыл?

— Возраст Христа, — сказал я просто так, бездумно, сходил за вином, мы чокнулись, выпили. Ему, правда, нельзя было пить, но какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что раз он все равно умрет, пусть, по крайней мере, хоть настоящие поминки по себе справит.

— Скажи, сын, я умру? — спросил он, выпив вино.

У меня сжалось сердце. Хотя я и мало уделял ему внимания, все же хорошо было сознавать, что он где-то есть, живет, существует.

— Не умирайте, отец, — попросил я. — Я перееду сюда, стану работать врачом, будем с вами жить вместо по-холостяцки.

Он улыбнулся.

— Этого не будет.

Потом он задремал или потерял сознание, во всяком случае, пульс у него был очень неровным, а температура упала до тридцати пяти.

Когда он проснулся, я спросил, не вынести ли его в сад. Он подумал, но в конце концов отказался. И начал заговариваться, слова путались, скопившиеся согласные смешивались у него под языком в неразрешимую загадку. После короткого отдыха он снова обратился ко мне:

— Послушай, дом и землю я почти продал… нашелся покупатель за пятьдесят тысяч. Ты возьми их, если я умру.

Потом он еще раз спросил, не хочу ли я жареного цыпленка, чьи обглоданные кости уже лежали на тарелке. И наконец, запинаясь и заикаясь, произнес:

— Обо мне тетушка Шипош заботится. А иногда ее дочь. Вот и вчера она здесь была. Склонилась надо мной поправить подушку, а блузка у нее расстегнулась… Эх, Золи, до чего ж скверно стариться и умирать…

Он застенчиво умолк и закрыл глаза.

Потом открыл их и спросил:

— Ты вообще-то знаешь, что такое неполное дифференциальное уравнение?

Я кивнул, знаю, мол, хотя имел весьма смутное представление об этом. Пощупал его пульс. Он испугал меня.

Я подумал, что надо поискать дочь тетушки Шипош, и отправился было за ней, но тут появилась сама тетушка.

— Как себя чувствует господин учитель? — прошептала она, остановившись у садовой калитки.

— Плохо. Вероятно, через час-два умрет.

— О господи!

— У вас есть дочь, тетушка Шипош?

— Есть. Даже две.

— Я говорю о той, что сюда обычно ходит. И была здесь вчера.

— Не вчера, а позавчера. У меня в тот день не было времени…

— Послушайте, тетушка Шипош, приведите сюда эту девушку.

— Как изволите. Могу сейчас же ее прислать, она дома, поросят кормит.

— По мне, можете прислать или привести, все равно. Хотите тысячу форинтов?

— Ой, господи… господин доктор… о чем это вы?

— Я хочу, чтобы ваша дочь сидела на краю отцовской кровати, пока он не умрет. За это она получит тысячу форинтов.

— Господи, господи, да она и даром посидит возле господина учителя.

— Я ничего не прошу даром. И пусть расстегнет блузку, чтобы была видна ее грудь.

— Знаете, господин доктор… уж это… право, уж это только ее касается, я вмешиваться не стану.

— Я даю тысячу форинтов. Вам мало? Никого в комнате нет, я врач, вы ее мать, а мой отец завтра будет мертв. Это скрасит последние часы старика. Ну, идете за дочерью, тетушка Шипош?

— Ой, господи… я-то сейчас пойду, но уж вы, пожалуйста, сами с ней поговорите.

— У меня нет желания с ней разговаривать. Передайте, что я дам ей за это тысячу форинтов. Идите, а то не застанете его в живых.

Тетушка Шипош ушла, я возвратился в комнатенку и стал смотреть на спокойное, умное лицо своего старика; глаза его были закрыты, и трудно было определить, есть ли в нем еще жизнь или уже происходит вегетативный процесс распада клеток еще функционирующего телесного механизма.

В кухне я нашел кусок сухого овечьего сыра, съел его, запил молодым вином. Между тем появились тетушка Шипош с дочерью. Мне представлялось, что девушка будет скромно следовать за матерью, опустив глаза, согласится на сделку, словно это и не ее касается, но все оказалось не так. Заносчивая, колючая на язык светловолосая девица сразу же строго спросила меня, правда ли то, что передала ей мать.

Вместо ответа я молча положил на стол тысячу форинтов и указал на них.

— И вы осмеливаетесь делать мне подобное предложение? — напустилась она на меня.

Я озлился и готов был надавать ей пощечин. Но снова промолчал, пожал плечами и забрал деньги со стола. Это ее озадачило.

— Но вы не должны при этом присутствовать, — заявила она.

Я взглянул на нее: э, да она торгуется!

— Еще чего! — грубо сказал я, — Нужна тебе тысяча форинтов или не нужна? Говори, не торгуйся! Я не купец.

Она поглядела на меня, сжав хитрый рот.

— Ладно, но коли он до меня дотронется, дадите на двести больше.

Я кивнул и отвернулся от нее. В конце концов она права. Такое предложение получаешь раз в жизни, значит, надо использовать все возможности до конца. Эта девица Шипош не из тех, что теряются, она и сейчас уже — на вид ей лет двадцать, — уже прирожденная проститутка.

— А вы, — сказала она, — дайте честное слово, что никому об этом не скажете.

— Не дам я никакого честного слова, — сказал ей я. — А будете торговаться, ступайте к черту!

Я знал, что никуда она не уйдет. Она и не ушла, немного постояла с упрямым, строптивым видом, потом спросила:

— А где деньги?

— Вы видели, у меня.

— Выложите их.

— Куда?

— Я почем знаю. На полку, под бумаги.

Что-то побудило меня поспешить к отцу. И действительно, он лежал не в том положении, в каком я его оставил. Я положил руку ему на сердце и опечалился: теперь нет никакой нужды в дочери Шипош. Отец ушел в мир иной, и мы с ним даже не простились, не пожали друг другу руки, а я, когда он умирал, торговался с этой девицей.

Я поднял голову: девица сидела на краю постели, обнаженная по пояс, как я хотел. А из-за двери выглядывала ее мать, ожидая, что теперь будет.

— Оденьтесь.

И я начал расправлять скрюченные судорогой руки отца, пока еще не наступило трупное окоченение.

— Он умер, — сказал я.

— Ну и что? Вы хотите сказать, что не заплатите?

Я отдал ей тысячу форинтов и сел на стул посреди комнаты. Я прощался со своим детством, с юностью, со всем тем, чем был для меня старик когда-то, и со все растущей горечью думал о том, как пренебрегал им в прошлые годы, как мало он для меня значил. А ведь мог значить так много! И состоявшийся только что торг, — до чего же он омерзителен перед этим спокойным, прекрасным лицом, не говоря уж о том, что тетушка Шипош и ее дочь разнесут теперь по всей округе мою просьбу, и все станут поминать о моем отце как о старом распутнике, мерзком мышином жеребчике, который даже в момент смерти…

Фу!

Мне хотелось вернуть женщин и надавать им оплеух, будто они были всему виной, будто они это придумали, а не я.

И для чего все это, для чего?

В округе будут теперь ненавидеть моего покойного отца и меня.

Почему меня ненавидит общество, хотя я никому, ни единому человеку никогда не причинил вреда, а тысячи уже вылечил? Да и Шипошам я не навредил, дал им ни за что ни про что тысячу форинтов, а они с удовольствием утопили бы меня в ложке воды.

Мыслям не было конца. Мне хотелось заплакать, но не получилось, и я пошел распорядиться насчет похорон.

2

Я получил место врача дома отдыха на Гайе с окладом немногим больше двух тысяч форинтов, жильем и полным обеспечением. Значит, если я буду жить экономно, то смогу откладывать в год тысяч по двадцать. По крайней мере, так сказал тот добряк, работник министерства здравоохранения, который меня сюда назначил.

— Товарищ Шебек, если учесть, как складывалась ваша карьера, это место вам подойдет наилучшим образом.

Я спросил, почему он так думает. Он ответил, что считает меня человеком беспокойным. С этим я согласился, кивнул и, словно в подтверждение его слов, тотчас протянул руку за документами.

Я всегда мечтал провести целую зиму среди снега, и вот такая возможность предоставилась. Впрочем, ни в коем случае не останусь на Гайе дольше марта или апреля.

Я упаковал вещи.

Никогда в жизни я не проводил отпуск в доме отдыха или на курорте. А теперь мне пришлось вести курортную жизнь, как отдыхающему. По утрам и после полудня надо было по два часа отсиживать в своем врачебном кабинете, принимать больных. Меня посещало немного народу. Как я узнал, дом отдыха был рассчитан на четыреста мест, отдыхали здесь по две недели. Вздумай они вдруг болеть по очереди, мне пришлось бы принимать по двадцать девять человек в день. Но такого никогда не бывало, обычно в день приходило не более трех пациентов. Да и эти просили либо снотворное, либо какое-нибудь средство против гриппа. Из ста пятидесяти человек персонала меня осчастливливали своим посещением тоже пациента два в день.

Комната мне досталась красивая, с террасой, окна выходили на южный склон, а делать было абсолютно нечего, поэтому я целые дни проводил на лыжах.

Я спросил однажды свою ассистентку Эву, не хочет ли она покататься со мной на лыжах. Она ответила, что не умеет, и выжидающе посмотрела на меня. Ждала, что я предложу поучить ее.

Я и предложил:

— Потренируйтесь в парке, как спускаться с горы, а я ежедневно вечером или, если вам удобнее, перед приемом буду приходить на полчасика учить вас. Хорошо?

— Знаете, — ответила она, — мне понадобится слишком много времени, чтобы хоть как-то тягаться с вами.

Может, она рассердилась на меня, а может, нет — я, во всяком случае, каждое утро около семи отправлялся в путь, к десяти возвращался, заглядывал в парк, но Эвы там никогда не видел, она не тренировалась. В одиннадцать начинался прием, к этому времени я успевал принять ванну и побриться — и к моему приходу в кабинете всегда уже сидела Эва с выражением скуки на лице.

О совместных прогулках я с ней больше не заговаривал.

В сущности, первые дни ничто, кроме природы, не интересовало меня. Скажу по опыту — это не так трудно. Если человек пьет, он может занять себя на целый день; через час-два даже собственные мысли начинают увлекать. Легко занять себя и эротикой: она может заполнить день с утра до вечера, а возможно, и ночь. Но ни то, ни другое меня в те дни не прельщало, я так давно — целые дни, даже месяцы — не был на свежем воздухе, на вольном просторе среди снега и гор, что теперь не мог всем этим насытиться.

Зимний лес не менее живой, чем летний, к тому же в нем легче следить за жизнью животных. Вот на нетронутом снегу виднеются беличьи следы, в панике скакала белка взад-вперед, а вот и разгадка: отпечатки кончиков крыльев птицы, в этом месте она набросилась на зверька, а метром дальше — капли крови на снегу. Умей я читать следы, я бы целыми днями шел по ним, наблюдая трагедии животных, ибо все без исключения следы вели к трагедиям. Вот крохотное животное — лапки его едва больше ногтя моего мизинца — прыжками передвигалось по глубокому снегу. И вдруг под вытянутой веткой дерева — примятый снег, словно на нем валялись, а дальше — ничего. След обрывается.

В библиотеке дома отдыха не нашлось ни одной книги по естествознанию, а я понятия не имел, какие животные живут здесь зимой и кто кем питается. Каменная куница, лесная куница, ласка, это я помню еще по гимназии да по фильмам Хомоки. Надо бы раздобыть книгу про животных, но где? А может, среди отдыхающих окажется естествовед и ему понадобится моя помощь? Увы, таких пациентов не нашлось.

В первые дни я не ходил в столовую, просил подавать обед и ужин себе в комнату. Мне не хотелось знакомиться с людьми, которые и меж собой-то едва знакомы. На четвертый день я спустился к обеду, сел с краю стола, накрытого на шестерых, но никому не представился, впрочем, никто на это и не претендовал. Отдыхающие почти не говорили друг с другом. Разве что словом перекинутся, сегодня, мол, суп не очень вкусный…

Вообще качество питания служило неисчерпаемой темой для обсуждения.

Я не гурман, вкус блюда заботит меня лишь в том случае, когда я ем ради самой еды. Захочется, к примеру, капусты по-коложварски… случалось, я все готов был отдать в разгаре зимы за цыпленка, зажаренного в сухарях, с салатом из свежих огурцов. Но такое бывало редко, обычно я не обращал внимания на еду; и потому неиссякаемая критика кухни моими соседями по столу сперва была мне непонятна, а потом я начал презирать их за это — дома они явно питались значительно скромнее. Позднее я понял, что все эти разговоры просто обыкновенная болтовня; когда говорить не о чем, обед и ужин становятся единственно возможной темой, сутью бессодержательных дней, вносят хоть какое-то разнообразие. День шницеля сменяет день паприкаша, день жаркого следует за днем жареной свинины — так вот и две недели пробегут.

Двадцатого декабря стояла чудесная солнечная погода, утром я спустился на лыжах к Матрахазе, позабыв обо всем, загорал там на южном склоне холма и опоздал на десятичасовой автобус. Подниматься в гору пешком у меня не было ни малейшей охоты, к тому же это займет добрых два часа. Я позвонил по телефону, Эва успокоила меня, сказав, что назначит всем прийти после обеда. Я собрался было вернуться на старое место, позагорать там еще немного, пообедать в туристском домике, а потом вернуться на Гайю дневным автобусом, когда заметил вдруг идущую навстречу машину. На всякий случай я поднял руку: не на Гайю ли они направляются?

Оказалось, что именно туда, да и место у них есть.

Место мне не было нужно, все равно лыжи девать некуда. Я спросил, не разрешат ли они мне привязать к машине веревку, чтобы, держась за нее, ехать на лыжах за ними.

В машине сидели мужчина и женщина, на заднем сиденье лежали свертки, элегантные чемоданы, женщина была красива и изящна, у мужчины было симпатичное лицо. Оба смеялись.

— А можно ли? Ведь это, кажется, не разрешается.

— Ну, разумеется! Вопрос лишь в том, захотите ли вы сделать человеку добро.

Они захотели, я привязал сзади веревку, и мы тронулись. Сперва меня смешило, что они не осмеливались ехать быстро. Через заднее стекло я видел, как мужчина то и дело поглядывал назад — цел ли я. Особенно тревожился он на спусках, боялся, видно, что я налечу своими лыжами на их машину, а на одном отлогом повороте, когда навстречу нам шел грузовик, женщина затормозила и остановилась. Она отворила дверцу и выглянула.

— С вами ничего не случилось?

— Не волнуйтесь, все в порядке.

— Но тут, на склоне…

— Да ведь я на лыжах… только на склонах лыжи и повинуются человеку.

Она закурила сигарету, вышла из машины. Некоторое время смотрела прямо перед собой. Муж ее тоже вышел.

— Не сердитесь, — сказала женщина, — дальше я вас не повезу.

Я так разозлился, что сразу не смог даже ответить, Даже не понял — почему.

— Нет, я просто не в состоянии, — сказала она. — Всю дорогу, не отрываясь, смотрела в зеркало, а когда появился этот грузовик… Нет, не могу! У меня и сейчас руки дрожат.

— Как угодно, — сказал я и пошел отвязывать веревку.

— Вы не сердитесь…

Я не ответил. Подошел ее муж, начал объясняться. Право, он очень сожалеет, но я даже представить себе не могу, как смущает водителя сознание того, что… и оба они не настолько опытны, чтобы по заснеженной, скользкой, извилистой горной дороге…

— Ничего страшного, — сказал я и двинулся в путь. Вероятно, мы проехали полпути, теперь мне требовалось немногим более часа, чтобы добраться до места. Даже меньше, если срезать ближайший поворот и выбраться на туристскую тропу. А там я сниму лыжи и за полчаса поднимусь наверх.

Погода стояла такая чудесная, подниматься пешком было так приятно, что я даже забыл об инциденте и перестал сердиться. В двенадцать я вошел в свой кабинет, Эва сказала, что приходило всего двое пациентов, один просил градусник, но температуры у него не оказалось, у другого разболелась лодыжка, и он зайдет попозже.

— Почему вы не остались внизу? — спросила она. — Неужто вы такой добросовестный?

Не считая первой четверти часа нашего знакомства, это был второй случай, когда она заговорила со мной неофициально. Первый раз я отверг ее, не предложив своих услуг в качестве тренера по лыжам. Сейчас тоже не следовало бы реагировать на ее обращение ко мне, но я устал, и мне показалось удобнее быть любезным. Я улыбнулся ей.

— Как видите, не такой уж я добросовестный — явился на прием прямо в лыжных башмаках, но они слишком сильно стучат, разрешите мне удалиться на пятнадцать минут, чтобы принять душ и переодеться.

— Разрешаю, — мило произнесла она. — А что сказать тому человеку, у которого болит нога? Ему подождать или лучше прийти попозже?

— Это уж сами решайте.

Не прошло и четверти часа, как я вернулся, никто меня не спрашивал. Эва приняла меня так, словно у нас уже появилась общая тайна.

— Вы позволите одно замечание? — спросила она немного погодя.

Я поглядел на нее с любопытством и ничего не ответил. Любопытство относилось не к замечанию — я и так знал, что оно касается меня и что это будет первым шагом Эвы в поисках личного контакта, за которым последует второй, потом третий, и в одно прекрасное утро она станет натягивать чулки, сидя на моей постели, — я смотрел с любопытством, желая понять, не будет ли унизительным для меня, если завтра или на будущей неделе, когда мне естественно потребуется женщина, я возьму ту, что под рукой, работает со мной рядом, собственно говоря, является моей подчиненной. Окажется ли это интересным?

Я раздумывал над этим, пока она высказывала свое замечание. Разумеется, она сказала, что мысленно просила у меня прощения за то, что до сих пор думала, будто я из чистого франтовства переодеваюсь перед приемом больных, тогда как все остальные здесь, в горах, остаются в обычной одежде, но теперь, когда я поднялся на Гайю пешком, не дожидаясь автобуса, словом, теперь она понимает, как неверно судила обо мне, и видит, что я отношусь к своему врачебному призванию гораздо серьезнее, чем можно было подумать.

Да, надо сказать, ее замечание я нашел весьма разочаровывающим и глупым и задумался, как бы ответить ей в том же духе, обманув ее надежды, и искал слова, которые бесповоротно положили бы конец нашему интимному дуэту, но времени высказать их у меня не осталось, так как в дверь постучали, и вошла та самая женщина, которая вела машину и бросила меня на полдороге.

— Простите, — сказала она, потом взглянула на меня и узнала. Тут она прижала руку к груди и воскликнула: — О, это ужасно! Я никогда себе не прощу!

Я встал и шагнул ей навстречу.

— Это вас я бросила там, на дороге, да?.. Конечно, такого поразительного сходства не бывает, нет, это невозможно! Но почему вы не сказали, что вы врач? Видите, как получилось, я вас бросила, а не прошло и часа, как уже нуждаюсь в вашей помощи. Правда, собственно говоря, по вашей же вине.

— На что жалуетесь?

— Я такая нервная, что… о, господи…

Неожиданно она закрыла лицо руками и расплакалась. Мы усадили ее. Эва принесла стакан воды, из которого женщина отпила традиционные два глотка и, вытирая глаза, сказала:

— Мне нельзя было вести машину, у меня нервы как тряпки… а то, что случилось на дороге… прошу вас, дайте мне какое-нибудь успокоительное…

Она потрясла головой.

— Это так глупо звучит, мне просто стыдно.

Менее глупым, однако, это не стало. Я насмешливо смотрел на нее: на стуле, опустив плечи, сидела женщина, воплощающая в себе самый распространенный в мире диагноз — нервическое существо, которое любит себя показать, от скуки и самообожания медленно губит самое себя, лишь бы ее заметили, лишь бы ею восхищались. Я не прислушивался к тому, что она говорила. Подобное я слыхал уже сотни раз.

— Послушайте, — перебил я ее, — никакого успокаивающего лекарства я вам не дам, пусть ваша нервозность пройдет от того, что я восполню свое упущение и поблагодарю вас. Очень сожалею, что не сделал этого там, на дороге: спасибо, что вы так охотно помогли мне, протащили часть пути. Поверьте, тогда самое трудное было уже позади.

Конечно, это пришлось повторить ей несколько раз, успокаивать ее, уверять, что она ошибается, ее смутила извилистая горная дорога. В конце концов я дал ей таблетку беллоида, чтобы она приняла ее, если не верит в успокоительную силу слов.

Она улыбнулась мне.

— Нет, нет, верю. Спасибо.

Когда она ушла, я решил, что соблазню эту женщину, пока она будет на Гайе. Она того заслуживает. Такие глупо романтичные, самовлюбленные люди заслуживают того, чтобы по крайней мере разок-другой с радостью согрешить против собственных моральных норм. Да и задача моя не из легких — ее затрудняет приехавший с нею муж, а еще больше эти ее восхитительные моральные нормы. По крайней мере, меня это развлечет.

Однако она пробудет здесь дней десять, время у меня еще есть. Надо воспользоваться солнцем, а то вдруг завтра начнется оттепель, или поднимется буран, или — откуда мне знать, что случится! — к рождеству зима довольно часто портится, впрочем, я никогда еще не проводил рождество в горах.

Я глянул на Эву, она ответила сдержанно-трепетным взглядом.

Я подмигнул ей.

— Идите сюда, я хочу вас поцеловать, — сказал я.

— Серьезно? А чему я обязана столь неожиданным желанием?..

— Тому, что вы вместе со мной потешались над этой гусыней.

— Да? — с облегчением произнесла она и, склонив голову набок, подставила мне щеку.

Бедняжка, вот, значит, как она защищается. Ждет, что сейчас я возьму ее за талию и поверну к себе ее голову: я рассердился — нет, мне уже не двадцать!

— Я хочу губы!

Если б она ответила: как бы не так… еще чего… или сказала бы: но-но, не слишком ли быстро?.. Или действительно потупила бы очи и в самоотверженном экстазе подставила мне губы, — я считал бы дело навеки оконченным. Но Эва смотрела на меня с веселой улыбкой, повернулась прямо лицом и протянула губы, заметив, что я прав, поцелуй в награду — это поцелуй в губы, но только у народов греческой культуры, например, у славян, которые, как известно, традиционно придерживаются византийской культуры; поцелуй в лоб, напротив, награда римского происхождения, а у азиатов…

Здесь я прервал объяснения поцелуем, и ее теплые, будто лепесток цветка, губы тотчас сделали Эву желанной.

Я не шевельнул рукой, мы целовались так секунд десять. Кажется, мы оба одновременно отпрянули друг от друга. Эва улыбнулась, присела, словно девочка, и отошла к своему столу. Я направился к окну и выглянул из него. Если кто-нибудь сейчас зайдет, мы, вероятно, покажемся ему смущенными.

Когда я обернулся, Эва с обычным выражением на лице складывала рецепты и курила сигарету.

— Ну, на сегодня довольно, — сказал я, сжав ей запястье. — Немедленно поднимитесь ко мне! Выпьем по чашке кофе и по глоточку коньяка.

— Немедленно? И бросить здесь всю лавочку? Еще только без четверти.

Эва не выдернула свою руку из моей, и я понимал, что она раздумывает. Но раздумывала она недолго и пришла ко мне с весьма приятной естественностью, а начав раздеваться, заметила только, что боится оказаться не очень ловкой любовницей.

— Почему? — Я посмотрел на нее с любопытством и недоверием.

Она улыбнулась и пожала плечами.

— Быть может… два года, как у меня с женихом… все было кончено и с тех пор… гм… Вы были первым, с кем я могла себе это представить.

У нее была красивая фигура, Эва относилась к тому типу женщин, которые намного интереснее обнаженные, чем одетые, потому что не умеют себя украшать. И вдруг я осознал, что думаю о женщине из машины. Вот та умеет!

Странное существо человек, всегда хочет чего-то иного.

Эва погладила меня по щеке.

— Вы морочите людям головы. Да, да, ни слова, я знаю, что морочите! Вам следовало бы носить на шее табличку: «Осторожно! Опасно!»

3

Я спустился обедать в столовую и сразу же заметил своих утренних знакомых. Женщина очень дружески, ободряюще улыбнулась мне, я подошел к ним поздороваться и представиться.

Они сидели вдвоем за столиком на четверых, я подсел третьим, решив подружиться с ними, — общий столик очень облегчал сближение. Я смотрел на женщину со спокойным интересом, задумчиво, как на картину. Разглядывал, стараясь не смутить, однако все же так, чтобы она заметила мой взгляд.

У нее было красивое, правильное лицо, но прекрасной ее делали не правильность и красота черт, а гармоничность движений. К обеду она переоделась, на ней было цельнокроеное платье из мягкого серого материала. Муж тоже переоделся — это мне в них понравилось.

Она заметила мой взгляд, на губах ее появилась легкая улыбка, и она спросила:

— Вы смотрите на нас глазами исследователя?

— Да. Хочу догадаться, кто вы.

Когда мы знакомились, я расслышал только их фамилию: Печи. Фамилия ничего не говорящая. Мне было любопытно. Прежде чем они успели заговорить, я продолжил:

— Мне гадать или вы сами скажете?

— Мой муж — главный инженер будайской электростанции. А я не работаю.

Я дружелюбно посмотрел на нее.

— И никогда не работали?

— Нет. Закончила университет, вышла замуж. С тех пор не работаю.

— Значит, вы учительница, педагог.

— Да. А почему вы так решили?

— Если бы вы закончили факультет естественных наук, вы не удержались бы, чтобы не поступить на работу.

— Что вас интересует еще?

— Все остальное, что меня интересует, выяснится потом, в разговоре. Пока вы будете здесь, нам еще представится случай побеседовать. Вы мне симпатичны.

Печи любезно склонился ко мне, на миг положил свою руку на мою и дружески сжал ее. Это был элегантный человек лет сорока с умным приятным лицом. Женщина улыбнулась и сказала, что они тоже находят меня симпатичным, отчасти чувствуют себя мне обязанными, нет, нет, не надо протестовать, больше она не станет упоминать о том инциденте, но я должен поверить, что так оно и есть, и, кроме того, она натура нервная, организм у нее вообще слабый, ей еще понадобится моя врачебная помощь.

Улыбаясь, они переглянулись, словно у них была общая тайна. Я тотчас подумал, что она в положении, но в дальнейшем речь об этом ни разу не заходила, и я даже забыл о своей догадке.

Я раздумывал над тем, как с ней сблизиться. Задача была значительной и волнующей: соблазнить эту симпатичную, мягкую женщину, отбить ее у симпатичного, тихого мужа. Как я ни старался, иных преимуществ, кроме случая на дороге, отыскать у себя не мог. Я поглядел на Печи: здоровый румянец, никаких следов страданий от астмы или мучительных и неприятных кишечных расстройств. По лицу видно, что сердце, легкие, печень, желудок у него в порядке, он всегда может за себя постоять, и они явно любят друг друга. Начинать бороться с противником можно тогда лишь, когда знаешь его недостатки, иначе напрасно и пытаться. Какие же недостатки могут быть у Печи?

Разница в возрасте, думал я, у главного инженера много работы… Можно предположить, что женщина в его отсутствие томится, — впрочем, все это настолько несущественно…

Не стоит и думать. А вообще сразу видно — Печи здоровый мужчина. Если живешь трезво, то в сорок лет годы еще не дают о себе знать. Мне вдруг вспомнились знакомые, которые всячески оберегали себя от старения, ежедневно проплывая по километру-другому в купальнях Лукача, занимаясь гимнастикой, чтобы сбросить живот, соблюдая диету: не ели овощей, в которых много клетчатки, жирной пищи, все предусматривали заранее, утром уже обдумывали меню обеда с пивом или отборным вином — жалкие, с утра до вечера занятые собой людишки, озабоченные лишь тем, чтобы продлить уносящуюся молодость. Печи не из их числа.

После мяса мы попросили вина, а я от мужа вернулся к жене.

Кажется, случай для меня безнадежный.

Из-за чего-то она нервничает, нужно как-то вывести ее из этого состояния. Да, но каким образом? Чем-то ее нервозность вызвана, это несомненно. Но чем? Если я угадаю, все остальное будет уж детской игрой.

Приключение?

Нет. Вряд ли она любит приключения. И я их не люблю. Вернее, и она, и я любим приключения, но лишь постольку-поскольку. Но я не очень пригоден для приключении — слишком уж ленив…

Между тем мы чокались.

Братская нежность? Как врач я в любой момент без всяких осложнений могу разыграть этот вариант. А вдруг она в самом деле беременна? В таком случае…

Итак, я анализировал, мысленно разбирал женщину по косточкам, чтобы стать достойным ее противником в борьбе, про себя констатировал, что хорошо знаю Матру, отлично хожу на лыжах, у меня за плечами восемь лет исследовательской работы в области нейрохирургии — достаточно, чтобы хоть целый год плутовать, играя на этом. А вот заинтересует ли ее это?

Не знаю.

Я повернулся с бокалом к Печи, чокнулся с ним:

— Ваше здоровье.

Мне все еще ничего не приходило в голову. С женщиной я намеренно не чокнулся, к ней не обратился.

Как-нибудь да образуется.

4

Зачем мне все это понадобилось?

Не знаю, вероятно, азарта ради. Трудные задачи во все времена привлекали людей. С тех пор как существует мир. В армии уже тысячелетия назад было известно: для выполнения абсурдных заданий, сопряженных с угрозой смерти, нужны добровольцы. И добровольцы всегда находились. Сумасброды, готовые умереть, чтобы угодить своим командирам. Кир, Наполеон и полководцы нашего времени всегда апеллировали к этому типу людей. Что же, и я такой же?

Нет, я ведь берусь за безопасное дело. Меня привлекает задача, не связанная ни с какой опасностью, как художника мысль о создании самой прекрасной статуи в мире. Статуя не ответит на удар, статуя не отнимет жизнь…

Об этом я думал, когда мы чокались, потом я извинился за то, что вынужден покинуть их, и мы договорились часов около четырех встретиться и поиграть в пинг-понг.

Я пошел в свою комнату прилечь. У меня болела голова. Не знаю почему, но упрямая мысль о том, что жену Печи надо соблазнить, что она мне нужна, что вся моя дальнейшая жизнь зависит от того, удастся ее соблазнить или нет, грызла меня.

Я лежал навзничь с закрытыми глазами в позе отдыха йоги, но, конечно, не совсем как положено: ее непременное условие — отключение мыслей, а у меня в мыслях царил полнейший сумбур.

Постучали, я не ответил.

Притягательных для меня возможностей было много, они так валом и валили, выбирай — не хочу.

Могу поехать в отцовский городок, стать там врачом, подрезать грушевые деревья, быть ближе к природе, которую я так люблю. Научиться разводить виноград.

Или остаться на долгие годы здесь, на Гайе…

Я отогнал эти думы. Все равно ни одну из этих возможностей я не изберу. Сейчас меня волнует одна-единственная проблема — мне необходима жена Печи. А я даже имени ее не знаю.

Тут я слегка струсил: а зачем, собственно, она мне нужна? Уж не влюбился ли я в нее? Гм. Подумаем-ка о ней, не анализируя, — это самый чистый психический контроль… Итак, что я вижу? Ничего. Образ ее не возникает передо мной. Не вижу ни лица ее, ни платья, все это воссоздается только моим разумом. Глазами я этого не вижу.

А может, и разум тут ни при чем, а все дело в нервах?

У меня выступил пот, а в дверь снова постучали. Я даже не взглянул в ту сторону, не ответил, крепко зажмурил глаза и отвернулся, но вдруг меня коснулась мягкая, словно цветочный лепесток, рука.

«Она», — подумал я, хотя знал, что это невозможно.

Я открыл глаза. Рядом сидела Эва.

Она лукаво глядела на меня, в руке у нее был цветок. Лишь через несколько мгновений я понял его назначение: ведь наступает рождество…

В руке у Эвы была гвоздика. Где она ее раздобыла?

— Вы спите?

— Нет, — сказал я и закрыл глаза. Вовсе я не спал. Вероятно, сердце у меня билось быстрее — от злости. Явилась, — осмелилась сюда явиться! Что ж, теперь так всегда и будет?

Я молчал, мои закрытые веки явно покраснели. Нервы натянулись, как струны. Сколько она еще намерена тут оставаться?

Я ненавидел ее.

Так продолжалось с минуту. Затем я расслабился, глаз не открывал, но причины ненавидеть ее у меня уже не было. Пришла сюда? Очень мило с ее стороны. Придется все-таки отучить ее от этого, вообще отучить от всего, могущего внушить ей веру в то, что мы принадлежим друг другу… Когда быть с ней недобрым: сейчас или послезавтра?

Я избрал решение более трусливое и ленивое: как-нибудь потом…

И открыл глаза.

— Как у тебя с лыжами?

Она рассмеялась:

— Никак!

— Не беда, что-нибудь да получится. Завтра утром спустимся на восточный склон словацкого луга, там можно позагорать. Потом пешком поднимемся…

Она так обрадовалась, словно я преподнес ей подарок.

— А ты возьмешь меня?

Я не ответил, снова опустил веки. А потом медленно проговорил:

— Эва, принеси мне демалгонт. У меня голова от боли раскалывается.

— Сейчас, милый, сейчас принесу.

Пока она ходила, я размышлял. Вот, за все приходится расплачиваться. Надо мне было ложиться утром с Эвой?

Прежде чем она вернулась, я зашел в ванную комнату побриться.

Намыливался я долго, — намыленное лицо исключает всякие ласки. И когда бреешься, ни на что иное внимания не обращаешь. Мысль заняться бритьем возникла у меня исключительно по этой причине, но Эва, вернувшись с демалгонтом, тотчас спросила:

— Ты бреешься дважды в день?

— Что? Дважды?

Мне и в голову не приходило такое. А она, мило смеясь, спросила еще, кому я хочу понравиться.

И при этом обратилась ко мне на «вы». Я подумал, что это идет от жеманства, но она, словно догадавшись о моих мыслях, сказала, что всегда будет называть меня на «вы», а то еще привыкнет говорить «ты», что тогда подумают люди и вообще…

Гм… В наше время, когда все друг с другом на «ты», вполне естественно, что врач на «ты» со своей ассистенткой, а Эва затеяла какую-то глупую игру, причем явно для того, чтобы у нас с ней появилась тайна от всего мира, словно нам двоим известно нечто такое, чего нельзя знать остальным.

Фу! В этой женщине ни капли стиля.

— Не навести ли тебе порядок? — спросила она.

— Для этого существуют уборщицы, Эва.

— Сверх того, что делает уборщица. Как хотелось бы мне посмотреть твою квартиру в Будапеште! Кто там убирает?

И она покачала головой.

— Ты не такой… Ой, опять «ты» выскочило!.. вы не такой, чтобы позволить… Но глядите, вы повсюду разбросали свое лыжное обмундирование. Сложить?

Я не ответил.

— Верно, это веками выработанный закон жизни общества, что женщина должна заботиться о мужчине.

— На меня этот закон не распространяется, — сказал я, бреясь, и бросил на нее взгляд: скачет тут, словно канарейка, — Я не чувствую себя обязанным соблюдать какие бы то ни было общественные законы, и в будущем никогда на это не ссылайся.

Она была так ошеломлена, будто я ударил ее по лицу. Сначала даже не поняла, о чем я говорю, только почувствовала, что я ее отвергаю.

— Да, но… — запнулась она.

Я обмыл лицо и, пока вытирался, объяснил ей, что имею в виду:

— Видишь ли, люди ведут себя в соответствии со сложившимися нравственными законами лишь потому, что боятся. Я же не боюсь и поэтому так себя не воду.

— Ты ничего не боишься?

— Нет, кажется, ничего, — сказал я и посчитал разговор законченным.

5

С небольшим опозданием я спустился играть в пинг-понг, однако супругов Печи там еще не было. Это меня раздосадовало. Опоздав, я надеялся получить преимущество, а опаздывали они. И уйти я не мог, ибо тогда бы выяснилось, что я пришел только ради них, оставаться же здесь у меня особой охоты не было. Да и народу играло мало, из трех столов один был свободен, за другим стукали шариками работники кухни нашего дома отдыха. Игравшая за третьим столом девушка крикнула:

— Товарищ доктор, не присоединитесь ли к нам? Четвертым?

Я присоединился. Играли они хорошо, игра была интересной. Мой партнер некоторое время был противником девушки, предложившей мне сыграть, но мы оказались слишком сильны, поменялись, и я стал играть в паре с ней. Я ей даже не представился. Примерно без четверти пять явились Печи.

До сих пор игра только развлекала меня, и я не слишком старался. С того момента, как углом глаза я увидел, что Печи появились в дверях, игра сама по себе перестала меня занимать. Я почувствовал, как горячо стало вискам, быстрее забился пульс; делая глубокие вдохи, я постепенно привел себя в прежнее спокойное состояние: суетиться мне нельзя. Я не смотрел на них, но все же заметил, что они остались здесь и то и дело посматривают на меня. Почувствовав, что сердце мое бьется нормально и волнение схлынуло, я начал играть с рассчитанной точностью.

Откровенно говоря, играл я как позер. А сам думал: в чем тут дело? В жену Печи я не влюблен, это несомненно. Заставить себя полюбить ее было бы мне весьма трудно. Так что же тогда означает мое волнение?

Нельзя сказать, чтобы я страстно желал эту женщину, что один вид ее заставлял мое сердце учащенно биться… Да и не настолько все это было важно для меня, чтобы заставить действовать… Что же это в таком случае?

Я взглянул на нее, она ответила мне взглядом, между двух ударов ракеткой, улыбнувшись, я приветствовал ее, она ответила улыбкой, а я все старался разгадать ребус.

Ничего не приходило мне в голову, хотя, вспоминая об этом теперь, я готов верить, что тогда у меня появилось предчувствие смертельной опасности, и я взволновался, как во время первой охоты на крупного зверя. Птицу способен поймать в силки даже ребенок, но совсем иное дело брать на мушку оленя. Олень смотрит на тебя своими кроткими глазами, он ничего тебе не сделал, ты любишь его, тебе хочется его погладить… Эх, все это я выдумываю задним числом, а тогда никак не мог определить, почему меня охватило волнение.

Мы закончили игру, я отдал ракетку Печи, чтобы он занял мое место. И сел на скамью рядом с его женой.

— Да, — сказала она, — вы слишком хорошо играете, нам трудно было бы состязаться с вами.

Я видел, как Печи вошел в игру. Они бросили жребий — кому с кем играть, и парная игра началась. Мне было жарко.

— Охотнее всего я принял бы душ, — сказал я.

И прежде чем женщина успела ответить, а она смотрела на меня и собиралась что-то сказать, я продолжил неожиданно:

— Я схожу по вас с ума. Так влюбиться! Когда вы вошли, у меня остановилось сердце. Хотелось жалобно запищать, как двухнедельный щенок, от мучительного сознания, что вы не моя.

Я сделал небольшую паузу:

— Пойду приму душ. Сейчас с вами говорил усталый, потный человек. Освежусь, сойду к вам и все повторю снова.

— Не надо, это лишнее, — тихо сказала она, но я не обратил внимания на ее слова, сделал вид, что не расслышал, и удалился.

Душ… как мы обращаемся со своими нервами… Я пошел не под душ, а в бассейн, попытался проплыть под водой от стенки до стенки четыре раза, потом пять, шесть, все время думая, что если и на этот раз удастся, то… Я провел там не больше пяти минут. Парная игра еще не должна была окончиться… холодный душ в моей комнате… одна минута, господи, только бы не упустить, только не упустить, иначе я повешусь на самом высоком буке…

Не упустил.

Они все еще играли — второй сет только начался.

Я сел рядом с ней, с другой стороны сидел мальчик. Это меня смущало. Что делать? Я спешил, остановиться сейчас — подобно смерти, мальчика я просто приподнял, как вещь, поставил на ноги и посмотрел ему прямо в глаза:

— Не тебя ли случайно дядюшка Мишинаи ищет?

— Меня? А кто это? — спросил он.

— Беги к швейцару, он объяснит.

Опустившись на скамью, я сказал:

— Ничего не изменилось. Я схожу по вас с ума, и примите к сведению: меня не интересует ни ваш муж, ни ваш брак, ничего не интересует. Вы богом созданы для меня!

— Странно, что вы это говорите.

Я промолчал. На это ответить нечего, я действовал рассчитанно, она инстинктивно. Она защищалась. Я не ответил и таким образом не дал ей возможности защититься.

— Давайте больше не общаться, хорошо? — предложила она дружелюбно и с надеждой.

Я с облегчением вздохнул. Это шаблон. Она предлагает возвести стену. Меня ли остановит такое препятствие?

Да, легко возбудимая, самовлюбленная неврастеничка. И даже не умна.

И тут она подняла на меня глаза.

— Теперь вы подумали, что я глупа? Мне тоже пришло это в голову. Но знаете, со мной довольно безнадежное дело… Всем известно, каждой женщине приятно вдруг пробудить такую страсть… Но сейчас вы действительно постучали не в ту дверь.

— Я не стучал, — произнес я хрипло и глухо, — я только сказал, что думал.

— С точки зрения результата это одно и то же.

— Послушайте, сударыня, — видите, я даже имени вашего не знаю! — если вы боитесь, что я останусь сидеть за вашим столиком…

— Я не боюсь. Вы неправильно меня поняли. Я чувствую себя достаточно сильной, чтобы не бояться. Если вам это не тяжело, разумеется.

И отвернулась к стене. Святая женская глупость! Я рассмеялся.

— Над чем вы смеетесь?

— Смеюсь над ударом. Девушка подала крученый снизу, а другая захотела отбить его сверху. В результате — сетка.

Она задумчиво смотрела на меня.

— Вас это занимает?

— И это тоже.

Я старался продлить проведенные с ней минуты, хотя прекрасно знал, что сейчас это бессмысленно, нельзя же продлевать их до бесконечности, пока я не добьюсь иного, большего, чем уже достиг. Если насчитывать себе штрафные очки за промахи, это был просчет, за который полагался штраф — мне следовало уже уйти от нее.

— Я даже имени вашего не знаю, — буркнул я.

— Моего?

— Да. Знаю только фамилию.

— Вот как? Не знаете? Меня зовут Эржи. Но если вы спросили для того, чтобы называть меня по имени, то радости мне это не доставит. Муж называет меня малышкой, и вообще наше знакомство… знаете, мы живем по-старомодному, только самые близкие… и я не жалею, что это так. Но вот освободился стол, хотите сыграть? Конечно, у вас колоссальное преимущество передо мной, но будет гадко, если вы дадите мне это почувствовать.

6

Я хотел переодеться к ужину, но увидел, что небо совершенно чистое и луна почти полная. И мне захотелось снега, холода. Мгновенье поколебавшись, я решил: пойду-ка лучше кататься на лыжах.

Кроме лыж, я не взял с собой ничего. Надевая их у дверей дома отдыха, я подумал, что следовало бы взять фонарик: вдруг облака заволокут луну. Но обратно возвращаться не хотелось.

У парка я свернул, одним прыжком перемахнул через забор лесника и ощутил счастье: на что мне эта женщина?! Снег, зимняя природа и среди всего этого — я!

Я замечал уже, что спорт и вообще физические достижения чрезвычайно способствуют развитию эгоцентризма. Это явно эгоцентризм заставлял меня мчаться вниз, наслаждаясь бегом, как никогда раньше, опасностями, скрытыми обманчивым светом луны, ведь даже днем через лес, через вырубку пробегаешь с осторожностью. Я не осторожничал, хотелось мчаться, лететь; когда удавалось благополучно миновать очередной пень, во мне начинал звучать гимн самообожания: какой я ловкий, какой удачливый! Потом я вдруг здорово шлепнулся.

Сначала показалось, что сломал руку, но, ощупав ее, выяснил, что все в порядке, просто сильный ушиб. Решил вернуться обратно.

И тут я рассмеялся, так как понял, что весь этот безумный бег был затеян ради нее, ради Эржи. Веду себя будто школьник, рассчитывающий на то, что его возлюбленная во что бы то ни стало узнает, какие подвиги он совершил ради нее.

Не влюбился ли я в самом деле?

Я был абсолютно уверен, что нет. Она даже не в моем вкусе. Белокурая, распускающаяся астра (хотя, будучи знаком с историей литературы, я всегда представлял астру только брюнеткой!), которая… Нет, наши нервные системы функционируют в разном ритме, наши мысли неодинаковы, когда один заговорит, другой не подхватит, не воскликнет, что именно это он хотел сказать, и вовсе не пленяют меня ее жесты, движения…

Я возвращался по собственным следам, пересек шоссе. Навстречу шла машина; мелькнула мысль: они!

Я не поднял руку, смысла не было, я находился в каких-нибудь десяти минутах от дома отдыха, но мысль, что, быть может, это они, — а это были не они, не их машина, — так кольнула меня, что я ощутил себя очень несчастным — хоть в снег вались тут же, на месте!

Несколько мгновений я смотрел вслед машине, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ощущение обездоленности от того, что Эржи принадлежит не мне, а инженеру, было столь острым и явственным, что я решил идти напролом, презрев все условности. Я должен ее добиться, она мне нужна, а коль скоро она нужна мне — все средства хороши!

Я медленно подымался наверх. Никакими трюками тут ничего не добьешься, это бесспорно. Но женщин трогают, умиляют кроткие, преданные трубадуры… которые ничего от них не требуют. Особенно под обманчивой личиной.

Добравшись до дома отдыха, я чуть не врезался в группу отдыхающих. Было их человек шесть. Печи тоже, видимо, после ужина решили совершить прогулку при луне.

— Это вы?

— Потому вы и не пришли ужинать?

В лунном свете людей узнаешь с трудом, но Эржи я узнал сразу, потом, по голосу, ее мужа — ясно, что он рядом, остальные меня не интересовали.

— Я вам завидую, — сказала Эржи.

— Почему?

— Да вот вздумали побродить в горах — и тотчас отправились. Ночью.

От крутого подъема я вспотел, поэтому снял перчатки, шапку, даже куртку расстегнул, но при этом чувствовал, что голова у меня горячее обычного и сердце бьется, как днем в зале для игры в пинг-понг. И все из-за этой женщины! Которая говорит банальности. Если б еще она хотела раздосадовать меня, но нет, она вовсе этого не хочет, напротив — стремится приласкать, утешить добрым словом за то, что днем отвергла (а чего другого было ожидать?). И такая женщина меня волнует?!

— Вы хорошо знаете горы, товарищ Шебек? — спросил чей-то голос.

Мне показалось, что то был голос девушки, которая днем пригласила меня сыграть партию в настольный теннис, впрочем, в лунном свете легко было и ошибиться. Кто бы она ни была, но, задав свой вопрос, она подкинула мне возможность порисоваться своим знанием гор, уменьем разбираться в картах, ходить на лыжах, но я почувствовал, что все это не даст мне никаких преимуществ. Нет.

— А, черта с два! Просто пошел побегать, как влюбленный мальчишка, — ответил я.

Кое-кто засмеялся, а девушка поинтересовалась, в кого я влюблен.

— Для влюбленного подростка важно не то, в кого он влюблен, а то, что жизнь для него в новинку.

— И для вас в новинку?

Спрашивала девушка, но спрашивала хорошо. Я мог все время отвечать Эржи.

— Более или менее. Я семь лет занимался научными исследованиями.

Одна из женщин принялась расспрашивать, прыгал ли я с трамплина, высокого-высокого, люди летят с него, размахивая руками, — она видела в каком-то фильме. Разговаривая, они медленно продвигались вперед, у развилки дороги повернули обратно; видимо, на этом прогулка закончилась.

Та девушка все время шла рядом со мной. На обратном пути она спросила:

— Вы не придете потанцевать, товарищ Шебек?

— Бог знает, — ответил я; идти с ней мне не хотелось, но и отказываться было нельзя: а вдруг и Печи пойдут. Эта девушка играла со мной днем в пинг-понг, с тех пор она могла сдружиться с ними, вот откуда-то даже имя мое ей известно, да, такая в покое не оставит. Дом отдыха невелик, если тут сложится компания, то уж до окончания срока путевки: сегодня гуляют вместе и завтра тоже…

— Откуда вы знаете мою фамилию? — спросил я.

— Узнать не так трудно. Достаточно спросить.

— Верно.

Я предложил ей сигарету. Закуривая, мы отстали от группы. Я немного подумал и, хотя это было мне в тягость, все же счел нужным сказать:

— Вот видите, а я даже имени вашего не знаю. Не знаю, кто вы.

— Не так уж и важно. Вчера я была у вас на приеме, вы дали мне таблетку истопирина. Как вам было меня запомнить?

— Нет, вы никогда не были у меня на приеме.

— Вы что, всех пациентов помните?

— Всех.

— Что ж, правда, не была, только хотела пойти. Там очень много народу было.

Я попытался разглядеть ее при свете луны и спички: глаза у нее были умные. Я все еще колебался.

— Я бы охотно пошел потанцевать с вами сегодня вечером, — с расстановкой сказал я, — если вы спросили серьезно.

— И я охотно потанцую с вами, — совсем просто ответила она.

— Какое платье вы наденете?

— У меня нет вечерних платьев. Широкую юбку и беленький пуловер.

— А вы осмелитесь ничего не надевать под платье?

Она покосилась на меня и усмехнулась:

— Может, и осмелюсь.

Я стащил с руки перчатку и прижал ей пальцем кончик носа:

— Но если будет не так, я весь вечер на вас даже и не взгляну, а стану ухаживать за той блондинкой.

Она радостно засмеялась:

— За этим дело не станет!

7

Эту девушку послал мне не иначе как добрый дьявол. Я с сожалением подумал об Эве, которую нельзя использовать подобным образом: в обществе она не бывает и, кроме того, мы работаем вместе… Значит, Эржи не будет раздражать, если я стану оказывать Эве внимание. Бедняжка…

А вот Кати явно ее раздражала. Мы с Кати сидели за одним столом, много пили, и после второй рюмки коньяка она начала смеяться без умолку, постоянно хотела танцевать, — словом, ей почти удалось испортить Эржи весь вечер. Эржи выглядела все более усталой, недовольной, почти не танцевала, не вмешивалась в разговоры, сидела, глядя прямо перед собой. Я не заметил, чтобы она смотрела на меня.

Около полуночи я пригласил ее танцевать.

Утомленным движением она протянула руку и при этом спросила:

— Вы никогда не чувствуете усталости?

Я поглядел на нее и не ответил. Затем дал ей дружеский совет поберечь себя: на нервные, как она, натуры изнуряюще действует внезапная перемена воздуха.

Я танцевал с ней, как с девушкой, впервые попавшей на бал, будто у меня рук не было. Лишь слегка касался ее талии.

Когда во время танца она впервые посмотрела на меня, я улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь?

— Любуюсь вами. Будь вы моей, я тоже обращался бы с вами, как с куклой. Но не как с фарфоровой, а как с живой. Такой маленькой, веселой, куклой-проказницей, которую нужно выводить на мороз, в дождь, в снег, приучать к собакам, кошкам, поросятам, дребезжащему желтому трамваю, а вовсе не дарить ей игрушечную машину, чтобы она в Будапеште холила в ней свой сплин.

— Вы ошибаетесь, — немного отчужденно произнесла она, широко раскрыв глаза.

— В том, что я бы сделал, — не ошибаюсь.

Кроме нас двоих, никто не танцевал, неожиданно я отпустил ее руку, убрал другую с ее талии и сказал:

— Мне больше не хочется танцевать. Вы не рассердитесь, если мы прекратим?

И тотчас поспешно добавил:

— Я так хочу вас, что не смею даже взять вас за руку. Мне хочется броситься на колени прямо на этот мозаичный пол, чтобы целовать ваши ноги. Я влюблен в вас.

Она только глянула на меня и пошла к своему столику. А через несколько минут встала и ушла вместе с мужем.

Нас осталось шестеро. Кати, еще две девушки и два парня. Парни — они были, пожалуй, старше меня, но их называли мальчиками, — парни, видимо, радовались, что могут остаться одни и беззаботно предаваться ночной жизни в уверенности, что на расстоянии в несколько лестничных ступенек их ждет постель, на другой день — поданный в кровать завтрак, ванная комната, словом, райское житье и даже более того — захватывающие любовные приключения… Оба они про себя прикидывали, согласится ли подняться к нему в комнату его избранница.

Я задумчиво смотрел перед собой: проник ли уже яд в душу Эржи? Думает ли она обо мне, ложась спать? Или…

Я этого не знал. Когда она ушла, я почувствовал безграничную пустоту. Я расплатился и, притворившись более пьяным, чем был на самом деле, стал прощаться со всеми под тем благовидным предлогом, что завтра мне надлежит быть трезвым. В своей комнате я отворил окно, и тут неожиданно меня охватил какой-то необъяснимый, жгучий озноб и такое ужасное чувство одиночества, что в испуге я чуть было не бросился к двери: если я запрусь и ночью вдруг подступит смерть, никто даже не сможет прийти мне на помощь. Но это была лишь минутная слабость, пять минут назад я оставил компанию, а теперь все бы отдал, чтобы хоть какой-нибудь старый, жалкий, глупый пьяный бродяга сидел бы против меня на стуле и говорил со мной… Все бы отдал, чтобы откровенно поговорить с кем-нибудь!

Я не сентиментален, мне известно, что болезнь одиночества рано или поздно настигает человека, но я не представлял, что это так горько.

Я собрался было вернуться в бар и провести остаток ночи с Кати или безразлично с кем именно, пока сон не сомкнет глаза… Потом собрался было сойти поискать Эву и переночевать у нее, хотя понятия не имел, где она живет, но мне не хватило ни энергии, ни решимости.

Глядя из окна на сверкающий зимний пейзаж, я решил, что за все это должна понести наказание та женщина. Она, конечно, не виновата, но и я не виноват в том, что виню ее. А кроме нас двоих, я не мог винить никого другого на всем белом свете.

К счастью, меня позвали к отдыхающему, которому стало худо. Я с удовлетворением подумал: какое счастье, что так случилось!

…После подобных вечеров знакомств бывает обычно более десятка случаев отравления алкоголем. Разбудить Эву? Это было бы подло. Я взял халат, бросил в сумку резиновый шланг и несколько ампул кофеина.

Первым моим пациентом оказался толстый пожилой мужчина; глянув на его похожую на монахиню жену, я сразу понял, что дело здесь не столько в физическом недомогании, сколько в долгой, обстоятельной ссоре перед сном. К тому же возымело свое действие и непривычное для него количество выпитого.

Пока я осматривал мужа, женщина стояла рядом, словно тюремный страж, скорее даже палач, который только того и ждет, чтобы я наконец ушел, предоставив жертву в ее распоряжение. Мне хотелось дать бедняге — мужу какое-нибудь снотворное, сражающее наповал, приняв которое он уже через пять минут не проснется, даже если рядом ударит молния, и потому не придется ему выслушивать женины упреки, — но моей задачей было не улаживать взаимоотношения супругов, а всего лишь лечить их.

Не успел я вернуться к себе, как ночной дежурный попросил меня зайти в восьмую комнату на втором этаже… К своему удивлению, я нашел там компанию, с которой провел вечер; все столпились возле одной из девушек, которая лежала на кровати и стонала.

— Ее вытошнило?

— Нет, нет, тут другое, — шепотом сказали мне. — У нее сердце плохое. Ей нельзя было пить.

Самое простое в таких случаях сделать промывание желудка, но для этого девушку надо было отнести в кабинет, да и само промывание малоприятная процедура, у меня не было никакого желания заниматься ею, к тому же это, по-моему, мало помогает. На другой день пациент чувствует себя так же скверно. Я помню об этом еще со времен своей работы на «скорой помощи», в студенческие годы.

Кати бормотала мне на ухо, чтобы я сделал с бедняжкой что-нибудь, помог бы ей, это разозлило меня, и неожиданно предо мной открылся вдруг сезам. Новая мысль настолько заняла меня, так захватила, что я выполнял свои врачебные обязанности совершенно машинально, механически, не обращая внимания на то, что в комнате присутствуют мужчины, вернее, мне даже в голову не пришло, что их следовало бы выпроводить… Я очень плохо помню, что я там делал с девушкой, как ее врачевал, сохранилось в памяти лишь то, что уже в коридоре я прислонился спиной к стене и уставился в полумрак.

— Человек-улитка… человек-кошка, — бессвязно бормотал я.

Внезапно меня осенила мысль о том, что в одном мы с Эржи похожи. У нас обоих так называемая кошачья натура. Кошка любит ласку, но не желает платить за нее. Когда в сорок четвертом наш дом был разрушен бомбой, когда из-под обломков мы вытаскивали свои вещи и на сердце у нас было тяжко и горько, кошка наша с полнейшим равнодушием умывалась, сидя на искалеченном брандмауэре. В этом все дело. Я тоже испытываю потребность в нежности и любви, как любой другой, но считаю, что тот, кто дает мне это, отнюдь не приобретает на меня никаких прав — расплачиваться я не обязан… С Эвой я был близок всего лишь раз, а она уже раздражает меня. И в наш расчетливый век, когда всех можно подкупить нежностью, Эржи так же, как я, явно боится, что…

Она не должна замечать, что я притязаю на нее.

Я стоял, прислонясь к стене, и думал, что если так сложилась судьба, если этой ночью я пришел к такому выводу, оказывая помощь больной, то теперь судьба обязана сделать так, чтобы в эту же ночь заболел и муж Эржи.

Но это уже была игра в кошки-мышки с судьбой, и я отправился спать. Прежде чем я успел лечь, меня вызвали еще к одному больному, в два часа я уснул и спал спокойно до без четверти семь, проснулся как обычно, и весь предыдущий день, казалось, улетучился, как дым и пар. Где мое сердцебиение? Его нет. Где боль от сознания того, что я несчастен? Ее нет. Вообще, ничего нет… хорошо бывает дождаться утра… здоровый сон целебен…

Три четверти седьмого…

Где живет Эва? В какой комнате? Выбираем беспроблемность вместо сложности! Я поднял трубку местного телефона.

— Простите, она живет не в доме отдыха, а за развилкой дороги…

Туда я не пойду. Где живет Кати и кто она?

Следовало подумать, как спросить о ней. Не мог же я обратиться к дежурному с просьбой любезно сообщить мне, в какой комнате живет женщина по имени Кати, с которой я танцевал вчера вечером.

Встав под холодный душ, я почувствовал, как это хорошо, как восхитительно, насколько умнее становлюсь я от душа (я всегда считал, что источник душевных расстройств и болезней — это ненормальный образ жизни, к какому людей либо принуждают, либо они сами выбирают его из лени), тут же я сообразил, что о Кати можно разузнать у обслуживающего персонала, но пока это не срочно, а вот со снегом пообщаться необходимо тотчас же, немедленно.

Зазвонил местный телефон.

— Алло, — мокрый, я выскочил из-под душа.

— Господин главный врач, вас просят на третий этаж в двести первую комнату. Очень срочно. Печи.

Дежурный не договорил, трубку выхватил Печи. Он нервничал.

— Говорит Печи. Привет, прости, пожалуйста, что так рано бужу. Если можешь, подымись сейчас же сюда.

— Через две минуты, я только что вылез из душа.

Спустя две минуты я был там. Сердце сильно билось, но я приписал это тому, что взбежал по лестнице. Постучал — молчание. Еще раз постучал — никакого ответа. Открыл дверь — Эржи лежала на постели с закрытыми глазами. Мужа в комнате не было.

Разве мне одеться быстрее, чем ему подняться на два этажа? Я развеселился.

— Что с вами, милая дама?

Она открыла глаза, посмотрела на меня, слегка покачала головой: ничего.

— Собственно говоря, ничего, просто Ференц нервничает.

— Какой у вас месяц?

— Думаю, четвертый.

— Это первый ребенок?

— Да.

— Не надо водить машину. И слушать речи сумасбродов вроде меня. Вы ощущаете что-нибудь, кроме дурноты?

— Да нет… с меня вполне достаточно дурноты.

— Верно. По мне, лучше ногу отрезать, только бы дурноты не чувствовать… Нет болезни, которая сравнилась бы с минутной дурнотой! Какое у вас давление?

— Нормальное.

— Сердце тоже хорошее. Но вы излишне нервничаете. Знаете, мне не хочется давать вам успокоительное. Конечно, если хотите, я дам. Но считаю это глупостью.

— Я проснулась на рассвете, и мне стало страшно. Даже пот выступил…

— Знаю. Бывает.

— Вы очень меняетесь в роли врача, на себя не похожи, правда?

— Да нет, человек не меняется, всегда остается самим собой. И вы не стали другой из-за того, что теперь в положении, и я не стану другим, разве что вы меня обнадежите.

— Я спросила потому, что вы говорите со мной, как с ребенком, словно успокаиваете.

— Ну, чтобы еще и взволновать вас, скажу: я не стану вас обследовать. По-моему, ничего серьезного нет.

— Это меня не тревожит.

— Какого черта вы хотите, чтобы я обязательно вас встревожил?

— Я не хочу.

В этот момент вошел Печи.

Мы пожали друг другу руки, он вопросительно поглядел на меня, я ободряюще ему улыбнулся, словно речь шла о том лишь, как хорошо мы провели время после того, как он вызвал меня, потом я сел на стул и попросил у него сигарету.

— Да, да, — любезно промямлил он, не зная куда деть руки и ноги. — Да, прошу, пожалуйста. — И стал шарить по столу, хотя сигареты были у него в руке. — Только не знаю, как теперь… дым…

Я с удивлением уставился на него.

Вечером они оба курили, и Печи дымил немилосердно. Вот почему он не сразу сюда поднялся. Не осмеливаясь дымить здесь, он выкурил сигарету возле дежурного. Не предполагал, как видно, что я так быстро приду.

Я взглянул на Эржи:

— Закурите и вы.

— Нет, нет, — запротестовал Печи, — ей не надо… ей вообще вредно курить, и по моему непросвещенному мнению…

Я встал и потрепал лежащую на постели женщину по щеке.

— Конечно, курить не обязательно… Однако не разрешайте ему так нянчиться с вами.

Я протянул руку Печи.

— Все в порядке.

И, так как он тупо глядел на меня, потрепал его по плечу.

— Все в порядке. Никаких неприятностей, если не считать единственной, заключающейся в том, что твоя жена мне нравится и я бы охотно за ней поухаживал. Но по иронии судьбы это, как минимум, было бы неприятностью для меня.

— А… — Он не отпускал моей руки, цеплялся за меня, боясь остаться наедине с женой.

Ого, подумал я.

— А скажи… ты не думаешь, что… все же ты… специалист… и… горный воздух…

— Я ее не обследовал, но знаю, что ничего у нее нет.

— Ты меня очень обяжешь, если посмотришь ее.

— Что ж… пожалуйста… Тогда, будь любезен, возьми ключ от моей комнаты. В шкафчике найдешь коньяк, выпей для успокоения духа, пока я не приду за тобой. Из вас двоих ты нервничаешь больше. Такое случается.

Он вышел, я посмотрел на женщину.

— Какая нелепость, — сказал я.

Она молча глядела на меня, как милые зверек, глаза которого излучают доверчивость и жизнелюбие. Как косуля, в глазах которой, если столкнешься с ней в лесу, никогда не бывает страха.

— Ваш муж трус, — сказал я. — Каким симпатичным он казался мне вчера…

— Прошу вас, оставим это…

— …Каким симпатичным казался мне вчера, а сегодня, нате вам — не осмелился остаться с вами наедине. Испугался вашего больного тела. И доверил его мне. Повторяю вам, это нелепо.

Я замолчал и продолжал смотреть на нее. Я не сделал ни одного движения, чтобы приблизиться к ней, да это и невозможно было. Что я мог сделать, кроме… Но тут уж пахнет нарушением врачебной этики, а когда у тебя за спиной многолетняя работа в лаборатории, исключающая непосредственное соприкосновение с больными, это весьма рискованно.

— Я не смею предложить вам свою помощь, — сказал я. — Вдруг вы не доверяете мне.

— Нет, помощь мне не нужна, — медленно произнесла она. — Я просто переоценила свои силы. Муж послезавтра возвращается домой. Мы сначала думали, что я останусь здесь еще на неделю, но я уеду с ним. Одна я здесь не останусь.

Я пожалел бедняжку. Когда человеку дурно и он беспомощен, грех этим пользоваться. Сейчас она выболтала мне, что сначала собиралась — так они договорились с мужем — остаться здесь еще на недельку. Что мне было ей ответить?

— Я успокою вашего мужа, скажу, что вы здоровы, все в порядке. — Я поднял с одеяла ее руку и поцеловал.

Тут наступил момент, когда мне следовало поспешить вон из комнаты, что я и сделал. Эржи обладала чувством стиля и чутко улавливала фальшь. Скажи я тогда, что ей лучше остаться подышать горным воздухом, она, вероятно, и сейчас была бы жива.

Печи сидел в моей комнате, бутылки с коньяком он из шкафа не вынул, пришлось мне самому ее достать: я заставил его выпить глоток, потом посоветовал до полудня сходить с женой в бассейн.

8

Супружеская пара позавтракала, они успокоили друг друга, приняли ванну и отправились в бассейн.

Я с ними не пошел. Считал это бессмысленным, так как больше не хотел встречаться с Эржи при муже, а уж если присутствие его неизбежно, надо, чтобы для меня это обернулось выгодой.

Кататься на лыжах охоты не было, я отправился в парк перед домом отдыха, и мне пришло в голову зайти к леснику за свежим молоком. К сожалению, молока не оказалось: у них постоянные покупатели, все молоко заранее распределено, да еще и детям оставлять нужно. На обратном пути я встретил коротенького молчаливого человека. Я счел его молчаливым — он здорово поскользнулся на склоне, сильно хлопнулся, подъехал на заду, словно на санках, ко мне; я схватил его за руку, поставил на ноги, и даже тогда он произнес только:

— Вот это да, ну и ну!..

И принялся стряхивать с себя снег.

Это был человек лет пятидесяти, приятной наружности, краснощекий. Большая меховая шапка натянута на уши, меховой воротник бекеши поднят. Я похлопал его по спине, чтобы он пришел в себя, и спросил, куда он направлялся в такую рань.

— Просто прогуляться.

— Это хорошо. По крутым склонам, по снегу — для здоровья полезно.

Он подмигнул мне:

— Именно поэтому я и гулял, — и, протянув руку, представился: — Шандор Мольнар.

Он с завистью поглядел на мои ботинки.

— А вот об этом я не подумал. Башмаки с собой привез, а брюки такие, чтобы можно было вовнутрь их засунуть, не сообразил взять. Полно снегу — в башмаки набивается. Вам-то хорошо гулять!

— Эти ботинки не для прогулок. Они лыжные, у них подошва не сгибается. Идешь, словно в деревянных туфлях.

— Но вы, я вижу, не на лыжах.

— Я только за молоком к леснику спустился.

— К завтраку? Вы любите молоко?

Мой молчаливый человечек оказался не столь уж молчаливым. Он тотчас заявил мне, что не любит пить на завтрак ни молоко, ни кофе, ничего такого не признает. А предпочитает сало, да стопочкой палинки его запить, — вот настоящий завтрак! Конечно, все это он тоже с собой не прихватил, а в доме отдыха и просить не стоит. Напрасно. И он ведь направлялся к леснику в надежде раздобыть себе завтрак по вкусу.

Этот Шандор Мольнар сразу мне понравился. Маленький, крепкий, явно здоровый человек, соскучится он здесь за две-то недели. Мне не хотелось оставаться в одиночестве со своими мыслями, и я предложил ему поехать семичасовым автобусом в Сентимре, я знаю местечко, где можно найти сало, да и палинку там раздобудем.

Он страшно обрадовался и заспешил по крутому подъему, чтобы успеть к автобусу. В автобусе он потирал руки.

— Эх, до чего ж хорошо придумано! — повторил он дважды.

Мой знакомый, к которому я привел его, принял нас с большой радостью. Однажды он пригласил меня к своей дочке, потом во время своих блужданий я раза два заходил к нему без зова посмотреть свою маленькую пациентку, и с тех пор, когда мы встречаемся, он неизменно дарит меня благодарным вниманием, лаской, — даже неловко становится. В доме у них было очень тепло, пожалуй, слишком тепло, просто жарко, пришлось раздеться и остаться в рубашке; мой приятель, маленький Мольнар, тоже разделся. Одно за другим сдирал он с себя бекешу, вязаную куртку, пиджак, пуловер, а перед нами стояла бутылка с палинкой. Палинка была ежевичная, у моего новоиспеченного протеже глаза так и заблестели. Такой он еще никогда не пробовал. Через десять минут хозяин дома и гость погрузились в такие дебри и тайны винокурения, что на мою долго не оставалось ничего иного, как то и дело поднимать стопку, да еще благодарить и отказываться, когда мне предлагали сало, колбасу либо ветчину: спасибо, мол, достаточно, больше не могу.

Хозяин проводил нас до автобусной остановки, заставил Мольнара пообещать — пока тот здесь отдыхает, — обязательно еще разок наведаться к ним, а меня просил, если забреду в их места, не обходить его дома стороной.

— Я и не знал, что вы врач, — сказал в автобусе Мольнар.

— Это в вас и симпатично, что вы меня ни о чем не спросили.

— Наверно, вы хороший врач, раз люди вас любят.

Я задумался: за время своей почти полугодовой врачебной практики я как-то не замечал особой любви к себе, быть может, потому, что не очень в ней нуждался. Меня скорее утомляло, когда кто-то бывал благодарен, обязан мне, но не говорить же такое этому коротенькому человечку.

Прощаясь у входа в дом отдыха, Мольнар потряс мне руку.

— Мы еще встретимся. А не получится случайно, так загляну как-нибудь к вам в кабинет, отыщу. Если не буду в тягость.

— Что вы! Мне тоже было очень приятно провести с вами утро.

Тем больше поразило меня, когда я спустился обедать, что за столом, за нашим столом восседал маленький Мольнар, погруженный в беседу с Печи. Завидя меня и радостно поздоровавшись, он с огромным удовольствием сообщил Эржи, что ему, мол, очень повезло со мной.

Печи, повернувшись ко мне, объяснил, что уже знает от товарища Мольнара, как мы провели вместе утро.

Все это было мне вовсе не интересно, но одно разозлило: Мольнар сидел на моем месте. До сих пор за столиком на четверых мы сидели втроем, и Эржи обычно оказывалась между нами. А теперь я должен был сесть на свободное место против нее. На мгновенье я подумал было, не попросить ли Мольнара пересесть с моего места, но это выглядело бы смешно.

Я сел напротив Эржи, но она на меня не смотрела, прислушиваясь к разговору двух мужчин. Удивление мое все росло. Маленький человек говорил в обычной своей манере, но теперь разговор шел на какую-то серьезную тему. Насколько я понял, он говорил об использовании водной энергии. Водной энергии горных речек.

— Паршивые речушки, вроде Тарны, Эгера, не стоят и того, чтобы на них мельницу ставить, не то что электростанцию… но вот если пойти на небольшие преобразования…

Я в этом вопросе не разбирался, но Печи инженер, он-то разбирается! Сидит да кивает с видом школьника перед учителем. И лицо у него лживое, и голос.

— Разумеется, — говорил он, покачивая головой. — Ничего не поделаешь, мы бедны, — добавил он чуть погодя.

Когда подали суп, Мольнар неожиданно переменил тому разговора. Он обратился к Эржи:

— Ну, как? Когда ожидаете маленького?

Услышав этот вопрос, я неожиданно ощутил такой гнев, словно заметил, что меня обкрадывают. Словно кто-то вмешался в мои дела — да каким фамильярным тоном, вот так, запросто, между прочим, без всяких предисловий. Я поглядел Эржи в лицо, увидел, как она покраснела, а ответил вместо нее Печи, назвав какую-то дату.

— Это хорошо, — рассмеялся мой маленький приятель и потрепал Эржи по руке. Так ласкают собаку.

Я не мог выговорить ни слова, все кипело во мне от гнева. И они это терпят? Или только я такой бешеный, а это не более чем любезность? Но как смеет любезничать с моей женщиной этот маленький, коротенький человек… даже если они старые знакомые?

В этот момент Эржи взглянула на меня. Вероятно, она что-то поняла по моему лицу, потому что веки у нее дрогнули, взгляд, перед тем веселый и ласкающий, вдруг стал тревожным. Она обратилась к Мольнару.

— Это превышение власти, — сказала она деланно легким, фальшивым тоном, и сразу стало ясно, что она собирается что-то обнародовать. — Вы министр машиностроения, дорогой товарищ Мольнар, а вмешиваетесь в дела здравоохранения.

И посмотрела на меня.

Вот как. Значит, Мольнар, маленький Мольнар, министр? И Эржи хотела предостеречь меня, чтобы я ему не нагрубил? И, значит, поэтому Печи сразу превратился в лакействующего первого ученика?

— Так вы министр? — спросил я Мольнара.

— Это в вас и симпатично… — ответил он моими же словами, — что вам и в голову не пришло спросить.

— Что ж, в этом нет ничего зазорного, — пожал я плечами. — Кому-то ведь надо быть министром.

Мольнар весело рассмеялся и очень непринужденно положил конец этой теме, заговорив о способах приготовления жаркого из телятины. А потом объяснил, чего недостает кушанью, лежавшему на наших тарелках. Я слушал его и жалел, что утром познакомился с ним. Черт его принес к нашему столу! Здесь теперь больше не прозвучит ни единого откровенного слова; если я поведу себя с Мольнаром так, как до сих пор, это будет вызовом, держаться же вежливо, на почтительном расстоянии, значит отречься от проведенного вместе приятного утра. К тому же Печи определенно в подчинении у министра и просто неспособен вести себя иначе, чем с привычной вежливостью пай-мальчика, а уж направлять беседу в любом случае будет Мольнар.

Если, правда, я ему это позволю…

Я задумчиво ковырял жаркое. Какое все-таки несносное место такой вот дом отдыха: вечно кто-то стоит на моем пути. Вчера к супружеской паре прилипла Кати, с сегодняшнего дня на них насядет Мольнар. Если муж через три дня уедет, а жена останется здесь, разве осмелится она оторваться от министра, чтобы побыть со мной хотя бы полчасика?

А между тем Мольнар рассуждал об охоте. Уж не помню почему, но мне пришлось это очень кстати. В охоте я мало разбираюсь — последний раз в детстве подстрелил сороку из духового ружья, — но все же отличить одного зверя (или птицу) от другого смогу.

— Вы не настоящий охотник, — улыбнулся я Мольнару.

— Да… пожалуй. Времени не хватает.

— Истинный охотник не признает такого понятия — время.

— Да ну? А что же он признает?

— Зверя. Одного-единственного. Присмотрит себе в лесу ласку и убьет. Если даже полгода потребуется, все равно только этого зверя, другие его не заботят.

— Не очень-то это рационально.

— Охота давно уже перестала быть рациональным делом, с тех пор, как стала спортом.

Мольнар лукаво посмотрел на меня.

— Ну, вы-то скорее на людей охотитесь, а не на ласку.

— На людей?

— Я имею в виду женщин.

Я почувствовал, как бледнею: этот маленький человек попал в самую точку, высказал вслух мои сокровенные мысли; случайно ли или заметил, как я смотрю на Эржи?

Я принужденно рассмеялся.

— До сих пор мне не приходило это в голову, но идея хороша.

— Как же, не приходило! Интересный, холостой молодой человек, доброжелательный, но в то же время неприступный — не меня же вы хотите покорить своим обхождением. И женщины правы, избирая вас: кто может с вами здесь состязаться?

Ужасно! Этот человек говорит, что думает. И никак не защитишься, я отдан ему на съедение. Можно нагрубить, можно резко оборвать его, но и тогда один я останусь в проигрыше, потому что ему ничего не нужно, у него за этим столом нет иной цели, кроме той, ради которой сюда приходят. Поесть, мило побеседовать, отдохнуть, меня же он загоняет в клетку, чтобы в конце концов показать Эржи, как я, обозленный, вцеплюсь, словно сойка, в просунутый сквозь решетку палец…

Но признать поражение и отступить в моем возрасте было невозможно. Я махнул рукой, словно не считал сказанное им важным.

— Вот минусы дедуктивного метода. Сначала причислить к какой-то категории, а потом исследовать. До сих пор безнаказанно это удалось только одному Линнею, да и ему потому лишь, что производил он свои опыты не на людях.

Наступила небольшая пауза. Я глянул на Эржи, и глаза наши встретились. Она улыбнулась. Я ответил улыбкой, и моя нервозность прошла. Я играл роль для нее и если она довольна, то я и подавно.

— Ну, не злитесь, — весело сказал Мольнар, он не заметил, что я перестал сердиться.

Я снова взглянул на Эржи.

— Пойдете играть в пинг-понг? — И тотчас обратился к Мольнару: — Постойте, сейчас я вам задам. Да, я зову Эржебет Печи играть в пинг-понг, чтобы показать свои неотразимые подачи.

— Угу, — произнес Мольнар.

— А ты? — перевел я взгляд на Печи.

Он поднял брови, словно предупреждал таким образом о моей бестактности.

— Ты умеешь играть в ульти? — осторожно спросил он.

И сразу человек этот перестал для меня существовать. Министр любит играть в ульти, значит, и он займется картами. Что у него, нервная система отсутствует? До сих пор не почувствовал, о чем идет речь?

Конец всему положила Эржи: встав, она заявила, что устала и пойдет немного отдохнуть.

И ушла.

— Ну, все равно, ульти так ульти, — согласился я.

Вообще-то я не очень люблю карточную игру, да и не везет мне. Есть такое суеверие: кому везет в карты, не везет в любви. Нет картежника, который не был бы суеверным. Источник любого суеверия — незнание, неизвестность, а какие карты сдадут, никому ведь не ведомо. Я не настоящий картежник, суеверий не признаю, разве что во время игры, но сейчас это обещало быть забавным.

Мы расположились в гостиной в удобных креслах. Печи сразу начал сдавать. Я едва следил за игрой, карта мне не шла, в трех-четырех партиях я проиграл все свои мелкие деньги, хотя играли, как обычно, по десяти филлеров. Лучше всех играл Мольнар, он меньше всех задумывался, называя масть, прикупая и делая ставки, Печи играл осторожно, безрадостно, словно решал какую-то важную задачу.

Помня о примете, я радовался тому, что проигрываю. С нетерпением ждал, что Мольнар продолжит тему, начатую за обедом; играя в карты, никак нельзя удержаться, чтобы не заметить: вот, мол, все-таки женщины… Мне бы польстило, если бы он так сказал. Скорее бы уж!

Но ничего такого он говорить не стал, заводил разговор о том о сем, а больше всего о картах. И играл с удовольствием. Мне знакома такая радость, она появляется, когда человек уверен в себе и делает то, что ему нравится.

Я предложил распить бутылочку вина. Они согласились. Принесли вино, а между тем объявлять игру надо было мне. Я сказал червы, имея на руках три козыря, контру, реконтру, субконтру, — и проиграл. Тогда Мольнар насмешливо посмотрел на меня поверх бокала:

— Вы играть хотите или проигрывать?

— Черт его знает, — ответил я и расплатился. Около нас уже собрались болельщики. Одного из них я подозвал к столу. Не сядет ли он на мое место? У меня, к сожалению, начинается прием.

Я оставил их за карточным столом и поднялся вверх по лестнице. Казалось, сердце мое билось в горле, я постучал в дверь комнаты Печи. И вошел.

Эржи стояла у шкафа, она не выказала ни капли удивления. Я закрыл дверь, не спуская с нее глаз.

Так прошло с полминуты. Потом Эржи подошла к столику, пригласив меня сесть.

— Не уезжайте, останьтесь, — сказал я.

— Где?

— Здесь, в доме отдыха. Останьтесь еще на неделю. Осмельтесь решиться!

— На что решиться?

— Остаться одной здесь, со мной. Не бегите! Прошу вас!

— Странно, — сказала Эржи. — Вы хотите заставить меня что-то сделать, а сами просите.

Наступила маленькая пауза, я стоял у двери. Потом медленно, ласково она произнесла:

— Вы были такой славный за обедом… Сражались, как ребенок.

— Признаюсь, я был в замешательстве.

— Поедем кататься на машине! — неожиданно предложила Эржи. Она быстро шагнула к вешалке, сняла шубку, набросила ее на плечи и поглядела на меня сверкающими глазами.

Я подумал о дневном приеме, о своих партнерах в карты, об Эве и о том, что нас могут увидеть… Но все это длилось лишь мгновенье. Я кивнул и двинулся вслед за ней.

— Вы не возьмете пальто?

— Я не боюсь холода.

Мороза не было, но, когда мы вышли из гостиницы, я все же почувствовал, что зябну. В полуботинках, без шарфа, шапки, перчаток, пуловера я никогда не выходил на улицу — пришлось признаться самому себе, что мое безразличие к холоду объяснялось скорее не какими-то особыми моими качествами, а тем, что я всегда бывал тепло одет.

Несколько мгновений я колебался, не вернуться ли за пальто, но не посмел, боясь, как бы не оборвался электрический контакт возникшей между нами близости, ведь тогда сразу все изменится, возможно, она и ждать не будет, возможно, тотчас станет другой, не такой, как сейчас.

В гараже тоже было холодно, даже более неприятно, чем на улице. Зима прочно угнездилась в цементном его полу; пожалуй, на обжигающем лицо ветру и то лучше. Пока Эржи прогревала мотор, пытаясь завести его, у меня начали стучать зубы.

— Куда поедем? — спросила она.

— Ну… поедем в Матрахазу.

— Хорошо. А почему туда?

— Просто так.

Она посмотрела на меня весело, выразительно и тронула машину с места.

Я ощутил трепет. Не холод был тому виной — Эржи включила печку, — а чувство счастья; на такой поворот событий я не рассчитывал, теперь она перехватила в свои руки инициативу, она взяла на себя руководство, и я предоставил ей это, не мог даже вмешаться.

Мы спускались молча, проехали, наверное, два поворота извилистой горной дороги. Иногда я взглядывал на ее руки и лицо. Машину она вела плохо. Не было в ней свободы движений, естественности, крутые повороты она брала очень медленно, осторожно, закусывала губы, описывая широкую дугу. Видно было, что нервы ее на пределе, она целиком поглощена машиной, и ей хочется предстать передо много в самом выгодном свете.

— Скажите, пожалуйста, — спросила она, не глядя на меня, — машину водить мне сейчас можно?

— А почему бы нет?

— В моем положении?

— Вы любите водить?

— Очень!

— Ну и водите на здоровье. Это будет только полезно. Не принимайте все слишком серьезно.

Она покачала головой, несколько мгновений смотрела на меня, затем снова перевела взгляд на дорогу.

— Я обычно вожу лучше, чем вам сейчас может показаться. Уже несколько дней я чего-то боюсь. Самую малость. По-моему, машина перестала повиноваться мне.

Я не ответил. Глядел на ее профиль, и на сердце у меня становилось теплее. Прелестное ее лицо отражало мягкий, кроткий характер, у нее был большой, красиво очерченный рот и маленький круглый подбородок, короткие волосы развевал ветер, они взметались, как у киноактрис, когда их показывают крупным планом в сценах после расставания. Неожиданно я ощутил необходимость сказать:

— Знаете, все кричит во мне, что вы из породы тех женщин, которые заставляют мужчину катиться вниз.

— Вниз? — Она с недоумением подняла ресницы.

— Да, во всех смыслах! Вниз! Вряд ли судьба окажется столь милостива, что еще раз поставит на моем жизненном пути женщину, подобную вам. После вас все будут казаться некрасивее, глупее и скучнее. Вниз и в том смысле, что я достиг возраста, когда мужчину интересует лишь то, насколько одна женщина отличается от другой. Мне кажется, вы последняя, к которой меня влечет, которую я хочу. В лучшем случае лет этак через двадцать, смешным, нелепым стариком, я начну сходить с ума по семнадцатилетним девчонкам, но дожить до этого мне бы не хотелось.

Эржи засмеялась:

— Словом, если у меня будет дочь… я сообщу вам об этом восемнадцать или двадцать лет спустя.

— Хотите напомнить, что я смешон? Захотел соблазнить женщину на четвертом месяце… признаться в любви с первого взгляда беременной женщине?

— Да, я хотела напомнить об этом. Через два месяца я буду безобразной. Талия у меня деформируется, да вы ведь сами лучше знаете, какой бывает женщина на шестом и седьмом месяце… Уродство ей может простить только муж, да и мало кто из мужей, у меня совсем нет уверенности, что Ференц принадлежит к этим немногочисленным мужьям…

— Он к ним не принадлежит, — сказал я совершенно бессмысленно.

— Все равно, жаль, что я о нем упомянула. Откажитесь от своих извращенных намерений, хорошо?

— От чего отказаться?

— От меня.

Она подрулила к матрахазской стоянке, затормозила и выключила мотор.

— Вы мне симпатичны, но я чувствую, как вы тайком меня шантажируете, — сказала она чуть погодя, посмотрела на меня и положила руку в перчатке на мою. — Прошу вас, не надо. Не протестуйте, я знаю, даже когда вы исчезаете, это тоже шантаж, потому что вы хотите, чтобы я думала о вас. Я позвала вас, чтобы сказать это. Мне хотелось бы и впредь сохранить с вами добрые отношения. Вы не сердитесь?

— Два дня назад на этой самой дороге вы спросили у меня то же самое: не сержусь ли я за то, что вы не повезете меня дальше. За то, что бросите на дороге.

— Тогда вы не рассердились.

— Тогда тоже я вежливо ответил, что это пустяки.

— Вы рассердились?

— Я готов был убить вас.

— Теперь тоже?

— Теперь другое дело.

— Зачем же было напоминать об этом?

— С досады и горечи, — сказал я, не придумав ничего иного в ответ. И, открыв дверцу, вышел из машины. Я видел, как Эржи захлопнула дверцу, поставила ручку на предохранитель, приоткрыла дверцу со своей стороны, словно собираясь выйти. Потом и ее захлопнула, включила мотор и рванула машину с места.

Прошло добрых несколько секунд, пока я осознал, что она снова бросила меня. Машина свернула на дорогу и исчезла за поворотом.

Меня обожгло холодом. Здесь, на двести метров ниже Гайи, было холоднее, чем наверху. Там температура была около нуля, здесь — по меньшей мере минус десять градусов.

Я подошел к остановке посмотреть, когда идет ближайший автобус. Через полтора часа. К счастью, деньги у меня с собой были, и я пошел посидеть в ресторан, там, по крайней мере, тепло. Зубы у меня стучали.

Вернется она за мной или нет? — вот что главным образом интересовало меня. То, что она уехала, казалось мне абсурдом. Мы спокойно беседовали, я вышел из машины, а она вдруг — на тебе, — бросила меня здесь и умчалась.

Невероятно!

И вообще, все было невероятно, невозможно, все нелепо и в особенности то, что сейчас у меня наверху идет прием больных. Опять звонить Эве?

Не хотелось. Я попросил глинтвейна, так как дрожал от холода.

Вот попал в дурацкое положение! Я сидел, пил глинтвейн и ровным счетом ничего не мог предпринять, даже думать не мог. Ко мне подошел официант, вежливо спросил, хорош ли глинтвейн, я заверил его в том, что глинтвейн отличный, и попросил еще. В большом зале ресторана нас было всего трое. Официант сказал, что в такое время, после полудня, мало кто сюда заглядывает, иное дело позже, когда есть музыка.

Собственно говоря, раздумывал я, не может быть, чтобы она за мной не вернулась. Хотя ведь я считал невозможным и то, что она бросит меня здесь. Ну ладно, не стоит над этим задумываться.

Когда я пришел к такому выводу, в зал вошла Кати, с ней еще одна девушка и двое молодых людей, с которыми мы провели вчерашний вечер. Заметив меня, они тотчас подошли.

— Вы здесь? Ты? Как ты сюда попал?

И, окружив, принялись пялиться на мой костюм: они прибыли только что автобусом, я автобусом приехать не мог, и на лыжах не мог, и вообще они видели, как после обеда я сел играть в карты.

— Выпейте-ка лучше глинтвейна, — сказал я.

Выяснилось, что именно для этого они и приехали, кто-то сказал, что здесь подают отличный глинтвейн, а чем и заняться человеку от скуки во время отдыха? Ходишь из одного места в другое, и повсюду одно и то же; делать нечего, знай сиди себе за столиком ресторана — мог бы у себя дома таким же манером сидеть, вот и считаешь оставшиеся до окончания срока путевки дни.

— Разве у тебя нет сейчас приема? — спросила Кати.

— А я его здесь веду.

По сравнению со мной эти парни и девушки были безнадежно молоды. Они громко радовались жизни и, вероятно, делали это целыми днями. Мне нечего было сказать им. А уж что скажут они, меня и вовсе не интересовало. Занимало меня лишь одно: вернется за мной Эржи или не вернется?

И во время всего разговора с ними мне хотелось, чтобы она вернулась, я желал этого каждой своей клеточкой; лишь позднее сообразил: нехорошо, если она вернется. Ведь мое непонятное и необъяснимое пребывание здесь в одном пиджаке, без пальто, уже и так растревожило их воображение, они почуяли, что за этим что-то скрывается, а появление Эржи разом открыло бы все тайны.

Лучше пусть не возвращается, логично пожелал я. Пусть лучше вернется, заклинал я, мысленно махнув на все рукой. Что мне до всех них? И какое имеет значение, подумают они что-то или не подумают? Мне до них нет никакого дела.

Кати, сидя рядом со мной, тихонько расспрашивала:

— Все же, как ты сюда попал?

— Рассердился на тебя.

— За что?

— Я хотел провести вечер с тобой вдвоем, а не в компании.

— Но ты не ответил, почему ты здесь. Где твое пальто?

— Не приставай! Нет у меня пальто.

— Ты ухаживаешь за женой Печи?

— Глупости!

— Вовсе не глупости. Скажи, если это правда. Правда?

Я не ответил.

— Я еще вчера вечером поняла. Ты гадко вел себя со мной. Я пришла на танцы так, как ты просил… А ты даже не заметил.

— Заметил.

— Нет, не заметил. Она приедет за тобой?

Я поднял брови, желая положить конец ее расспросам, но это оказалось излишним, потому что в дверях появилась Эржи, взлохмаченная, словно подросток, в распахнутой шубке, с засунутыми в карманы руками. Она приблизилась к нам, остановилась возле стола:

— Говорят, будет вьюга?

Что-то заставило меня встать. Я не мог продолжать сидеть, ведь она пришла сюда. Вернулась за мной.

Я счел это в порядке вещей.

— Будет вьюга? Кто вам сказал? Садитесь.

Она села.

— Я бросила вас здесь, — произнесла она, не смущаясь, не обращая внимания на сидевших за столом людей. — Мне и в голову не пришло, что у вас могут быть дела. Я вернулась, едемте.

Она подождала, покуда я подозвал официанта, расплатился и вышел с ней на холод и ветер.

Машина стояла на дороге, ветер завывал, мелкая снежная пыль колола лицо; лес, правда, немного защищал от ветра, но глаза открыть все равно было невозможно.

Мы подошли к машине.

С нами шел кондуктор автобуса, он придержал Эржи за локоть.

— Не надо сейчас ехать.

— Почему?

— Все равно домой не попадете. Два поворота дороги замело снегом.

Эржи размышляла, я ни о чем не думал, хотел только поскорее попасть в тепло. Мы сели в машину.

— Зачем вы вернулись?

— Я не вернулась, я просто немного покаталась… посмотрела, здесь ли вы.

— Послушайте, Эржи, я хорошо знаю эти места. Не надо ехать.

Вместо ответа она тронула машину с места. Мы проехали сто метров, двести, километр, два, не проронив ни единого слова.

Ветер все свирепел, он швырял и крутил машину так, что едва можно было что-то разглядеть. Дворники двигались без всякого толку: пока они шли в одну сторону, снег снова залеплял стекло. Я видел, как Эржи нажимала на педаль акселератора, но и это едва помогало. Ветер толкал машину обратно. Кругом потемнело. Внезапно Эржи затормозила.

На повороте, как раз перед нами, преграждая дорогу, лежал огромный поваленный ветром бук. Переехать через него было невозможно, невозможно хотя бы потому, что ветер нанес с противоположной стороны бука снежный сугроб метра в полтора. Ветер обрушивался сверху, перед нами было поваленное дерево, за ним снежный завал, с каждой секундой он становился все выше, ветер бешено проносился по вырубке, перебраться через завал на машине было никак нельзя.

Эржи, чуть не плача, повернулась ко мне:

— Что нам теперь делать?

— Едем назад.

— Куда?

— В туристский отель. По этой дороге дня два нельзя будет ездить.

— Мне страшно. Вы умеете водить? Возьмите у меня руль.

— Вы боитесь?

— Боюсь.

Я не стал выходить из машины, взял Эржи за локти, приподняв, пересадил на свое место, а сам сел за руль. Я развернул машину на шоссе и тронулся в обратный путь.

— Вы и машину водить умеете?

— Нет, я просто хочу создать себе рекламу в ваших глазах.

Вьюга нагнала такую темень, что даже свет фар не мог ее прорезать. Мы скользили вниз. Я ничего не видел и лишь инстинктивно почувствовал, что мы доехали до развилки и, значит, скоро окажемся у туристского отеля. Я повернул к гостинице, остановил машину. Эржи с отчаянием смотрела на меня.

— Что теперь будет?

— Ничего.

— Господи! Зачем я за вами вернулась?!

— Правильно. Вообще не надо было ехать.

Мы вышли, ветер снова обжег меня. Эржи двинулась было к дому, но я остановил ее.

— Радиатор замерзнет. Выпустить воду?

— Не знаю, — жалобно ответила она.

— Ночью будет такой холод, что птицы на лету замерзнут.

Я спустил радиатор. Мы медленно направились в дом.

9

Свободных номеров было, наверное, не менее десяти, пятнадцати. Нам не составило труда получить по комнате. Даже не зайдя в них, мы уселись в ресторане.

— Мой муж не знает, где я нахожусь, — сказала Эржи.

— Определенно не знает.

— Я позвоню ему по телефону.

— Разумеется, позвоните.

— Вьюга не повредила провода?

— Не знаю. Возможно, повредила.

— А как же тогда? Как я позвоню?

— Значит, вы не сможете позвонить.

— А что подумает Ференц?

— Не знаю.

— Вы рады, что мы попали в такое положение? И все из-за вас!

— Рад, что смогу подольше пробыть с вами.

Все это я говорил медленно, опустив глаза, не глядя на Эржи, уставившись прямо перед собой на скатерть. Хочу я ее? Не хочу? — пытался я разобраться сам в себе, но безуспешно. Руки у меня дрожали, я нервничал, зябнул, боялся.

— Эржи, — с трудом выдавил наконец я ее имя.

— Да?

— Я люблю тебя. Я влюблен в тебя.

— Неправда.

— Пойдем, доедай свой фаршированный перец и пойдем поиграем в пинг-понг. Я буду играть с тобой в паре, мы всех обыграем. Нам надо что-то делать, я не могу так сидеть; мне нечего пока сказать тебе, кроме того, что ты нужна мне. Вот мы сидим друг против друга, все неясно, все в тумане, мы боимся последствий… Нет, пойдем играть в пинг-понг!

В зале было два стола, оба были заняты. Я улыбнулся Эржи.

— Сделаю вид, будто ты моя жена.

— Нет, я запрещаю вам это. И не называйте меня на «ты».

Но я уже спрашивал у одного из игроков, не хотят ли они сыграть с нами в смешанной паре.

И мы начали игру.

Я играл очень внимательно, с таким старанием, будто от этого зависела вся моя жизнь. Оба наших противника — парень и девушка — играли значительно лучше Эржи, и как я ни пытался свести на нет эту разницу в уровне, они вели с самого начала и выиграли первый сет, с довольно большим преимуществом.

— Мне жарко, — сказала Эржи, глядя на меня блестящими глазами и одной рукой откидывая со лба влажные волосы. На ней был надет толстый пуловер, не удивительно, что ей жарко.

— Ты слишком много прыгаешь. Не суетись, стой все время в середине и мячи отбивай на середину.

Второй сет оказался более благоприятным для нас, девушка получала мячи от меня, а я в большинстве случаев гасил. Игра закончилась быстро. Парень не смог погасить ни разу, Эржи если и ошибалась, то меньше, чем раньше, да и мне удавалось поправлять ее.

— Осторожнее! Смотри! — крикнула она мне в один из моментов, когда я отбивал мяч с угла стола. На сердце у меня потеплело: она обратилась ко мне на «ты»!

— И ты осторожнее! — Я от души рассмеялся и погладил ее по волосам. Она покраснела как мак, но ничего не сказала, глаза ее сияли.

Мы начали третий сет.

Нужно выиграть, решил я про себя. И радовался, что все так случилось, что началась вьюга и что сама природа заперла нас вдвоем здесь, радовался и играл хорошо — мы с легкостью выиграли третий сет.

Быть может, Эржи хотелось поиграть еще, но ей было слишком жарко в пуловере, она потрясла головой и поблагодарила за игру. Мы снова отправились в ресторан.

Я посмотрел в окно: вьюга бушевала еще более свирепо, чем раньше. Было часов девять.

— Ференц с ума сойдет от тревоги, — спокойно сказала Эржи. Немного помолчала и добавила: — А я очень устала. Пойду лягу.

— Иди.

— И ты тоже.

Вдруг она улыбнулась:

— Я назвала тебя на «ты»?

— Да. Сегодня уже третий раз. Я запомнил. Обрадовался. Спасибо тебе.

Наши комнаты находились рядом, на втором этаже. Я вздохнул и простился с нею.

— Привет.

Поцеловал ей руку. Она ничего не сказала, вошла в свою комнату. Я отправился искать ванную, в конце коридора нашел ее, но там не было ни мыла, ни полотенца. А у меня вообще ничего с собой не было. Я немного поколебался, но усталость и то, что я сначала продрог, а потом вспотел от игры в пинг-понг, заставили меня все же принять душ.

Несколько минут я сушился, потом, кое-как одевшись, побежал к себе в комнату и тотчас забрался в кровать. Мне было холодно, я не привык так рано ложиться и не знал что делать. Передо мной была целая долгая ночь, читать было нечего, и Эржи спала в соседней со мной комнате. Который может быть час?

Я глянул на руку, но часов на ней не оказалось. Конечно, я снял их в ванной комнате.

Пойти за ними? Не ходить?

Во всяком случае, не сразу, никакая сила не могла вытащить меня из постели, но пойти надо было обязательно. Хуже нет проснуться на рассвете и не знать, сколько времени и что тебя ждет, когда ты окончательно очнешься.

Я лежал, уставившись в потолок. Вероятно, потом уснул, и мне даже снились странные, навязчивые, сумбурные сны: я бежал по снегу на лыжах, спускался вниз с горы, меня преследовала машина, я брал все более крутые повороты, машина шла по пятам вслед за мной, не отставая, я устал, несколько раз шлепнулся, не мог пошевелить языком, не мог заговорить, хотя очень хотел сказать, чтобы машина оставила меня в покое, не преследовала; тяжело дыша, я проснулся от какого-то стука.

Очнувшись, я потянулся за сигаретой, увидел, что у меня горит лампа, и тут снова раздался стук.

— Войдите!

Вошла Эржи, прежде чем закрыть за собой дверь, вытянула руку, держа в ней, словно входной билет, мои часы.

— Ты оставил часы в ванной.

И остановилась посреди комнаты, протягивая мне часы.

Эржи была без чулок, в туфлях и короткой шубке, платья из-под нее не было видно, шубка едва достигала белых, отливающих лунным светом коленей, оставляя их наполовину открытыми. Она смотрела на меня честными, дружелюбными глазами, как девочки глядят на своих приятелей — мальчишек, вместе с которыми катаются на лодках, ходят в туристские походы, дерутся и любят друг друга.

Как бы там она ни смотрела, но меня своим взглядом сразила, я ощутил такое умиленное счастье, словно был ребенком, самое большое желание которого сбылось. Я едва смог, заикаясь, поблагодарить ее.

— Как тебе удалось раздобыть полотенце? — выдавил я чуть погодя.

Она рассмеялась.

— Я не нашла его. К счастью, тут центральное отопление.

Я посмотрел на ее ноги: они были влажными, словно она только что вылезла из ванны. И на плечи набросила шубку.

— Подойди ближе.

Она все еще стояла в двух шагах от меня, помахивая часами. Немного подумав, она приблизилась еще на шаг.

— Нет. Я только принесла тебе часы.

— В благодарность позволь поцеловать тебе руку.

Она пристально поглядела на меня, подошла, положила часы на столик и протянула мне руку.

Я поцеловал руку с тыльной стороны, перевернул и поцеловал ее ладонь. Потом перецеловал каждый палец в отдельности. Поднял глаза, — она стояла передо мной — беспомощно, с непонятной грустью, и смотрела на меня.

— Сядь, — сказал я и потянул ее к себе на край постели.

Вспоминая сейчас эти минуты, я думаю, что даже пятнадцатилетний юноша не целовал женщину более целомудренно, чем я Эржи. Она не сжала рот, не закрыла глаза, смотрела на меня выжидательно. Я не притронулся к ней, придерживал только за плечо поверх шубки, хотя знал, что под шубкой ничего нет.

— Я понимаю, что принести тебе часы было сумасбродством, — сказала она, — но я не могла устоять. Так хотелось увидеть тебя еще! И я не хочу стать твоей, хотя сижу рядом на твоей постели. Нет!.. Если мы встретимся года через два или позже… я вспомню, что однажды пришла к тебе ночью, села на край постели и что мы друг другу чем-то обязаны. Честное слово, я этого не забуду! Но ты ведь не хочешь склонить меня к другому, правда?

— Эржи, это извращение!

— Все равно. Прошу тебя!

— Мне кажется, ты просишь слишком многого.

— Нет! Сегодня утром я видела, как дрожали твои руки. Ты не посмел меня осмотреть, потому что видел во мне женщину.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Почувствовала. У тебя выразительные глаза. Кажется, я влюбилась в тебя, но раньше мне нужно родить ребенка, а после родов — кто знает, что тогда будет?.. Заранее сама не знаю. Если и тогда буду верить в то, во что верю сейчас, разведусь с Ференцем. Наш брак не был плохим, но и хорошим не был. Я давно жду тебя, очень давно.

Пока она говорила, у меня мурашки бегали по коже. Все это она произнесла так легко и спокойно, глядя красивыми, умными глазами, что ответить ей было невозможно. Я снова взял ее руку, поцеловал. А сам лихорадочно думал.

Что, что мне сейчас предпринять? Чего она от меня ждет, зачем пришла ко мне? Можно ли верить тому, что она говорит? Правда ли это? Или она просто хочет соблюсти стиль? Нет, вряд ли, не верится. Но если она уйдет от меня так же, как пришла, это уже будет патологией… я имею в виду себя…

Словами тут ничего не добьешься.

Я с умилением вынул ее из шубки, словно пятнадцатилетний подросток, о котором раньше шла речь. Она позволила снять с себя шубку, только сдвинула брови.

— Считай, что я была твоей, и отпусти меня, — сказала она тихо и трезво. И погладила меня по щеке материнским жестом.

— Не могу я так считать!

Но я понял, что в противном случае проиграю. Этого мне не хотелось. В молодости, быть может, когда склонен лгать напропалую, лепетать бессмыслицу, унижать себя, льстить, просить, умолять, лишь бы заполучить женщину… Нет, увольте, мне за тридцать, для меня это не метод.

— Хорошо, буду так считать, — согласился я, когда она принялась чернить себя, назвала кривоногой, дурнушкой, только моя возбужденная фантазия вообразила, мол, ее прекрасной и желает заполучить во что бы то ни стало. У нее были прохладные колени, стройные, великолепные ноги, можно было лишь посмеяться над ее словами. Скажет тоже — кривоногая!..

Я прикрыл ее углом одеяла, потому что в комнате было прохладно.

— Хорошо, не будем больше об этом. Не хочешь, значит, не хочешь. Спи.

Так мы и уснули. Я к ней не притронулся.

10

Утром я проснулся первым и сначала не мог сообразить, где нахожусь. Обычный сумбур в голове перед пробуждением. Я посмотрел на окно — его не было на привычном месте, повернул голову — оно оказалось на другой стороне, кровать моя перевернулась или комната? Я пошевельнулся и почувствовал, что кто-то лежит на моем плече. Несколько секунд вспоминал — да, верно… вчерашняя вьюга, Эржи…

Я боялся шелохнуться, чтобы не разбудить ее, в комнату через окно проникало еще очень мало света.

Лежа так, я начал вспоминать вчерашний вечер.

— Спи, — сказал я ей, и она устроилась на моей руке, словно маленький ребенок. А я смотрел перед собой с раздражением, со злостью обманутого человека — не того я ждал! — и сердился. А теперь настало утро.

Эржи спала, тесно прижавшись ко мне, головой на моей вытянутой руке, лежала она почти на животе, зарывшись лицом в подушку над моим плечом — удивительно, как могла еще дышать. Я подтянул одеяло повыше, укрыл ей плечи. Так спят с первым своим мужчиной девушки, но никогда — опытные любовницы. Даже на самой широченной французской кровати — согласно правилам совместного сна — каждый старается немного отодвинуться, избежать близости другого тела, чтобы можно было вытянуться, разбросать руки, ворочаться, двигаться — во время сна цепляются лишь за того, кто нужен, кого не хотят потерять даже ценой любых неудобств.

Так обычно спят очень молодые возлюбленные, с грустью вспоминал я собственные молодые годы.

Эржи, вероятно, неудобно было лежать, она простонала что-то, потом повернулась и легла навзничь.

Я принялся разглядывать ее лицо в утреннем свете.

На рассвете лица спящих выглядят предательски.

Черты их как-то расслабляются, становятся мягче, если только человеку не снятся плохие сны. Лицо, чертам которого свойственна мягкость, не меняется. Оно такое же, как во время бодрствования, разве что становится еще нежнее, как-то неопределеннее. А лица людей решительных, жестоких — я не раз наблюдал это во время утренних обходов в отделении нейрохирургии — как бы расплываются, приобретают глупое выражение, губы у них распущены, кажется, видишь даже за закрытыми веками, как закатывается глазное яблоко — не лица, а сплошь пьяные маски.

В детстве я жил в одной палатке с командиром скаутов, и однажды на рассвете меня поразило его лицо: оно напомнило мне не очень удачную маску из застывшей лавы, снятую с лица помпейского солдата, лица, искаженного мукой и беспомощностью; временами он скрипел зубами, потому что во сне не мог делать того, что наяву: властно командовать.

Лицо спящей Эржи было много прекраснее, чем наяву.

Обычно в фильмах такие кадры дают крупным планом: спящая героиня. Красиво. Да, но в фильмах киноактриса, играющая героиню, не спит, а лишь опускает веки в соответствии с указаниями режиссера. Спокойная бездумность прекрасна. Такое лицо можно сравнить с головой греческой статуи — вместо выразительных глаз только глазные яблоки.

Лицо спящей Эржи было прекрасным, выразительным и счастливым. Такою я видел ее впервые. Губы она не красила, и сейчас они были бледно-розовыми. Веки без морщин, кожа у глаз и носа не жирная, какой она бывает у спящих глубоким сном.

Я смотрел на нее и чувствовал, что люблю.

Она выехала из дома отдыха в вязаном платье и короткой шубке, я вообще безо всего, так как сел в машину неожиданно, — и вот теперь мы оба лежали рядом обнаженные. Я рассматривал ее лицо и пытался прочесть по нему свое завтра, потому что чувствовал: того, что было до сих пор, теперь не будет, и начнется то, на что я раньше не рассчитывал. Я хотел, я любил эту женщину и боялся ее, боялся скрытого в ней спящего живого существа, которое, очевидно, предназначено мне в спутники. В этот момент я осознал, что был холостяком до сих пор потому лишь, что не находил никого, с кем хотел бы связать свою жизнь, — а теперь такое существо спит рядом со мной.

Я не смел шевельнуться, чтобы не разбудить ее, не смел закурить сигарету — пачка лежала далеко, я потревожил бы спящую; мне давно следовало вытянуть затекшую руку, а делать этого не хотелось.

Господи, я спал вместе с женщиной, в которую, по-видимому, влюбился, у которой вскоре появится ребенок от мужа, которая не очень красива и не слишком умна, вообще в ней нет ничего особенного, кроме того, что она мне нужна, и вчера вечером мы не позвонили в дом отдыха и сегодня тоже не попадем туда.

Сознание этого пока наполняло меня радостью. Я так давно не был влюблен!

Эржи проснулась.

Она проснулась так же, как я: не сразу поняла, где она. Потом глаза ее засияли.

— О! Я с тобой спала…

В голосе ее послышалась не жалоба, а смех.

— Мы даже не позвонили…

Она подумала о том же, что и я.

— Сколько времени? Семь? Восемь? Ты спал, мой мальчик? Я так хорошо выспалась, ох как хорошо выспалась! Ты был таким милым, славным, я все время ощущала твою близость… Я влюбилась!

Приподнявшись на локте, она вглядывалась в меня.

— Понимаешь?

— Понимаю. А я еще раньше.

— Нет! Я очень-очень давно!

— Неправда.

— Не совсем правда. Я поняла это только сейчас, утром. Но знаю, что долгие годы думала о тебе.

Остальное было сплошным воркованием. Мы говорили друг другу бессмысленные слова, бессмысленно сжимали друг друга в объятиях. Эржи царапалась, кусалась, коротко вскрикивала; я не понимал: зачем? Не настолько же я глуп, чтобы поверить: это специально для меня. По опыту знаю: первая близость дает скорее духовное, чем физическое, наслаждение. Эржи не похожа была на многоопытную женщину, она цеплялась за меня с какой-то судорожной обреченностью.

Я люблю утонченную эротику, но такую?..

А потом я стал ожидать ее вопросов. Слабейший всегда спрашивает. Слабейшему всегда интересно, что было до него, вернее, кто был. Сколько было. Мне известно это из практики многолетней работы в клинике — собственный опыт можно даже не принимать во внимание. Страдающая сторона здесь — в большинстве случаев мужчина. Говорят, любовная тоска, хотя какая там тоска — просто сексуальность, маниакально сконцентрированная на одном лице. Вновь и вновь, еще и еще повторять одни и те же движения на одном и том же теле — я никогда не мог обнаружить ничего иного в так называемой любовной тоске. Но те, кто попадал в наше отделение с подобными жалобами, всегда были слабейшими. Такие после первого же получаса начинают выяснять: кто был до них, сколько было и какими они были.

Я уставился на Эржи.

Она спросила:

— Какая я у тебя по счету?

Об этом всегда спрашивают, чтобы дать возможность задать встречный вопрос. В ее глазах уже читался ответ: она скажет, что, не считая мужа, я у нее первый. В крайнем случае признается в каком-нибудь эпизоде студенческих лет. Остальное не в счет.

Значит, слабейшая она?

Неужели она настолько слабее, что сразу начнет расспросы? Уклониться было невозможно, пришлось отвечать.

11

— Скажи, скольких ты любил?

— Не сердись, Эржи… Любил каждую в тот момент. Или почти каждую.

— Неправда!

— Конечно, не совсем правда.

— Ты не любил никого!

— Но-но!

— Только меня!

Вот мы и добрались до сути, раз она именно это хотела услышать. Врать я, правда, не стану, но поцелую ее.

Она не позволила.

— Скажи все-таки, сколько у тебя было женщин?

— Я уже сказал — не знаю. Никогда не считал.

— Так посчитай сейчас.

— Всех я не помню.

— Посчитай тех, кого помнишь.

Она повернулась ко мне спиной.

Я обождал немного, потом сказал:

— Шестнадцать.

Ничего я не считал, цифру назвал случайную. С таким же успехом мог сказать и сорок шесть, и сто. И три. И тысячу. Все равно. А быть может, даже и правду сказал.

— Шестнадцать, — повторил я.

Она не ответила.

Молчал и я, потому что не знал, что говорить. Так прошло некоторое время, потом она, надувшись, сказала:

— Я не спрашиваю, со сколькими ты спал… Ответь на мой вопрос.

Неожиданно она резко повернулась ко мне и вцепилась мне в волосы.

— Я убью тебя, если ты кого-нибудь любил!

— Глупо. Меня ты не убьешь, и я, конечно, любил.

— Неправда! Только меня!

— Послушай, ты не белошвейка, а я не приказчик. И мы даже не герои Йокаи.

— Верно, — сказала она и выпрыгнула из постели.

Теперь я впервые увидел ее в утреннем свете. По-настоящему только сейчас увидел, при свете электричества человек склонен обманываться, при свете солнца — никогда. Эржи потянулась, потом захотела взять шубку. Нужно было звать ее обратно. Я немного поупрашивал ее, побормотал, постонал.

— Послушай, — сказала она чуть погодя, стуча зубами — она совсем застыла от холода, — послушай… я не позвонила вчера вечером, когда еще было можно… я замужняя женщина. Если я сейчас вернусь, я как-нибудь смогу оправдаться. Смогу. Хочешь, чтобы я не возвращалась? Остаться с тобой?

— Хочу, — сказал я, не раздумывая.

— Тогда сейчас же, немедленно скажи, кто у тебя был до меня!

Она поймала меня на слове, деваться было некуда. И я начал рассказывать истории, которые были полуправдой, полуложью; я приукрасил, преувеличил, расцветил незначительные эпизоды, медсестер сделал профессорскими женами, уличные приключения превратил в великие покорения сердец, но успел добраться только до десятой — она уснула.

Ее даже не интересовало, что я говорю, лишь бы говорил.

Вдруг в дверь постучали.

— Кто там?

— Доктора Шебека просят к телефону.

— Сейчас приду.

Эржи тоже проснулась, зябко поежилась и, моргая, смотрела на меня: что теперь будет? Она слышала только стук: что-то случилось.

Я торопливо оделся. Такие случайные ночевки, когда у тебя с собой ничего нет, отвратительны.

Звонила Эва.

— Алло… я так и думала, тебя вьюга застала…

И замолчала.

— Да.

— Ты сумеешь вернуться к полудню?

— Ну… пожалуй… Даже пешком.

И тут я вспомнил, что на мне полуботинки, я вышел в них, встав из-за обеденного стола.

— Ты хорошо спал?

Прижав трубку к уху, я не отвечал. Она переспросила, хорошо ли я спал.

— Алло!

Я не ответил. Не знал, что ответить.

— Алло!

— Алло!

— Ты не понял? А я очень ясно слышу тебя.

— Да.

— А ты?

— Я тоже. К полудню я буду на месте, Эва. Привет.

И положил трубку.

Я был небритым, немытым, взлохмаченным. Поймал проходившего мимо хозяина:

— Где здесь можно побриться?

— Парикмахер есть только в Матрахазе.

— Не одолжите ли бритву? Мне пришлось остаться здесь из-за вьюги…

— Прошу, пойдемте…

Я пошел с ним.

Он привел меня в двухкомнатную квартирку, его жена в ночной рубашке сидела в кресле. При виде нас она вскочила.

— Пардон…

— Простите…

— Пожалуйста, проходите сюда, в ванную. Прошу, вот бритва, теплая вода, крем… пожалуйста… лезвия шведские.

Он захлопнул за мной дверь. Через три-четыре минуты я побрился, вышел. Женщина в одной ночной рубашке все так же сидела на краю кресла.

— Простите…

— Пожалуйста, пожалуйста… побрились?

Я ошалело остановился.

— Ваш муж?

— Спустился в столовую.

— Это… — Я принялся искать в карманах брюк деньги, но как их отдать этой женщине, когда она в ночной рубашке?

Она ничего не говорила, молча смотрела на меня.

— Простите, — выдавил я наконец, — я думал, что… вы так любезны…

Она улыбнулась.

— Вполне естественно, — сказала она.

Дать ей теперь десять форинтов или не давать? Я не мог решить.

— Я ворвался к вам в квартиру, чтобы побриться…

— Ничего, ничего, мы к этому привыкли…

— Понимаете… я даже пальто с собой не взял.

— Знаю, знаю, не смущайтесь. С большинством гостей, приехавших неожиданно, это случается. Мой муж всегда говорит: настоящие туристы не те, кто приезжает надолго…

— Да, да… конечно, я не турист…

— Знаю, вы врач с Гайи. Как-то вы пили у нас глинтвейн. Не помните? Недели две… три назад…

— Да… помню…

Я вышел. Оглянулся, но сориентироваться смог не сразу. Где моя комната? Наконец нашел: моя кровать, пепельница, спички, но Эржи там не было. В какой же она комнате? Рядом со мной? Я постучал, мне не ответили. Постучал во вторую, третью. Ответа не было. Я пошел к ванной комнате в конце коридора, она была закрыта, постучал. Лилась вода, я снова постучал.

Имени ее я произнести не мог: а вдруг это не она?

— Кто там? — послышался чей-то голос изнутри.

Голос был мужским, не она. Может, есть еще одна ванная комната?

В другом конце коридора я действительно обнаружил ванную. Журчанье, плеск воды, я постучал.

— Золи?

Это голос Эржи.

— Да.

— Я не дождалась тебя. Пошла принять душ. Надо сейчас же ехать. Погоди, я открою дверь.

И открыла.

— Нет, нет, — запротестовал я.

С закрученными сзади волосами она стояла в ванне и намыливалась.

— Закрой дверь, ненормальный, — сказала она, так как я оставил дверь открытой. И, смыв с лица мыло, улыбнулась мне. — Сейчас в ванне я решила бросить мужа, если ты тоже этого хочешь. Останусь с тобой. Хочешь?

Меня очень влекло к ней, я хотел ее, но теперь, когда она вот так сообщила мне о своем решении, я несколько принужденно, немного фальшиво сказал:

— Конечно, дорогая.

Да и об этом пожалел в ближайшие же секунды. Я стоял в крошечной ванной комнате, уставившись на мозаичный плиточный пол, пока Эржи вылезала из ванны, натягивала чулки, надевала платье, и все это буднично, как жена.

— Жалеешь? — спросила она, когда на ней была уже и шубка.

— О чем?

— Не увиливай.

Я прекрасно понимал, о чем она спрашивает, и знал, что притворяться непонимающим — трусость. Но ответил не сразу.

Мне показалось, будто мы женаты уже десять лет. В том смысле, что на мои плечи давил груз всех неприятных и глупых обязанностей десятилетнего брака, а взамен я ничего не получал. Брился самым вульгарным образом в чужой квартире только ради того, чтобы женщина, с которой я провел ночь, не увидела меня утром небритым, — а она даже внимания на это не обратила. Собственностью своей считает. Эва звонила… если я к полудню доберусь до места, можно позвать ее к себе в комнату… и комендантша в ночной рубашке… Что же, и соблазниться больше нельзя?

Одевшись, Эржи стала такой же, как вчера. Очень красивой, очень хорошо одетой, порядочной женщиной. Она сказала:

— Я решила, что так будет в любом случае. Это зависит не от тебя. Не чувствуй себя обязанным. С Ференцем я разведусь.

Она, вероятно, заметила на моем лицо какую-то неуверенность, потому что, говоря это, быстро вышла из ванной комнаты, прошла по коридору, спустилась вниз по лестнице, я едва поспевал за ней. В ресторане она попросила чашечку кофе таким тоном, словно только сейчас приехала сюда. Привлекательная, прекрасная, элегантная женщина, прибывшая в отель в одиночестве, просит кофе, даже не присаживаясь.

Здесь я догнал ее.

— Выпьем и коньяку, — сказал я, умнее мне ничего в голову не пришло.

— Хороню.

Но кивнула она машинально, словно уже бросила меня. Спустя короткое время хозяин вернулся и выразил сожаление:

— Очень досадно, но раньше девяти кофе не бывает, кофеварку еще не включили. Что-нибудь другое, пожалуйста… чай, например…

— Коньяк.

— Да, да, разумеется.

Я хотел было сказать, что мы расплатимся сейчас и за ночлег, но тут же спохватился: мы были вместе, но платить вместе не можем… и вообще, как это сделать?

Но Эржи неожиданно сказала:

— Мы расплатимся и за ночлег.

Хозяин налил две рюмки коньяку, принес, поставил их перед нами, церемонно вынул из кармана расчетную книжечку — да, да, и ночлег, — покивал, вернулся к своей конторке и принес оттуда готовый счет.

Положил его на наш столик.

— Всего семьдесят четыре форинта. Вместе с ночлегом.

Он успел сосчитать все вместе.

Я дал ему сотню, а тем временем Эржи разглядывала у радиоприемника иллюстрированный журнал полуторанедельной давности с таким полным отсутствием интереса, словно это давно привычное дело: муж расплачивается, а жена в ожидании как-то убивает время.

Пока хозяин рылся в кармане, с задней лестницы сошла его жена. Она оделась, подколола сзади волосы, заметно было, что она еще не привела себя в полный порядок, но уже занялась утренней работой, помогает мужу.

Она очень любезно поздоровалась с Эржи, подошла к ней, пожала руку. Эржи протянула ей руку так, словно это было самым естественным делом на свете.

— Уезжаете?

— Да.

— На Дёндёш-Пасто? Я слыхала, что дорога наверх занесена снегом.

— Во всяком случае, в сторону Дёндёша, — дружелюбно сказала Эржи и погладила женщину по щеке. — Какой у вас хороший цвет лица, милочка. Завидую вам, вы всегда дышите горным воздухом!..

Машину пришлось долго разогревать. Прошло полчаса, прежде чем мы смогли тронуться в путь. Эржи, не говоря ни слова, повела машину вниз, в сторону Дёндёша.

— Фу, — неожиданно сказала она и вдруг остановилась. Открыла дверцу, вышла, схватила пригоршню снега, потерла им руку, отбросила, села обратно в машину и поглядела на меня. — Вымой лицо и ты.

— Я?

— Да, ты.

— Не понимаю.

— От тебя на километр несет мылом этой шинкарки! Ты у нее брился?

Надо было ответить утвердительно. Потому что так оно и было. Но я не выношу подобного агрессивного, наступательного тона. Поэтому я открыл дверцу со своей стороны, вышел в полуботинках при десяти градусах мороза в глубокий снег и махнул ей на прощанье рукой.

Я отправился обратно в Матрахазу. До нее по меньшей мере два километра. А там будет автобус. Все будет.

Я слышал, как заработал мотор, слышал, как Эржи тронула машину, повернула и оказалась позади меня. Потом рядом. Приблизилась и поехала совсем рядом. Облокотись на окошко, Эржи высунула голову, наши лица были на расстоянии ладони друг от друга.

— Так тебе больше нравится? — спросила она со смешком.

Я взглянул на нее, но не ответил.

— Значит, так лучше? Лучше идти в ботинках по сугробам, чем вымыть лицо пригоршней снега?

Эржи медленно ехала рядом. Она совсем высунулась из окна, я повернул к ней голову, улыбнулся.

— Что ты хвастаешься машиной мужа? — сказал я ей.

Хотя я намеревался только пошутить, она была ошеломлена и побледнела; лицо ее стало белым, словно покрылось инеем, только кончик носа был красный, вероятно, от холода, и выглядела она комично и испуганно.

Она не прибавила скорости, держалась все так же рядом, мы были уже возле Матрахазы. Я страшно замерз.

— Когда я почувствовала, что от тебя пахнет таким же мылом, как от той женщины, я просто взбесилась, — сказала она.

Мы помолчали.

— И вдобавок ее мерзкие замашки!

Я не ответил и на это. Пусть не думает, что из меня можно сделать игрушку. Я и сам достаточно капризен, но при этом никогда ничего не требую от других. Мне не нравятся чужие капризы, не нравится, когда от меня чего-то требуют.

Я дружелюбно покосился на нее.

— Послушай, Эржи, разумеется, мне удобнее проделать этот путь в машине… Но я не приму условий, на которых ты посадишь меня в машину.

— Я люблю тебя, — жалобно проговорила она. — Я не ставлю тебе условий, я просто тебя люблю, а ты мылся мылом этой мерзкой женщины.

— Не мылся, а брился, и для того, чтобы тебе правиться, и мыло взял у ее мужа.

— Мои дорогой!

Неожиданно она нажала на педаль акселератора, машина рванулась на несколько метров вперед, повернула, подъехала ко мне и остановилась. Эржи распахнула дверь и так же неожиданно бросилась мне на шею, широко раскрыв глаза и шепча:

— Послушай… будь со мной терпеливее… У меня нет никаких причин… быть такой злой и нервной… Кроме того, что я сейчас в таком положении, ты понимаешь… Но будь со мной честным, скажи сразу: нужна я тебе или нет? Пусть тебя ничто не связывает, мужа я брошу, это решено, ты к этому отношения не имеешь и не будешь иметь, только скажи, мы еще поедем вместе? Я не ставлю никаких условий. Пойдем, ты совсем промерз.

Мы сели в машину, спустились к Дёндёшу, набрали там бензину, выпили кофе, позавтракали, поднялись к Пасто, проехали через Сеитимре и к полудню подкатили к дому отдыха. Пока Эржи ставила машину в гараж, она молчала, ни единого слова не проронила. Мы ведь выехали вдвоем и вдвоем вернулись на следующий день.

Я колебался.

Я видел, что она чуть не плачет. В такие моменты человек способен на самые большие глупости.

Она поставила машину в гараж, и мы отправились к зданию дома отдыха.

— Эржи, — сказал я ей, — иди в туристский ресторан. Выпей там чашечку кофе… Я сейчас же приду, только позову туда твоего мужа.

Лицо ее осветилось детской радостью.

— Ты думаешь?

— А что? Разве ты думаешь иначе?

— Я не смела тебе сказать.

— В самых естественных делах ты ведешь себя со мной как трусиха и притворяешься высокомерной, когда речь идет о пустяках. Ну, ничего, со временем привыкнем друг к другу.

— Да.

— Я сейчас приду.

Я дошел только до администраторской, где дежурный приветствовал меня с большой радостью:

— Приехали? А мы уж и не знали…

Я перебил его:

— Позовите, пожалуйста, Печи из его комнаты.

— Они сидят внизу, в гостиной, с товарищем министром.

— Скажите ему, что я жду его в ресторане для туристов.

— Но простите, он всего в пяти шагах… Прошу вас, пройдите.

Верно, зачем трубить о своих делах всему свету? Я вошел в гостиную.

Да, положение дурацкое.

Как только я вошел, все сразу повернулись ко мне. Некоторые даже подошли, и пока я добрался до стола Печи, меня окружало уже человек десять. Все расспрашивали о вьюге.

Печи и Мольнар вскочили, бросились ко мне, пожимали руку.

— Моя жена? — были первые слова Печи.

Многие слышали эти его слова. Не мог я сказать ему: выйдем-ка со мной. Тогда все бы подумали, что его жена свалилась в пропасть и я собираюсь сообщить ему трагическую весть.

— Где вы ночевали?

— Понимаешь… дорогу замело, путь был прегражден.

— Знаю, знаю. Моя жена тоже остановилась в доме для туристов. Я тревожился, она же без денег. Телефонной связи вечером не было, где-то оборвался провод, только утром исправили.

Вот, значит, как. Тогда все не так страшно. И я вдруг пожалел о том, что оставил Эржи в ресторане для туристов. Ведь, в сущности, ничего не произошло. Мы поехали покататься на машине, даже если муж ревнует, пусть себе думает что хочет.

И тут в голове мелькнула поразившая меня мысль: выходит, я уже хочу от нее избавиться?

Видимо, так.

Я почувствовал, как лицо мое запылало от стыда.

Печи все еще беспокоился, стоя рядом, держал меня за руку, дергал, теребил, осыпая потоком вопросов, на которые лучше было бы не отвечать.

— Эржи пошла в комнату? Вы приехали вместе?

— Да, — ответил я на второй вопрос, — мы ехали в сторону Пасто.

Я хотел попросить его выйти со мной на минутку, мне надо кое-что сказать ему, но мое «да» Печи воспринял как ответ на первый вопрос и, оставив меня, пошел к себе. Я окликнул его, побежал за ним вслед, догнал возле дежурного на лестнице. Он оглянулся, слегка удивившись.

— Погоди-ка! Пойдем со мной!

— Не сердись, потом.

— Я хочу с тобой поговорить.

— Хорошо, хорошо, потом поговорим.

Я взял его за локоть и остановил.

— Твоя жена, по-видимому, не в комнате. Она спустилась в ресторан для туристов… она слишком устала, чтобы отвечать на вопросы. Пойди к ней туда.

Я чувствовал, что здесь что-то не так. Печи, не глядя на меня, повернул обратно, сказав:

— Глупости! В своей комнате ей было бы гораздо спокойнее.

Здесь что-то непонятно. Нормальный человек так себя не ведет. И вдруг я ощутил, что и сам веду себя весьма странно. Будто попал под колпак, откуда нельзя выглянуть, можно только слышать суматоху вокруг и чувствовать, что там что-то происходит. Будто пытаюсь перейти оживленную улицу с завязанными глазами.

Поведение Печи непонятно. А раз я не понимаю его, значит, он лжет.

Я взял его за рукав:

— Погоди!

Он глянул на меня растерянно, но ждать не стал, продолжал идти, чуть не таща меня за собой. Я уж собрался решительно остановить его, но тут нам навстречу показалась Эржи.

— Там слишком много народу, — сказала она, прошла мимо нас и, даже не посмотрев на меня, стала подыматься по лестнице.

Печи за ней, однако, не побежал, а пошел, не спеша, на расстоянии нескольких шагов. Я тоже. Мы шли друг за другом гуськом, словно умалишенные. Дойдя до своей комнаты, Эржи вошла в нее: послышалось, как она повернула ключ изнутри.

— Не желаю сейчас ни о чем разговаривать, — сказала она из-за двери. — Я устала и лягу. Я неважно себя чувствую.

Затем наступила тишина. Печи пожал плечами, на лице его появилось принужденное выражение, на меня он не смотрел, повернулся и направился обратно.

— Зайдем ко мне, — сказал я ему.

— Нет смысла.

— Зайдем все же.

— Нет, — сказал он, — смысла нет. Пусти, пожалуйста, прошу тебя, у меня нет сейчас желания говорить с тобой.

— Хорошо. — Я прислонился к двери коридора, преграждая ему путь. — Я хочу только сказать, что мы с твоей женой решили поговорить с тобой. Она от тебя уходит.

— Да ну, оставь, — пробормотал он с ничего не выражающим лицом, словно ему навязывали нечто позорное, отвратительное, а его это ни капли не интересовало. И прошел мимо меня торопливыми шагами, не проронив больше ни слова.

Я ошеломленно уставился ему вслед.

Значит, он вчера уже знал, что ночью я с Эржи?..

В столовую я не спустился. Зашел в свою комнату, налил себе коньяка и выпил. И почувствовал, что руки у меня дрожат.

Выглянул из окна и ощутил страх. Инстинкт, что ли, действует в человеке? Э, глупости, инстинкт страха совсем иной.

Я снова налил полную рюмку коньяка, выпил, почти не ощущая ни вкуса его, ни крепости, и только поставив пустую рюмку на стол, поглядел на нее и удивился: ведь выпитое бросится мне в голову.

Зачем это нужно?

Обычно-то я знаю, что делаю. Умею владеть своими страстями и эмоциями. И не помню случая, чтобы не способен был на что-то решиться, чтобы в замешательстве пялился перед собой — как вот теперь, здесь…

Полубезумная сцена с Эржи и ее мужем заставила вдруг меня пожалеть обо всем. Нет, так эта женщина мне не нужна.

Теперь я впервые серьезно подумал о том, что она беременна.

Долгие месяцы терпеть ее причуды… затем еще несколько месяцев… А что потом? Разве можно рассчитать, что будет через год, если в течение этого года кто-то уже был вам в тягость?

Я пришел в ужас от собственной глупости, у меня волосы стали дыбом от того, что я непоправимо что-то испортил.

Зазвонил телефон. Незнакомый голос спросил:

— Доктор Шебек?

— Да.

— Это Мольнар. Хочу с вами поговорить.

Прошло несколько секунд, пока я сообразил, кто такой Мольнар.

— Что ж… Днем можно прогуляться куда-нибудь.

— Нет, я приду к вам сейчас. Обождите меня.

Лучше не стоит, хотел сказать я, но он уже положил трубку.

Чего ему надо? Боюсь, он мне очень надоест; нашей дружбе конец, если он долго у меня задержится.

Но по тому, как он вошел, по его лицу, я тотчас понял, что он не станет докучать мне: этот маленький человек, когда хотел, мог быть решительным. И теперь он был решительным и тотчас приступил к делу, как учитель, читающий нотацию ученику. Разумеется, он полагает, что ему все дозволено…

— Послушайте, доктор Шебек, я считаю вас умным человеком, хотя и легкомысленным… Видите ли, Ференц Печи в течение многих лет не мог работать в полную силу, ему постоянно мешали семейные дела и скандалы. И меня это, естественно, волнует. Теперь вот снова — появились вы и, скуки ради, влезли в их жизнь. Для вас это всего лишь забава, поэтому прошу вас, прекратите.

Его уверенный тон разозлил меня.

— Послушайте, Печи совершеннолетний, а вы не его адвокат, да и я не имею никакого отношения к вашему министерству.

— Вы хотите сказать, какое мне до этого дело? Но так уж я привык: вмешиваюсь, если считаю необходимым.

— В отношении меня вам придется от этого отвыкнуть.

— Бросьте, не надо ссориться. Ведь вы и сами хорошо знаете, что я прав, и протестуете только из этикета.

Я вгляделся в этого человека. Может, он и употребил не к месту слово «этикет», но я уже имел случай убедиться, что голова у него очень даже на месте. Поэтому я не ответил, ждал, что он скажет еще.

— И потом, своей цели вы добились. Чего вы еще хотите?

В это время я как раз наливал в рюмки коньяк — себе и Мольнару, но бутылка замерла в моей руке. Хорошего же он обо мне мнения!

— Это третий случай, когда она хочет развестись. Или четвертый. Кто знает! А муж не хочет. Он просто ненормальный. Не обращает внимания на то, что у жены романы, лишь бы она с ним оставалась.

Мольнар взял рюмку, пригубил ее, потом выпил.

— Что она за женщина? Никчемная, пустая!

Я остановил его жестом руки.

— Вы, кажется, пришли сюда, предположив, будто между мной и ею что-то есть. Не так ли?

Мольнар отмахнулся, чего, мол, тут предполагать!..

— И скажите… вы настолько сильны, что осмеливаетесь так говорить о ней в моем присутствии?

Он не ответил, сощурил глаза.

Собственно говоря, мне нравился этот человек. Более того, очень нравился, и я охотно с ним беседовал. Но все же теперь я готов был — министр он там или не министр — избить его, если он скажет еще одно плохое слово об Эржи, хотя я нисколько не сомневался в том, что все сказанное им — чистая правда.

И вот я стоял перед ним с бутылкой коньяка в одной руке, рюмкой, которую не успел наполнить, в другой. Мольнар поставил свою рюмку, отер рот, кивнул, потом снова протянул мне рюмку, чтобы я налил ему еще. Я налил, но плеснул мимо, так как наливал не глядя. Как обычно бывает в таких случаях, скопившаяся во мне злость на собственную глупость и легкомыслие мгновенно вылились на этого человека. Он протянул рюмку, чтобы чокнуться со мной, но я сделал вид, будто не заметил. И сунул руки в карманы.

— Вы еще не ответили.

— На что? Ах, конечно… Ну-с, да, я считаю себя достаточно сильным.

— Имейте в виду, я не питаю почтения к вашему чину.

— Знаю. Но пришел я сюда не для того, чтобы сказать вам это. И я считаю себя достаточно сильным в свои пятьдесят четыре года даже в том случае, если вы захотите драться. Какой смысл в том, что вы делаете, Шебек? Вы такой же, как эта женщина, только женщин в подобных случаях называют потаскухами, а мужчин донжуанами. Два сапога пара — оба готовы с кем попало…

Про себя я улыбнулся, потому что отчасти он был прав. Я бы охотно поговорил с ним, но обсуждать Эржи и наши с ней дела — нет уж, увольте! Вышвырнуть его отсюда? Ударить? Я знал, что если сделаю это, потом очень пожалею не только потому, что у меня могут быть колоссальные неприятности — в данный момент меня это волновало меньше всего, — но я буду жалеть, жалеть и любить этого в общем-то симпатичного, маленького пожилого человека.

— Закончим переговоры на эту тему, господин министр.

— Почему вы боитесь трезво посмотреть на вещи, раз уж совершили проступок?

— Я не боюсь, — ворчливо сказал я, — но если вы будете продолжать дальше, Мольнар, то в каких бы хороших отношениях мы с вами ни были, вы получите оплеуху.

— Рано или поздно вас повесят, Шебек, — сказал маленький Мольнар, поставил рюмку и одновременно дал мне пощечину. В голове у меня помутилось, я стукнулся о стену, попытался прислониться к ней, почувствовал, как она уползает у меня из-под рук, потом уцепился за ковер и, в конце концов очутившись на четвереньках, взглянул на Мольнара. Он спокойно стоял посреди комнаты и смотрел на меня. Я потряс головой, чтобы прошел шум в ушах, и почувствовал, что из носа у меня идет кровь. Я оценил его поступок: добрый, умный, очень естественный человек, к тому же похожий на моего отца, в пятьдесят четыре года, будучи министром, вступает со мной в спор, а если надо, то и в драку. Но сдачу он получить должен, иначе сочтет меня трусливым болтуном.

Я поднялся.

— Вы были борцом в молодости?

Он не ответил. Смотрел на меня глазами опытного человека, понимающего, что я собираюсь не беседовать с ним, а драться. Я хотел его ударить, но рука его, мелькнув словно молили, схватила меня за запястье. Тогда я ударил его другой рукой, по подбородку. Он упал на колени, потом повалился на бок.

Я положил его голову себе на колени и, когда он открыл помутневшие глаза, влил ему в рот глоток коньяка. Потом взял его в охапку и отнес к креслу.

— Не сердитесь, — сказал я чуть погодя, когда он приподнялся и сел, еще не придя в себя. — Я должен был дать вам сдачи, чтобы вы не подумали, будто я струсил, испугался вас. Но я не хочу больше драться. Я сварю вам кофе.

Раздался телефонный звонок. Это была Эва. Она спросила, буду ли я принимать больных.

— Да, через пять минут.

Я подошел к умывальнику, смыл с лица кровь, не зная что сказать. Мне хотелось, чтобы заговорил мой маленький друг, знать бы по крайней мере, что он скажет, если я подойду пожать ему руку.

Между тем Мольнар встал, вздохнул.

— В странное положение попали мы с вами, Шебек.

— Забудем об этом.

— О чем? О том, что вы дали мне сдачи? Этого мне забывать не надо, это говорит только о вашей смелости. Но вот о том, что вы за человек, я забывать не хочу. Вы чудовище в человеческом облике… вас нужно остерегаться. И та сумасбродная женщина хорошо бы сделала, если стала бы вас опасаться. До сих пор от ее приключений всегда страдали замешанные в них мужчины и ее муж. Ну, а теперь, мне кажется, ей не поздоровится. Нашла коса на камень.

Он хмуро посмотрел на меня из двери:

— Берегитесь, Шебек!

Оставшись один перед зеркалом, я начал разглядывать свое лицо — лицо чудовища, как выразился маленький Мольнар, — и все время думал об Эржи. Допустим, я действительно лишь мимолетное приключение в ее жизни, а она в моей. Что тогда?

Тут я заметил, что с утра думаю о ней уже не так, как вчера — с томлением и волненьем, — а с чувством ответственности за неоконченное дело.

Я пожал плечами.

Всему виной неразбериха этого сумбурного утра.

12

Эва сидела у стола, кроме нее, в кабинете никого не было. Она приветствовала меня дружеской улыбкой. Интересно, что она обо всем этом знает и что думает?

— Много было больных? — спросил я.

— А, ничего существенного. Дала два кальмопирина, один карил от головной боли. Но сегодня придет больше народу.

— Сегодня? Почему?

Посмеиваясь, она ответила:

— Думаю, всем женщинам захочется поглядеть на доктора, который провел ночь в Матрахазе с одной из пациенток.

Она не смотрела на меня, но я видел, как вспыхнули ее щеки. Интересно, зачем она это сказала?

— Хорошо, любопытных я отошлю к тебе.

— Упаси бог! Я не берусь вербовать тебе гарем.

Да, в голосе разочарование. Я невесело усмехнулся:

— Кажется, ты одна из этих любопытствующих.

— Неееет… — она протянула букву «е», засмеялась, — я еще вчера удовлетворила свое любопытство.

Ну, продолжать так глупо. Нужно отучить Эву думать, будто она вправе вмешиваться в мои дела. Я подошел к ней, взял за подбородок и повернул к себе ее голову.

— Погляди-ка мне в глаза.

Сначала она смотрела агрессивно и насмешливо, потом улыбнулась, словно говоря: я тебя немножко подразнила, но все-таки я здесь, с тобой…

Чего еще было ждать от бедняжки, такая уж она есть, и все же продолжать это до бесконечности нельзя… как мне ни жаль ее.

— Один современный, кажется, английский писатель признал аксиомой тот факт, что физическая близость мужчины с женщиной оставляет меньше воспоминаний и значит несравненно меньше, чем если бы они переплыли вместо бурный поток.

На мгновенье она прикрыла глаза, потом спокойно взглянула на меня:

— Ты хочешь этим сказать, что прошлая ночь ничего для тебя не значила, или хочешь предупредить меня о том, что я не имею права вмешиваться в твои дела?

— Ты умная, — с уважением произнес я и ощутил неловкость от точности ее вопросов. Я отпустил ее подбородок.

— И любопытная.

— Ты заслуживаешь откровенности. Да, я хотел предупредить тебя.

Она посмотрела в сторону, подняла брови.

— Жаль, — сказала она. — Сегодня днем я была бы не прочь побыть с тобой.

— Я тоже, но только на тех началах, о которых говорил.

Она подошла к окну, повернувшись ко мне спиной, выглянула на улицу. Я не знал что делать. Сердился и на себя и на нее, на всех. Я гасил в пепельнице третью недокуренную сигарету, тишина раздражала, она росла, давила на затылок, я мечтал, чтобы пришел хоть один больной, которым можно будет заняться, и тогда не придется ждать ответа и чувствовать, что Эва ждет одного лишь слова, одной фразы, которые смягчат сказанное мной раньше. Однако говорить я не собирался, проявить сейчас слабость значит отказаться от того, что сделано: все равно я уже обидел ее, но у нас по крайней мере полная ясность.

— Иди-ка сюда, — вдруг сказала она.

— Зачем?

— Погляди в окно!

Я подошел и выглянул. Перед домом отдыха стояла машина Печи, швейцар складывал в нее чемоданы. Рядом стояли одетые Печи и Эржи, возле них Мольнар, они о чем-то с ним беседовали, потом он протянул руку сначала женщине, потом ее мужу.

Прошло несколько секунд, пока я сообразил, что они уезжают. Я просто не хотел верить. Так абсурдно, так невозможно это было. Я раскрыл окно, хотя на улице было ужасно холодно. Они как раз усаживались в машину. Печи сел за руль.

Машина тронулась. Я захлопнул окно.

На мгновенье я показался сам себе настолько смешным, что подумал: Эва сейчас задохнется от хохота. Но она не промолвила ни слова, села к столу и, не глядя на меня, принялась складывать какие-то бумаги — смысла в этом не было никакого, просто она хотела занять руки.

Маленький человек оказался прав. Эта женщина действительно сумасбродка. Сначала мягко меня отвергла и тут же позвала кататься, потом бросила на дороге, но вскоре вернулась за мной, потом сама пришла ко мне в комнату, но не позволила мне до себя дотронуться, потом утром бросилась мне на шею, уверяя, что любит и разведется с мужем, и вот неожиданно в один час упаковала вещи и с этим самым мужем уехала.

Да, но если она и сумасбродка, то очаровательная сумасбродка.

Вспоминая ее, я ощущал приятный вкус во рту. Она была мила со мной. Ну и пусть я смешон. Что, собственно, произошло? Я хотел ее соблазнить и соблазнил. При этом влюбился? Возможно. Но скорее просто настроил себя, уговорил.

И если Эва, подозвав меня к окну, хотела сказать, что вот, мол, та, другая, уезжает, а я остаюсь, то она просто дура.

И я рассмеялся.

— Видишь, не только я признаю это аксиомой! И женщины могут придерживаться такого же мнения.

И сразу устыдился: было так глупо, так гадко, отвратительно и зло предать Эржи, предать ее Эве… И не один раз — не только вначале, когда я назвал ее гусыней, но даже теперь, снова, хотя не прошло и полусуток, как я любил ее…

Мне хотелось надавать себе пощечин.

Эва медленно покачала головой.

— Не верь!

Я не спросил, во что не верить, Эва сама докончила:

— Она вернется.

Я взглянул на часы — без четверти час, оставаться здесь дольше не имело смысла. Я снял халат, надел пиджак, в это время вошел мальчик-лифтер с письмом. Он протянул его мне.

На конверте было написано: доктору Шебеку. Ни марки, ни адреса. Это мог прислать только кто-нибудь из нашего дома. Эржи?

Я смотрел на конверт и не мог определить, мужской это почерк или женский. Вскрыл его. Сложенный листок почтовой бумаги, я развернул и сразу посмотрел в конец листа — подписи не было.

Вложив листок обратно в конверт, я задумчиво разорвал его пополам, потом еще раз и еще. Зачем читать? Ни обращения, ни подписи, значит, послать его могла только Эржи, а какой смысл в письменных объяснениях, если десять минут назад она уехала?

Разорванное письмо я бросил в корзину для бумаг.

И тут же ощутил пустоту и страх. Словно остался один на горной вершине. Рвать было глупо, но не могу же я теперь вытаскивать клочки из корзины!

— Закроем лавочку и пойдем обедать.

Эва с готовностью кивнула, начала убирать со стола бумаги, печать, закрыла на ключ аптечку с лекарствами. Мне пришло в голову, что я ни разу не поинтересовался, где она обедает и почему живет не здесь, в доме отдыха. Больше того, закончив работу, я никогда не дожидался ее, чтобы выйти вместе.

— Ты где обычно обедаешь?

— Я? На кухне.

— Почему на кухне?

— Да просто в голову не приходило, что можно обедать где-то в другом месте… Мне так удобнее.

— Правильно. Не надо постоянно знакомиться с кем-то.

— У меня и не было такого желания. Я приехала сюда достаточно разочарованной.

— Угу. Ты говорила.

Я решил быть с ней любезным.

— Пойдем, я подожду тебя, выпьем что-нибудь внизу перед обедом.

По ее лицу я заметил, что приглашение ей приятно, но потом она смутилась. Даже покраснела.

— Знаешь… еще нет часа…

— Ну и что? Осталось всего пять минут. Я никуда не ухожу отсюда, меня легко найдут, если кому-то срочно понадобится моя помощь.

— Да, да… но вдруг еще придут пациенты… ты можешь позволить себе уйти раньше, но я…

Разумеется, я не поверил. Пристально вгляделся ей в лицо, но обнаружил на нем только замешательство.

— Ну, ладно, подождем эти пять минут.

Она отвернулась, закрыла ящики стола, положила ключи в свою сумку и, словно оправдываясь, обратилась ко мне:

— Знаешь… не сердись, подожди меня в коридоре. Я должна переодеться…

Я посмотрел на нее, как на ненормальную. А она продолжала торопливо говорить:

— Кто-нибудь еще может войти… нельзя же закрыть дверь, когда мы вдвоем… И при тебе я не хочу переодеваться…

И тут я сообразил: она собирается вынуть письмо из корзины для бумаг, потому и не хочет, чтобы мы вышли вместе.

Но если так, почему бы ей не вернуться за письмом вечером? Она же всегда приходит на прием раньше меня.

Видимо, она прочла по моему лицу, что я сам хочу вернуться и жалею, что выкинул письмо в корзину.

Я бросил взгляд на корзину с бумагами, потом на нее. Она покраснела. Значит, все правильно. Что ж, пусть и у нее будет какая-то радость, черт побери. Женщины любопытны, авось в письме ничего особенного нет.

А если есть? И вообще: я уже в третий и четвертый раз предал Эржи этой, по сути, глупой и невыносимой девице.

Но если я сейчас подойду к корзине и начну вытаскивать оттуда обрывки письма, я предам самого себя.

Ничего не предпринимать все же удобнее, и я вышел из кабинета; на лестнице вспомнил, что пригласил Эву выпить, но возвращаться не было охоты. И в столовую спускаться не хотелось, сидеть там вдвоем с маленьким Мольнаром и подавно, поэтому я пошел к себе наверх и начал переодеваться для лыжной прогулки.

Сейчас моя комната казалась чужой, она напоминала остывший очаг. На столе бутылка с коньяком — я забыл закрыть ее пробкой — и две рюмки, на дне там что-то осталось, — это мы не допили с моим маленьким другом несколько часов тому назад, — а сейчас бессмысленным кажется все, о чем мы тогда говорили, бессмысленно, что мы дрались, вернее, если вдуматься, только в том и был какой-то смысл… и, право, бессмысленно то, что я стягиваю теперь с себя ботинки, что я здесь один и вообще не знаю что делать.

Я просидел около получаса, уставившись перед собой, и выпил почти всю бутылку коньяка. Потом все-таки решил походить на лыжах.

Было очень холодно. Градусник у входа показывал минус четырнадцать. Я слышал, здесь такая температура — большая редкость. Ночью выпало много снега, он не затвердел, так как было морозно и дул ветер, идти по рыхлому глубокому снегу пешком очень трудно, интересно, что делают в такое время звери? Например, дикий кабан, говорили, они якобы водятся здесь. Хорошо бы встретить кабана, пойти по его следу, он ведь не сможет от меня скрыться, куда ему по брюхо в снегу достичь такой же скорости, как у меня на лыжах?

В голове мелькали жестокие мысли: найти кабана и преследовать его до тех пор, пока он не рухнет от усталости, а тогда связать его и оттащить домой.

Мне даже в голову не приходило, какой во всем этом смысл. Во мне жила лишь страсть преследования. Собственно говоря, мне хотелось преследовать Эржи, мчаться за ней на лыжах, догнать машину, остановить, а потом…

Э, глупости!

Встретить бы хоть четверку лыжников, чтобы наперегонки с ними спуститься, скажем, до Дёндёша. Неплохое развлечение — по лесной дороге до Дёндёша и летом мало кто ходит, а сейчас, пока на ней снег, там, конечно, ни души не встретишь. Если поехать по ней и вывихнуть ногу, твой разложившийся труп найдут только в оттепель, а может, уже и не труп вовсе, а начисто обглоданный лисицами скелет. Вот-вот, неплохо было бы попробовать!

Потом мне подумалось, что я пошел бы на такое ради того лишь, чтобы при встрече с Эржи иметь возможность рассказать ей об этом.

Неужели ради этого?

И встречусь ли я с ней когда-нибудь?

В этом я не сомневался. Дело осталось неоконченным, требовало завершения, и оно не заставит себя долго ждать.

Я бы не удивился, если б мне навстречу попалась их машина, если бы выяснилось, что они поехали только покататься.

Но одному к Дёндёшу мне спускаться не хотелось. Вообще не было охоты быть одному — появилась потребность ссориться, браниться, — но с кем? И не только ссориться, не только спорить, оскорблять людей, драться с ними, но и мчаться вниз наперегонки с кем-нибудь, опережая всех любой ценой, — пусть при этом я сломаю ногу, пусть обморожусь. Или ввязаться с кем-нибудь в поножовщину в богом забытом месте… с грабителем — вот с кем в самый раз было бы встретиться! С грабителем, которому вздумалось бы в бесконечном этом снегу стянуть с меня лыжные башмаки, костюм, чтобы повыгоднее их продать.

Слегка удивленный, я остановился отдышаться: в чем дело, неужели меня так сильно задело то, что Эржи уехала?

Тщеславие мое задето, вот так-то.

13

Что же в конце концов было в том письме?

Я повернул обратно к дому отдыха. Радость общения с природой существует лишь тогда, когда она существует. Заставить себя радоваться нельзя. Несколько недель лыжи и снег делали меня счастливым, я вовсе не чувствовал себя в чем-то ущемленным и считал, что такого рода жизнь может быть не менее полнокровной, чем любая другая форма жизни; подобное счастье может испытывать негр, живущий в камышовой хижине, занимающийся охотой и рыболовством, даже если он и верит в то, что молния — грозный бог, от которого можно откупиться. Но теперь этому конец. Хоть сейчас собирайся и ищи другую работу. Если появится потребность в ностальгии по прошлому, можно поехать в отцовскую деревню врачом. Отпущу бороду и… эх!

Что же было в том письме?

Возможно, Эва собрала обрывки и унесла их? Тогда я отниму у нее письмо, пусть думает обо мне что хочет. Может, она сожгла его? Вряд ли, в доме отдыха нет печки… а даже если сожгла, я заставлю ее рассказать, что в нем было. Я почувствую, если она солжет.

У меня едва хватило терпения стряхнуть снег с ботинок и подняться в кабинет. Он был закрыт. Я пошел в свою комнату за ключом, поискал в трех карманах, наконец нашел его в четвертом. Осталось ли еще письмо в корзине для бумаг? Я замечу, если Эва прочла его, ведь я разорвал его вместе с конвертом, не могла же она вложить обрывки письма в клочки конверта.

Письма в корзине не оказалось.

По телефону я спросил дежурного, убирали ли после утреннего приема мой кабинет. Нет, не убирали.

Я отправился в свою комнату; Эва придет через полчаса, пойти ей навстречу или обождать здесь?

Уходя, я оставил дверь комнаты открытой и теперь, когда вошел, увидел сидевшую в кресле Эву. Она была бледна, не улыбалась, когда я показался в дверях, встала.

— Комната была открыта… ключ в дверях, я решила, что ты не мог далеко уйти и я подожду тебя.

— Дай сюда!

— Что?

— Не заставляй себя упрашивать, давай сюда!

— Да. Для этого я и пришла. Я видела, ты не прочел его. Я хочу, чтобы ты прочел.

— Боюсь, ты слишком много занимаешься мной.

— Я не виновата.

— Я тоже не виноват, если из-за этого рано или поздно буду очень грубым.

Она выгребла обрывки письма из сумки. Я был зол и нетерпелив. Понадобилось довольно много времени, чтобы сложить восемь клочков.

«Я заперлась в ванной комнате, чтобы написать тебе; Ференц сейчас увезет меня домой. Знаю, что это смешно звучит, но я не могу ему сопротивляться, он застал меня врасплох, подавил, нервы у меня слабые, мне стало дурно… я не знала что делать. Ох, я очень многого не рассказала тебе о нас, о нашем браке… собственно говоря, ничего не рассказала. Он меня увезет, и я не смогу обменяться с тобой даже словом, я сама виновата, почему не поговорила утром с вами обоими… когда ты оставил меня, я испугалась, увидела, что я тебе в тягость… Не хочу тебе ничего плохого… Я сказала ему, что люблю тебя, что разведусь с ним, а он все повторял, что дома, мол, обсудим. Со мной он умеет быть настойчивым, уже шесть лет он живет за счет моей энергии… высасывает из меня силы. За один день, проведенный с тобой, я помолодела на десять лет, я буду старухой, когда мы снова встретимся. И встретимся ли? Фу, я не желаю рожать этого ребенка, не хочу, не хочу, он даже не от мужа, это вообще получилось из-за моего желания бежать от него. Я думала, будет лучше, но оказалось хуже».

Прочтя первые строки, я чуть не рассмеялся про себя: эта женщина именно такова, какой я представлял ее с первого взгляда. Демонстрирующая себя истеричка.

Затем я подумал о ее муже и нашел, что Эржи права. Можно представить, что этот человек действительно живет за счет энергии жены; так старики, судорожно цепляясь за молодых, высасывают из них соки юности.

И в конце концов меня охватила такая жалость к Эржи, такая нежная и любовная жалость, что глаза мои чуть не наполнились слезами. И я вдруг почувствовал себя свежим и бодрым: у меня есть цель. Этим письмом женщина вверила мне свою судьбу, хотя и весьма абсурдным образом, со свойственным ей сумасбродством, но то, что она вверила себя мне, это факт.

И как смеет какой-то тип, какой-то Печи, как смеет он принуждать к чему-то мою женщину?

Я смял в кармане кусочки письма, Эва сидела, с трепетом глядя на меня. Я подошел к телефону.

— Когда отправляется пештский автобус?

Мне сказали, что до отправления еще более двух часов.

Значит, так: сегодня же вечером я заберу Эржи от мужа. Привезти ее сюда я, конечно, не смогу, выйдет скандал, дом отдыха на это не согласится. Но моя квартира в Пеште пустует, можно тотчас же поселить Эржи там. И вечером надо найти адвоката, чтобы он начал бракоразводный процесс. А от работы в доме отдыха я откажусь. Подыщу что-нибудь другое.

Все показалось вдруг простым и радостным, значительно проще и гораздо радостнее, чем на рассвете и утром. Мысль о том, что через несколько часов я увижу Эржи, а с Печи в любом случае справлюсь, что он там ни вытворяй, страшно меня развеселила. Я засмеялся.

Эва вздрогнула.

— Ты не сердишься, что я принесла тебе письмо, правда?

— Нет, — сказал я весело и погладил ее по щеке, она поймала мою руку и прижала ее к лицу.

— Я… я не хочу вмешиваться в твои дела… Право, не хочу. Ты останешься для меня прекрасным воспоминанием… А сейчас ты уедешь?

— Да.

— Твой автобус отходит в пять.

— Да. У меня осталось еще много времени, пойдем выпьем чего-нибудь.

Эва огляделась в нерешительности и со смущенной улыбкой указала на бутылку.

— Здесь еще осталось… налей мне отсюда.

И после маленькой паузы, пока я мыл две рюмки, протяжно произнесла:

— Не знаю, вернешься ли ты… но все равно, я отсюда уеду. Уеду, но… мне хотелось бы проститься с тобой.

Сначала я не понял, что она имеет в виду, но, взглянув ей в лицо, сообразил.

Что ж, в конце концов это было красиво и пришлось мне по вкусу. Мы простились. Потом, ожидая автобуса, я подумал, что это, собственно говоря, вымогательство со стороны Эвы: она тоже не может сразу бросить работу, значит, мы пробудем вместе еще не одну неделю, и сколько, интересно, возможностей она отыщет, чтобы снова проститься? Впрочем, себя я тоже хорошо знаю, настолько хорошо, чтобы быть совершенно уверенным: библейского Иосифа из меня никогда не выйдет.

Я рассмеялся. А, все равно!

В вестибюле я встретился с маленьким Мольнаром. Я приветствовал его, он внимательно посмотрел на меня, спросил:

— Уезжаете?

И задумчиво поглядел на меня.

— Останемся добрыми друзьями, — предложил я.

Он покачал головой.

— Беда в том, Шебек, что вы умеете заставить людей вас любить.

Я спросил, какая же в том беда, но он только смотрел пристально и долго не отвечал. Потом посоветовал стать сельским врачом. Он понял, мол, что я умею говорить с простыми людьми, они были бы мне благодарны за то, что я лечу их, а я постепенно успокоился бы, утвердился в сознании полезности своей благородной работы.

— Было бы жаль потерять вас, Шебек.

— Ох, уж эти мне предсказания, мой министр! Вы напоминаете мне старых учителей латыни, которые предрекали своим ученикам, что они плохо кончат, так как не учат причастий.

Он улыбнулся.

14

Квартиру Печи я нашел быстро, еще не было десяти, когда я позвонил к ним. Дверь отворила девушка, я оттолкнул ее и вошел.

— Дома?

— Прошу вас… сударыня уже легла. По какому делу изволите?

— Хорошо, — кивнул я и направился дальше. Она побежала за мной, но я не обращал на нее внимания. В холле горела люстра, но никого не было, на мгновенье я приостановился. И в этот момент в холл вышел Печи. Я увидел, как он побледнел, отшатнулся, но тут же подскочил ко мне.

— Прошу вас покинуть мою квартиру.

— Сейчас. Это не только твоя квартира. Где Эржи?

— Немедленно уходите из моей квартиры!

Вместо ответа я осмотрелся и открыл дверь соседней комнаты. Я не ошибся, это была спальня. Эржи лежала в постели и читала при свете ночника.

Печи прыгнул за мной, схватил за руку, но это меня не слишком обеспокоило. Я вошел, втянув его за собой. Улыбнулся Эржи.

— Ну, вот я и здесь. Одевайся, дорогая, а я пока вызову такси. Мы уезжаем.

Но на миг я еще задержался: в глазах ее должна блеснуть радость, без этого я не могу оставить ее одну. И когда лицо Эржи просияло, я подошел к ней и поцеловал ей руку. Должно быть, у меня была довольно нелепая, смешная поза, потому что за собой я тащил вцепившегося в мою руку Печи, который продолжал шипеть, чтобы я убирался вон.

Потом я вышел, закрыв за нами дверь.

— Послушай, — сказал я ему, высвободив свою руку. — Мы живем не в средние века, чтобы запирать жену и тиранить ее, Она уйдет со мной, и кончено. Этому ты все равно не сможешь помешать, так не ставь же себя в дурацкое положение. Играть с тобой и дальше эту комедию совсем не в моем вкусе.

Я видел, как у Печи дрогнули углы рта, руки затряслись и он с бешеной ненавистью уставился на меня.

— Убирайся вон! Тебе нечего здесь делать! Мошенник!

Я уселся, не обращая на него внимания, хотя такой поворот дела нравился мне значительно меньше, чем тот, что я обдумал в автобусе. Мне не пришлось долго ждать, и десяти минут не прошло, как Эржи появилась. В руке у нее был один из чемоданов, с которыми они приехали из дома отдыха, вероятно, они даже распаковаться не успели.

— Я ухожу, Ференц, — сказала она.

Взяв у нее из рук чемодан, я распахнул перед ней дверь передней.

На лестнице она взяла меня под руку.

— Послушай, — шепнула она, — я так боялась, что никогда больше тебя не увижу!

На улице она запрыгала, как ребенок, в такси во что бы то ни стало хотела целоваться, в квартире тотчас же принялась хлопотать, изобретая какой-то ужин для нас обоих, и не смогла его приготовить лишь потому, что у меня абсолютно ничего не было, кроме чая, сахара и половины бутылки рома. Она ликовала от того, что в квартире ость центральное отопление, а в ванной газовая колонка, провела пальцем по книгам, наслаждаясь тем, что они пыльные, этой пылью вымазала мне нос, раскрыла шкафы и сразу сложила туда свое белье и повесила платья. Затем опустилась в одно из кресел и тихонько засмеялась.

Только когда мы выпили чай и начали говорить о том, что теперь надо делать, я впервые осознал, как все это нелепо и невероятно.

Сначала она пришла в ужас от того, что я завтра утром уеду обратно, а ей придется жить здесь одной. Она все твердила, что Ференц станет искать ее, найдет и уведет домой.

— Не дури. Кто ты в конце концов? Несмышленый ребенок, которого можно увести даже против его воли?

Она немного опечалилась.

— Ты ведь знаешь, как бывает… один человек может помыкать другим, тиранить его…

И неожиданно прижала к себе мою голову.

— Не хочу, чтобы ты уезжал! Конечно, все это глупости, раз уж я бросила Ференца, обратно я не вернусь, конечно, не вернусь. Но сегодня утром… я не осмелилась решиться, поэтому уехала. Я не осмеливалась повеситься тебе на шею в таком… в моем положении. Как хорошо, что ты приехал за мной! Теперь я верю, что нужна тебе. А ребенка этого я не желаю!

Я сказал, что у нее мало шансов получить разрешение комиссии на операцию, — слишком велики сроки.

— Ну и что? Все равно не хочу! Ни за что!

Затем она сумбурно, путано говорила об очень многом, рассказала о том, сколько раз хотела освободиться от мужа, какой он в постели и вообще каков он, ее муж, как она вышла за него и почему захотела ребенка. Я не слишком прислушивался, потому что не всему верил, одно у нее противоречило другому, но она во что бы то ни стало хотела подать себя в выгодном свете, нарисовать портрет, который никак не соответствовал ее истинному облику, а его я уже успел узнать. Меня начало тревожить, почему она лжет, но приятнее было не задумываться над этим. Эржи устроилась на моем плече, шептала что-то, рассказывала, ероша рукой мои волосы. Кажется, она продолжала говорить и тогда, когда я уснул.

15

Следующие три недели, что я еще провел наверху, в горах, остались для меня памятными на всю жизнь.

Я чувствовал себя как студент в конце каникул, сознающий, что всего через две недели, а потом уже только через день-два кончится его свобода. Я знал, что в моем распоряжении осталось только это время, а потом начнется нечто иное, совершенно иное, однако упрямо не хотел думать ни о том, что будет, ни о том, почему так будет.

Тогда в Будапеште, проснувшись на рассвете, я радовался, что случилось именно так, как случилось. Рядом со мной была Эржи, и это было хорошо. Автобус на Гайю отправлялся очень рано, мне пришлось разбудить Эржи, чтобы проститься и внушить ей: она должна заполнить бланк для прописки. Так как наличных денег у меня с собой было мало, я отдал ей свою сберегательную книжку тысяч примерно на двадцать пять, чтобы она хозяйничала, пока я не вернусь. Я написал наскоро записку своему знакомому адвокату, велев Эржи обязательно пойти к нему и все подробно рассказать о своем деле. Когда мы прощались, мне стало не по себе, я боялся покидать ее, она цеплялась за меня с такой отчаянной грустью, что мне захотелось остаться с ней.

Но добравшись до Матрахазы и вдохнув в себя морозную, хрустальную горную зиму, я страшно обрадовался, что снова приехал сюда, и все прочее — Будапешт, Эржи, развод — показалось далеким, очень далеким, чем заниматься пока не нужно. И так оставалось до конца моего пребывания там. Иногда мне вспоминалось то, что предстояло выполнить, но я отгонял от себя эти мысли. Я ходил на лыжах, радовался зиме, снегу и тому, что все это пока еще принадлежит мне и пока еще мне не грозит никакая опасность. Вечерами я спускался потанцевать, на другой же вечер привел к себе Кати, которая оказалась превосходной любовницей: живой, веселой, без всяких проблем и к тому же ангельски злой на язычок.

Неделю спустя я пригласил Мольнара: не пойдет ли он со мной куда-нибудь прогуляться? Можно, например, напроситься на праздник убоя свиньи.

Мольнар согласился, мои сентиштванские знакомые тоже не возражали против того, что я приведу с собой гостя; маленький человек прекрасно разбирался в разделывании свиней: сбросив пиджак и оставшись в одной рубашке, он трудился на кухне со сноровкой заправского мясника; настроение у него было хорошее, он развеселился и по дороге домой, около полуночи — мы шли пешком, автобусы давно перестали ходить — примирительно сказал:

— Говорю вам, Шебек, езжайте в село. Станете там счастливым и довольным человеком.

— Почему вы так упорно предлагаете мне село, мой министр? Ведь вы и сами не деревенский.

— Не ради романтики. Просто потому, что знаю вас. Такому человеку, как вы, нельзя давать возможность жить беззаботно, вас опасно оставлять без дела. Если б от меня зависело, я прямо сейчас присудил бы вас к каторжным работам. А выпустил бы, когда вам стукнет сорок, и тогда вы могли бы начать славную, трудовую жизнь. Старели бы, как ваш отец. Вы не хотели бы так стареть?

Я задумался. Не прошло и полугода, как умер мой отец, а я и пяти раз не вспомнил о нем. По роду своей профессии я повидал достаточно много смертей, чтобы воспринимать смерть такой, какая она есть — окончательное и полное уничтожение, — и знать, что вечное право живых не заботиться о мертвых.

Мы шли пешком по скрипящему снегу в бледном свете звезд, и в эту прекрасную зимнюю ночь я чувствовал, что маленький Мольнар очень близок мне, но знал, что близок он мне так же, как мой отец: по сути говоря, мне нет до него никакого дела. Мне хорошо, когда я с ним, я наслаждаюсь здоровой трезвостью, веющей от него, его жизнерадостностью, которая не иссякла с возрастом и, наверное, никогда не иссякнет — ни в шестьдесят, ни в семьдесят, ни в восемьдесят лет. Но все это не более чем приятные эпизоды моей жизни; если же мне пришлось бы жить в постоянном общении с людьми подобного рода, это быстро бы мне надоело, утомило, и я бы превратился в мрачного, обленившегося человека. Я даже изложил Мольнару свои мысли о том, что из всех предоставленных человеку радостей каждый волен что-то предпочесть. Я, к примеру, никогда не обладал властью, и поэтому мне не знакомо чувство радости от обладания властью, но я несомненно познал бы эту радость, будь я не врач, а, скажем, офицер либо политик. Человек вполне способен сконцентрировать на чем-либо свою энергию, и если бы меня хоть капельку это интересовало и я бы хотел, из меня наверняка вышел бы по меньшей мере средний актер или физик-атомщик.

— Но что же тогда вас интересует? — спросил наконец Мольнар.

— Я бы сформулировал так: приключение.

— Это как раз то, что и я говорю: искатель приключений.

— Хотя не уверен, что это интересует меня по-настоящему. Я думаю, у меня нет своего жанра.

— Значит, остается одно: женщины. Знаете, как это убого, Шебек?

Я посмеялся над ним. Меня ни капли не обижало, что он, по сути дела, постоянно оскорблял меня в свойственной ему манере все упрощать. Развлекало меня и то, что он не обижается, когда я смеюсь над его бранью, отскакивающей от меня, как горох от стенки.

— Разойдемся? Или подниметесь ко мне выпить рюмочку? — спросил я, когда мы подошли к дому отдыха.

— Спиртного я выпил достаточно, а вот если у вас есть кофеварка, чашечку кофе я бы выпил.

— После кофе вы не заснете.

— Не тревожьтесь за мой сон.

Мы поднялись на второй этаж, я поискал в кармане ключ, не нашел.

— Опять оставил комнату открытой, — пожаловался я ему.

— Не боитесь, что вас обкрадут?

— Нет. Видите ли, я верю в людей. Никого не боюсь. Или, по крайней мере, знаю, что вреда мне причинить не смогут.

Мольнар, улыбаясь, отмахнулся, как человек, которого не могло обмануть мое хвастовство. Ключ на самом деле торчал в двери, мы вошли.

В первый момент я удивился тому, что в комнате горела лампа, потом смутился.

На моей постели спала Кати.

Я отступил и потянул за собой дверь. Маленький человек махнул рукой.

— Ну, спокойной ночи, Шебек. Идите, идите!

И он ушел.

Я ужасно разозлился. Эта сцена была не в моем вкусе, она меня задела, наказала, у меня было такое впечатление, будто я весь перепачкался в грязи. Я вышел на балкон, постоял там немного, полюбовался долиной; было очень досадно, что по существу Мольнар оказался прав. Одно дело знать, что прав он, так сказать, теоретически, а другое, когда тебя застают вот так, in flagranti[4], не говоря уж о том, что до сих пор я никогда не разрешал, чтобы кто бы то ни было без моего спроса и ведома, повинуясь лишь своему желанию и капризу, считал бы меня своей собственностью. Что теперь сделать с Кати? Разбудить и вышвырнуть?

Э, да что там, в конце концов, Мольнар прав: это приключение. Кати? Или Эва, от которой мне приходится чуть ли не бегать… ни одна из них не значила для меня ничего, ровным счетом ничего.

Или Эржи? Дома, в моей квартире, ждущая меня со своим начавшимся бракоразводным процессом и будущим ребенком?

Или то, что дома мне теперь придется снова искать себе место участкового или больничного врача?

Я чувствовал себя очень скверно. Самое лучшее было бы сбежать. Теперь, сейчас же. Тихонько упаковать вещи и еще ночью пуститься в путь, исчезнуть, чтобы здешние даже не знали, куда я делся. Подыскать себе место врача другого дома отдыха в горах… хотя все здесь слишком близко… не знаю, не знаю куда, но только туда, где я никому не знаком, где меня не ждут и где никто ничего от меня не хочет. Что за проклятье меня преследует, отравляет горечью все, чего бы я ни вкусил? Кто я — безумец? Ведь другой бы радовался, если б дома его ожидал подобный сюрприз. Эта девушка хороша, красива, у нее стройная фигурка, талию можно охватить двумя ладонями, и ей не больше двадцати одного года. Я всегда имел дело только с красивыми женщинами, и вообще сторонний наблюдатель считал бы, что мне в жизни все удается: от войны отделался не служа в солдатах, в двадцать пять лет стал ассистентом профессора, у меня всегда водились деньги и уже много лет есть своя квартира… а в школьные годы — как бывали растроганы те, от кого я царским жестом принимал их завтрак… и… эх!..

Я вернулся в комнату, от стука балконной двери Кати проснулась. Я ее не прогнал.

16

Начиная с этого вечера, мои воспоминания неотчетливы. Я не события имею в виду: их я помню хорошо. Неясны для меня мои поступки и их побуждения. Я был сбит с толку, потерял уверенность и, с тех пор как уехал с Гайи, словно забыл все то, к чему за годы привык, — диагностировать себя, побудительные причины своих действий и их результаты.

Кажется, на второй или третий день Эржи рассказала, что была в больнице, но разрешения комиссии не добилась. Нет никаких оснований для прерывания столь большой беременности, сказали ей.

Немного погодя она добавила, что ее это не заботит, ей в любом случае ребенок этот не нужен. Как бы там ни было, а она все равно что-нибудь сделает.

И потом уже все наши разговоры, по сути дела, сводились к этой единственной теме. Я обычно уклонялся от ее обсуждения, опасаясь доводов Эржи — все они были решающими и убедительными. Если б еще ребенок был от мужа, говорила она. Но он не от Печи, Эржи совершенно уверена, что ребенок не от мужа, а тот, от кого он, для нее ничего на свете не значит. Она хотела ребенка, думая, что брак с Ференцем станет более терпимым, если у нее будет о ком заботиться, не придется вечно быть рядом с этим человеком, который баловал ее и ждал от нее того же, стремился сделать ее своей собственностью; ему не нравилось даже, если она одна ходила в кино, и в обществе с нею он никогда не бывал… Да, но сейчас всему конец, и какое мне будет дело до этого ребенка, мне, который — она это прекрасно видит, понимает, чувствует — и так-то не очень обожает детей, а уж какое отношение может у меня быть к такому ребенку, который вечно будет напоминать, что однажды она, Эржи, с кем-то… И особенно, особенно подчеркивала она то, что подурнеет, а дурнеть не желает, хочет мне нравиться, хочет блистать рядом со мной, чтобы мне завидовали и ей завидовали… И в конце концов она просто не хочет, не хочет и не хочет…

1960

Перевод Е. Тумаркиной.

Трусиха

1

Проснувшись утром, я увидела на столике блюдо, полное желтых роз, а рядом малюсенькие серебряные часики, подделка под старину, и французскую книгу о жизни Ламарка, произведение никому не известного автора. Я тут же вспомнила, что сегодня мне исполняется тридцать лет. Роз было, наверно, не меньше пятидесяти на коротких стебельках, как у всех роз такого сорта, и резкий запах, вызывающий головную боль; видно, он и разбудил меня. Часы мне совсем не понравились, носить их невозможно, грубая безвкусица. А книга… господи, да я знаю о Ламарке лишь то, что был на свете такой и занимался он всякими ископаемыми животными. Где раздобыл мой супруг эту книгу и почему именно ее преподнес мне?

Было половина шестого. В такую рань Бенце, конечно, еще спит. Я пошла в бассейн поплавать. Когда, вернувшись домой, села завтракать, Аннушка сказала мне, что Бенце уже встал и находится в мастерской. Я зашла туда поблагодарить его за подарки.

Он смущенно пробормотал что-то себе в бороду. Бенце всегда смущается, когда слышит добрые слова, и бесится, когда не слышит их поминутно; благодарность, восхищение, восторг, постоянное выражение этих чувств и восхваление необходимы ему как воздух. Мне известно это давным-давно. Наше супружество постепенно превратилось в союз двух эгоистов: его эгоизм питается сознанием того, что я своей красотой украшаю его жизнь и вдобавок расточаю ему похвалы; мой эгоизм — сознанием того, что он зарабатывает уйму денег и я трачу их, как мне заблагорассудится. Вероятно, он понимает, что наше сосуществование — сделка, основанная на деньгах и моих личных качествах, поэтому мы еще никогда не доходили до взаимных упреков.

Как бы то ни было, но в ту минуту я чувствовала, что, в сущности, презираю его.

Прежде, девять лет назад, когда я выходила за него замуж, мне казалось, что он гений, но постепенно я все больше и больше убеждалась, что мой муж — мелкий, тщеславный, инертный человек и к тому же порядком бездарный.

Он сидел перед моей скульптурой и курил трубку.

Моя скульптура, говорю я, но это, конечно, была его скульптура. Он вылепил ее с меня из глины. Я хмуро разглядывала скульптуру, находя в ней мало сходства с собой. Фигура была изображена во весь рост; следовательно, пришлось утолстить ноги, бедра, сузить плечи, уменьшить голову… Чистая техника. Статуя должна была символизировать движение и выражала какое-то движение, но именно поза ее была мне несвойственна. Я никогда не принимаю таких манерных поз.

Впрочем, у статуи не было ничего общего со мной, хотя Бенце и лепил ее с меня. Еще раньше, когда только намечались формы, я поняла, что он опять дал маху, сделал мягкие округлые груди, по его словам, груди деревенской Венеры, подражая этим Медеши, но не передав его восхитительной прелести, а в линии бедер использовал рисунки Ференци, не передав его загадочной красоты. На меня с пьедестала смотрела неуклюжая корова, и к ее туловищу была приставлена моя голова. Нет, все же я привлекательней, чем эта статуя. А может, мне только так кажется.

— Ты работаешь? — спросила я.

— Конечно. Твоя скульптура уже готова. Но как сделать юношу, у меня нет еще четкого представления.

И он показал мне несколько эскизов. По-моему, они напоминали копии гимназистов с фотографий греческих скульптур. Рисовать Бенце, к великому его огорчению, никогда не умел и всегда старался скрыть это.

— Хорошо. Если я найду белокурого красавца Аполлона, то непременно пришлю его к тебе.

— Пришли… Ты будешь дома?

Я еще и сама не знала, но по тону его поняла, что он предпочел бы не видеть меня дома, и тогда сказала, что уеду на несколько дней.

— Для работы я больше тебе не нужна? Правда ведь?.

— Нет, для этой скульптуры не нужна.

— Я заберу машину. К концу недели, скажем, вернусь. Поеду навестить отца.

— Хорошо. Целую его. Передай ему привет.

— Передам.

И я ушла, оставив его со всеми его сомнениями, потому что я задыхалась рядом с ним. Его жалкая несостоятельность так отравляла все вокруг, что я вышла из мастерской с головной болью. И пока не закрыла за собой дверь, на меня все смотрела моя статуя, эта корова, глиняный истукан, — смотрела и, клянусь, подло смеялась, издеваясь надо мной.

Я запихнула в сумку кое-что из одежды и покинула дом с таким чувством, будто никогда не вернусь обратно. Но, проехав метров сто, я вспомнила, что у меня нет с собой ни гроша, и пришлось вернуться. На одной сберегательной книжке оказалось около четырех тысяч форинтов, я прихватила ее с собой.

2

Когда я получала деньги, мне пришло в голову, что такой суммы хватит, пожалуй, надолго, и я сразу забыла, что к концу недели обещала вернуться домой.

Я почему-то поехала к Обуде, думая только о том, что мне стукнуло тридцать. Это немного, но и немало. Пока я не чувствовала еще никаких тягот возраста, которые со временем, говорят, дают о себе знать. Но осознала вдруг, что всю жизнь ничего не делала, разве только обставила нашу квартиру.

Я ехала, бездумно меняя направление, как вдруг заметила на подъеме, что мотор барахлит. Не знаю, в чем было дело, но слышалось какое-то постукивание, и когда я выехала на ровное место и прибавила газу, стрелка спидометра не поднялась выше ста, хотя я мчалась, бывало, со скоростью сто тридцать — сто сорок километров.

Я совсем приуныла. Теперь придется вернуться обратно, отдать машину в ремонт и ждать неизвестно сколько, а я как раз настроилась поколесить по свету.

Но тут, проезжая какую-то деревню, я увидела вывеску «Ремонтная мастерская» и тотчас свернула в ворота. Итак, мне здорово повезло.

На большом дворе росло несколько симпатичных тенистых деревьев, и, выйдя из машины, я подумала, что это приятное местечко, даже если здесь мне не помогут.

Заведующий — я не ошиблась, он оказался заведующим — стоял у входа в мастерскую и грелся на солнышке; веки у него были прикрыты, он словно дремал. Весил он, наверно, не меньше полутора центнеров, его огромный живот свисал к коленям. Он был усатый, почти совсем лысый и страшно напоминал дебреценского профессора Шандора Карачоня, лекции которого перед выпускными экзаменами в гимназии я слушала с необычайным восторгом.

— С моей машиной что-то стряслось, — сказала я.

Заведующий чуть приоткрыл глаза и лениво почесал себе грудь.

— А что стряслось?

— Не знаю. Мотор почему-то кашляет. Нельзя ли посмотреть?

— Можно, — ответил он после долгого раздумья, но даже не пошевельнулся, хотя я ждала, стоя перед ним.

— Прошу вас.

— Ладно. Пишта поглядит.

Он по-прежнему не двигался с места. Меня удивляло, как может он стоять так долго и как его ноги выдерживают такую тяжесть. Потом он вдруг гаркнул:

— Пишта!..

Я посмотрела по сторонам, чтобы понять, кого он зовет, — во дворе были только заведующий, я, машина и два тенистых дерева. Но кто-то еще, очевидно, все-таки был там, потому что чей-то голос отозвался:

— Слушаю!

— Идите, поговорите с ним, — обратился ко мне жирный червяк — это сравнение сразу же пришло мне в голову — и небрежно указал рукой в глубь двора.

Я обогнула дом, за которым оказался колодец, а у колодца мылся какой-то парень; он в это время намыливал шею.

— Вы Пишта? — спросила я.

— Да.

— С моей машиной что-то стряслось.

— Дядя Габи прислал вас ко мне?

— Да.

— Черт побери, — пробормотал он, продолжая мыться.

— Кого черт побери?

— Ни в коем случае не вас. Дядю Габи.

Он вылил ведро воды себе на голову и потом поглядел на меня, а я на него.

Прежде всего мне показалось, что он мог бы послужить для Бенце прекрасной моделью. Он был в одних плавках. Сплошные мышцы. Блондин с удивительно ясными голубыми глазами, но загорелый, черный, как негр, хотя лето только начиналось.

Он отбросил в сторону ведро.

— Ну, пойдемте, я посмотрю, но если поломка серьезная, то не берусь. Неохота возиться.

— Счастливчик, — сказала я.

— Да нет. Просто я собираюсь поохать на Дунай поработать веслами и еще утром об этом договорился.

— Неужели вы не хотите сделать доброе дело?

— Почему же нет… хочу, но раньше давайте посмотрим. А доброе дело тут ни при чем: вы заплатите за все до копеечки. Как вам вздумалось пригнать сюда вашу машину?

— Она здесь сломалась.

— Ну ладно. Подождите, я только натяну штаны.

Вскоре он появился в шортах; рубашку и прочее он так и не надел. Подойдя к машине, он поманил меня.

— Дайте ключ и садитесь в машину. Сейчас проверим.

Мы выехали на улицу. Мотор вдруг взревел, парень прибавил скорость, потом затормозил, да так резко, что я чуть не ударилась носом о ветровое стекло; тогда он, повернувшись ко мне, кивнул головой.

— Ну, ладно… Не в порядке какой-то клапан цилиндра.

Он вылез и осмотрел машину.

— Наследство американского дядюшки? Ведь маленькими «мерседесами» как будто не торгует частный сектор.

— Мы купили его в прошлом году в Риме, когда у моего мужа была там выставка.

— Понятно. — Он открыл капот и, заглянув вовнутрь, закричал: — Лаци!..

Из мастерской вышел веселый чумазый парнишка, лет пятнадцати — шестнадцати.

— Пойди-ка сюда. Барахлит всасывающий клапан, второй или четвертый. Вынь его, пошлифуй. Через полчасика я вернусь, и мы поставим его. Понял, что тебе надо сделать?

— Да.

— Точно?

— Точно.

— Ну и прекрасно. Сначала лучше проверь второй клапан. Вон тот, дурачок. Это же «мерси», отсюда надо считать… И тот четвертый… Идет? — И он крикнул толстому Моржу, продолжавшему стоять совершенно невозмутимо: — Дядя Габи, я пойду перекушу. Через полчаса приду и сделаю этот клапан.

Я с восхищением наблюдала за ним. Преклоняюсь перед ловкостью и умением. Парень завел мотор, одновременно захлопнув дверцу, потом, развернувшись, затормозил и, открыв капот, стал уверенно копаться в моторе, словно заранее зная что с ним. И теперь он ловко сдернул рубашку с ветки шелковицы, быстро надел ее, собираясь пойти поесть, чтобы потом с легкостью устранить все неполадки.

— Когда вы вернетесь?

Он усмехнулся, застегивая рубашку.

— Вы торопитесь?

— Sacrebleu[5], конечно, тороплюсь, — ответила я ему в тон.

— Dans une demi-heure, demoiselle[6], — подмигнув мне, сказал он.

— Да откуда вы знаете французский?

— Оттуда же, откуда вы. Люди всегда начинают с грамматики, потом, до самой смерти, изучают лексику. Не кажется ли вам, что ваш вопрос оскорбителен? Я же не спрашиваю, откуда вы знаете французский.

Я покраснела, получив шах и мат. И сказала:

— Вы правы. Простите.

— Ерунда. Все средства хороши, лишь бы пустить вам пыль в глаза.

— Je crois réussir à faire[7]. — И и улыбнулась, а он опять подмигнул мне.

— En ce cas je n’ai pas travaillé pour rien… chère Eva[8].

Я страшно удивилась.

— Так вы меня знаете?

— Давно. С детства.

— Откуда? Я не могу вас вспомнить, как ни ломаю голову.

Я смотрела на него с любопытством, а он только улыбался.

— И не вспомните. Я знаю вас по бассейну. С тех пор прошло шесть — восемь лет. Скорей, даже девять. Вы тогда, насколько мне известно, ходили в университет, а потом его бросили. Позже и я бросил… плавание.

— Я тоже. И теперь плаваю только ради удовольствия.

— А вы были способная. Одна из первых. Я помню, на соревнованиях вы заняли какое-то хорошее место.

— В том-то и дело, что всего лишь «какое-то хорошее место». Я поняла, что навсегда останусь заурядной пловчихой, застряну на третьем-четвертом месте. Тогда уж лучше… — И я протянула ему руку. — Очень мило, что вы меня помните.

— Как же мне не помнить? Я долго был в вас влюблен. Вы мне снились по ночам. Такое человек не забывает.

Мне хотелось спросить, как он попал сюда, чем занимается, но я, смутившись, не знала, стоит ли вообще выяснять это и не обижу ли я его своими расспросами. Поэтому я сказала:

— Вы, кажется, собираетесь пообедать. А нельзя ли нам вместо пообедать где-нибудь поблизости?

— С удовольствием, — сказал он. — Хотя в ресторанчике сельскохозяйственного кооператива выбор блюд весьма ограничен.

3

Мы сели во дворе ресторанчика за столик, покрытый клеенкой, и стали ждать официанта.

— Куда вы едете? — спросил Пишта.

— Куда глаза глядят. Вы постоянно здесь? В этой мастерской?

— Нет. Я приехал сюда только на лето. Здесь я могу более или менее свободно располагать своим временем. Местечко приятное: за полчаса на мотоцикле я добираюсь до Дуная. Дядя Габи — мой крестный.

— Интересно…

— Вы о чем-то задумались.

— Да нет. Сегодня день моего рождения, — ведь вы же знаете, что я училась в университете десять лет назад, — короче говоря, мне стукнуло тридцать. Я думала именно об этом, и тут из прошлого, из моей юности, появились вы… Нежданное чудо, не так ли?

— Еще бы…

— А теперь, конечно, я уже могу задать вам вопрос, где вы так хорошо выучили французский. Вы были во Франции?

Он засмеялся.

— Нет. Я прожил полгода в Тунисе. Моя специальность — механик по дизелям.

— И вас послали за границу из этой маленькой мастерской?

— Нет. Я работал на «Чепеле». Всего два месяца, как оставил завод. Хочу отдохнуть летом, перед тем как взяться за новое дело.

— Какое?

— Какое? В общих чертах… через несколько дней я получу диплом инженера-механика. — Помолчав немного, он сказал с расстановкой, словно стыдясь своих слов: — Знаете, я ушел с первого курса университета… когда умер мой отец. Начал работать, университет кончал заочно. А недавно защитил дипломный проект.

Я вдруг страшно позавидовала этому парню. Вспомнила, что сама бросила учиться не потому, что у меня умер отец, а потому, что мне захотелось выйти замуж, жить в загородной вилле.

И сказала ему об этом. Он покачал головой.

— Да, у вас немного изменилось выражение лица, глаз. Я всегда считал вас девушкой, которая может добиться всего, чего хочет, и никогда не удовлетворяется достигнутым.

Я молчала, сжав губы, сожалея, что мы затронули эту тему. Немного погодя он добавил:

— Вы словно бы заскучали.

— Не наводите на меня тоску, милый Пишта, тогда я не буду скучать. Может, выпьем чего-нибудь перед обедом?

— Вы же собираетесь вести машину. И я потом поеду на мотоцикле.

— Я всегда вожу машину и всегда пью.

— Ну, хорошо.

— Выпьем коньяку?

— Выпьем.

Тут появился официант и сказал, что может подать нам жаркое и пиво. Мы попросили коньяк, и он вскоре принес его.

— Эва, разрешите рассказать вам, о том, как я был в вас влюблен.

— Гм, сколько лет вам было тогда?

— Пятнадцать.

— Над своими увлечениями пятнадцатилетнего возраста я могу только потешаться.

— Наверно, потому, что вы были влюблены в вашего дядюшку, а он с тех пор успел состариться, отрастить брюшко…

— Действительно, что-то в этом духе. Я была влюблена в моего учителя…

Официант принес пиво, и я выпила его залпом. Мне стало очень жарко, страшная духота разлилась в воздухе; посмотрев на небо, я увидела, что оно затягивается тучами.

— Вот-вот разразится гроза, — сказал Пишта.

— Неплохо было бы промокнуть до нитки. Ужасная духотища.

— Вы любите грозу?

— Люблю.

— И не боитесь ее?

— Нет. Мне кажется, я ничего не боюсь. Однажды я попала в опасную переделку… Далеко заплыла на Балатоне, а тут вдруг с суши подул сильный ветер. Думала, что уже не доберусь до берега. Но почувствовала только любопытство — какова она, смерть? — и ярость, потому что хотела бы еще пожить. Вот теперь я пытаюсь пустить вам пыль в глаза.

— О, вам это вполне удается. Еще с давних пор.

— Оставим старое. Нехорошо, когда человек живет воспоминаниями. У вас для этого еще будет время.

Только мы покончили с жарким, как загремел гром и полил дождь. Мы укрылись в ресторанчике, где сидели еще пять-шесть посетителей. Пишту все, видно, знали, потому что пожимали ему руку, вступали с ним в разговор. Мы расположились возле входа и стали наблюдать, как хлещет дождь.

— Люблю запах летнего ливня, — сказала я.

— Да. Вам к лицу все, что связано с водой. Я не могу вас представить без водной стихии. Особенно без моря. Мне кажется, я и теперь влюблен в вас.

Я закрыла глаза. Он точно ласкал меня своими словами. Мне тридцать лет; как хорошо было бы еще раз влюбиться и начать все сначала, а настоящее зачеркнуть.

Мы болтали о том о сем, не помню о чем. Я была немного растеряна. Уже не раз изменяла я мужу, но всегда из чувства самосохранения останавливала свой выбор на тех, кто ровно ничего для меня не значил. Чистая физиология. Тут же дело обстояло серьезней.

Вскоре дождь перестал, и мы пошли к машине.

4

Старый Морж запросил сто форинтов за ремонт, не так дорого, по-моему; в пештской мастерской, куда я обычно обращалась, брали не меньше двухсот, правда, они целый день держали у себя машину, но без этого, очевидно, можно было обойтись.

— До свиданья. — И я протянула Пиште руку. — Я даже не знаю вашей фамилии.

— Иштван Сабо. Легко запомнить. — Он не отпускал моей руки. — Куда же вы едете?

— Не знаю. Куда глаза глядят. До вечера куда-нибудь доберусь.

— Мне хотелось бы еще встретиться с вами. Я влюблен в вас.

— А мне хотелось бы в вас влюбиться. Если я почувствую, что влюбилась, тогда приеду и разыщу вас. Идет?

— Прокатите меня до конца деревни и там на прощанье поцелуйте, в знак того, что непременно вернетесь.

Я не знала, как сказать ему «да». В конце концов, молча села в машину и подождала, пока он открыл дверцу и сел рядом.

В полном молчании проехали мы по кривым булыжным улицам; за деревней, метрах в двухстах — трехстах от нее, я остановилась.

— Ну, пожалуйста, — сказала я с принужденной улыбкой и так хрипло, что едва узнала собственный голос.

Он поцеловал меня долгим поцелуем; я вся обмякла в его объятиях, бешеное желание охватило меня: задержись он еще на минуту, я, не задумываясь, пошла бы с ним в кусты, обрамлявшие шоссе. Но, к счастью, он оторвался от меня, молча вылез из машины и пошел к деревне. Я не сразу смогла вздохнуть полной грудью, закурила, дрожащие пальцы с трудом поднесли зажигалку к сигарете.

Потом я запустила мотор и поехала куда глаза глядят.

5

Примерно через час — я ехала не спеша, часто останавливаясь, — горы остались позади, и теперь я уже совершенно не знала, куда меня занесло. Я остановилась у придорожной канавки, поросшей травой, и в задумчивости вылезла из машины.

— Черт возьми, — бормотала я, посмеиваясь. — Этот парень мне определенно нравится.

Мимо проезжал какой-то мотоциклист; заметив мою машину, он сбавил скорость, а при виде меня остановился.

— Что-нибудь случилось?

— Нет.

Он поглядел по сторонам, поискал моего предполагаемого спутника и, не обнаружив никого, сказал уже менее решительно:

— Я думал, вы неспроста сидите на дороге.

— Да нет, просто так.

Ему явно не хотелось уезжать.

— Я готов помочь вам.

— Спасибо. Не нужно.

— Все-таки… Что может подумать человек, если женщина одна сидит на обочине дороги? С вашей машиной что-нибудь случилось? Или вы плохо себя почувствовали?

— Вы проявляете трогательную заботу обо мне.

Он все смотрел по сторонам, никак не мог поверить, что я одна. Соскочив с мотоцикла, подсел ко мне.

— Вы и вправду одна здесь?

— Нет.

Он опять стал оглядываться. Я поднялась с земли и села в машину. Тогда он подвел свой мотоцикл к моему окошку.

— Вы же сказали, что не одна здесь, — пробормотал он, видя, что я завожу мотор.

— Конечно, ведь я была в вашем приятном обществе.

Услышав, как он ядовито прошипел мне вслед: «Глупая курица!» — я покатила по шоссе.

Вскоре у шлагбаума мотоциклист догнал меня и, подъехав вплотную к машине, пробурчал в окно:

— Послушайте, с чего это вы нахальничать со мною вздумали?

— А вы и не догадались? Я ждала вас на дороге, знала, что вы проедете мимо. Ждала пять часов и прождала бы еще пятнадцать.

Меня забавляло, что он так злится. Он страшно злился, лицо у него покраснело, и, не находя других слов, он продолжал хамить:

— Погоди, ты еще обожжешься. Уж я-то понял в чем дело. Ты что ж, простачка на шоссе ловишь?

Бедняга, он не мог простить себе, что упустил такую прекрасную возможность. Я посмеялась при этой мысли, но тут шлагбаум поднялся, и я покинула мотоциклиста. Некоторое время он старался догнать меня; на шоссе было пусто, и я даже подумала, не помахать ли ему на прощанье носовым платком, но мне стало лень искать платок. Потом я приехала в Эстергом, поколесила немного по городу и зашла в какую-то кондитерскую с садом, где долго и без всякого удовольствия ела мороженое и ругала себя за то, что так глупо сбежала от Иштвана Сабо. Пожалуй, неплохо было бы, если бы тут со мной оказался сейчас человек, с кем можно поболтать или хоть помолчать, на худой конец. Близился вечер, народу в саду, прибывало; конский каштан и липа давали приятную тень. За столиками сидела почти сплошь молодежь — юноши, студентки, возвращавшиеся с работы девчонки, среди которых было много дурнушек, толстых, неуклюжих, неряшливых, но все они отличались большой самоуверенностью и беззаботно веселились, довольные тем, что могут провести свободное время с друзьями, и только я сидела одна; парни постепенно перетащили к себе все стулья от моего столика. Посетители ели пирожные и мороженое, потом запустили проигрыватель, и начались танцы. Музыка была плохая, унылая, но молодежь усердно танцевала, смеялась, — все веселились, а мне казалось, будто я барахтаюсь в реке глубоко под водой с открытыми глазами и вокруг плавают рыбы. Я их вижу, могу к ним подплыть, но зачем? Ведь это рыбы, а они мне совершенно безразличны.

«Интересно, что сейчас делает Иштван Сабо? — подумала я. — Наверно, вернулся в деревню, переоделся и поехал на Дунай поработать веслами, как он говорил. Но сначала дядя Морж и мальчишка-механик многозначительно на него посмотрели, и он сразу покраснел. «Скорая победа», — сказал, должно быть, дядя Морж или мальчишка. Но Пишта только отмахнулся от них, сел на мотоцикл и…»

Дальше этого моя фантазия не шла. Как я ни старалась представить себе Пишту и вообразить, что он сейчас делает, это мне не удавалось.

«Да, верно, танцует с одной из таких вот девчонок где-нибудь на берегу Дуная и морочит ей голову, — в конце концов подумала я. — А впрочем, это его дело». И, сев в машину, я поехала дальше.

6

А к вечеру я вернулась домой. Как провести остаток этого знаменательного дня, дня моего рождения, я не знала; впрочем, какая разница, по сути дела, все дни похожи один на другой.

При виде меня Аннушка растерялась, всплеснула руками. Я сразу поняла, что к ней пришел жених, — обычно она не так встречала меня.

— Вы уже приехали, Эва? А господин Перени говорил, что вас не будет несколько дней. Он тоже уехал куда-то. Попросил меня найти ему такси и укатил. С вами ничего не стряслось?

— Нет. Дайте мне, пожалуйста, поесть.

— Сейчас соображу что-нибудь…

Не успела она уйти в кухню, как зазвонил телефон.

— Скажите, Аннушка, что никого нет дома.

Она подняла трубку и сказала, что никого нет дома.

— …Нет, к сожалению, она вернется только через несколько дней. Да, конечно, она уехала.

— Спрашивали вас, — заявила Аннушка, положив трубку.

— Кто?

— Он назвался Иштваном Сабо.

— Ах, какая я дура! Просила вас скрыть, что я дома.

— Я так и сделала…

Расспрашивать Аннушку я не стала. Если человеку говорят, что я уехала на несколько дней, ему, конечно, незачем продолжать разговор. Что в таком случае может он прибавить? Но неужели это был Пишта? Неужели он?

Я встревожилась и разозлилась. Решила, что теперь сама буду подходить к телефону.

Между тем Аннушка куда-то запропастилась, забыв подать мне ужин, а я не хотела идти на кухню, чтобы не смущать ее с женихом, и от нечего делать, выпив рюмку коньяка, закурила. Я гипнотизировала глазами телефон, моля, чтобы он зазвонил снова и чтобы опять спросили меня, хотя знала, что из этого все равно ничего не получится, даже если я сильно взвинчена и верю в гипноз. Я взяла книгу, но читать не смогла, не понимала, о чем там речь. Потом положила книгу на место и только собралась раздеться и лечь спать, как явился Бенце с компанией.

Увидев меня, он тоже сделал большие глаза: видно, предупредил своих друзей, что меня не будет дома, и теперь, чтобы оправдаться перед ними, спросил:

— Моя дорогая, разве ты не уехала?

— Нет, — ответила я. — Машина подвела. Что-то в ней дребезжит. Завтра мастеру покажу. Пришлось вернуться с дороги.

Гости были мне более или менее знакомы. Только более или менее, поэтому Бенце никогда не привел бы их к себе, если бы знал, что я дома. Компания состояла из толстячка доктора, не лишенного так называемого чувства юмора, его жены, двадцатилетней красавицы, циничного и совершенно невыносимого художника и единственного приемлемого для меня человека, модельера Эллы, которая внешне удивительно напоминала старого капрала и почему-то всюду появлялась вместе с Тибором, вышеупомянутым художником. Мне никогда не верилось, что кто-нибудь может всерьез воспринимать эту пару.

Докторша немедленно бросилась мне на шею.

— Ах, моя дорогуша, как замечательно, что ты дома! А мы пришли взглянуть на твою статую.

— Смотрите, раз пришли. Я на нее нагляделась вдоволь.

— Но сначала надо выпить, — сказал Бенце, и тут я заметила, что они успели уже изрядно захмелеть.

Посещения скульптурной мастерской бывают разные: днем люди обычно приходят, заблаговременно договорившись, в воскресных дневных туалетах и, состроив умиленные физиономии, сыплют эпитетами: великолепно, поистине пленительно, шедевр; вечером же они вваливаются гуртом, предварительно напившись, Я предпочитаю вечерних посетителей.

К моему удивлению, и Бенце был пьян. Видно, чувствовал, что с ним творится что-то неладное и что я это понимаю, поэтому, извиняюще кивнув головой, он оставил меня в покое, не потащил за собой в мастерскую, а пригласил туда только гостей, сначала наполнив бокалы дрожащей рукой и выпив с ними вместе.

Доктор и его жена последовали за Бенце. Элла плюхнулась на стул и, вытянув ноги, испустила вздох облегчения. Слава богу, ей наконец-то удалось сесть, заявила она, и теперь ничто на свете не заставит ее подняться с места. Скульптуру она еще успеет посмотреть.

— Все равно сходства с тобой не окажется, — прибавила она. — Где уж нашему Бенце лепить обнаженное женское тело.

— Гм. Как вы встретились?

— Где-то в городе. Люди теперь предпочитают вваливаться друг к другу неожиданно. Все слоняются и ищут, кого бы подцепить, затащить к себе или к кому бы нагрянуть. Каждый день мы ждем, авось стрясется что-нибудь. Но что может стрястись? — С выражением глубочайшего презрения она закурила сигарету. — Твой супруг страшно расхвастался, что остался на несколько дней соломенным вдовцом; ему во что бы то ни стало захотелось продемонстрировать свою скульптуру. А эти соблазнились, сожалеют только, что их во время сеанса не пригласили.

Между тем гости вернулись из мастерской и все трое уставились на меня, видно сравнивая со статуей. Аги, жена доктора, по-видимому, осталась вполне удовлетворена выставленной в мастерской дылдой; она умиротворенно чмокнула меня в щеку и прощебетала, что не знает, удалось ли Бенце уловить сходство со мной, но в скульптуре есть какая-то первобытная прелесть, и муж ее того же мнения.

— Не правда ли, Енё?

Енё возразил: не первобытная, а античная прелесть.

— Дело в том, — принялся объяснять Бенце, — что эта статуя, а также и вторая, мужская статуя не имеют самостоятельного значения. Они — лишь часть интерьера солидного интуристского дома отдыха. Там из большого зала широкая мраморная лестница ведет в галерею, и по обе стороны лестницы будут стоять скульптуры, поддерживающие колонны.

— Получится шедевр, — сказала Элла. — Сидящие на галерее будут видеть в основном их задницы…

Аги весело засмеялась, я тоже засмеялась, хотя и невесело. Речь, правда, шла о творении Бенце, и эта шпилька должна была уколоть скорее его, но я также чувствовала себя задетой.

А Тибор подхватил:

— Формы несколько утрированы… поэтому вопрос о сходстве с Эвой…

Тут все засмеялись. Бенце, который в другом случае промолчал бы, стал оживленно рассуждать о проблемах современной скульптуры:

— К сожалению, в столичных мастерских почти не найдешь стоящих работ, а между тем на площадях и в парках собираются поставить статуи исторических деятелей. Скульптуры должны украшать пляжи, их можно дюжинами разместить по берегам Балатона, на аллеях, во всех красивых уголках. Но, увы, в наличии имеются лишь уменьшенные гипсовые копии, которые в лучшем случае можно расставить по углам конференц-зала или украсить ими письменные столы, пресс-папье… Греки же… — И он начал распространяться об античной скульптуре.

Насмешливо скривив рот, Тибор за его спиной подмигивал мне, паясничал, как всегда, когда кто-нибудь при нем пускался рассуждать на серьезную тему.

Я наблюдала за Бенце. В нем было что-то внушительное, бородатое лицо напоминало Толстого; он говорил не спеша, закругленными фразами, веско, основательно и мог ненадолго увлечь непритязательных слушателей.

— У древних греков, — объяснял Бенце, — скульптура являлась частью архитектуры, все статуи входили в архитектурный ансамбль здания или города. Скульптура наравне со зданиями создавала облик города. Теперь, конечно, бессмысленно развивать эту тенденцию, ведь статуя по соседству с современным многоэтажным домом способна произвести лишь комическое впечатление. Зато сады, парки, водные пространства, вообще все, что связано с природой, а также интерьеры зданий предполагают скульптуру. Следовательно, статуи нужно вынести из города или внести в здания…

Тут я рассмеялась и пошла помочь Аннушке: взять у нее черный кофе и что-нибудь на ужин. Она уже хлопотала на кухне и была довольно сердита: видно, ей пришлось прогнать своего жениха.

Когда я вернулась к гостям, Тибор, покопавшись среди пластинок, поставил танцевальную музыку и тут же пригласил меня. Мы пошли танцевать в другую комнату. Я спросила и его, впрочем без особого интереса, как все они встретились.

— А бог его знает! Разве это так важно? Я играл при Элле роль рыцаря. Вдруг нагрянули Бенце и Енё с женой. Дальнейшее вам нетрудно себе представить, не так ли?

— Что именно должна я представить?

— Не знаю. А я человек ехидный! Я представляю себе так: Элла жаждала этой встречи, да и остальные не возражали, хотя теперь чувствуют себя не совсем в своей тарелке, потому что вы оказались дома. Все, кроме меня, я же только сейчас начинаю наслаждаться жизнью.

— Ни слова не понимаю.

— Видите ли, находясь при Элле, я служу веским доказательством того, что она неравнодушна к мужчинам… Но следует заметить, я играю при ней роль декорации только для общества… Чрезвычайно забавно, что женщины, считая меня игрушкой в руках Эллы, испытывают ко мне жалость, а вам ведь известно, как облегчает участь мужчины жалость женщин.

— Я поняла только, что теперь вы будете перемывать всем косточки, а это уже кое-что.

— Ну, а последнее увлечение Эллы — это Аги, которой она обещала достать роль в фильме. А та гусыня всему верит. Бенце же вообразил, что молодая докторша без ума от его бороды, ведь он обожает, когда его окружают обожанием, и прикидывается этаким унылым старичком. Бенце еще не скрывает своего возраста — пока что он в расцвете сил, — но уже любит, забегая вперед, разыгрывать из себя старика, как мальчишка — взрослого. Увы, ему придется обождать еще лет пятнадцать — двадцать, лишь тогда он заслужит эпитет «старого мастера». А вам я не завидую: через пятнадцать лет вы будете играть роль пусть еще привлекательной, но уже сорокапятилетней супруги старого мастера.

— Ну, ладно, ладно. Надеюсь, вы станете моим утешителем не раньше, чем через пятнадцать лет.

— Откуда вы взяли, что я собираюсь стать вашим утешителем?

— Вы, Тибор, очень похожи на маленького Морица из анекдотов. А он-только о том и помышляет.

Усмехнувшись, Тибор пожал плечами.

— Ну что ж? Я не особенно это скрываю.

7

Часов в десять явилось еще человек пять. Элла и Аги созвонились с теми, кто случайно пришел им на память, и уговорили их прийти посмотреть скульптуру. Бенце был очень польщен: новые посетители, судорожно припомнив несколько терминов, выразили ему свое восхищение; один сравнил статую с произведениями Родена, другой — с греческой скульптурой, третий — бог знает о чем, но все рассыпались в похвалах. Бенце напустил на себя умный, глубокомысленный вид, и я чувствовала, что в душе он упивается, ведь ради таких минут он и жил. А я завидовала ему. Какого бы низкого мнения ни была я последнее время о творениях Бенце, все же он что-то делал, и это «что-то» приходили смотреть люди, особенно те, кто искал новых знакомств и встреч, и во всем, что он делал, был свой смысл и своя цель. К тому же он получал за работу деньги, много денег, и через пятнадцать лет, если ничто не помешает, его и вправду будут величать старым мастером.

Итак, Бенце наслаждался своим успехом. А Тибор, видно от нечего делать, потехи ради довольно настойчиво волочился за мной. Мы с ним танцевали, когда в дверях показался Бенце и поманил меня:

— Тебя, моя дорогая, просят к телефону…

И он тотчас ушел в другую комнату, давая понять, что его ничуть не интересует, кто и зачем звонит мне после десяти вечера.

— Алло.

Это был Пишта. Я почувствовала, что краснею.

— Меня не покидало предчувствие, что сегодня мне еще удастся поговорить с вами, — сказал он. — У меня важное сообщение.

— Ну, какое?

— Я влюблен в вас.

— Спасибо. Очень мило.

В комнате были гости; что в их присутствии могла я сказать Пиште? Он, очевидно, понял это по моему тону, потому что спросил:

— Вы не одна? Вам неудобно говорить? Не беда, слушайте, что я скажу. Ладно?

— Ну, что?

— Я хочу повидаться с вами.

— Что мне ответить на это?

— Больше всего мне хотелось бы услышать от вас «да».

— У нас сейчас гости. Приходите к нам.

Я тут же пожалела, что у меня вырвались эти слова. Какой смысл был приглашать его сюда? Но прежде чем я успела что-нибудь добавить, он возликовал:

— Ах, ни звука больше! Не то вы, чего доброго, заберете свои слова назад. Спешу! Значит, сегодня я еще раз увижу вас. Это как прекрасный сон!

Бенце я бросила мимоходом:

— Звонил один мой знакомый. Я пригласила его к нам. Он приедет.

— Ну, конечно, моя дорогая, — протянул добродушно Бенце. — Он приедет один?

— Да.

Через десять минут я уже не могла найти себе места. Я понятия не имела, откуда звонил Пишта и когда он сможет добраться до нас. Не лучше ли было бы все-таки отговорить его? Я сейчас не в форме, и здесь уйма людей, не очень-то доброжелательных и здорово пьяных. К тому же Бенце позвал их, чтобы торжественно продемонстрировать свою скульптуру… Какое дело мне до всего этого?

Когда в дверь позвонили, я сама пошла открывать. Пишта ворвался в квартиру с шумным волнением, точно гимназист. Глаза у него блестели, лицо раскраснелось от радости.

— Добрый вечер, — сказал он, пожимая мне руку, и тут я вспомнила, что мы целовались с ним совсем недавно, сегодня, а мне представлялось это чем-то далеким, словно целая неделя прошла. — Я буду чувствовать себя неловко в вашей компании, — продолжал он, — но отказаться от такого соблазна я был просто не в силах.

В холле стояли Бенце и Тибор. Увидев нового гостя, Тибор с торжеством посмотрел на меня, и я сразу поняла: он благодарит меня за то, что я предоставила ему материал для сплетен. Через полчаса все собравшееся здесь общество узнает, что Пишта — мой любовник. Так бывает: распустят сплетню, а потом оказывается, что нет дыма без огня.

— Сервус, — пробормотал Бенце, прилагая огромные усилия, чтобы сойти за трезвого. — Рад познакомиться. Эва много о тебе рассказывала.

Я не смогла сдержать смех, когда Бенце, стараясь соблюсти вежливость, допустил этакую оплошность. Он вопрошающе посмотрел на меня: что, разве не так? А Тибор, подонок, чтобы подлить масла в огонь, сказал, протянув Пиште руку:

— И я много о тебе слышал. Рад познакомиться лично.

Мне пришлось вмешаться:

— Вы, видно, спутали его с кем-то…

Тибор продолжал разыгрывать свою подлую роль: схватив Пишту за руку, он собрался вести его в мастерскую, ему, дескать, непременно надо посмотреть скульптуру, коллективный труд хозяев дома, хотя Эве в нем принадлежит меньшая доля.

— Пожалуйста, — пробормотал смущенный, но счастливый Бенце. — Не поднимай шума вокруг скульптуры, наш друг, по-видимому, пришел сюда не ради нее.

— Неужели не ради нее? — не унимался Тибор. — Разве можно прийти с другой целью на торжественное открытие статуи?

Мне хотелось влепить Тибору пощечину, но я лишь улыбнулась и взяла Пишту под руку.

— Пойдемте, я угощу вас вином. Они подтрунивают над вами, — продолжала я, наполняя ему бокал. — Эта бражка, как и всякая другая, прощупывает каждого новичка.

— Какое мне дело до ваших гостей? — воскликнул Пишта, пожимая плечами. — Этот бородатый — ваш муж?

— Да.

— Он, кажется, довольно симпатичный. Спасибо, что вы пригласили меня к себе.

Мы стояли, не зная о чем говорить. Я присматривалась к Пиште: он был привлекателен, со вкусом одет. И прислушивалась к тому, что творилось во мне: неужели я растеряна и смущена? Да, Значит!.. Да, решила я, почти не колеблясь.

Он улыбнулся:

— Вы в том же самом платье, что были утром. Не ожидал!

— Это случайно. Гости ввалились совсем неожиданно. Я не успела переодеться.

Мы снова замолчали. Тут вдруг появилась едва державшаяся на ногах, сильно подвыпившая Аги; громко хихикая и разыгрывая из себя вдребезги пьяную, она взяла Пишту за руку и, с трудом ворочая языком, пролепетала, что молодым людям надо танцевать и нечего вовлекать их в серьезные разговоры.

Не успела она увести Пишту, как явился ухмыляющийся Тибор и пригласил меня на танец. Я сразу поняла, что он подбил Аги на эту шутку, разозлилась и решила проучить его.

— Тибор, — сказала я, — забирайте-ка свои пожитки, если они у вас есть, — и через две минуты чтоб вашего духу здесь не было. Вы удалитесь по-английски, чтобы никто не задержал вас.

— Я? Ausgeschlossen[9].

— Не исключается. Если через две минуты вы еще будете здесь, то в присутствии всей честной компании я дам вам по физиономии. Договорились?

— Договорились. Вы все равно этого не сделаете.

— Ну так вот, через две минуты вы поймете, что плохо меня знали. Я не сержусь на вас, но вы дважды поступили со мной подло и должны понести наказание. Если вы сейчас красиво удалитесь, то сможете в будущем приходить в этот дом, — мне-то что? — но если заработаете пощечину, тогда вашей ноги здесь больше не будет. Понятно? У вас есть еще полминуты.

— Договорились. Я ухожу. Целую ваши ручки. — Руку он поцеловал мне еще во время танца, а теперь я стояла, ожидая, пока он уйдет. — И поскольку я был паинькой, могу я пригласить вас к себе завтра утром?

— Можете. А теперь прощайте.

В дверях он еще раз поцеловал мне руку и, усмехаясь, сказал:

— Гнев вам к лицу. Я верю, что вы способны были дать мне пощечину.

— Безусловно.

— Но это вам даром не пройдет. Вы еще припомните…

— Как вам угодно. Спокойной ночи.

Я думала, что никто не заметит исчезновения Тибора, но как только я вошла в комнату, Бенце ни с того ни с сего спросил:

— Тибор ушел? Почему?

— Он сослался на какие-то дела.

— Интересно. Только что сам предлагал, чтобы… Ну да все равно… Скажи, кто же такой твой новый знакомый? Я растерялся, когда ты поддела меня.

Я примирительно взяла его за руку и скорчила милую гримаску. Мой прием вполне удался.

— Я знаю о нем не больше, чем ты. Потому он растерялся, когда ты заявил, что наслышан о нем.

— Дурацкое положение. — Бенце с облегчением засмеялся, трясясь всем телом.

Он всегда испытывал беспокойство, если не знал о человеке всю подноготную, но если считал, что кто-то не достоин его внимания, то просто переставал его замечать.

Я огляделась. Аги по-прежнему висела на шее у Пишты, остальные гости были заняты кто чем. Некоторые танцевали, двое мужчин ожесточенно спорили в углу соседней комнаты, потом им взбрело в голову заняться приготовлением пунша, и они потащили Бенце на кухню. Меня схватил за руку какой-то юноша; я с трудом припомнила, что мы с ним где-то уже встречались и что его зовут Пали.

В кухне гости с громким смехом стали греметь посудой, но тут вдруг появилась Аннушка. Ее, по-видимому, разбудили, потому что на ней был белый купальный халат, который она носила вместо пеньюара, на голове чалма из полотенца, а на ногах красные шлепанцы. И в таком наряде она выглядела очень мило; чалма шла ей, верно, потому она и повязала ее. Отведя меня в сторону, Аннушка взмолилась:

— Эва, дорогая, прогоните их отсюда. Все что нужно я сама сделаю. Пунш? Хорошо, я сварю пунш… Пусть только они не шумят… Ох, не сердитесь на меня… Я оставила тут Дежё ночевать. Вы же знаете почему: он так далеко живет, и вставать ему чуть свет… пока он еще не проснулся…

— Ну, хорошо, хорошо, — успокоила я Аннушку и постаралась выставить мужчин из кухни. — Сейчас будет пунш, — обратилась я к ним. — Все равно лучше Аннушки никто его не приготовит. Она научилась у меня…

— А вы у кого?

— Я в прошлый уик-энд у самого Пикассо, а он научился у Магомета, который, вероятно, научился у Аллаха…

Они ушли, а мы с Аннушкой так и покатились со смеху. Она бросилась мне на шею и расцеловала меня в обе щеки.

— Ах, дорогая Эва, — прошептала она, — вы такая славная, такая чудесная… С вами можно говорить по душам, и вы не сердитесь… Как же мне пунш приготовить? Я совсем не помню.

— Подождите минутку, я принесу ром, они, конечно, о нем забыли.

В комнате был теперь один Пишта; не успела я открыть рот, как он подлетел ко мне с радостной улыбкой.

— Пойдемте варить пунш, — сказала я.

Когда мы вошли на кухню, Аннушка жгла сахар. Она в страшной растерянности уставилась на нас.

— Ну и ну! — пробормотала она.

— Здравствуй, Аннушка, — сказал Пишта.

— Здравствуй. Вот не ждала!

Заметив смущение Аннушки, я тоже смутилась. Пишта со смехом протянул ей руку.

— Видишь, как тесен мир. — Обращаясь ко мне, он пояснил: — Мы вместе проработали около года.

— Значит… Это ты звонил вечером?

— Так это я с тобой разговаривал? И еще провести меня хотела. Вот здорово!

— Да как же я могла узнать тебя по телефону? И потом… — Она растерянно посмотрела на меня, затем на Пишту и, наконец, запинаясь, сказала: — Я все сделаю, дорогая Эва, вы ступайте в комнаты, а то сюда заявятся и другие гости… они только мешают, а я и не одета, словом…

Она явно была смущена. Но почему?

Мы с Пиштой ушли из кухни.

— Давайте потанцуем, — предложил он. — Ведь это единственная гарантия, что вас у меня не похитят.

— И вас тоже, не правда ли? Вы, как вижу, пришлись Аги по вкусу.

— Ничего подобного. Она совершенно недвусмысленно заявила мне, что я должен оставить вас в покое, чтобы вы могли заняться этим… ну, как его?.. с которым бы танцевали.

— Так прямо и сказала?

— Да. Но я это просто в свое оправдание говорю.

— Вот видите, вам не надо было приходить сюда. Мне немного стыдно перед вами за эту компанию.

— Да не придавайте вы этому значения! Во всяком обществе разговор сначала вертится вокруг служебных дел, политики, потом переходит на знакомых, а когда люди основательно выпьют, то болтают о женщинах и сплетничают. Мне наплевать на ваших гостей, я только вас хотел видеть, и кто бы вокруг вас ни увивался, я уверен: вы значите для меня гораздо больше, чем для них, потому что я люблю вас.

— Я раздразнила вас сегодня утром. Мне не следовало целовать вас.

— Я поцеловал вас первый. Вы только разрешили…

— Неправда. Я ответила поцелуем.

— И сказали, что хотели бы любить меня. Тогда я понял, что ваш брак неудачный… Разойдитесь с мужем и выходите за меня замуж… Это звучит, наверно, немного комично; я ни с того ни с сего вылез со своим предложением, но, в сущности, все равно, объяснюсь я с вами сейчас или через три недели.

Я засмеялась.

— Милый мальчик, не думайте, что я смеюсь над вашей поспешностью. Мужчины обычно тут же выкладывают то, что у них на уме, я привыкла к этому. И вы поступили так еще утром. Возможно, во мне есть что-то, что придает людям уверенности, да?.. — Перестав танцевать, я предложила: — Пойдемте, я хочу показать вам скульптуру, работу моего мужа.

— Зачем?

— Потом, возможно, вы поймете зачем.

Взяв Пишту за руку, я повела его в мастерскую. Догадавшись, куда мы идем, Бенце с некоторым удивлением взглянул на меня, недоумевая, почему в таком случае я не приглашаю его с собой. «Что все это значит?» — было написано на его физиономии.

Некоторое время Пишта разглядывал статую, а потом я безразличным тоном сказала:

— Это я. Не стану утверждать, что тут большое сходство со мной, но все же это я. Все посетители мастерской, обладающие верным глазом и художественным вкусом, могут составить представление, какова я в натуральном виде. От этой скульптуры я отличаюсь лишь тем, что способна двигаться, но я, как и она, часть экспозиции моего супруга. И вас я пригласила сюда, чтобы объяснить это.

— Насколько я понимаю, — начал Пишта медленно, сильно побледнев, — ничего выдающегося в художественном отношении это произведение собой не представляет… Просто статуя обнаженной женщины, бесспорно, с вашей головой. Мне скульптура не нравится, но даже если бы она и понравилась, это нисколько не изменило бы ситуацию…

Он замолчал, потому что вошел Бенце. Тот все-таки не мог удержаться, чтобы не присутствовать при показе своего творения свежему человеку.

— Ну, ты заставляешь скучать нашего нового знакомого? — пробормотал он, роясь в своих эскизах и с нетерпением застенчивого ребенка ожидая похвал.

— Мне не скучно, — сказал Пишта, — но я не разбираюсь в искусстве…

— А кто разбирается? — снисходительно махнул рукой Бенце. — Думаете, во всей стране наберется хотя бы двадцать настоящих ценителей?

— Может быть, и не наберется, но тысячи людей усвоили шаблонный язык художественной критики, а я…

— Да, да, — обрадовался Бенце. — Вы и не представляете, как умно и правильно вы заметили, в самую точку попали. На шаблонном языке критики ничего невозможно рассказать о произведении искусства…

Он с волнением ждал, чтобы Пишта высказался, не на шаблонном языке, а так, как это обычно делали посетители. «Я, правда, ничего не понимаю в искусстве, возможно, я человек некомпетентный, но… это грандиозно, великолепно» — и так далее. Но Пишта молчал, осматривая мастерскую, да и то лишь из вежливости, без всякого интереса.

— Ну что ж, смотрите, — чуть погодя грустно протянул Бенце, убедившись, что не услышит отзывов.

Так он, не солоно хлебавши, и ушел из мастерской.

— Значит, вы собственность этого бородача, — проговорил Пишта с вымученной улыбкой.

— Как кобыла. Так вы считаете…

— Гм… Сказали бы лучше — лошадь…

— Нет, нет, слово удачное… Ну вот я и скисла. Пойдемте потанцуем, а завтра настроение у меня подымется и мы с вами увидимся. Где вы будете? В Пилише или еще где-нибудь?

— Вы правда туда приедете?

— Думаю, да. Давайте посмотрим, сварила ли Аннушка пунш. При виде вас она страшно смутилась.

— Еще бы, любая девушка, став прислугой, смутилась бы при встрече с кем-нибудь из старых знакомых.

— Ну, насколько я знаю Аннушку, ее этим трудно смутить. Это домашний деспот и фея в одном лице.

Пишта насмешливо улыбнулся.

— Возможно. Но знаете, несколько лет тому назад она, тогда еще девчонка, не это считала своей целью в жизни. Вы, конечно, возразите: Аннушка, мол, у вас зарабатывает больше, чем на производстве, и живется ей вольготней. Спорить против этого трудно, как и трудно противопоставить что-либо вашей квартире, машине, образу жизни, — но я все-таки попробую.

— Очень мило. Только, пожалуйста, не надо, лучше просто поговорим. Я взгляну, как там пунш, а вы пока посидите.

Аннушка уже сварила пунш и даже собралась подавать его; она успела переодеться, что очень удивило меня. Обычно, если ей случалось самой вставать среди ночи или мы ее будили, она предпочитала показываться гостям в белом купальном халате, зная, что в таком виде она весьма привлекательна — из-под халата, накинутого на голое тело, виднелись ее ноги выше колен. Теперь она была в платье и без чалмы. Я с изумлением смотрела на нее: неужели она переоделась ради Пишты?

Я недолго терялась в догадках; схватив меня за руку, она умоляюще зашептала:

— Ах, дорогая Эва, очень прошу вас, ничего не говорите обо мне Сабо.

Я удивилась и разозлилась: с чего она так волнуется?

— Ах, знаете, ведь… на заводе он был ужас какой важный парень… Когда я пришла к нему и сказала, что еду домой, он сердито поморщился. Он презирал девушек, которые уезжали обратно в деревню… А если теперь он узнает вдобавок, что здесь с вашего разрешения ночует Дежё — ей-богу, Эва, больше это не повторится, Дежё всегда уходит чуть свет, никто даже не видит его, — то что же Сабо подумает обо мне, да еще и о вас, ведь он очень строго смотрит на такие дела. Вы не выдадите меня, милая, дорогая Эва? Правда ведь?

— Да вы же знаете, что я никогда не сплетничаю.

— Знаю, знаю, но это не сплетня, а веселая шутка, над которой можно посмеяться…

— Хорошо, Аннушка. — Мне надоели ее мольбы. — Ведь мой муж понятия не имеет, что я разрешила Дежё здесь ночевать, поэтому я все равно не открыла бы вашего секрета. А теперь надо подать пунш.

Мы подали пунш. Гости, которые и раньше были под хмельком, совсем опьянели. Я не сразу заметила, что среди них нет уже Пишты.

8

Некоторое время я сидела кислая и злая, но потом из опасения, что гости поймут мое душевное состояние, начала усиленно пить и вскоре догнала их. Мы танцевали, и через час я уже овладела всеобщим вниманием. Я упивалась своим успехом, и мне было море по колено. Да, сегодня мне стукнуло тридцать, ну и что же? Это ровным счетом ничего не значит или значит лишь то, что до сих пор все шло как по маслу, я родилась в рубашке, мне все удавалось, и теперь стоит мне захотеть, и все сбудется. Какой-то пьяный молодой человек подсел ко мне в уголок; и, к полному моему удовольствию, стал объясняться мне в любви… Мне было весело: значит, я нравлюсь всем подряд. Потрепав юношу по волосам, я разрешила ему поцеловать мое колено — он почему-то упорно добивался этого — и сказала, что он может позвонить мне.

Уже начало светать, когда гости не спеша, группками, стали расходиться. Они тащили меня куда-то с собой, я чувствовала, что Бенце хочется пройтись, но никуда не пошла, и он тоже остался дома.

Я вся была ясная и чистая, как горный ручей, и чувствовала, что голова у меня тоже была ясной, хотя я здорово накачалась.

— Скульптура имела успех, — сказала я Бенце.

— И ты, — галантно ответил он. — Твой успех превзошел успех скульптуры. Сегодня на рассвете я взглянул на тебя и понял, что она не совсем мне удалась.

Он не спускал с меня выжидающего взгляда, жаждал услышать похвалу, но я молчала. К чему все это? После многолетней совместной жизни у меня с ним осталось так мало общего, лишь тонкая ниточка связывала нас теперь. Стоя у открытого окна, я потянулась и почувствовала прилив уверенности в себе. Вернее, чудовищную самоуверенность, вообразила, что способна творить чудеса. Вот уже несколько дней я хандрю и тоскую, спокойно думала я, в то время как от меня, исключительно от меня зависит, чтобы сбылись мои желания. Сейчас я лягу, отосплюсь, встану бодрая, и начнется в моей жизни что-то новое, пока еще неведомое.

Лежа в кровати, я слышала сквозь сон, как Бенце бормотал, что он внесет в скульптуру какие-то поправки, но мне лень было отвечать ему.

Разбудило меня яркое солнце. Бенце стоял в дверях мастерской, будто и не ложился вовсе, проработал всю ночь. Вежливым, извиняющимся тоном он попросил меня взглянуть на исправления.

— Знаешь, я заметил, ноги… лодыжки… были грубовато слеплены…

Я посмотрела на статую, со вчерашнего дня в ней ровно ничего не изменилось, хотя следы свежей глины говорили о том, что Бенце работал над скульптурой. Не подарить ли мне ему счастливый денек? Я подмигнула мужу и расцеловала его.

— Ну вот и отлично! Честно говоря, я молчала, чтобы не портить тебе настроения, хотя кое-что в скульптуре задевало мое самолюбие.

— Конечно… я так и думал… — пробормотал он, сияя от счастья.

Он устремил на меня испытующий взгляд, чтоб убедиться в искренности моих слов, но уловил лишь одно: что я благодушно настроена. И быстро успокоился. Принялся ласкать, теребить меня, и я поняла, что он спокоен и весел.

Я словно кобыла для него — вспомнила я свое вчерашнее сравнение, но лишь засмеялась и, вырвавшись из рук Бенце, пошла принимать ванну. Потом выпила очень крепкого кофе и, не попрощавшись с мужем, села в машину. Поеду в Пилиш! Мне нравится этот парень, и надо проверить, насколько он мне нравится. Посмотрим.

На повороте я чуть не задавила Тибора. Здорово припугнула я его вчера. Впрочем, теперь я ничуть на него не сердилась. Узнав меня, он поклонился, я даже посадила его в машину. Он спросил, куда я еду.

— Не скажу, вы сплетничаете, как старая баба. Еще наплетете что-нибудь на меня.

Он стал возражать. Сказал, что сплетничает, как мужчина, а не как баба: распускает только ложные слухи. Распространять о ком-то правду — подлость, а неправду — гуманный, дружеский поступок. Я, мол, могу открыть ему любой свой секрет, потому что он меня не выдаст и будет чисто по-мужски возводить на меня небылицы. О женщинах и не придумаешь ничего такого, что могло бы им повредить, дурная слава для них — добрая слава, ведь при плохой репутации мужчины липнут к женщине, как мухи к меду.

— О вас, например, я еще утром распространил слух, что молодой механик, который был вчера у вас в гостях, ваш новый любовник и вы содержите его на деньги мужа, — хотя я знаю, тот еще не стал вашим любовником. А если он действительно станет им, пожалуйста, предупредите меня, и я немедленно покончу с этой сплетней и изобрету новую.

Сколько правды было в его словах, не знаю, но я отчасти ему поверила.

— Вы и в самом деле распустили такую сплетню?

— Конечно. Вы вполне заслужили эту месть. Но, как видите, я действовал честно, на основе моих принципов.

— Ах, нет, если исходить из ваших принципов, то вы действовали нечестно, — в раздумье сказала я. — Он и вправду мой любовник, и потому нельзя было распускать такой сплетни.

— Нет, пока еще он не стал вашим любовником, — возразил Тибор. — При взгляде на женщину это можно определить безошибочно. Я, по крайней мере, никогда не ошибаюсь. Вполне вероятно, что вы сейчас едете к нему. Но сегодня утром, когда я начал разносить сплетню, между вами еще ничего не было. Если вы действительно направляетесь к нему, то сначала зайдите ко мне.

— К вам? Зачем, Тибор? Вы хотите предварительно дать мне урок?

— Нет. Я же вижу, вы еще не совсем разобрались в своих чувствах. А на первое серьезное любовное свидание нельзя приходить изголодавшись. Сначала надо по возможности… насытиться, проведя время с нейтральным третьим лицом. Во всяком случае, я всегда так поступаю, и мой метод вполне себя оправдывает. Таким образом, человек избегает ошибок: когда он голоден, ему кажется, что предстоящая встреча — огромное событие в его жизни, а на самом деле просто организм требует своего. И потом, если речь идет о чем-нибудь поистине серьезном, невредно бывает сравнить… Вот видите, какой я человек. Ведь то, что я предлагаю, в сущности, жертва с моей стороны. Я рассмеялась.

— Такой жертвы я не принимаю. Ну, куда отвезти вас? Здесь выйдете или в Будакеси?

Тибор отрицательно покачал головой, и я высадила его возле автобусной остановки. Он и там продолжал убеждать меня, что я всегда могу на него рассчитывать.

— Спасибо, Тибор. Если когда-нибудь я окажусь в таком положении, то обещаю обратиться только к вам и ни к кому другому, ведь вы идеальное instrumentum vocale[10], и я могу целиком положиться на вашу скромность.

9

Подъезжая к деревне, я сбавила скорость, и попыталась представить нашу с Пиштой встречу, но тут вдруг увидела в зеркало, что меня догоняет мотоцикл и на нем сидит Пишта.

— Вот так сюрприз! — воскликнула я. Мы остановились.

— Ах, как я рад, что не опоздал и вы еще только едете в Пилиш! Я с тоской думал, что мы с вами можем разминуться.

Он был возбужден, его лицо, глаза выражали волнение. Мы пожали друг другу руки, и я предложила посидеть на обочине дороги и выкурить по сигарете. Он дал мне прикурить и начал возбужденно рассказывать:

— Сегодня рано утром я получил два письма: одно из университета с приглашением приехать туда; поехал и узнал, что послезавтра мне вручат диплом. И второе — из государственного хозяйства, меня торопят, чтобы я поскорей приступил к работе. Как хорошо, что именно с вами первой я могу поделиться своими новостями. — И он посмотрел на меня. — Не сердитесь, что я ушел вчера не попрощавшись. Когда мы разговаривали в мастерской, я вдруг почувствовал: вы так близки мне, что если я задержусь еще немного в вашем доме, то к добру это не приведет. Я бежал по улице и насвистывал… Нет, нет, я не хотел дать вам понять, что мне не нравится ваша компания, это было бы чистым ребячеством — таким же ребячеством, как притворно улыбаться вашему мужу… Поэтому я предпочел уйти.

Я молчала, весело глядя на него; мне было приятно, что он тоже весел.

— В любом случае я отыскал бы вас, достал бы из-под земли. Мне так хочется провести с вами сегодня весь день. У вас есть время?

— Для этого я и приехала сюда.

— Спасибо. Завтра все равно мне надо ехать в госхоз, там я пробуду дня два.

Я в раздумье смотрела на него.

— А где находится этот госхоз?

— В Шомоде. Он обстроился. Теперь уже основательно обстроился. Там масса новых домов. Прекрасное место… И квартиру мне дадут.

— Об этом вы мне еще не говорили.

— Разве? Не говорил вчера? Моя давнишняя мечта пожить годик-два в провинции. Я нанялся туда на два года.

Мы помолчали. Я смотрела вдаль. Еще четверть часа назад мне не приходило в голову, что Пишта может уехать куда-то; я представляла себе, что он всегда будет здесь, поблизости, в часе езды от меня, и как только мне вздумается, я сяду в машину и приеду к нему.

Он, видно, заметил, что я загрустила, и сказал:

— Да что об этом говорить! Я очень рад вас видеть.

— Да? — Я улыбнулась ему и опять задумалась.

Значит, завтра он уедет, и как бы я ни старалась, мне все равно не удастся забыть об этом. Что-то вдруг разладилось. Желание курить у меня пропало, и я потушила сигарету.

— Хватит сидеть на обочине. Сегодня я не пойду в мастерскую, мне хочется побыть с вами. Хорошо?

— Хорошо. Но сидеть здесь очень приятно.

— Не возражаю. А я говорил вам, уже говорил вам, что влюблен в вас?

— Да.

— С тех пор ничего нового.

Я улыбнулась.

— Как же так? Вы только что сообщили мне две новости.

— Незначительные.

— Неужели? Разве то, первое, важней?

— Намного важней.

— Вы завтра уезжаете?

— Думал завтра с утра пораньше отправиться в Шомодь на мотоцикле, а послезавтра к вечеру вернуться.

— Мне хотелось бы поехать с вами, — сказала я после короткого раздумья. — Я отвезу вас на машине, ладно?

Он с удивлением смотрел на меня, словно не веря своим ушам.

— Вы?! Поедете со мной?!

— А можно?

— Эва, у меня нет слов…

— Хорошо. Тогда помолчим немного. Угостите меня сигаретой и давайте посидим, подумаем.

Я курила, смотрела вдаль и никак не могла разогнать тоску, снова развеселиться. Вдруг в двух шагах от меня из-под камня выползла маленькая змейка. Я не отрывала от нее глаз, и Пишта, очевидно проследив за моим взглядом, схватил меня за руку.

— Осторожно, не шевелитесь! Это гадюка.

— Как? Вот эта змея?

— Да.

— В Венгрии нет гадюк!

— Изредка попадаются.

— Да что вы!

— Это не уж, я вам серьезно говорю.

— Легко проверить. У гадюки должны быть ядовитые зубы.

— Да. Если кусается, значит, гадюка, — пошутил он. — Хотя проверять довольно опасно.

— Надо схватить ее за шею, чтобы она не могла укусить.

Я тут же наклонилась и, поймав змею, двумя пальцами крепко сжала ей шею. Змея сразу обвилась вокруг моей руки до локтя; она раскрывала пасть, шипела. Ее прикосновение было неприятно, раздражало, но только в первый момент. Я поймала змею, так как хотела показать, что не боюсь ее. Увидев изумленное лицо Пишты, я засмеялась и снова пришла в хорошее настроение. Сегодня у меня день везения, и все тут. Если бы меня попросили поймать на лету птицу, я бы поймала. И ни за что на свете не позволю я испортить мне этот день.

— А ведь правда у нее есть зубы, — сказала я погодя, заглянув в открытую пасть змеи.

— Я же говорил, что это гадюка. Бросьте ее сейчас же, а то она выскользнет из ваших рук и укусит вас. Я бы побоялся ловить ее.

— Я поймала ее из чистого любопытства.

— У вас крепкие нервы. Сделай вы это не столь решительно, она бы вас укусила.

— Мне было просто любопытно. Но как теперь от нее избавиться? Она обвила мою руку.

Схватив змею за хвост, я тщетно пыталась оторвать ее от себя, она цеплялась за меня и шипела.

— Ой! — Я хотела отбросить ее подальше, взмахнула рукой, но змея упала мне на колени.

Я сразу почувствовала слабую боль. Гадюка тотчас сползла на землю и скрылась в траве.

— Гм. Кажется, она меня укусила.

— Вы шутите! Неужели серьезно?

— Вроде да.

Я приподняла юбку; над коленом, вершках в двух от него краснели два крошечных пятнышка. Если бы не боль, я бы не обратила на них внимания.

— Немедленно садитесь в машину, и поедем к врачу, — сказал Пишта.

— Не будет ли уже поздно? Я слышала, что ранку сразу надо очистить от яда…

— Минут за десять мы найдем врача. Поедемте. Я сяду за руль.

— Мне не хочется сейчас ехать к врачу. Принесите из машины мою сумочку.

Пишта принес сумочку и с ободряющей улыбкой протянул мне руку, чтобы помочь встать и довести меня до машины. Но я его не послушалась.

Достав из сумки перочинный ножик, я вонзила его себе в ногу и два раза обвела вокруг ранки. И содрогнулась от боли, — второй раз ножик глубже вошел под кожу, и рука едва мне повиновалась, — но, прикусив губу, я довела дело до конца. Из ранки тут же обильно потекла кровь.

Присев на корточки, Пишта не сводил с меня глаз.

— Вы сошли с ума!

— Доктор сделал бы то же самое. Но только через полчаса… А я не намерена, болеть. Хочу завтра поехать с вами в госхоз.

Пишта надавил пальцами края ранки, а потом, припав к ней, стал высасывать кровь. Я погладила его по волосам и задержала руку у него на затылке. Кровь у меня из ноги перестала идти, но кожа сильно покраснела, точно воспалилась.

Я поднялась с места.

— В таком случае хорошо бывает выпить чего-нибудь покрепче. Но теперь уже можно ехать к врачу. У вас во рту нет ранок?

— Нет.

— Если бы были, вам грозила бы еще большая опасность, чем мне.

— Да нет у меня никаких ранок.

— Тогда пусть будут, — сказала я и крепко поцеловала Пишту, слегка покусывая ему губы. Но тут же отстранилась от него, потому что мне стало вдруг не по себе, закружилась голова, я вся покрылась потом.

— Поехали все-таки к врачу, — сказала я. — В таких случаях обычно вводят антитоксическую сыворотку… а еще неизвестно, найдется ли она здесь.

10

Врач сделал нам обоим по уколу и похвалил за то, что мы правильно действовали.

— Хотя сомневаюсь, — с улыбкой добавил он, промывая мне ранку, — чтобы ваш перочинный ножик был стерильно чистым.

— У меня не оказалось под рукой горячей воды. Я не могла его прокипятить, — отшутилась я.

Он посоветовал мне во избежание осложнений денек полежать. Подмигнув Пиште, я кивнула головой. Как бы не так!

Потом Пишта завез свой мотоцикл в мастерскую, и мы поехали на машине обедать. В Вишеграде поблизости от Дуная мы обнаружили небольшой ресторанчик с садом и просидели там с четверть часа, пока появился заспанный официант. Впрочем, обслужил он нас очень вежливо и любезно.

У меня совсем не было аппетита, ком стоял в горле, и я нехотя ковырялась в тарелке. Пишта, как я заметила, тоже ел мало, оба мы чувствовали, что пережитое потрясение сильно сблизило нас.

— Мне кажется, — сказал он, — ты с самой юности была для меня идеалом женщины. Как непосредственно, просто держится она с людьми, думал я, и вместе с тем на каком-то отдалении. Знаешь, я твердо верю, ты будешь моей, и только моей. Вот увидишь… И ты смелая. Когда ты надсекала ножом свою ранку, я увидел перед собой ту самую девушку, о которой всегда думал: да, она твердо знает, что делает, и не позволит судьбе играть собой. Вот почему и еще по тысяче других причин я полюбил именно тебя.

Я с благодарностью погладила его по щеке.

— Видишь ли, у меня была мысль прожить несколько лет в провинции. Может быть, много лет. Ты потом убедишься: я неплохо знаю свое дело. С детства полюбил я копаться в моторах. У меня на них нюх, и других я могу научить обращаться с машинами. Поэтому я решил уехать в провинцию. Но теперь об этом еще надо подумать. Тебе там, наверно, не найдется подходящего дела. Такого, чтобы удовлетворяло тебя.

Я молчала. Его планы были так нереальны.

— Пишта, не будем загадывать далеко, — сказала я чуть погодя. — Ты говоришь так, будто собираешься завтра идти со мной расписываться.

— Я знаю, что ты уже десять лет замужем.

— Девять, но все равно.

— Поэтому мне легче приноровиться к тебе. Конечно, самое разумное рассказать тебе, как сильно я тебя люблю, но мне кажется, я только это и делаю. Я поеду туда, где тебе будет лучше.

— Скажи, чем я могла бы заняться? Скажи. Я впервые задумалась сейчас об этом, потому что после замужества ничего не делала. Просто жила. Пожалуй, из меня получился бы совсем неплохой меблировщик, — рассуждала я, — но хорошо обставлять квартиры я смогла бы только тем, у кого сходный с моим вкус. Возможно, из меня вышел бы модельер, но с чего начать? Ведь я не смыслю в этом деле. Нет, сразу не решишь, кем я могу работать, сейчас мне больше ничего не приходит в голову. Да и в чем я разбираюсь? Закончила три курса университета, но нельзя же продолжать занятия после девятилетнего перерыва. Надо начинать сначала, но теперь уже поздно. Впрочем, даже если бы мне представилась возможность продолжать учиться, — хотя такой возможности нет, — я должна была бы стать врачом, то есть посвятить себя делу, к которому у меня совсем не лежит душа.

— А как ты вышла замуж? Или тебе не хочется говорить о своем замужестве?

Я повела плечами.

— Наверно, я не сумею рассказать правду. Слишком много времени прошло с тех пор. Очевидно, теперь я стала смотреть на вещи совсем иначе… Во всяком случае, в те годы я интересовалась изобразительным искусством… да и сама пыталась к нему приобщиться… так, по-дилетантски… и моему самолюбию льстило, что Бенце… в общем, я тогда уговорила себя, что выхожу замуж за гения, и это было чудесно. Я обхаживала его, всячески баловала, а ему только того и надо было… Так проходил год за годом. Вчера я испугалась, оказавшись лицом к лицу со словом «любовь»… Вероятно, я ждала тебя очень долго. И теперь в растерянности, я понимаю, встреча с тобой для меня нечто большое, прекрасное, но тут возникают такие сложности… проблемы, которые надо решать… а я о них и думать позабыла. Я рада, очень рада встрече с тобой, знаю, что люблю тебя, но — не удивляйся — я трушу при одной мысли о завтрашнем дне.

— Ты трусишь? Глупышка моя. Ты и трусость несовместимы!

— Тут совсем другое. Змея, нож, скорость в сто сорок километров, прыжок со второго этажа, если нужно, — все это мгновенная реакция нервной системы. Я не боюсь людей, животных, сил природы, себя, тебя, а вот теперь я все-таки боюсь чего-то.

Мы оставили эту тему. Куда легче было говорить, о чем он подумал, увидев меня впервые, вчера вечером, и сегодня утром, то есть о вещах более определенных, ясных, понятных. Я болтала, сама не помню о чем. Потом вдруг спросила:

— А где ты живешь?

— Здесь поблизости. В Верешваре.

— И оттуда ты ездил на работу в Пешт?

— Да. Семь лет. Там маленький домик моего отца. В Пеште я все равно не получил бы квартиры.

— Я хочу поехать к тебе.

11

Домик, окруженный садом, очень мило и приятно выглядел снаружи, но оказался очень тесным внутри. Когда я переступила порог, мне все там понравилось, точно я попала в сказочное жилище карликов. Я распахнула все окна и дверь, чтобы не было душно, и огляделась по сторонам. Домик состоял из одной комнаты, кухни и какого-то коридорчика, как я потом узнала, перестроенного из веранды. В комнате стояли старая кровать, обитый бархатом, выцветший диван, стол, качалка, радиоприемник, этажерка с несколькими десятками книг. А кроме того, туалетный столик с трехстворчатым зеркалом, большая железная печь, гардероб, буфет. Комнатушка была забита мебелью до отказа, так что не повернешься, и я не могла даже представить себе, как жили в ней люди. На столе, тумбочке — там стояла и тумбочка — красовались вязаные кружевные салфетки, на кровати — покрывало ручной работы, на стене — семейный портрет, написанный масляными красками, — типичное творение бродячего деревенского художника. На картине были изображены усатый мужчина с раскосой женщиной и двумя детишками, один из которых, видно, и был Пиштой. Впрочем, из-за тесноты мне не удалось как следует разглядеть картину.

Потом мы с Пиштой пошли на кухню распаковывать наши припасы. А мы привезли с собой всякую снедь: масло, сардины, ветчину, коньяк, вино, шампанское; я делала покупки с таким азартом, что, несмотря на протесты Пишты, никак не могла остановиться.

— Пусть у нас будет все, что только может прийти в голову, — упрямо твердила я.

Мы купили и фрукты и сладости, в термос я положила мороженое.

Кухня понравилась мне больше, чем комната. Она казалась более пригодной для жилья в свободное от сна время. Я сразу принялась накрывать ужин.

— Ты один здесь живешь?

— Пока да… Я жил с матерью, но она сейчас гостит у моей младшей сестры в Ваце, верно, пробудет у нее еще неделю… Мы договорились, что с осени сестра переберется сюда, если я уеду в Шомодь.

— А как они будут ездить отсюда в Вац?

— Мой шурин — железнодорожник. Он, вероятно, устроится на работу здесь или где-нибудь поблизости.

— Тебе не жалко расставаться с домом?

— Нет.

— Почему? Разве ты не любил его?

— Посмотри внимательней. Разве похоже, что я люблю эту хижину? Или я иначе спрошу: неужели она выглядела бы так, если бы я любил ее?

— А какую бы ты любил?

— Я люблю тебя.

— Милый… Какой дом ты бы любил?

— Тот же, что и ты. Ты говорила, что умеешь красиво обставлять квартиры. Начни с меня.

— Хорошо, сударь, принимаю заказ. Сколько денег ассигнуете вы на это?

— А сколько нужно? Пятьдесят тысяч хватит?

— С излишком. А сколько у тебя есть?

— Как раз столько.

— Ну да! Откуда?

— Целых шесть лет я почти ничего не тратил. Восемь часов уходило на работу, четыре часа — на дорогу, четыре — на учебу. Пройдет несколько лет, пока я в должности инженера стану зарабатывать столько, сколько зарабатывал раньше механиком. Купил же я за это время всего-навсего мотоцикл.

— А женщины?

— Они появлялись только эпизодически.

— Эпизодически?

— На третье свидание я обычно уже не ходил. Ты в моей жизни первая.

— Очень мило. Теперь давай поужинаем и, главное, выпьем. Надо отпраздновать нашу встречу.

— Ты привыкла пить?

— Да, пожалуй.

Он засмеялся.

— Потом отвыкнешь.

— А надо ли отвыкать?

— Надо. Все это явления одного порядка: вино, твоя статуя, твое общество, твой муж, безделье, роль кобылы, твое плохое настроение. Поэтому ты чувствуешь себя неудовлетворенной.

— Глупый! Я божественно себя чувствую. Давно не чувствовала себя так прекрасно.

— Если человеку хорошо, ему хорошо и без вина.

Мне было хорошо. Я утопала в блаженстве, действительно чувствовала себя счастливой; наше уединение полно было пленительного очарования, и все казалось мне милым, прекрасным, великолепным. Потом я рассказала Пиште, как обставлю квартиру, а он мне — чем мы будем заниматься всю нашу дальнейшую жизнь. И прошлое сразу стало таким незначительным, ничтожным.

Утром я проснулась первая и с недоумением осмотрелась в чужой, неприветливой комнате; спросонья я никак не могла понять, как очутилась здесь. События последних дней вспомнились не сразу, и меня поразили непривычная комната, кровать и вся ситуация. Лишь осознав, где я нахожусь, я поняла, что лежу с Пиштой на страшно неудобной двуспальной кровати, — счастье еще, что я только теперь обнаружила это, — и на минуту задумалась, что, собственно, мне все это даст.

В час пробуждения человек бывает необыкновенно трезв и разумен, и я вдруг пустилась рассуждать сама с собой: все, что следует за физическим наслаждением, вытекает из условий жизни и возможностей, которые дают деньги, будет хуже того, что было… точка… конец, — тут я прервала нить моих рассуждений…

Об этом пока что нет смысла думать. Нет, нет.

Впрочем, философствовать было действительно незачем. Стоило нам подняться с постели, как все опять стало прекрасно. Была чудесная погода, и мы принялись готовиться к отъезду.

— Ты точно сон, — сказала я Пиште. — Ты очень похож на сон.

— Хочешь польстить мне?

— Не знаю. Человек наслаждается сном, пока спит, А потом, увы, наступает пробуждение и совсем другая, будничная жизнь.

— Наоборот. Ты живешь как во сне. Мне надо тебя разбудить.

— Значит, мое сравнение неудачно. И твое тоже.

12

Мы положили вещи на заднее сиденье, и я спросила:

— Мне вести машину? Или ты хочешь?

— Все равно. Веди ты.

— Но я помчусь с бешеной скоростью. Ничего?

— Этот малютка «мерси» может дать и сто сорок. Но не на такой дороге.

— Мы же поедем по Фехерварскому шоссе. Так ведь? А по нему я уже гоняла со скоростью сто сорок пять.

— Зачем?

— Просто наслаждалась быстрой ездой.

— Да, и я это люблю. Но сейчас предпочел бы ехать помедленней, чтобы дольше тянулась дорога и я мог бы досыта наговориться с тобой. Не обязательно говорить, можно и помолчать, сосредоточенно молчать.

— Ну ладно, рассказывай о себе, а я поеду медленней, или ты веди не спеша. Что ты предпочитаешь?

— Давай по очереди.

Он говорил о себе, не знаю даже, что именно, я лишь смутно догадывалась, но это было не так важно. Потом ни с того ни с сего я сказала, что на заводе, кажется, он был важной шишкой, так я слышала от Аннушки.

— А-а, от Анны Чаки, которая служит сейчас у вас?

Я кивнула.

— Глупая девчонка. Точно азартный игрок, ставит себя на карту. Вся надежда у нее удачно выйти замуж и начать новую жизнь. На свои силы не рассчитывает.

— Да ведь она работает и всегда работала.

— Разумеется. Но все, что Анна получает у вас, она тратит, верно, на тряпки и, конечно, не имела бы такой возможности, работая на заводе. Да и окружение там было бы у нее другое. Эх, да что говорить о ней!

Мне взгрустнулось. Я замолчала надолго, глядя в окошко. Пишта сидел за рулем, и я могла всласть любоваться природой, которую очень любила. Красивые картины сменяли друг друга; нас окружали холмы, затем пошел редкий лес; мягкий, мирный пейзаж, хотя больше всего я люблю высокие горы, заросшие кустарником берега рек и озер, травянистые луга. Потом мы проехали по мосту через ручей и увидели скопище больших домов с красными и серыми крышами, — это и был госхоз.

Как только мы вышли из машины, для меня начался какой-то кошмар. «Что же мне теперь делать?» — вдруг подумала я. Пишта направился в главное здание искать директора или кого-нибудь, с кем он мог бы поговорить, а я стала осматриваться, но не успела сделать и нескольких шагов, как ко мне подошел какой-то мужчина и очень вежливо и предупредительно стал расспрашивать, куда я иду и кто мне нужен. Я ответила, что приехала с их будущим инженером и, пока он занят, смотрю, что здесь есть интересного.

Но там не было ничего интересного. В просторных скотных дворах стояли коровы и лошади, пахло сеном и навозом, животные были, правда, прекрасные, они стояли длинными рядами и жевали. Вокруг хлопотали несколько работников, сперва они наблюдали за мной издали, а потом один из них, приблизившись, спросил, кого я ищу.

Я повторила в замешательстве, что, мол, только осматриваюсь, если это не запрещается; а приехала я сюда с их инженером.

— Нет, не запрещается… пожалуйста.

И он бросил на меня недоуменный взгляд, видимо пытаясь понять, что тут привлекает мое внимание, но я уже и сама не знала, на что смотреть; обычный скотный двор, ничего особенного, — сколько ни смотри, ничего нового не высмотришь.

Затем я послонялась немного по двору, вблизи машины, чтобы Пиште не пришлось искать меня. Чуть погодя я набрела на овечьи хлева, тоже новые и красивые, но и они, по-моему, ничем не отличались от других овечьих хлевов, которые я видела раньше в кино или в других госхозах, проезжая мимо. Там меня тоже спросили, что мне надо, не с начальственной строгостью, а с готовностью помочь, — по-видимому, моя незнакомая им фигура обращала на себя внимание, но я уже не в силах была отвечать на вопросы. Промямлив в ответ те же слова, я решила отказаться от дальнейшей прогулки, чтоб не твердить без конца одно и то же.

Я вернулась к машине; сидела и курила в ней около часа. Пишта все не показывался; у меня чуть не лопнуло терпение, и я включила радио, но тут же набежала куча ребятишек. Они слушали передачу, и теперь уже нельзя было выключить радио, иначе они бы подумали, что я хочу их прогнать.

Ребята тоже начали задавать мне вопросы, какая это машина, откуда прибыла, все ли станции ловит радиоприемник и можно ли в машине установить телевизор. Я оставила радио включенным и, закрыв дверцу машины — передачу и так было слышно, — снова пошла поискать что-нибудь интересное.

Вдруг я увидела издали Пишту в сопровождении нескольких мужчин. Должно быть, он давно уже вышел из здания и теперь направлялся куда-то, даже не поинтересовавшись, где я. Неужели я его стесняю? Почему он сразу не сказал мне об этом? Я могла бы тем временем куда-нибудь съездить и позже вернуться за ним.

Я поспешила к Пиште, он наконец меня заметил и, извинившись перед своими спутниками, подошел ко мне.

— Пойдем, — сказал он, — я познакомлю тебя с директором госхоза и главным агрономом.

Он представил их мне без тени смущения, ничего подобного и не приходило ему в голову, просто-напросто ему, целиком поглощенному своими спутниками, не было до меня никакого дела.

Директор и агроном стали вежливо расспрашивать меня, нравится ли мне госхоз; я, видно, произвела на них приятное впечатление. По опыту знаю, если женщина в ударе и хорошо выглядит, то все мужчины реагируют одинаково: стараются покрасоваться перед ней. И эти не составляли исключения.

— Давайте осмотрим ремонтную мастерскую, — предложил один из них, возможно директор.

Он водил меня по мастерской и давал объяснения. Я не все понимала, вероятно, потому, что слушала невнимательно. Но я просто не могла слушать внимательно, как в детстве во время прогулок с отцом. Я только машинально плелась за мужчинами, которые были поглощены своими делами, осматривали мастерскую и иногда бросали мне на ходу:

— Эва, вы не скучаете?

Они рассеянно тянули меня за руку: не отставай, мол, не глазей по сторонам… не ковыряй в носу, малышка.

К нам вышли несколько работников мастерской, все они представились нам и стали меня спрашивать, нравится ли мне здесь, точно я была женой Пишты и собиралась сюда переехать. И это было хуже всего. Пусть бы уж засыпали меня вопросами, что мне надо и кого я ищу. Мы беспрестанно ходили вокруг разных машин и инструментов, и все это казалось мне совершенно бессмысленным: ведь если Пиште придется работать в госхозе, он вполне успеет ознакомиться с машинами, да, вероятно, он их и так знает, а сколько их здесь, он и потом разберется. Но Пишта все ходил и ходил по мастерской, вступая в разговор то с одним, то с другим, и в конце концов вокруг нас собралось человек десять. Я была в этом обществе единственной женщиной, там, правда, была еще одна молодая девушка, работавшая на станке, но она не присоединилась к нам, а, пожав Пиште руку, снова занялась своим делом.

Взглянув на часы, я увидела, что уже около двух.

— Верно, пора обедать, — сказал один из мужчин, чье имя, так же, впрочем, как имена остальных, я не запомнила. — Вижу, вам уже наскучил этот осмотр. Да?

— Здорово наскучил, — ответила я с самым милым смехом, на который только была способна, чтобы сгладить резкость моих слов.

Он тоже засмеялся.

— Ну, конечно. У вас какая специальность?

— Моя специальность… — Я тянула, не зная что сказать. — Спросите что-нибудь полегче.

— Да ну? Неужели так трудно ответить?

— У меня ее нет… я бросила университет, не получив специальности. Хотела стать художником, но не нашла своего жанра, — придумала я наконец этот глубокомысленный ответ.

Мой собеседник остался вполне удовлетворен им и сразу заговорил о значении искусства. На мою вторую фразу он, очевидно, не обратил внимания. Он принялся расхваливать какую-то книгу и спросил, читала ли я ее. Я пропустила мимо ушей название и, поскольку переспрашивать мне было лень, утвердительно кивнула головой. Мы немного потолковали об этой книге, он упомянул и другую, которой я не знала, но сделала вид, что читала, и у него, наверно, осталось впечатление, что мы очень приятно побеседовали; я была того же мнения: хоть было о чем поговорить.

Потом он сказал, что здесь, в поселке, многого недостает по сравнению с городом. Нет ни оперного, ни драматического театра, и даже в Капошваре — а это не ближний свет — всего один театр, где уж тут выбирать спектакль по вкусу, смотришь что придется. В поселке, правда, есть телевизоры, но показывают обычно очень старые фильмы, и интересные передачи бывают далеко не каждый день, но опять-таки выбирать не приходится, ведь программу не ты составляешь, — так что остается только радио да книги. Книги, конечно, можно достать всегда и всюду, куда бы ни занесло человека; хорошая книга всегда и всюду найдется.

Об изобразительном искусстве он не обмолвился ни словом.

Лишь через полчаса собрались наконец обедать. Директор объяснил нам, что он теперь соломенный вдовец, семья его уехала отдыхать и сам он питается в столовой, а главный агроном — я наконец перестала их путать — пригласил директора и нас с Пиштой к себе на обед, он еще раньше послал домой девочку предупредить жену, и теперь она ждет нас.

Когда мы проходили мимо новых жилых домов, директор указал на недавно отстроенный и, должно быть, не заселенный еще корпус.

— Ну вот, товарищ Сабо, здесь будет ваша квартира. К концу сентября можете въезжать. После обеда посмотрите ее, если хотите.

Главный агроном жил недалеко, точно в таком же новом доме, построенном, вероятно, раньше, потому что вокруг были уже разбиты цветочные клумбы, засеян небольшой газон и высажены годовалые и двухлетние метровые тополя, — одним словом, площадку вокруг дома озеленили, как сумели.

Жена агронома, женщина лет тридцати пяти — сорока, с приятным лицом, но явно нездоровая, вышла к нам принаряженная и, покраснев, сказала, что обед переварился, пока мы где-то пропадали. Директор полюбезничал с ней немного, — они, видно, были в дружеских отношениях и обращались друг к другу на «ты», потом потрепал за вихры двух мальчуганов, примерно десяти и двенадцати лет. Их рожицы хранили следы недавнего умывания; впрочем, мальчишки были милые, с живыми глазенками. Они стояли навытяжку и с вымученной улыбкой отвечали на вопросы, как они учатся, сколько замечаний получили сегодня… и прочее. Мне самой ничего не оставалось, как улыбаться, глядя на эту сцену. Потом хозяин предупредил нас, что обед будет скромным, и мы сели за раздвинутый стол, который занял чуть ли не всю комнату. Вернее, стол был не таким уж большим, но комната оказалась маленькой, насколько я разобралась, квартира состояла из трех комнат, и все они были загромождены мебелью: вокруг стола стояли неудобные стулья, — да разве может человек привольно себя чувствовать в такой квартире?

Мужчины беседовали весело и оживленно. Хозяйка усадила меня рядом с собой и спросила, где мне сшили платье, такое простое, изящное и вместе с тем нарядное. Потом мы занялись едой: нам подали обед, какого мне еще в жизни есть не доводилось, разве что в книгах Морица я читала о нем. Бульон с мозговой костью, отварное мясо, птицу, говядину со смородиновой подливкой, куриный паприкаш, потом, после долгих уговоров директора, хозяйка принесла вчерашнее жаркое из баранины, так как директор заявил, что больше всего любит баранину, а потом еще и ватрушки. Пока мы обедали, разговор вертелся исключительно вокруг еды, и я тоже только и знала, что повторяла: «Ах, какой вкусный суп!» и «Спасибо, сыта, не хочу больше».

Между прочим, я никак не могла понять, за кого меня здесь принимают. Хозяйка величала меня «милая», «дорогая», агроном и директор — «сударыня» или «дорогая сударыня», а Пишта предпочитал никак не называть и в разговоре со мной избегал обращения. Время от времени он поглядывал на меня, и глаза его веселели, но меня мучило чувство, что он относится ко мне как к ребенку. Хорошо, мол, что я здесь и он может любоваться мной, но если бы меня не было, ничего бы не изменилось.

В конце обеда, когда мы пили вино, речь зашла о делах Пишты.

— Конечно, в провинцию инженера заманить трудно, — сказал директор. — Инженера-механика еще трудней, а в госхоз — и подавно. А все потому, что люди не понимают своей выгоды, рассудите только… — И он стал перечислять преимущества работы в госхозе. — За квартиру, электричество и прочее здесь платят гроши. Вам это обойдется в какие-нибудь сорок пять форинтов. Наши работники по своему желанию получают либо земельный надел, либо вместо него зерно и корм в таком количестве, что могут держать скот. Стало быть, зарплата, в сущности, остается на карманные расходы. А такие деньги за день не потратишь. — И он поднял бокал, чтобы чокнуться с нами.

Притихшие мальчуганы сидели в конце стола, но тут один неожиданно выскочил:

— А ребятишек в школу и обратно возят на грузовике.

Все засмеялись, хозяйка бросила на меня многозначительный взгляд и обняла за плечи; я посмотрела на Пишту — он смеялся, — и у меня сразу испортилось настроение. Как это пошло, подумала я, и какое мне до всего этого дело.

Но я постаралась скрыть свои чувства; отпила глоток вина и закурила сигарету, хотя обеду не было конца. На стол подали фрукты, и хозяин занялся приготовлением кофе. Вдруг я почувствовала какую-то тяжесть в затылке, не давало покоя неприятное сознание того, что сегодняшний день то и дело преподносит мне сюрпризы; я все время попадаю в странное, неловкое положение. Пишта сидел рядом со мной, слегка отвернувшись, и беседовал со своим соседом, а я в задумчивости украдкой изучала его лицо. У него было живое, привлекательное лицо, мне оно нравилось теперь не меньше, чем при первой встрече, то есть позавчера, а когда он поворачивался ко мне, я чувствовала исходящие от него флюиды, и меня опьяняла его близость, но мысль о том, что я могу решиться на такую жизнь, наполняла меня ужасом; я даже испугалась, не выдала ли себя чем-нибудь.

— Перейдем в другую комнату, — сказал хозяин, — и, пока уберут со стола, побеседуем там.

Я понимала, что мне надо из приличия побыть с хозяйкой, и предложила ей свои услуги. Она с благодарностью отказывалась. Но было бы свинством оставить на нее целую гору грязных тарелок. Она дала мне передник, и мы принялись за дело. Не прошло и получаса, как посуда была вымыта. Между тем хозяйка рассказывала о своих детях. Непослушные сорванцы, с затаенной гордостью добавила она, столько хлопот доставляют, никогда не знаешь, что они натворят.

В сущности, она милая женщина, думала я. Чем же мы отличаемся друг от друга? Положением? Нет. Образом жизни и тем, что я в десять раз меньше завишу от моего мужа и от его образа жизни, чем она. А что было бы со мной, если бы я стала женой инженера-механика и переехала сюда? На худой конец, чтобы чувствовать себя независимой, нашла бы себе какую-нибудь работенку, в которой ничего бы не смыслила.

Покончив с уборкой, мы пошли в комнату. Когда я открывала дверь, то услышала, как Пишта сказал:

— Я могу дать ответ через час. Или, положим, через полчаса.

При виде нас он встал со стула и подошел ко мне.

— Выйдем на часок, поговорим?

Я бросила на него недоуменный взгляд. Директор и агроном, по-видимому, знали в чем дело и стояли в ожидании, хозяйка почему-то смутилась, а я в растерянности смотрела на всех.

— Им надо поговорить, Клари, — объяснил директор хозяйке и ободряюще поглядел на меня.

Не помню, как я вышла из дома. На дворе Пишта, засмеявшись, обнял меня за плечи и спросил:

— Хочешь прогуляться пешком или поедем на машине?

— Куда?

Погода была прекрасная, и как только я оказалась на улице, у меня поднялось настроение, поэтому я предпочла прогулку пешком.

— Я наблюдал за тобой, — сказал Пишта. — Ты выглядела превосходно, держалась великолепно. Эти двое мужчин и женщина просто влюбились в тебя, что меня ни чуточки не удивляет.

— Брось. Я произнесла не больше пяти фраз.

— Это ничего не значит. Но сейчас нам надо обсудить другое. Я хочу спросить тебя, могу ли я подписать с госхозом договор на два года.

Я молчала. Зачем задавать мне такой вопрос? И так ясно, что я с ним сюда не поеду. Если он вообще что-нибудь понял, то мог бы и это понять.

— Я поспешил спросить тебя об этом, потому что решать надо срочно. А теперь все мои дела я хочу решать, считаясь с твоими интересами.

Я растрогалась. Он говорил со мной так мило и смущенно.

— Спасибо, мой дорогой. Но ведь наши отношения еще не определились… ты знаешь меня всего два дня и хочешь ради меня изменить в своей жизни то, что раньше составляло ее смысл? Я пока знаю только одно, что люблю тебя, да и то лишь со вчерашнего дня. Можно ли ставить свое материальное благополучие в зависимость от эмоций, возникших только вчера?

— Ерунда. — Он чуть раздраженно передернул плечами. — Материально я всегда буду обеспечен, ведь я могу прекрасно устроиться здесь или в любом другом месте. Но ответь мне: если я поеду сюда на два года, поедешь ли ты со мной? Возможно ли это? — Я молчала, и он постарался помочь мне: — Скажи, да или нет.

— Нет, — ответила я.

Засмеявшись, он повернул ко мне голову.

— Бедняги, — сказал он. — Они останутся с носом. К сожалению, я не подпишу с ними договора.

И вдруг он поцеловал меня прямо посреди огромного двора или, вернее, главной площади, у всех на виду. По площади сновали люди, через нее как раз гнали со стороны дороги отару овец, и пыль стояла столбом. Но меня уже ничто не могло смутить, потому что этот госхоз перестал быть для меня реальным местом, куда я должна переехать. Очередная достопримечательность, только и всего.

«Гм, неужели я испугалась?» — подумала я.

13

Когда мы шли обратно, я вдруг засмеялась:

— Выходит, обедом нас здесь напрасно угощали.

Пишта задумчиво смотрел вдаль.

— Да… честно говоря, довольно неловко получилось, но я предупреждал их. С этого и начал, познакомившись.

— С чего? Скажи, ради бога, как ты им представил меня?

— А как я должен был тебя представить? — И он лукаво посмотрел на меня.

— И все же как?

— Своей невестой. И объяснил, что мы приехали посмотреть поселок, и если тебе здесь не понравится, то наша договоренность отпадает. Но это очень хороший госхоз, — мечтательно прибавил он.

Я молчала. Его слова звучали упреком, но я была в телячьем восторге. Мне-то какое дело! Я не видела никакого смысла в этом переезде в госхоз. И вообще не могла вообразить, чтобы у кого-нибудь явилось желание поселиться в такой глуши, как Шомодь, не потому, что там не было кино и оперы, как говорил главный агроном, а потому, что мир там казался ужасно тесным, как платье плохого покроя, хотя вокруг простирались обширные поля. Я обратила внимание, что в квартире у агронома ванна с дровяной топкой, и мне сразу припомнилась такая же ванна времен моего детства, — на семейном совете долго обсуждали обычно, когда истопить ее. Нет, нет…

— А теперь поедем на Балатон, — предложила я. — Куда — еще не знаю, по дороге придумаем. Ночь будет светлая — полнолуние, и мы сможем доплыть до середины озера. И потанцуем. Хочешь?

Последовало долгое молчание. Положив руку мне на плечо, Пишта наконец ответил:

— Конечно, моя дорогая. Я пошел бы за тобой на край света, но… я должен сказать тебе прямо и всегда буду так говорить, если между нами возникнет какое-то недоразумение: мне надо заниматься своим делом. Ты, конечно, не обиделась?

— Да на что же мне обижаться? Было бы нелепо, если бы тебя мучила мысль о незаконченной работе, а ты, словно у тебя и дел других нет, отплясывал бы со мной на берегу Балатона. Нет так нет, не поедем туда, и все.

— Мы можем поехать, но завтра до полудня я должен быть в Пеште. У меня на примете есть еще два места, куда можно устроиться. Я подумывал об этом еще до госхоза.

— Ну и прекрасно. Утром мы пустимся в обратный путь. Я все равно встаю рано, и за два часа мы вполне доберемся до Будапешта. Ой, куда же мы поедем?.. Не помню, захватила ли и такое платье… Понимаешь, я хочу, чтобы тебе завидовали, когда я с тобой, и мне — когда ты со мной.

У Пишты заблестели глаза, он засмеялся.

— Ты думаешь, в Шомоде мне не завидовали? Как только главный агроном увидел тебя в окно конторы, — ты как раз выходила из машины, — у него округлились глаза, и он послал девочку предупредить свою жену, что пригласит нас к обеду. Ах, как они мне завидовали! Как все мне завидовали!

Приехав на Балатон, мы потанцевали в прибрежном ресторанчике; у меня было легко на душе, я чувствовала, что красива, что на меня смотрят; вечер выдался теплый, приятный, но все-таки чего-то мне недоставало. Для контраста с обильным, жирным, богатым всякими приправами провинциальным обедом, чтобы позабыть о нем и не расстраиваться, я заказала всякой всячины, хотя не была голодна: мне захотелось нежной рыбы, сыра, салата, пломбира и к этим блюдам разных вин; я словно играла гастрономическими сравнениями, хотя почти всегда была равнодушна к еде. Выступая в роли конферансье, я объясняла Пиште, в какой последовательности и почему именно так, а не иначе, надо все это есть и пить. Официант, как видно, принял нас за простофиль и то и дело приходил с новыми предложениями. Благодаря этому нас обслужили быстро, хотя в ресторанчике было полно народа.

— Знаешь, — сказала я Пиште во время танца, — давно мне не было так… дура я… никогда мне не было так хорошо, как с тобой… Я всегда скучала в таких заведениях, а теперь мне так хорошо, как бывает в студенческие годы, когда радуешься, что можно пойти куда-то потанцевать, и в этом есть какая-то новизна.

— Да, мы веселимся, точно после экзамена. Правда? — Он погладил меня по руке. — Поели раков и запьем их шампанским… нам теперь все нипочем, и глаза твои так сверкают, точно в них отражается вся красота летней ночи…

— Сейчас все в нашей власти. В полночь луна будет в зените, и, если мне вздумается, я поплыву бог знает куда, до самой Тихани или в другой конец Балатона, выйду на берег в Кестхее или…

— Зачем выходить на берег? Из Кестхея мы поплывем обратно на рассвете, когда взойдет солнце… В такую ночь все можно успеть. Что нам сто километров?..

— Господи, завтра утром мы сядем в машину, приедем в Будапешт, ты выйдешь там где-нибудь, простишься со мной, и я попрощаюсь, и мне станет очень тоскливо, захочется еще поколесить по земле, промчаться мимо высоких гор, посидеть в избушке лесника, глядя в окошко, если польет дождь и тучи спустятся на нас так низко, что не видно будет деревьев…

— Все это нам предстоит. Все, много всего. И завтра же начнем, чтобы все успеть.

— Эх, я размечталась, а ты уже строишь планы.

— Нет, и я мечтаю так же, как ты. Массу замечательных дел совершим мы с тобой, если кончится когда-нибудь эта майская ночь, которая кажется бесконечной, потому что мы не видим ей конца, потому что мы устанем, пожалуй, от беспрерывных танцев и купания.

— Ты намекаешь, мой милый, что наша жизнь не будет беспрерывными танцами?

— Да нет. И я мечтаю… Как же ты обставишь нашу квартиру?

— А путешествовать, тебе не хотелось бы путешествовать? На корабле… по дальним морям, объехать всю землю. Ловить огромных рыб в Тихом океане… Мы еще страшно мало повидали на свете… Тебе не хотелось бы купаться в холодных северных озерах в начале лета, когда — так я слышала — там внезапно за несколько дней оживает природа, ей ведь нужно торопиться, потому что у нее вдвое меньше времени, чем здесь, у нас. Как мы…

— Да, у нас есть еще время. Мы не открыли пока ни теории относительности, ни катодного излучения, но если постараемся, то успеем что-нибудь сделать. Теперь, когда ты со мной, у нас все получится. Через несколько лет мы обзаведемся машиной, вот увидишь, и поедем отдыхать…

— Ах, конечно. Для этого надо откладывать деньги. Мы будем есть по маленькой порции жаркого и пить пиво, чтобы…

— Избави бог, не люблю пива.

— Хорошо, тогда ты будешь пить вино с содовой. Но это ждет нас впереди, не скоро, а сейчас мы здесь, и сегодняшний день еще не кончился.

Потом мы сидели за столиком и поздравляли друг друга с нашим сегодняшним праздником. Мимо проходил продавец цветов, и Пишта купил у него все цветы. Официант с полной готовностью принес нам вазы, и мы заставили ими весь стол, так что винные бутылки прятались среди цветов, как среди деревьев в лесу. Потом пришел газетчик, предлагая разные газеты и журналы, и мы накупили у него всего, что нам вздумалось, неизвестно зачем, просто потому, что были в приподнятом настроении. И вдруг на обложке одного иллюстрированного журнала я увидела себя самое, то есть мою статую.

Там был напечатан репортаж на одну страничку о Бенце, его мастерской и о новой скульптуре. На фотографии он в зеленом рабочем халате, непринужденно и благодушно улыбаясь, стоял в своей обычной позе возле статуи, точно его запечатлели во время работы, и голова статуи, смотревшая в объектив фотоаппарата, несомненно была моей головой.

Я почувствовала себя так, точно меня окатили ледяной водой. Заметив это, Пишта заглянул в журнал, потом отобрал его у меня, разорвал и швырнул под стол, но от этого ничего не изменилось.

— Теперь уже все равно, — сказала я. — Лучше бы он не попадался нам на глаза. — И после недолгого молчания прибавила: — С тех пор как ты появился, я стала ненавидеть эту скульптуру, хотя и раньше не больно-то ею восхищалась.

— Стоит ли теперь говорить о ней?

— Не стоит. Но разве я такая? Ты же видел меня голую. Разве это я?

— Ерунда. Сущие пустяки. Твои переживания лишь означают, что… Тебя не обидят мои слова? Что твоя жизнь до сих пор была придатком чужой жизни, и если с этим навсегда покончить, то ты сама потом со смехом будешь вспоминать всю эту историю со скульптурой.

— Да. Забудем о ней.

И мы в тот день забыли о ней.

14

Было, наверно, часов десять, когда я остановила машину возле моста Свободы. Пишта взял с заднего сиденья свою дорожную сумку, а затем нажал на дверную ручку.

— Ну-у… — протянул он и вдруг страшно разозлился. — К черту все… ужасно трудно расстаться сейчас с тобой.

Я молча сидела и смотрела в окно. Мне так не хотелось возвращаться домой, что я вовсе не возражала бы, если бы мы тотчас развернулись и покатили куда-нибудь. На языке у меня вертелись слова: «Ну так не будем расставаться», — но я смолчала, боясь получить отказ.

— Как мне найти тебя после полудня? — спросил он.

— Как… Давай встретимся, если хочешь.

— Конечно, хочу. Можно позвонить тебе по телефону?

— Да. Я буду дома.

Как только он вышел из машины и скрылся из виду, мир стал тревожно-пустым. Я понимала, что наши с ним два дня прошли безвозвратно. Рано утром мы долго плавали в Балатоне; я чувствовала себя легкой, свежей, счастливой, гнала машину в Будапешт со скоростью сто тридцать — сто сорок, хотя и знала: чем быстрее еду, тем скорей попаду домой, и всеми своими фибрами ощущала, как скверно мне будет, когда я вдруг остановлюсь на углу улицы. Так и случилось. Но было еще хуже, чем я предполагала.

Что оставалось делать? Я побрела домой.

При виде меня Аннушка вытаращила от удивления глаза и страшно обрадовалась.

— Ой, дорогая Эва, я-то думала, вы никогда уже не приедете. Вы получили телеграмму?

— Какую телеграмму?

— Да господин художник послал телеграмму вашему отцу, вдогонку за вами, он ведь считал, что вы там… но, впрочем, не очень-то на это надеялся… Значит, вы все-таки получили телеграмму?

Я не спросила Аннушку, почему Бенце послал телеграмму, и не ответила на ее вопрос, хотя видела, что она сгорает от любопытства.

— Мой муж дома?

— Дома. Но недавно я заглянула в мастерскую, хотела там прибраться и увидела, что он спит. Верно, опять работал ночью. Так и спит в мастерской на диване. Одетый, руки все в глине перемазаны, видать, прилег отдохнуть и заснул. Я укрыла его… Ой, дорогая Эва, как вы замечательно выглядите! У вас такой вид… вы ужас какая хорошенькая!

Я была настолько поглощена своими мыслями, что лишь улыбкой поблагодарила Аннушку за радушную встречу и, ничего не замечая вокруг, прошла в свою комнату.

Я намеревалась, вернувшись домой, сразу же пройти к Бенце, если застану его одного, немедленно выложить ему все, — и с плеч долой. Но раз он спит, подумала я, не стоит его будить, хотя он меня и разыскивал. Интересно, зачем? Я точно споткнулась внезапно на бегу и даже немного обрадовалась, потому что готова была скорей к ссоре, чем к серьезному объяснению.

Уставившись в угол рассеянным взглядом, я сидела в своей комнате, где делать мне было нечего, совершенно нечего, и никак не могла придумать, чем бы заняться до полудня, когда можно будет ждать телефонного звонка. У меня были теперь, правда, какие-то романтические надежды сразу изобрести для себя дело в жизни, но для этого необходимо было все тщательно взвесить, а я понимала, что, углубившись в размышления, дам себе отсрочку и так и не объяснюсь с Бенце.

Между тем Аннушка вертелась перед моей дверью и, увидев, что я сижу даже не переодевшись, зашла ко мне.

— Эва, разрешите поделиться с вами?

— Конечно.

— Ну что вы скажете?.. Дежё сделал мне предложение. Вчера вечером.

— Что же мне сказать, Аннушка?

— Ах, вот была история! Я не посмела вчера оставить его ночевать здесь… Ведь вас не было дома. Он закатил мне скандал… пристал, кого я жду… пришлось ему клясться, что никого. И тут вдруг он выпаливает, что хочет на мне жениться.

— Поздравляю вас, Аннушка.

— Да нет, не в этом дело… Что он мне предлагает? Какую жизнь? Что вы думаете? Что он думает? Может, он рассчитывает, что теперь я буду ползать перед ним на коленях? Словно он первый пожелал жениться на мне. Правда, большинство делают предложение, чтобы голову задурить, — обещают жениться, да ведь чего только не обещают мужчины в таких случаях! Но Дежё сделал это не иначе как из любви, хотел задобрить меня, уж слишком много он раньше позволял себе со мной… И все-таки на какую жизнь он меня подбивает? Я не спросила его, чтобы не обидеть, но теперь я спрашиваю вас, Эва, скажите же, на какую жизнь?

— Как так? Не понимаю…

Я попыталась со стороны, как посторонний человек, решить трудную задачу, заданную мне Аннушкой, но мне это не удалось. Поджав под себя ноги, я примостилась на краю дивана; Аннушка подсела ко мне и принялась рассказывать, а я с возрастающим интересом слушала ее длинную, банальную историю, от которой в моей памяти остались только основные моменты.

— Знаете, дело было так, — приступила к своему рассказу Аннушка. — Когда Дежё уж очень обнаглел, я заплакала и сказала, что я беременна. Одному богу известно, так ли это, но я все же сказала, теперь, мол, нельзя меня волновать. Он сразу утихомирился, а потом и говорит: давай, говорит, поженимся, его, видите ли, не устраивает, что он может только изредка ночевать здесь, ему это не нравится, просто осточертело, какой, мол, толк от всего этого, лучше давай поженимся. Хорошо, говорю я, жить-то как будем? А он на это… Да, надо вам сказать, Эва, что у него всегда есть деньги, мне так и не удалось допытаться — сколько, но уже полгода или с год я вижу, что он при деньгах, всегда при деньгах. Мне покупал кое-что… Но я уж знаю, потом он будет сидеть без гроша, потому что швыряет деньгами направо и налево. Теперь-то у него кое-что водится, а на потом что останется? Дежё, ясное дело, хочет, чтоб у нас был ребенок, и если я на это пойду, то долго не смогу работать, а там он, глядишь, второго захочет… Словом, что хорошего? Придется жить на его зарплату, а я и не знаю, сколько он получает, во всяком случае, не столько, чтобы… У вас вот я третий год живу, успела приодеться, теперь уж никому не зазорно со мной на люди показаться, ведь все, что я получаю, на себя трачу. Квартира, отопление, освещение, питание — все у меня, слава богу, бесплатно, а потом, дорогая Эва, конечно, я вам кругом обязана, потому что, сдается мне, в Будапеште не найти второго такого места, как у вас… Ну вот… а тогда зачем мне замуж выходить? У Дежё и квартиры-то нет. Я допытывалась, у него точно нет квартиры, хотя со временем, говорит, будет.

— Да-а, — сочувственно протянула я, а в горле у меня пересохло. — Давайте, Аннушка, выпьем чего-нибудь, если в доме найдется.

— Конечно, найдется, я-то не больно пью, но выпью капельку, а то вечером он снова придет и, если почует, что разит от меня, тарарам страшный устроит. Да только он ничего не приметит, ведь стоит человеку хлебнуть самую малость, как он уже не чует у другого запаха, а Дежё пристрастился, очень даже пристрастился… словом, один глоточек не так уж опасно. Ну, скажите, — за ваше здоровье, — скажите, что же мне ответить? Конечно, я не решилась отказать… чтобы не отпугнуть его… я, конечно, ответила: хорошо, ладно… но как подумаю, Эва, дорогая, что я должна уйти из вашего дома и потом с Дежё мыкаться… ой-ой!

— Ну… и вы спрашиваете у меня совета? — пробормотала я.

— Да нет, я просто так вам рассказываю, хочется поделиться с кем-нибудь. Он, понятно, твердит свое: ну ладно, ты теперь живешь здесь как у Христа за пазухой, но что будет через десять лет? А что может быть? Господи, вот коль я за него замуж выйду, то эти десять лет проживу по-другому… Ну? Разве не так?

Я не могла больше слушать Аннушку. У меня просто иссякло терпение, она действовала мне на нервы, подскакивала на диване и трещала, как синица. Каждое ее движение, каждое слово причиняло мне боль.

— Ну, ладно… я прямо не знаю, что сказать тебе… Пойду разбужу мужа.

— Ой, не будите его, дорогая Эва, пусть еще поспит. Так хорошо беседовать с вами! Я еще поговорю, вы не возражаете?

Она продолжала бы болтать, а я не смогла бы ее остановить, но тут раздались три тихих звонка в дверь, таких тихих, что их едва можно было расслышать, но Аннушка тотчас вскочила…

— Ой, это Дежё. Побегу… а если вам что-нибудь понадобится, позовите меня… я услышу.

И она понеслась.

Я тоже встала и пошла в мастерскую. Бенце и впрямь спал на диване, прикрытый одеялом, перепачканный глиной, утомленный и жалкий.

Я пододвинула к нему стул, села и принялась будить его. Раскрыв глаза, он с недоумением на меня воззрился, пробормотал какую-то чепуху и опять было заснул, но тотчас же сел на диване.

— Ах, моя дорогая, ты приехала! А я видел тебя во сне.

— Ну, проснись наконец, — проговорила я. — Умойся. Ты весь в глине. Даже борода.

Он закурил, нетвердо стоя на ногах, затем, шатаясь как пьяный, пошел в ванную. «Или он и вправду пьян?» — думала я. Это трудно понять, а у него особенно.

Потом я принялась снова изучать свою статую.

И правильно сделала, по крайней мере нашла выход своему раздражению. Скульптура бесила меня; за короткое время ничего на свете не изменилось, кроме меня и скульптуры. Она была виновницей всех бед, всех несчастий… короче говоря, так просто было свалить все на скульптуру. Подойдя поближе, я плюнула на нее. Мне хотелось залепить ей затрещину, но она была слишком высока; я стала искать трость, палку, какой-нибудь твердый предмет, чтобы разбить ее, но под рукой не было ничего подходящего, а потом уж я поняла, что сделала бы глупость.

15

Бенце вошел в мастерскую чисто умытый, выбритый, лицо его сияло неискренней радостью.

— Я рад, что тебя застала моя телеграмма.

— Телеграмма меня не застала. Я случайно вернулась домой.

— Не застала? Случайно? Но… Да все равно. Главное, что ты дома. — Он смущенно потер руки и внезапно прибавил: — Я купил виллу на Балатоне. Можем сегодня осмотреть ее, если ты свободна.

Я вытаращила глаза, для меня покупка виллы была полной неожиданностью, я могла предположить что угодно, но только не это.

Точно Бенце сделал это мне назло, чтобы смутить меня. Вилла возле Балатона! Какое дело мне теперь до нее? Но Бенце прекрасно знал, что мне все же есть до нее дело, и он нарочно оглушил меня своей новостью.

— Я собираюсь разойтись с тобой, — сказала я резко, грубо и злобно; только потом я поняла, что слова мои прозвучали грубо и злобно в ответ на его желание порадовать меня приятным известием.

— Не дури. У тебя не в порядке нервы.

— Ты идиот, я и не думаю дурить. Мне опротивели твои красивые позы, твоя физиономия под Ван-Гога, и вообще… Оставь меня в покое, не то я все разнесу здесь. Как ты посмел, как ты посмел лепить с меня статую, сделать какую-то мясистую корову и выставить ее на всеобщее обозрение? Ты не боишься, что я разоблачусь донага перед всеми из желания доказать, что я не такая? Я… — ведь слово это вертится у тебя на языке, — я не жена твоя, а потаскуха, вот уже десятый год потаскуха, и долго еще буду ею, если ты не перестанешь выставлять мое глиняное изображение на продажу всяким слюнтяям и скотам… И у тебя хватает наглости заикаться о вилле на Балатоне?..

Бенце, побледнев, вскочил с места и пролепетал:

— Ты говоришь серьезно?

— Вполне серьезно…

— Моя скульптура — раньше ты умалчивала об этом… корова?

— Толстобрюхая корова! А ты как считал? Дерьмо ты этакое, разве это я?

Схватив молоток, Бенце подбежал к скульптуре и стал отчаянно колотить по ней. Он остановился запыхавшись, когда она была уже изрядно покалечена.

Тяжело дыша и обливаясь потом, он испуганно смотрел на меня, а я не знала, что и думать.

Но потом взяла себя в руки и в ответ на истерический взрыв Бенце (начала-то я, а он лишь продолжал) попыталась говорить с ним сдержанно и разумно. Ведь я же начала, а он продолжал! Мне все время мерещилось, что на меня, затиснутую в угол, сыплются его удары и затрещины, но в какой-то момент я вдруг почувствовала к нему даже некоторое уважение.

16

— Кричать и я умею, — сказал Бенце.

— Хватит того, что один из нас кричит — вот как я.

— А может быть, никому не надо кричать? Это самое лучшее.

— Хорошо. Пора нам навести в доме порядок…

Я чуть не сказала «в нашем доме», но осеклась; сегодня это мой дом, а завтра он станет домом его новой жены; ведь Бенце совершенно необходима импозантная жена, и он, безусловно, выберет самую красивую из женщин своего окружения. И тут же я отметила, что меня занимает мысль, кто будет женой Бенце, кто станет моей преемницей.

— Кто же станет моей преемницей? — ни с того ни с сего напустилась я на него.

— Может, поговорим спокойно? — примирительно спросил он.

— Ну что же! Давай заключим договор или джентльменское соглашение, что мы не будем терять самообладания, ломать скульптуру, клохтать, — я кудахтала, как глупая наседка, — и из чувства взаимного уважения, которое должно было выработаться у нас за десять лет, наведем порядок в наших делах… Между прочим, я не была у отца. И домой вернулась случайно. Я проводила время с моим любовником.

— А, с тем милым молодым человеком, — протянул задумчиво Бенце.

— Да.

— Разумеется. Впрочем, я отправил твоему отцу очень тактичную телеграмму, из которой следовало: если ты у него, — прекрасно, а нет тебя, — тоже не беда. Я человек тактичный, ты же знаешь.

— Да.

— Вот и хорошо. Ты спрашивала, милая, кто станет твоей преемницей… Никто…

— Ты уйдешь в монастырь?

— Ни я, ни ты, никто из нас не уйдет в монастырь. Я хочу тебя удержать, — сказал он, потирая лоб, и затем повторил: — Хочу тебя удержать любой ценой.

Я и так это знала. Лучшую, чем я, жену Бенце не найти. Может, она будет добрее, красивее, но тогда и глупей меня. К тому же ко мне он уже привык.

— Все равно я удержу тебя, смогу удержать, потому что ты трусиха, — продолжал он. — Ты создана только блистать в обществе или быть вечной студенткой. Я заметил тебя в бассейне и занялся твоим выдвижением. Ты выдвиженка… Злись, но не забывай о нашем договоре. Без исступленных криков, без сцен… Я давно усвоил, — бубнил он, — что всякому мужчине нужна жена. Такая или этакая. А раз уж я прилепился к тебе, то с тобой и останусь. Ты огорчила меня, раскритиковав скульптуру… Разрешаю тебе — уезжай куда-нибудь, даже надолго. Не возражаю, если ты возьмешь себе отпуск на месяц, на два. Ты же видишь, как неприятно мне говорить об этом, а для тебя унизительно, что «я разрешаю тебе», ведь ты могла бы сделать это по собственному почину в любое время… К чему сцены? «Я развожусь»! Ты будешь еще благодарна мне за такое решение, — заключил он, пожимая плечами.

Я слушала его со смешанным чувством. И в конце концов сказала, что он рассуждает как эгоист.

— Я не люблю тебя, — заявила я. — И предпочла бы жить своей жизнью, а не служить для тебя декорацией.

— Да, но в данной ситуации я способен рассуждать только как эгоист, — возразил Бенце. — Если я отступлю хоть на пядь, то непоправимо погублю все. И попаду в нелепое положение; чтобы выдать тебя замуж, мне надо будет обменять эту квартиру или купить для тебя другую. Жертва невелика, и, захоти я развестись с тобой, я так бы и сделал. Но я не согласен на развод, а так рано или поздно ты непременно ко мне вернешься… Тебе же лучше со мной. К тому же начать жизнь сначала ты все равно не сможешь.

— Почему не смогу?

— Потому что не сможешь. Ты не такой человек.

— А какой?

— Ты инертная, неподвижная, как моя статуя, которую ты презираешь. Можешь злиться на нее сколько душе угодно. Только сейчас я понял, что зря искалечил ее. Я изобразил тебя гораздо достоверней, чем это казалось посторонним зрителям. Такой человек, как ты, не может начать жизнь сначала.

— Ты издеваешься надо мной?

— И ты издевалась надо мной. У нас одинаковый дар. Из меня уже ничего не получится, какой я есть, такой есть, — а ты привыкла обливать меня презрением, — но из тебя тоже ничего не получится… Что будет, если мы разойдемся? Ты ведь тоже своего рода художник, не нашедший собственного жанра, и займешься бесплодными поисками «чего-то» неосуществимого. Ты так же не способна выразить себя, как и я. Нет, я не расстанусь с тобой! Хочешь, осмотрим сегодня вместе виллу на Балатоне. Если нет, я поеду туда один на машине. Можешь уехать, куда тебе вздумается, я не потребую с тебя отчета. Если же ты останешься дома, осенью мы отправимся путешествовать по Италии… А теперь, так как мне мерзок весь этот торг, я прекращаю разговор, мне нечего больше прибавить.

Безнадежно махнув рукой, Бенце оставил меня одну. Я лишь пожала плечами; чем я могла ему ответить? Только пощечиной, но драться я не люблю. О чем с ним спорить? Он же ясно сказал мне «нет». Я достала бутылку, которую только что убрала Аннушка, и залпом выпила целую кружку джина.

Растерянная, размагниченная, я, закурив сигарету, уставилась в окно, но тут дверь открылась и показался Бенце.

— Прости меня, — начал он.

— Да что ты! Брось! К чему это?

— Все едино… Я был груб с тобой. Мы еще продолжим наш разговор. Предлагаю тебе: поедем посмотрим виллу.

— И не собираюсь. Оставь меня в покое.

— Если у нас не сходятся взгляды по некоторым вопросам, это еще не дает нам права враждебно относиться друг к другу.

— Да, конечно.

— Давай будем вести себя так, будто ничего не случилось.

— Ладно. Давай… Я жду телефонного звонка.

— Прекрасно. И в зависимости от твоего телефонного разговора мы поедем или не поедем смотреть виллу. Долго еще ждать? Я запасусь терпением.

— Ты настолько уверен в успехе?

— Нет. Я настолько вежлив.

— Хорошо. Кто из нас двоих теперь лжет? Ты или я?

— Наверно, ты. Я не лгу, а искренне говорю: ты нужна, необходима мне, я никуда тебя не отпущу… И постараюсь быть добрей, удачливей, если смогу… Все едино… Я вполне искренен. И я всячески постараюсь… а ты будешь делать все, что тебе заблагорассудится, — сказал он, почесывая бороду.

— Не знаю, сколько еще придется мне ждать. Думаю, часов до четырех, пяти, возможно, до трех… Не знаю.

— Сейчас еще нет двенадцати. Давай позавтракаем, и, если хочешь, выпей вина. Я пока что сделаю с тебя несколько набросков. Видишь, я разбил скульптуру, потому что она тебе не понравилась. И вылеплю новую. Можно перенести телефон в мастерскую, если тебя это больше устраивает.

— Идет. Но как ты посмел назвать меня трусихой? После всего?!

— Конечно, это была храбрость с моей стороны. Величайшая храбрость. Признаюсь в своей слабости… тебя я не отпущу… любой ценой не отпущу. Признаюсь. Разве это трусость?

— Ладно, — сказала я, и мы прошли в мастерскую.

Я уже не ждала телефонного звонка. Аппарат перенесла в мастерскую, но не верила, что Пишта позвонит. Перестала надеяться. Скинув платье, я стала в позу, указанную Бенце. Он рисовал один эскиз за другим, в сущности, это было ему не нужно, просто он держал меня, чтобы иметь возможность поговорить. И он говорил на всякие нейтральные темы. Прошло, наверно, около часа, а может, меньше, когда в дверь постучала Аннушка.

— Ой, простите… вы изволите работать. Простите, тогда попозже, в другой раз…

— А что такое, Аннушка?

— Ой, ничего. Я только хотела спросить: могу я позвать сюда Дежё? Потому что… словом, мы решили пожениться. Вот и все, что я собиралась сказать. И он хотел поблагодарить вас. Ну и вообще…

Бенце даже не взглянул на нее, он рисовал. В доме было заведено не беспокоить его во время работы, и он привык ни на кого не обращать внимания, тем более на Аннушку.

— Мы поздравляем вас, Аннушка, — сказала я. — Если хотите, можете позвать сюда Дежё. Правда, я сейчас голая, но я позирую, а мою статую Дежё и так уже видел. Меня это ни капли не смутит… Если и вас не смущает, то зовите его сюда.

Бенце выругался, послал Аннушку к черту, но мне даже не сделал замечания.

— Пусть она катится куда-нибудь подальше, — проворчал он. — Чтоб ее Дежё пусто было. Провалиться бы им обоим…

— Не сердись, — сказала я ему сладким, щебечущим голоском. — ты ведешь себя неприлично. Аннушка выходит замуж. Ее жених здесь… Почему бы нам не принять его? Конечно…

Зазвонил телефон. Аннушка хотела снять трубку, но я опередила ее.

— Алло… Пишта? Добрый день.

Это был он.

— Можем мы сейчас встретиться? — спросил Пишта.

— Конечно… Где?.. Хорошо. Я буду там через полчаса.

Бросив трубку, я побежала в мою комнату, где стоял Дежё, дожидаясь, пока мы его примем… Я закричала:

— Пошел вон, Дежё. Мне надо одеться… — и начала одеваться. Потом я окликнула Аннушку: — Аннушка, милая, вызовите такси, немедленно. Сейчас мне надо ехать, но как-нибудь потом я договорюсь с вами, когда мы пригласим вас на ужин… А сейчас у меня нет ни секунды… Бенце, дорогой, я оставляю тебе машину. Я поеду на такси, и если задержусь, то можешь без меня осмотреть виллу.

Не теряя времени, я одевалась. Бенце сказал, чтобы я взяла машину, он будет меня ждать и сегодня все равно не выберется на Балатон.

— Нет, нет… Нет, дорогой. Возможно, я не вернусь… так скоро. Ведь ты дал мне такое право.

Каждое мое слово было точно удар ножом в его сердце. Этого я и добивалась. Раньше он оскорбил меня своим высокомерием, теперь я оскорбляла его.

Закончив свой туалет, я вышла к нему. В окно я видела, что такси уже стоит перед домом.

— Ну вот, Бенце. Ты вел себя необычайно благоразумно. Не знаю, что будет дальше… Потом узнаю. Но ты проявил порядочность, спасибо за это. Ты откровенно признался, что эгоист и нуждаешься во мне чисто эгоистически, но, в сущности, это мне льстит. Вот и все, пока я не могу придумать ничего умней.

17

Пишта уже ждал меня. Он выбрал для встречи людное тесное кафе. Я влетела туда и у всех на глазах поцеловала его в губы, отчего он страшно сконфузился, а я, не садясь за столик, сказала, что мы немедленно пойдем куда-нибудь в другое место.

Люди вокруг смеялись. Пишта был какой-то скованный и немного сердитый. Пока он расплачивался со старшим официантом, я выпила коньяку. Для того чтобы объясниться с Пиштой, мне необходимо было выпить. В трезвом виде не очень-то решишься на подобное объяснение.

Мы вышли на улицу, и я остановила такси. Пишта пробовал возражать, но я не обратила на это внимания, села в машину, вообще вела себя как последняя дура. Пусть принимает меня такой, какая я есть, думала я. Мы поехали в Обуду и зашли там в какой-то ресторанчик, где было так же много народа, как всюду, но это уже не имело значения. Я заказала уйму всяких закусок.

Когда официант ушел, Пишта сказал:

— Эва, это нелепо. Не паясничай.

— Да ну! Я хочу тебе нравиться.

— Для этого тебе ничего не надо делать. У тебя взвинчены нервы, ты какая-то ошалелая. Понимаю, дома у тебя неприятности. Что поделаешь! Но усугублять их глупо. Забудь обо всем.

— Ладно, уже забыла. Я поцеловала тебя, потому что люблю, и привезла сюда, чтобы мы посидели вместе, потому что люблю тебя. Вот почему я мчалась к тебе, вот почему я поцелую тебя еще, если ты разрешишь.

— Ну хорошо, — засмеялся он.

— Как хотелось бы мне приготовить для тебя фаршированный перец, — сказала я, перелистывая меню. — Чтобы он зарумянился в большой кастрюле. Сделать к нему томатный соус и, главное, положить туда побольше черного перца. Вкусно получится?

— Очень вкусно.

— И еще многое мне бы хотелось. Но сначала я расскажу… — Подошел официант, я послала его за бутылкой вина и потом закончила фразу: — Сначала расскажу, о чем я договорилась с моим мужем.

— Ни о чем. Я и так по тебе вижу.

— Совсем ни о чем или кое о чем, уж как мы на это посмотрим.

И тут я объявила Пиште, что Бенце не согласен на развод, вот в чем суть дела. Он пожал плечами.

— Что же из этого следует?

— Не знаю. Я не разбираюсь в законах о браке, И, кроме того, меня ничуть не волнует проблема супружества. В сущности, жаль, что…

Он так странно взглянул на меня, что я осеклась и замолчала.

— Эва, меня мало интересует, что сказал твой муж, — заговорил немного погодя Пишта. — Главное, что скажешь мне ты.

— А что я могу сказать?

— Подожди, я думаю, было так: твой муж сказал, что не даст развода, и, очевидно, сказал еще… да, я думаю, сказал еще: он, мол, не возражает, если ты на время уйдешь ко мне.

— Да, что-то в этом роде. Ты очень умный. Откуда ты все знаешь?

— Нетрудно догадаться, Эва, дорогая, я люблю тебя. Ты красивая, тонкая, умная женщина, желанная для меня, в общем все… Да разве мог я мечтать о чем-нибудь лучшем? Ты будешь со мной, пока тебе не надоест.

— Не слишком ли ты груб и прямолинеен?

— Если так, боюсь, я буду еще более грубым и прямолинейным.

— Ну и будь, мой милый. Не беда.

— Как не беда? Наоборот, беда. Неужели нам быть любовниками на час? Чтобы ты только приходила ко мне и наша связь скоро прервалась. Ну что ж, мне и такое лестно. В конце концов, редкий мужчина может похвастать тем, что его любовница — столь блестящая женщина.

— Брось, многие вправе этим похвастать. Эка невидаль!

— Отложим разговор до завтра, — примирительно сказал Пишта. — Или до послезавтра. Глупо в таком возбужденном состоянии обсуждать серьезные вопросы.

— Да, глупо, но в таком возбужденном состоянии мы невольно выкладываем правду.

— Ну что же, выкладывай.

Тут к нам опять подошел официант, подал вино, потом мы обсудили, какие блюда заказать, это заняло еще какое-то время.

Мы сидели в саду ресторанчика, и с платана, простершего над нами ветки, на наш столик упала отвратительная гусеница и принялась по нему ползать. Сняв с пальца кольцо, я потрогала им гусеницу, она попыталась пролезть через него, я оттолкнула ее, она снова попыталась.

— Муж сказал мне, — медленно и четко проговорила я, — что я трусиха и с ним все равно не порву. Он уверен в своей победе.

— Ты трусиха? Так он сказал?

— Да.

— И ты с этим…

— Я не смогла ему ничего возразить, — прервала я Пишту. — Посмотри на эту гусеницу. Она противная, мерзкая! Неужели я трусиха?

Я положила гусеницу в рот и стала ее разжевывать. Сначала мне показалось, что тут-то и пришел мне конец. Но ничего подобного. Я проглотила гусеницу и запила ее глотком вина.

Пишта с жалостью смотрел на меня.

— Моя дорогая, зачем ты это сделала? Какая глупость!

— Не уверена. Мне нужно доказать самой себе, что я не трусиха.

— Я никогда в этом не сомневался.

— А в чем? В чем ты сомневался?

Он отпил вино из бокала и ничего не ответил. Я чувствовала, что-то непоправимо сломалось, и эта история с гусеницей только испортила дело. Я стала вялой и слабой, жизнь потеряла смысл, и все мне уже было безразлично. Бенце прав: в чем-то я трусиха.

— Да, я действительно трусиха, — призналась я в то время, как Пишта продолжал молчать. — Я трусиха, потому что мне страшно расстаться с обеспеченной жизнью, машиной, загородной виллой, заграничными путешествиями и всем прочим… Я трусиха. Я не решаюсь взять на себя перед тобой долгосрочные обязательства, что стану для тебя хорошей женой, что буду помогать тебе работать и сама начну трудиться, что рожу ребенка… мне не очень хотелось бы иметь детей, ведь позавчера мне стукнуло тридцать. Поздно уже. Я не решаюсь обещать тебе, что поеду с тобой в госхоз, буду по воскресеньям обедать у агронома и обсуждать с его женой, какие заготовки надо сделать на зиму и как посолить огурцы. Бенце прав: я трусиха. Поэтому я буду твоей любовницей, пока тебе не надоест.

Раздраженно отмахнувшись, Пишта поднялся с места. В это время официант принес очередное блюдо. Пишта расплатился с ним и помог мне встать, подав руку. Мы с ним вышли из ресторанчика. Стояла прекрасная солнечная погода; мы прошлись немного пешком. Я была усталая и злая. Мы довольно долго молчали, потом я сказала, что и вправду в чем-то трусиха, и капельку всплакнула. Но это не тронуло Пишту, хотя он был вполне мил и обращался со мной, как с глупым ребенком.

— Меня это не особенно волнует, — сказал он. — Если человек целыми днями занят по горло, ему некогда терзаться. — Он погладил меня по голове. — Но ты волнуешься, вся ситуация, твое замужество… развод — дело трудное и мерзкое, и приходится говорить об этом. Хорошо, мы поговорим завтра, послезавтра, через неделю или позже, в любое время, когда ты будешь в другом настроении… — Я слушала его и думала, что вряд ли стану теперь встречаться с ним. — А сейчас пойдем в кино.

— Не пойду, — покачала я головой. — Какой смысл!

— Тогда давай посидим на берегу Дуная. Ты ни о чем не думай, только радуйся яркому солнышку, а я расскажу тебе, что успел сделать за сегодняшнее утро.

Пишту я слушала рассеянно. Его слова пробуждали во мне разные мысли.

— Я могу пойти работать на «Чепель», с первого числа, начальником цеха на свой старый завод… а потом…

Не помню, что он говорил о других перспективах. Я уже не слушала его. Я с тревогой прислушивалась к своим ощущениям: его дела меня совершенно не интересовали, я была поглощена собственной тоской.

— Это ужасно, но я безнадежно скверная, — сказала я.

Взглянув на меня с удивлением, он сжал мою руку.

— Милая Эва, вздохни поглубже и перестань копаться в своих переживаниях, как в старых платьях.

— Ладно. Давай лучше сходим в кино.

Он кивнул головой, и мы пошли. Я взяла его под руку. Перед кассой толпилось много народа. Пишта стал в очередь. На прощанье я погладила его по руке. Обернувшись, он посмотрел на меня. Я пробралась сквозь толпу, вышла на улицу и побрела сама не знаю куда. Потом я села в автобус, через несколько остановок вышла и опять поплелась по улице, ничего не замечая вокруг.

По-видимому, я бродила довольно долго; ноги у меня точно свинцом налились, и тогда я поняла, что уже поздно. Я опять села в автобус, сошла где-то возле Сенной площади и там столкнулась с Тибором.

— Ну? Вы совсем пали духом. Теперь самое время обольстить вас, — со смехом изрек он.

— Не возражаю, — сказала я.

18

Я окинула беглым взглядом квартиру Тибора. В ней не было ничего особенного, обычная мастерская одинокого художника; там царил страшный беспорядок. Тибор болтал, но я его не слушала. Он налил в рюмку рома, купленного в валютном магазине, я выпила, хотя и не люблю ром, а затем молча начала раздеваться.

Спустя некоторое время, лежа ничком на диване, я свесила вниз голову и стала водить рукой по рисунку на ковре. Все было ничтожно, бесцельно и бессмысленно.

— Я гадкая, мерзкая трусиха, — твердила я, и мне нравилось, что Тибор встречал смехом каждый мой новый эпитет: он, видимо, радовался, что мне тошно, радовался, что все-таки заполучил меня, хотя и не испытал, очевидно, от этого большого удовольствия. — Теперь уже ничего не изменится, — сказала я, — Я буду просыпаться в одной постели, чтобы перелезть в другую. Тьфу… Но что делать? Жить в однокомнатной квартире и, приготовив ужин, поджидать по вечерам мужа? Который при этом даже не муж… Эх, тогда нужно было поселиться в Шомоде… И обсуждать с агрономшей, хорошо ли несутся ее куры… Как у тебя получаются, моя дорогая, такие замечательные соленые огурчики? Ты, наверное, кладешь в рассол хлебный мякиш? Вот как? Великолепно… И укроп? А кроме укропа, ничего не добавляешь?

— От малосольных огурцов у людей портятся зубы, — сказал Тибор.

Набросив халат, он занимался приготовлением кофе, а я со злорадством думала: вот человек, на которого мне наплевать, а я делюсь с ним своими переживаниями. Смешно.

— Нет, нет… — прошептала я и, выпив рому, который он мне дал, тупо уставилась перед собой. — Я способна только блистать… Я не боюсь враждебных стихий, трудных задач, животных, людей… Я как будто ничего не боюсь. Но я трусиха, мне внушает страх будничная, однообразная жизнь, раннее вставание, работа, езда в битком набитом трамвае, стояние в очередях за свининой по пятницам и вечернее мытье посуды. Нет.

— Все одно к одному, — сказал Тибор.

— Мне, в сущности, следовало бы покончить с жизнью.

— Ну, что ты! Ты самая великолепная женщина из всех, с кем я имел дело.

Я молчала.

Держа чашку кофе в руке, он подсел ко мне и стал снова ласкать меня. Я почти не обращала на него внимания. Разглядывая узоры на ковре, я думала, что теперь уже до самой моей смерти ничего не изменится.

1961

Перевод Н. Подземской.

Примечания

1

Джентльменское соглашение (англ.).

2

До свидания, мосье… (фр.)

3

Шандор Рожа (1813—1870) — легендарный разбойник, защитник угнетенных, герой романа-эпопеи «Шандор Рожа» известного венгерского писателя Жигмонда Морица (1879—1942).

4

На месте преступления (лат.).

5

Черт возьми (фр.).

6

Через полчаса, мадемуазель (фр.).

7

Я считаю, вы делаете это с успехом (фр.).

8

В таком случае я старался не напрасно… дорогая Эва (фр.).

9

Исключается (нем.).

10

Говорящее орудие (лат.). Так в Древнем Риме называли рабов.

Content

Избранное

Проза Имре Шаркади

Рассказы

Каменщик Келемен

Дезертир

Повстанцы

В Хортобади

Без родины

На хуторе

За все надо платить

Выигрыш

Встреча с волком (Неоконченный рассказ)

Повести

Зверь с хутора

В бурю (История, рассказанная Шандором Ботом)

1

2

3

Записки Золтана Шебека

Предисловие

Воспоминания доктора Шебека

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Трусиха

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания